Акулова Мария

ГРАНАТОВОЕ ЗЕРНЫШКО

Пролог

Глеб стоял, сложив руки на груди, насупив брови, переводя взгляд с одного человека, находящегося вместе с ним в когда-то Пирожковом кабинете, на другого. Он в очередной раз занимался тем, что пытался понять — правильный ли выбор сделал.

Правильно ли поступил, прислушавшись к совету, данному тогда еще возлюбленной девушкой, а теперь законной женой, Анастасией Имагиной, относительно Амины. Правильно ли поступил, прислушавшись уже к самому себе и собственной чуйке, решив пригласить на роль управляющего друга. Хорошего друга, отношения с которым портить ой как не хотелось, но… Бабочку надо было вытаскивать из ямы, в которую плотно засел ночной клуб, а Мир обладает бульдожьей хваткой, стальными нервами, внимательным взглядом и не имел никаких личных привязанностей к месту, в отличие от той же Амины да и самого Глеба. Имагину очень хотелось верить, что Мир сможет поступить как настоящий хирург, если придется резать — штат, помещения, привычный уклад. Снесет стены, снесет головы, снесет скандалы, которые ему непременно устроит Амина. Все снесет и принесет… прибыль, а с ней и хорошие вести — Бабочка встала на ноги… В смысле, расправила крылья.

— При… ятно, — ответ у Амины получился с запинкой. А все потому, что начала, смотря на Имагина, а закончила — на этого Дамира.

— Мир, это Амина, — Глеб перевел взгляд с друга на черноволосую кареглазую девушку, — Амина знает о Баттерфляе больше, чем кто угодно. Знает всех, знает все, знает больше, чем должна была бы знать, — на последнюю фразу девушка отреагировала ухмылкой. — Амина, это Дамир, новый управляющий Баттерфляя.

Ну вроде бы за двадцать-то восемь годков могла привыкнуть к тому, что все мужики — озабоченные идиоты и спокойно отреагировать на вид симпатичной девушки неподалеку элементарно не могут, если, конечно, не безнадежно женаты, как Имагин, или безнадежно не мужики, как… многие, но к делу сие отношения не имеет.

— Взаимно. — Дамир же, на поверку, оказался в числе озабоченных идиотов… В смысле, обычных мужчин. Вместо того, чтоб слушать, как Глебушка, отдавший сердце, руку, нервы, жизнь Настеньке Веселовой, теперь отрывает от себя последние ценный кусок — отдает свой милый клуб им на растерзание, Дамир свет батькович изучал свою будущую подчиненную, то есть ее — раньше главную бабочку Баттерфляя, а теперь больше чем главную бабочку.

И если бы кто-то внимательно слушал Имагина, то узнал бы, что она здесь стоит не придирчивый взгляд некоторых ублажать, а дела делать — важные, нужные, практически планетоспасательные! Но если не плането-, то клубо- точно.

— Амина будет заниматься организацией ивентов, перекройкой развлекательных программ.

Амина кивнула, продолжая чувствовать на себе взгляд нового знакомого. В принципе, не смертельно. Иногда и подольше смотрят, и одежды на ней часто, когда смотрят, поменьше, и взгляды более сальные. Этот же просто немножечко раздражает. Самую малость. Причем не столько взгляд, сколько то, что, к сожалению, ее-то полноценным управляющим сделать Имагин не решился, а этого Дамира — в легкую.

И, с одной стороны, это понятно, а с другой… А с другой теперь над ней стоит какой-то Мир-Дамир. Какой-то… Если судить чисто внешне — ничего так. В меру высок, хотя она на каблуках не ниже будет, что наверняка раздражает мужчину, а вот самой Амине доставляет кое-какое удовольствие. В меру плечист. Не сажень, конечно, пиджак по швам не трещит, но открыть сильно закрученную банку, наверное, сможет. В быту, значит, пригодится… кому-то. Или пригодился… Амина скользнула взглядом по рукаву пиджака вниз. Нет, еще не пригодился или уже разгодился — кольцо на пальце не блестело, зато блеснула еще одна хитрая улыбка на лице Мира-Дамира.

И если бы Амина могла — закатила бы глаза, потому что мужик явно неправильно расценил ее интерес. Для нее счастливо женатый босс был бы идеальным вариантом: приставать не станет, посылать не придется, недотрахом страдать не будет, выше вероятность того, что на работу приходить будет довольным, а то и вообще не приходить — по семейным обстоятельствам. А этот оказался не женатым. Жаль.

Так вот, довольно высок, плечист, не женат, лицом не дурен: черные волосы немного курчавились, из-под густых бровей смотрели такие же черные глаза, нос с горбинкой и щетина, которую на пару с бритвой явно пытались победить утром, но есть непобедимые вещи… Типичный Дамир. Восточный мужчина, так сказать. И это тоже не очень хорошо — взрывной характер и темперамент у таких никто не отменял. А значит, опять жаль.

Размышляя в этом ключе, Амина усиленно делала вид, что внимательно слушает товарища Имагина. А товарищ Имагин усиленно распинался, делил полномочия, устанавливал правила коммуникации, объяснял на пальцах и без пальцев, периодически спрашивал, ясно ли им. Им было ясно.

Ясно, что все станет понятно в процессе.

— По ходу дела разберемся, Глеб, — и с первыми словами, сказанными Дамиром на посту управляющего Баттерфляя, Амина, как ни странно, была согласна.

— Разбирайся или разбирайтесь, главное — не разбирайте по кирпичику, хотя… Если это поможет, можете разбирать.

Дамир рассмеялся, а Амина почувствовала, как ее окатывает волной раздражения. Ну уж нет. Может, Имагин и разрешает всяким разбирать его Бабочку на кирпичи, а она свою не разрешает. И пусть прав у нее здесь меньше, чем у обоих мужчин, но в обиду Баттерфляй она не даст.

Это место особенное — это ее дом, ее сердце, ее душа, ее любовь. Это она вся. Ее слезы и ее радость. Ее мечта. Ее жизнь.

— Ну все, я поехал, — хлопнув в ладоши, Имагин обошел стол, пожал руку Дамиру, кивнул Амине, приблизился к двери. — Не подеретесь, надеюсь?

— Нет.

— Нет, — ответили в унисон, в унисон же и улыбнувшись. Так же, как делают дети прежде, чем дверь за родителями закроется, и можно будет снова смело приступать к вырыванию волос и выбиванию зубов конкурента.

— Тогда до встречи.

— До…

— Встречи.

И понеслась…

Глава 1

Отношения у Амины и Дамира не сложились. Не сложились ожидаемо, кардинально, громко и навсегда.

Встретились два одиночества. Встретились… и чуть не поубивали друг друга.

Не сошлись характерами… Хотя, скорей, разошлись. Амина разошлась своим характером. Характером, которым боженька ее наградил, а окружающих — явно покарал. Дамир разошелся своим. Тут боженька поступил примерно так же. Так вот, характеры эти брильянтовые разошлись, вместе с хозяевами, а окружающим прятаться было некуда. Разве что в бункер, но для его построения требовались деньги, а значит, нужно было бы созывать мини-совещание по вопросу их выделения. Мини-совещание, на котором положено бы присутствовать обоим характерам.

Бабочка оказалась в осаде. Бабочке было плохо. Бабочку штормило. Бабочке хотелось мира, спокойствия, добра.

А вот воинственно настроенные руководители этого настроения не разделяли. Им хотелось крови. Крови врага…

— Амине, золотая моя… — Мир надвигался на напарницу, хрустя пальцами. Глядя на нее, хотелось сворачивать… но не горы — шеи. Тонкие, девичьи шеи. Одну. Конкретно тонкую и конкретно задолбавшую.

— Амина, Дамир Сабирыч. Что ж вы никак не запомните-то… Болезный вы мой… — Амина же пугаться не спешила. Стояла, смотрела на приближающегося Мира, сложив руки на груди — ждала. Была уверена, что ужасного ничего не случится. Во-первых, работают вместе они уже три месяца и до драк еще ни разу не доходило. Во-вторых, зашкал бешенства на лице Мирчика сегодня — ни в какое сравнение не идет со шкандалями поприличней, которые происходили на прошлой неделе… и позапрошлой… и позапозапрошлой… и… раньше, в общем. В-третьих, сегодня повод был ну объективно несерьезный.

— Амине, зайка, скажи мне, пожалуйста, — приближаться Мир не перестал, голос менее елейным не становился, процесс закипания Мирушки, по наблюдениям Амины, проходил по плану. — Какого лешего мы платим твоему стриптизеру в полтора раза больше, если окончательная договоренность была нами согласована, мною одобрена, тобою вроде как озвучена?

— Он не мой, Дамир Сабирыч. Это раз. Он не стриптизер, Дамир Сабирыч. Это два. Сумму в полтора раза меньше вы согласовали сами с собой и одобрили тоже исключительно в своей голове. Я же вам сразу сказала — за те деньги он не согласится. Поэтому договор составили на реальную сумму. Мы составили, — Амина указала на себя, — а вы подписали, Дамир Сабирыч. Это три, — а потом ткнула уже в начальство.

Начальство к этому времени успело подойти, перехрустеть всеми доступными пальцами, зло зыркнуть — раз пять, кровожадно сглотнуть — раза три, забывало только моргать и дышать.

— То есть ты подсунула мне договор, в котором вписала ту цифру, которую посчитала нужной? — Дамир злился до одури. Злился, но держался, не переходил на крик. Пока. Хотя сдерживаться, наверное, все же получалось посредственно, так как за то время, пока происходил их с Аминой разговор в коридоре — мимо ни мышка не проскочила. Где-то там, на баре, даже бокалы протирать перестали, в гримерной бабочек стало тихо-тихо…

— Дамир Сабирович, — Амина же тяжело вздохнула. Дурой не была, понимала, что нарывается еще больше, но сдержаться не могла — настолько он ее раздражал. — Я не виновата, что вы подписываете бумаги, не взглянув. А о стоимости я вам сказала. Вы тогда отмахнулись, а теперь что?

Миру нестерпимо хотелось ответить, что теперь ей крышка, но смолчал.

— Чтоб такого больше не было… — зло зыркнул напоследок, окинул взглядом — от макушки, до носков туфель.

Носков этих ее сраных любимых туфель на высоченных каблуках. Всегда в них, зараза. Ни разу не снимала. Ни разу по-человечески, в кедах, на работу не пришла. Стоит, смотрит наравне, еще и правую из себя корчит.

— Вы правы, Дамир Сабирыч, в следующий раз вам надо бы быть более внимательным…

Говорят, что все бабы — дуры. Утверждение, на самом деле, не выдерживает критики. Хотя бы потому, что если уж все бабы — дуры, то мужики все непременно козлы. Но то, что иногда бабы — создания безтормозые — тут без вопросов.

У Амины тормоза отказали, а вот инстинкт самосохранения сработал.

Прежде чем услышать тихое «ну все» от Дамирсабирыча, она успела пискнуть, развернуться на шпильках, и метнуться в направлении своего кабинета.

Заскочить, щелкнуть замком, даже стул подставить под дверную ручку. И только после этого услышала один решительный сильный удар по этой самой двери.

— Знаешь что, Амине, — и вновь голос у Мира был спокойным. Не мужик — сказка. Выдержка просто неземная. — В следующий раз я тебя за такое просто уволю, золотце. Это подлог. А в этот из зарплаты вычту, ясно? Сама оплатишь выступление своего стриптизера недоделанного.

Возмущаться Амине не позволила гордость. Гордость, а еще осознание того, что во многом Дамир таки прав. Прав хотя бы в том, что злится. Она прекрасно услышала и его замечание о том, что платить такие деньги за одно выступление они не станут, и просьбу сбавить цену. Спорить не стала, хотя и была несогласна. Даже попыталась исполнить указание начальника во время последующих телефонных переговоров с агентом парня, выступление которого увидела как-то на ютьюбе и решила заполучить его для Бабочки. Вот только агент у мальца оказался мужчиной непростым, знающим и рынок, и себе цену. Поэтому понизить получилось, но не настолько, насколько хотелось Дамиру.

И она могла это объяснить. Смогла бы это объяснить Имагину, занимайся Баттерфляем он. Смогла бы Пирожку — не убеги он из заведения, блестя пятками и серебряными ложечками, которые прихватил с собой, выезжая из кабинета. В принципе, смогла бы любому здравомыслящему человеку. Проблема была в одном — нет, не в том, что Дамир не здравомыслящ. В другом — ей хотелось досадить Бабаеву. Вот уже третий месяц они играли в увлекательнейшую забаву: кто об кого сломает зубы.

С того первого дня знакомства между ними поселился дух соперничества. Они соревновались за лидерство.

Хотя скорее даже не так — Амина никак не могла смириться с тем, что лидерство не за ней, что Бабочка в большей мере не ее, что счастье было так близко, но нет…

Именно так девушка объясняла свое неравнодушие к Дамиру. Равно или неравно, но придушить его хотелось постоянно. Стоило мужчине появиться на горизонте… и ручки уже чесались.

Да и он не пытался хоть как-то наладить отношения с подчиненными. Точнее с одной конкретной подчиненной, так как остальной персонал Бабочки в нем души не чаял, ведь придя, Дамир начал с того, что хорошенько задобрил народ, успевший уже навострить лыжи в сторону побега с тонущего Бабочкоплава. Единственный человек, которого задобрить не удалось, да и не пытались особо — это Амина. Ее пытались если не выжить, то показать, что главенствующее место ей не светит.

Демонстрировал это Дамир по-всякому. Начиная с того, что определил ей кабинет — тот чулан, в котором когда-то Насте Имагиной перепало счастье отходить от обморока и принимать в гости будущего мужа. Чулан с лампочкой на потолке и скрипучим шкафом. Без окон.

Не было других подходящих помещений? Было. Варианта три, но выбран был именно этот. Почему? Чтоб продемонстрировать, насколько «высоко» Дамир оценивает исполняемые подчиненной функции.

В каждой его фразе, жесте, взгляде Амина будто читала, что все, что делает она — это детские игры, с которыми и он сам справился бы на раз-два, но раз ей так хочется — он готов мириться с ее присутствием неподалеку.

Размышления о том, что именно это Амина читала в его поведении только потому, что ей хотелось читать это, девушка отбрасывала.

Дамир ее искренне бесил. Бесил так, как не бесили уже давно.

Поэтому-то она с таким предвкушением тогда особо не акцентировала внимания на том, что о желаемой Бабаевым цене договориться не удалось. Видела, что он был рассеян, когда она принесла на подпись договор, но решила не тыкать пальцем в важную деталь. Просто получила подпись, договорилась о выступлении окончательно, а потом ждала, когда Мир получит чек на оплату и придет на разборки.

Он пришел, свои пять минут удовольствия она получила. А за удовольствие, как известно, приходится платить.

К сожалению, в ее случае — платить в условных единицах.

— Когда хозяйка выселит меня из съемной квартиры, Дамирсабирыч, я буду ночевать прямо здесь…

— Ты и так тут ночуешь, дура сумасшедшая… — следующий удар о дверь получился более глухим. Судя по всему, теперь стукнулся Дамир уже лбом, да так и остался. Устал.

— Значит, в вашем буду…

— Не ёрничай, Амине, — точно устал. — Хотя бы раз отнесись серьезно к моим словам. Если такое повторится — я тебя уволю. Это не шутка. Из зарплаты вычту. Тоже не шутка. Больше без прочтения ни один документ, полученный от тебя, не подпишу. На следующей неделе, как хочешь, выбивай нам скидку на выступление румын, которых нашла. Мы не вытянем, понимаешь? Бабочка по швам трещит, а ты выпендриваешься. Если своего ума и образования не хватает, то поверь человеку, который в этом немного ориентируется. Нам нужно время и стабильная прибыль. Я пытаюсь обеспечить и то, и другое, а ты устраиваешь детские подставы.

Оттолкнувшись от двери, Дамир направился прочь.

Понятно это было по звуку удаляющихся шагов. Опять он поступил как всегда — с одной стороны, сказал правду, а с другой, не смог удержаться от того, чтобы ее не оскорбить. Ей не хватает ума и образования…

Возможно. Вот только чуйка у нее отменная. Но о том, что этот ее «стриптизер», как его обозвал Дамир, а на самом деле мальчик-акробат, создающий собственные незабываемые шоу, принес им ту самую прибыль, он почему-то промолчал.

Зал в ту ночь был полон. И во время выступления, стоимость билетов на которое была приличным, и после, когда на сцену вновь выпорхнули бабочки, а из колонок стали доноситься танцевальные треки.

Это он деликатно упустил, а вот в очередной раз ткнуть девушку носом в то, что она явно проигрывает ему в образованности — не погнушался. Скотина.

Ничего более умного, чем шепнуть, что устраиваемые ею подставы — не детские, Амина сделать не смогла.

Война грозила продолжиться…

* * *

Дамир хлопнул дверью уже в собственный кабинет, выдыхая.

Он чувствовал к заразе приблизительно то же, что, несомненно, она чувствовала к нему.

За что Имагин поступил с ним настолько жестоко — для Бабаева было тайной. Девушек у друга он не уводил, на жену косо не смотрел, еду ее хвалил, ковер грязной обувью не пачкал, даже дверью Имагинского джипа не хлопал так, как только что хлопнул своей… хотя формально и все того же Имагина.

Проблему Дамир видел. Решить ее пытался, первым наперво, самостоятельно. Пробовал медитировать. Пробовал мысленно расправиться с объектом своего кровожадного неравнодушия. Думал, это поможет.

Не помогло.

Объект бесил немыслимо. Бесил вроде бы на ровном месте, одним своим присутствием. Но вот в чем проблема — веди себя при этом объект добросовестно и кристально честно, не устраивай объект козни, Миру бы совсем скоро стало совестно за свои придирки-подколки, и конфронтация прекратилась бы. Но объект ему достался просто нереально упрямый, непонятливый, или просто стерва. Стерва, получающая удовольствие от всего происходящего.

Самым простым было бы тут же выжить стерву из Бабочки. И нельзя сказать, что Мир об этом не думал. Он не просто думал, он пошел дальше. Повысил зарплату всем… кроме нее. Дал вместо кабинета каморку. Ни разу не выразил удовлетворение результатами ее труда. А труд этот часто нарочно обесценивал, чем подливал в и без того активно пылающий огонь «мира-дружбы-жвачки» бензина высшего класса.

И если иногда вечером, подводя итоги дня, недели или месяца, Дамир принимал решение извиниться, протянуть руку для пожатия, сбавить обороты, то стоило вновь увидеть Амину своими глазами, как планка падала.

Будь ему лет четырнадцать-пятнадцать, подумал бы, что влюбился, но в тридцать с хвостиком для подобного поведения нужны уже другие основания, иначе как-то несолидно…

Нет, отрицать то, что Амина оказалась крайне эффектной девушкой, он не стал бы.

Красива, стерва. Длиннонога, кареглаза, черноволоса, остро режет языком и взглядом. Гордячка, умная женщина, что бы он сам ей ни говорил, красавица. Она могла стать в его глазах идеалом, пределом мечтаний, целью, лучшей спутницей, но стала почему-то занозой.

И с этим надо было как-то жить, что-то делать.

Желательно, жить и делать не так, как это происходило с ними на протяжении последних трех месяцев.

Ровно столько прошло с момента, когда Глеб Имагин поручил им вытащить Баттерфляй из трясины, а сам смылся вытаскивать из трясины что-то другое.

Если быть честными, их с Аминой конфронтация отрицательно сказалась на темпах возвращения Бабочки к жизни. Тратя львиную долю сил на то, чтоб насолить друг другу, они с главной бабочкой несли потери на профессиональном фронте.

Амина подсовывала ему артистов, которые за день до выступления могли взбрыкнуть, а то и явно выходила за пределы своих полномочий, назначая цену за ночное шоу большую, чем Мир с Бабочкой могли себе позволить. Но и он не был безгрешен — имея возможность сократить статьи расходов, касающиеся сферы работы Амины и нет, он всегда делал выбор не в пользу первых.

Он уже запорол идею Амины относительно новой шоу-программы для самих бабочек, для которой нужно бы обновить костюмы, обзавестись инвентарем, оплатить девочкам дополнительные часы, которые будут потрачены на репетиции, а потом и на сами шоу, ведь их число и длительность смело можно будет увеличивать. Мир не был дураком. Даже больше — он был недураком, да еще и наблюдательным. И вот этот замечательный человек в нем видел выгоду от такого предложения главной бабочки, но стоило ей в очередной раз завести об этом разговор, как в Дамире просыпался козел.

Этот козел смеялся Амине в лицо, спрашивал, нет ли у нее температуры и если уж нет — то откуда она взяла, что на их шоу будут ходить люди? Хотя если и будут, то не на шоу, а на сиськи. А выделять дополнительные средства на то, что и так в наличии, он не планирует.

Это была только одна из десятка стычек их холодной войны. Хотя, может и горячей. Мир допускал даже, что все дело в том, что у обоих бурлит горячая кровь, вот они и не могут сойтись. Его восточное патриархальное нутро требует, чтобы женщина стояла рядом тихо, потупив взгляд, немного сзади за его плечом, покорно ждала, пока он все решит сам, Амина же вела себя настолько противоположным образом, что это выглядело в его глазах практически издевательством.

Не было в ее взгляде и намека на готовность не подчиниться — положиться. Она встретила его соперником, даже не партнером, чтоб на равных, не говоря уж о начальнике. Амина будто бросала вызов и требовала, чтоб он принял. Что, в принципе, он и сделал.

А еще ее очень раздражало, когда Мир обращался к ней так, как обратились бы на родине его отца.

Амине.

Сам Дамир родился уже в Киеве — после того, как отца помотало по военным гарнизонам — сначала одного, потом уже с мамой, и занесло наконец-то в город, который стал родным для всей семьи Бабаевых. Но приехав сюда, отец привез с собой кавказское сердце, такой же нрав и сильнейшую тягу к родной земле и традиции. Поэтому родители дома разговаривали между собой часто именно на родном для обоих языке, дети — Дамир и две его младшие сестрички тоже лепетали с младенчества, путая сразу три языка (украинский, русский и азербайджанский), телевизор дома попеременно рассказывал новости о том, как цветут киевские каштаны и бакинский чай разливается по армудам[1].

Конечно, с возрастом и с уменьшением количества времени, проводимого в лоне семьи, в мире детей все больше места стала занимать культура, в которую они были ассимилированы, но Дамир с огромной нежностью всегда вспоминал времена своего традиционного детства и даже не сомневался — большую часть отцовской науки, которая, конечно же, не ограничивалась рассказами об обычаях кухни, музыки и развлечений, пронесет с собой по жизни. Мир гордился своим родом, своей семьей, своим происхождением.

Чего, похоже, нельзя было сказать об Амине.

Смысла говорить о том, что род занятий, который выбрала для себя девушка — абсолютно неприемлем для представительниц восточных народов, Мир не видел. О том, что и одеваться она предпочитала так, что не о пошлостях мог думать при ее виде разве что монах, тоже особого не было. Что Амина время от времени не ограничивала себя в праве воспользоваться резким словцом, что не только работала в ночном клубе, но в нем же и отдыхала — все это было Миром отмечено, проанализировано и осознано так, как ему хотелось это осознать.

Но список странностей Амины на этом не закончился.

Как-то раз, в одну из первых их встреч, еще до того, как конфронтация стала явной, Дамир непроизвольно обратился к ней так, как ему казалось более логичным. Реакция на безобидное «Амине» с ударением на последнем слоге получилась резкой.

Девушка исправила, блеснула карими глазами, а потом начала колоть по поводу и без. Зря. Если бы отреагировала спокойно, Дамир на это не обратил бы особого внимания, а потом благополучно забыл, продолжая обращаться так, как делают все окружающие. Но он отметил и саму реакцию, и ее причину. И это стало оружием в его руках.

Теперь Дамир знал точно — девушку бесит такое обращение. Поэтому-то пытался только так и обращаться.

Не знал, чем обусловлена такая реакция, но особо и не вникал. Его интересовал эффект, а не первопричины.

Подобных шпилек и у него, и у нее было великое множество. Они выпускали их то все скопом, то по одной, с каждым днем все больше совершенствуясь в искусстве противостояния.

Иногда на Дамира находила усталость, иногда перевешивала мысль о том, что такое поведение нельзя считать достойным, но воз, как говорят, и ныне там. И, кажется, конца и края этой войне не видать.

Пройдя от двери до стоявшего в кабинете диванчика, Дамир опустился на него, вытянул ноги, запрокинул голову, глядя в потолок.

Стоило ему отойти на безопасное расстояние от Амины, как гнев отступал, становилось неловко за, возможно, слишком резкие слова. Иногда, не выдерживая, в такие моменты он тут же шел просить прощения, но перестал делать так после того, как осознал — помириться они не способны, а вот поссориться еще сильнее — запросто. Поэтому сегодня идти с мизинцем наголо и криками «мирись-мирись-мирись-и-больше-не-дерись» он не планировал. Лучше просто не попадать друг другу на глаза. Это, пока что, был самый эффективный механизм, который давал обоим соперникам возможность сделать передышку.

Глава 2

Эта передышка длилась три дня. Длилась бы и дольше, если бы сотрудникам, являвшимся по факту соперниками, не пришлось встретиться за одним столом.

Слава богу, стол был переговорным, и ножей с вилками на нем не наблюдалось — метать друг в друга было нечем…

— Мы с Аминой обсуждали вечер пятницы, почему сейчас речь зашла о четверге? — за круглым столом сидели четверо: Амина с Дамиром и два агента артиста, приглашенного в Бабочку скрасить один из вечеров. Артист был выбран в меру популярный, такой, чтоб его целевая аудитория совпадала с аудиторией Баттерфляя, ну и чтоб денег просил в пределах разумного.

Услышав вопрос, ответить хотелось Амине, но все, что было ей дозволено — будто невзначай пнуть сотрудничка под столом ногой. Ее версия ответа явно не помогла бы договориться о выступлении окончательно. «Потому что Дамир — жмот», наверное, звучало бы не очень красиво.

Хотя доля правды в этом была.

— Потому что в пятницу предвидятся веерные отключения света. Конечно, генератор у нас стоит, но лучше перестраховаться, чтобы во время шоу не случилось никаких эксцессов. Согласитесь, возвращать билеты недовольным и просто угостить коктейлем, если свет отключат во время обычной движи, — немного разные вещи.

Как бы Амина ни относилась к управляющему, девушка все равно считала себя профессионалом и болельщиком за общее дело. Поэтому, когда хотелось открыть от его наглости и удивления рот, а потом приложить руку ко лбу начальника, чтоб проверить — нет ли у фантазера температуры, она позволила себе лишь бросить быстрый взгляд, дающий убедиться еще и в том, что фантазер врет очень искусно — ни моргнет, ни красными пятнами не пойдет, ни запнется.

Веерные отключения… Как же… На самом деле, все было куда проще — в пятницу в клубе и так будет достаточно посетителей, а вот в четверг нужен локомотив. В пятницу и стоимость билетов, и стоимость локомотива будет одна, в четверг — другая. Ну а Дамир — умный… но жмот. С чего, в принципе, она и начала.

— Мы не согласны на снижение оплаты. Цена остается той же… — вот только все дело в том, что Дамир за этим столом жмот не единственный. Вполне возможно, что даже не самый опытный, и всем своим сердцем этому качеству не самый преданный.

— К сожалению, нет, — но как прет! Амина вновь глянула на Бабаева, пусть и с явным сарказмом в мыслях, но выражая свое восхищение. Отказ получился мягким, но ясно-понятным — уговаривать смысла нет. А вот попытаться договориться можно.

— Но у четверга есть и несомненные плюсы… — кажется, Дамир был не слишком доволен, что в игру вступила Амина.

Перед встречей ей была дана четкая команда: сиди и молчи. Ты тут, девочка, чисто потому, что в ходе беседы все равно всплывет то, что изначально договаривались с тобой, значит, хотят именно тебя… видеть. Поэтому ты тут так — для экономии времени, чтоб не пришлось тебя звать в процессе.

Вот только Амина молчать не хотела. Хотя бы потому, что он в миллионный раз лез в ту степь, которая вверена была ей.

Конечно, тут же затыкать девушку, выгонять или начинать скандал при посторонних Дамир не стал, но щека дернулась.

Как-то так вышло, что Амина успела изучить коллегу довольно хорошо за время их недолгого сотрудничества, и степени его бешенства, а также их внешние проявления, знала неплохо.

Сжимает губы — уровень номер один преодолен — Дамир начинает закипать.

Хрустит пальцами — уровень два позади — Дамирчик на пороге бешенства.

Движутся желваки — уровень три — до победы совсем немного.

Дергается щека — четвертый, предпоследний уровень, еще чуть-чуть и самое время бежать.

Уровень пятый — это тихое «Амине» на выдохе и шаг в ее сторону. Но это другая история.

Сегодня же важно то, что бедняга скакнул сразу с нулевого на четвертый. Совсем себя не жалеет мужик, потенциальная жертва раннего инсульта…

— Какие? — двое агентов, сидевших напротив, устремили внимательные и куда более дружелюбные взгляды на главную бабочку. У них, наверное, сложилось впечатление, что она играет в их команде, и Дамир сейчас вместо поддержки получит еще одного оппонента, вот только как бы сильно ей ни хотелось вновь довести до белого каления начальника за то, что влез куда не следует, играла она за одну команду и предавать ее не собиралась, каким бы мудилой не оказался этот, прошлый или следующий управляющий.

— Я знаю, что на ту пятницу вас хотел переманить Глобус, — на то, как сидевшие напротив переглянулись, а Дамир бросил быстрый взгляд на нее, Амина внимания не обратила. — Знаю, что их предложения обычно не хуже наших. Знаю, что это конкретное было немного хуже. Знаю, что окончательный отказ Глобусом получен еще не был. Знаю, что сроки по организации той пятницы у них еще не горят и замены пока нет. Знаю, что если примите наши условия — получите два вечерних концерта, а если будете настаивать — дай-то боже один, а может и того не получите, потому что я знаю еще и возможную достойную замену вам в пятничном Глобусе, которая у нас выступит тоже в четверг, но следующий… после вас.

Закончив монолог, Амина легонько склонила голову, даря агентам свою обворожительную улыбку. В том, что улыбка на пятерку — она не сомневалась ни секунды.

А еще ни секунды не сомневалась в том, что в голове всех троих находившихся в комнате мужчин пронеслась мысль «вот же сука…». Причем вполне возможно, что думалось это с восторгом. Мужики это умеют — уважить крепким ругательством того, кому проиграли. Причем если проиграли бабе — то непременно суке, ну или стерве.

— Откуда? — лаконичный вопрос задал один из агентов.

— Откуда знаю? — Амина же продолжила все тем же доброжелательным, легким тоном, будто только что, считай, не пыталась шантажом заставить контрагентов принять их условия. — Я хорошо исполняю свою работу.

А ответ адресовался скорей Дамирке, чтоб не сомневался — она может сбить любую цену, договориться до чего угодно. И для этого он ей не нужен. Попросил бы по-человечески попытаться все переиграть — она сделала бы это меньшей кровью — без наживания врагов. Но он решил иначе — решил сначала наорать за то, что в очередной раз сделала все так, как считала нужным, предварительно не согласовав, а потом устроить эту встречу. Собираясь, видимо, продемонстрировать ей показательное выступление о том, как настоящие бизнесмены делают дела.

По правде… Амина не сомневалась — не встрянь она сейчас, Дамир и сам бы их дожал. Но дело в том, что в его показательных выступлениях она не нуждалась. Она нуждалась в признании ценности исполняемой ею работы. Работы, которую Дамир сознательно день ото дня втаптывал в грязь.

— Хорошо… — ответил один из агентов явно с тяжелым сердцем. Видимо, до последнего верил в успех. — Договариваемся на четверг, но…

— Нет, — и вновь Дамир пресек попытку на корню. Но тут встревать Амина уже не видела смысла. Оставшееся время за столом она вела себя тише воды, ниже травы. Чинно сидела рядом с начальством, создавала видимость активного слушателя, кивала, катала в пальцах ручку, махала под столом ногой. Махала так, чтоб то и дело задевать штанину Мира. Махала самоотверженно и счастливо. Как собачка хвостом. Явно хотела домахаться до пятого уровня. Но на людях Дамир ни разу не срывался.

Если в коридоре — то в безлюдном, если в кабинете — то за закрытой дверью, хоть крики их и слышны обычно по всему зданию. Если по телефону — то точно не в компании с другими людьми. Никогда Амина не слышала на фоне его криков посторонних звуков.

Вот и сейчас до того момента, как за агентами закрылась дверь переговорной, Дамир держался молодцом.

Но как только это случилось…

— Амине, солнце мое… — Дамир резко развернулся, начал по шагу вновь приближаться к столу, за которым все так же сидела Амина, весело помахивая ножкой, а заодно и расплываясь в довольной улыбке.

— Да, Дамирсабирыч…

— Что это было? — Дамир приблизился к столу, уперся в него руками, сверля взглядом довольнейшую Амину.

— Это были переговоры. Как вы и хотели, у нас получилось малой кровью сэкономить и сохранить для себя артиста. Мы молодцы, Дамирсабирыч, — Амина подмигнула начальнику, расплылась в еще более широкой улыбке, ну а ножка все продолжала рьяно помахивать под столом.

— А сказано тебе что было? Сидеть. Молча. — дважды впечатал кулак в стол, не то, чтобы ударил — но будто весу словам придал.

Но подействовало это на Амину неожиданно отрезвляюще. Играться перехотелось.

— А давай начистоту, Дамир, — и обратилась она к нему впервые по имени и на ты. Раньше выкала, но максимально издевательски — каждый раз, будто иронизируя относительно его напыщенности. — Дай. Мне. Спокойно. Работать.

— Конкретизируй… — как ни странно, тут же отказывать или взрываться мужчина не стал.

— А сам не понимаешь?

— Жду пояснений.

Идти на поводу и жаловаться ему же на него же не очень-то и хотелось, но раз уж выпал такой шанс — нужно было пользоваться.

— Ты считаешь меня дурой, — лицо Дамира не изменилось — он просто стоял напротив, упираясь в стол и пристально глядя в черные глаза девушки. — Не понимаешь, почему Глеб дал мне хоть какие-то преференции по сравнению с другими танцовщицами. По-твоему, пляши я на подиуме ночами, а днями не мусоль тебе глаза — было бы куда лучше. Может, тебя еще и какие-то мои личные качества раздражают, может, на бывшую похожа, которая бросила… Или на несостоявшуюся — которая не дала. Я уж не знаю. Но я ж баба, мы ж лучше в эмпатии, чем вы — черствые мужланы. То, что при моем появлении, и даже, скорей всего, при одной мысли обо мне, тебя коробит — я вижу. И лучший выход из этой ситуации, по-твоему, — меня уволить, но лучше, чтоб я сама ушла. Сдалась и ушла. Но знай, Мир, — и так Амина обратилась тоже впервые. Спокойно, без издевки в голосе, серьезно. Мужчине даже показалось, что от такого обращения по телу будто током прошибло. Захотелось, чтоб повторила. — Я из Бабочки не уйду. Воспринимай это как данность. Ты можешь устраивать любые козни, можешь кричать столько, сколько хочешь, но если владелец меня отсюда не вышвырнет, погоняя шваброй, я буду продолжать проводить в этом захудалом темном здании по шестнадцать часов в день.

— Почему, Амине? — он слушал ее внимательно. Она же говорила так спокойно, уверенно и правдиво, что злиться на нее и вновь беситься было практически нереально. Впервые, наверное, и не хотелось.

— Что почему? — даже не обозлилась в очередной раз на неугодное обращение. Да он и не специально так окликнул — само на язык легло, в мозгу плотно застолбилось именно за этой черноглазой птицей с острым языком и жутким характером. — Почему я так держусь за Баттерфляй?

— Да.

— Я же говорила уже, кажется. Это мой дом…

— А как это захудалое темное здание стало твоим домом, Амине-ханым[2]? — этот их диалог разительно отличался от всего предыдущего общения. Во взгляде Мира читалось неподдельное любопытство, причем не пустое — видно было, что он боится не получить ответ, боится одновременно и залезть на запретную территорию, где ракушка захлопнется, больно стукнув по любопытному носу, и не узнать то, что его почему-то так интересует. Амина смотрела в ответ спокойно, немного отрешенно и решительно. Больше не болтала ногой. Ей не хотелось игривости и игр. Хотелось правды, спокойствия, однозначности и профессионализма.

— От безысходности, — Амина ответила, а потом уставилась в столешницу. Мир понял, что и так получил ответ более искренний, чем ей хотелось бы. Совершенно ничего не объясняющий ему, но крайне наполненный смыслом для нее. И… когда-то он тоже узнает этот смысл. Непременно.

— Я слушаю твои предложения, Амине-ханым…

Вновь вскинув взгляд, Амина заставила мужчину усмехнуться. Она выглядела удивленной. Видимо, не верила, что из этого их серьезного разговора что-то получится. Да и по правде говоря — он тоже не верил, но как-то ей все же удалось его убедить.

— Предлагаю спор, Дамир Сабирович.

— Спор? — постепенно в ее глазах вновь зажигались бесовы огоньки. Кажется, это происходило непроизвольно — так ее глаза праздновали маленькую победу, да и характер все же не спрячешь — возможно, ей действительно надоел формат игры (постоянные ссоры, споры и конкуренция), но не сама игра.

— Да, на деньги…

— На большие? — Мир хмыкнул. С женщиной на деньги он еще не спорил.

— Думаю, четыре ноля будет достаточно…

Дамир искренне уважительно удивился. Почему-то первой была мысль о том, что предложение будет крайне несерьезным. А спор разрешится прямо в этой же комнате его моментальной победой. Ну или проигрышем — но исключительно нарочным и сознательным.

— Продолжай…

— Я ставлю тридцать тысяч, а ты пятьдесят, — вместо того, чтоб задать вопрос, Мир вопросительно приподнял бровь. Амина томить не стала — тут же ответила, — я предлагаю тебе сумму, превышающую мою месячную зарплату, а ты в ответ должен предложить то, что окажется для тебя такой же реальной потерей.

— Хорошо, а в чем суть спора?

Получив одобрение, Амина расплылась в улыбке, встала из-за стола, медленно подошла к Дамиру.

— Мы переходим из формата соперничества в формат сотрудничества. Я перестаю сознательно шкодить…

— Как ты правильно слово-то подобрала… — Мир смотрел на Амину, вновь ощущая смешанные чувства — немного раздражения из-за того, что сегодня она надела еще более высокие каблуки и теперь смотрит даже слегка сверху, предвкушение, азарт, и самую малость нежности, когда в голове проносится брошенное ею «от безысходности». — Шкодить. Это же обычно котята шкодят, да? В тапки там, писают, горшки цветочные переворачивают…

Амина хмыкнула — шпильку оценила. Наверное, сама такую же отпустила.

— Да, а потом вырастают и по мордам наглым хозяевам дают лапой — когтистой лапой. Но не отвлекайся, пожалуйста. Так вот, мы переходим из формата соперничества в формат сотрудничества. Я не врежу тебе и бизнесу сознательно, не подставляю тебя с артистами, чинно исполняю свои должностные обязанности за что ты, кстати, повышаешь мне в скором времени зарплату… — на многозначительный взгляд девушки Мир ответил только очередной улыбкой. — А ты перестаешь придираться ко мне по пустякам, отпускать свои унизительные шуточки о моей тупости и безграмотности, блочить наши выступления с бабочками, выделяешь-таки нужные нам средства на обновление инвентаря…

— Амина, совесть имей…

— Ладно, объемы финансирования бабочек обсудим позже, но! — девушка возвела к небу палец, держа театральную паузу.

— Но…?

— Виновник следующей нашей стычки — ты или я, будет жестоко наказан. Деньги налом должны быть переданы на протяжении двух дней после проигрыша… Твоего, — Амина протянула руку, хотя и протягивать-то было особо некуда — они с Миром стояли на расстоянии трех десятков сантиметров.

— Или твоего… — особо не раздумывая и не сомневаясь, Мир протянул свою в ответ, обхватил длинные пальцы и теплую ладошку, сжал, тряхнул.

— Кровью закреплять будем? Протокол составлять?

— Обойдемся взаимным доверием.

— Ок, — ладонь Амины выскользнула из все же куда более внушительных размеров руки Дамира, девушка немного отступила. — Ну, тогда удачного дня, Дамир Сабирович, — улыбнулась, проводя руками по гладким изгибам платья, максимально обтянувшего фигуру, отступила. — А мне работать пора…

— Иди, — он же не смог себе отказать в удовольствии окинуть ее пристальным взглядом — от носочков туфель до самой макушки. Если раньше за такое можно было тут же отгрести по наглой морде, то теперь она рискнет — деньги, все же, серьезные. — Можно и просто Миром, кстати.

— Я запомню… и к сведенью приму… если ты сейчас, конечно, тут же слюной не захлебнешься и обращаться к тебе хоть как-то необходимость отпадет в принципе…

Польза от спора перепала не только ему и не только в виде возможности вдоволь разглядывать ее точеную фигуру, но и ей — ведь право язвить безнаказанно — оно бесценно, а настоящим проигрышем в споре будет считаться очередной скандал, ну или любое другое явное вмешательство в деятельность противоположной стороны спора. Хотя, наверное, условия стоило очертить более внятно, но обе стороны положились на то, что они, как опытные игроки и скандалисты, смогут честно опередить — было нарушение или нет.

— Тогда за работу, — развернувшись, Мир пошел к двери, вышел, не обернувшись, направился в сторону своего кабинета. Амина слышала, как стучат набойки его туфель по дощатому полу коридора, а на душе будто расцветала весна. Приблизительно такая же, как буйствовала за окном.

Апрель цвел абрикосами, готовился взорваться и яблоневым цветом, жужжанием пчел и прочими прелестями, а для Амины загорелся свет в конце тоннеля.

Она ставила на то, что азарт не даст мужчине сдаться быстро, плюнуть на сумму и вернуться к их обычному формату общения. А еще не даст гордость.

И вот, кажется, впервые ей действительно светит в Бабочке свобода. Не безграничная, но достаточная, чтоб не чувствовать себя загнанным зверем. В своей же берлоге.

Счастливо потянувшись, Амина развернулась к окну — глядя сквозь стекло и счастливо улыбаясь.

А потом вспомнила о том, что есть человек, которого стоит поблагодарить за идею, вернулась к столу, взяла с него телефон, листая телефонную книгу подплыла к окошку, оперлась о раму, прикладывая телефон к уху и слушая длинные гудки.

— Аминушка!!! — голос из далекого далека прозвучал звонко и радостно. Так, как было всегда. — Только о тебе думали! Чай с Николаем Митрофановичем пили с розовым вареньем и решали, как тебя к себе заманить!

Там рассмеялись, и Амина в ответ так же.

— Мамочка… Людмила Васильевна, я бы с радостью, вы же знаете, но скорее уж вас к себе заманю. Помните ведь? Договаривались!

По ту сторону рассмеялись в два голоса. Амина это слышала, и почему-то к горлу подступил ком. Очень сложно было сглотнуть.

— Договаривались, милая. Договаривались. Вот Николаша отходит к доктору все, что положено, и мы сразу к тебе. Нас обязали курс закончить — врач прямо как ты — чуть ли не в письменном виде с Николаши стребовал подтверждения, что долечим коленку свою многострадальную. А ты же знаешь, как папа у нас лечиться не любит…

— Ну ладно тебе, Люд… Чего ты ребенка грузишь…

От звука еще одного родного голоса сердце Амина замерло, а потом забилось неровно, сильно, вылетая из груди. Как же похож… Как похож.

— Мамочка, вы скажите Николаю Митрофановичу, что я врача очень понимаю, и жду вас вдвоем со здоровой коленкой. А если хотите — то прямо сейчас приезжайте, тут врача найдем. Просто скучаю… очень… мамочка… — в глазах встали слезы.

Люди не верят, но у стерв тоже на глазах выступают слезы. У черствых для посторонних людей, у язвительных, хватких прожигательниц жизни, бесстыдниц есть души. А там, где есть женская душа, она чаще всего плачет.

— И мы скучаем, Аминушка. Но ты не думай — мы список составили уже, чемодан купили новый — чтоб вещей набрать с собой на месяц, как ты и просила…

— Я насовсем просила…

Снова рассмеялись в два голоса.

Видимо, на громкую связь включили. Они у нее молодцы — и скайпом пользоваться научились, и телефоны купленные освоили. Амина ими очень гордилась. И любила их тоже — очень.

— Ну, давай сначала на месяц, дочь, а там уж посмотрим. Мы же, старики, к месту привычны… — ответил теперь Николай Митрофанович.

С ним спорить Амина не могла, да и за много лет схему с Людмилой Васильевной они уже отработали неплохо — она убалтывает мать, а та уж занимается уговорами отца.

— Хорошо, дорогие мои, тогда жду вас с чемоданом в скором времени…

— А мы долму[3] твою ждем, доченька… Ой как ждем, — ее любимые, смешливые, никогда не отчаивающиеся старики сегодня тоже не предали себя — в каждом их слове жил энтузиазм. Заразительный и поразительный.

— Будет, все будет. Обещаю.

— Ну хорошо, вы тут с Людой договорите, а мне отойти надо — домашний разрывается. Целую, Амиша.

— До связи, Николай Митрофанович!

Несколько мгновений они с Людмилой Васильевной слушали, как Николай, кряхтя, встает, бубнит о том, что у звонящего нет совести старых людей по квартире гонять, а потом встает уже Людмила, дверь на кухню, видимо, закрывается…

— Ну что? — теперь Людмила Васильевна говорила уже тише и как-то по-заговорщицки. Ну любит женское сердце секреты, что тут поделать?

— В точности, как вы советовали сделала, мамочка. Поговорили…

— Спокойно?

— Ага. Очень.

— И ты…

— И я поспорить предложила…

— А он?

— А он согласился.

— Вот молодец!

— Я или он? — Амина улыбнулась. Людям с возрастом, с тем, как все меньше они могут сделать физически, намного важнее становится понимание значимости тех своих дельных советов, которые они дают родным и которые становится действительно полезными для них. Людмиле Васильевне очень важно было знать, что ее совет оказался полезным.

— Оба, — женщины звонко рассмеялись. — Так, Аминчик, там Николаша уже договорил, кажется, так что я тебе позже позвоню — расскажешь, как прошло все. Ух… Попадись мне этот твой начальник — покажу ему, как с нашей лебедушкой разговаривать нужно.

— Хорошо, мамочка, тогда на выходных позвоню еще. Часов в девять, как всегда?

— Да, пока, милая. Целую сильно.

— И я вас… И… ну вы знаете, в общем.

— Обязательно, Аминка, поцелую. Как всегда. В среду пойдем — поцелую.

— Спасибо…

Скинув, Амина еще какое-то время стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, следила за тем, как по дороге проносятся машины, как ветерок теребит салатовые листья на деревьях. И на душе было так много чувств сразу. Тепло, грусть, нетерпение, ожидание, предчувствие.

— Амине-ханым, а работать-то кто будет? — она даже не заметила, что по дощатому полу вновь простучали набойки Мировых ботинок, что остановились они в дверном проеме, что прислонились, но скорей уже не они, а их гордый горный носитель, к дверному косяку, сложили руки на груди и вопросительно вскинули бровь.

— Будем Дамирсабирыч. Будем, — Амина тоже развернулась, присела на подоконник, сложила руки на груди, забросила ногу на ногу, улыбнулась.

— Договорились же, что Миром буду.

— Будете, вот только я вам не Амине, и не ханым.

— А бесишься-то из-за этого почему так сильно?

Отсутствие угрозы получить скандал на ровном месте позволило начать задавать вопросы, которые давно интересовали, но касаться которых раньше означало — нарываться на очередную перепалку.

— Не бешусь, просто не нравится.

— Не верю, — ответ его не удовлетворил, но настаивать он не стал. — Но ладно, хочешь Аминой — будешь Аминой. Могу даже Аней называть. Или еще как-то — как придумаешь. Но работать все равно иди. Тебя там твои курочки-бабочки заждались. Ты им репетицию обещала. А они, вместо того, чтоб танцевать, сидят на баре и парней мне смущают. Богатыри красные стоят — капец просто. Толик — женатый, тот вообще не знает, куда себя деть. Смотрю на него и аж жалко — прямо видно, как рука тянется к кольцу — снять его и сорвать эти путы верности, а потом, видимо, вспоминает, что жену любит — и все — бежит в подсобку. Плакать, наверное…

Почесав щетинистый подбородок, Мир явно задумался о том, что только что выдал, а Амина прыснула смехом.

Прекрасное настроение стало еще лучше.

Поднявшись с подоконника, она подошла к Дамиру, остановилась, заглянула в лицо, склонив голову. Изучила его внимательно — если честно, давно хотелось так сделать, но все как-то повода не находилось.

Он насторожился — смотрел с сомнением. Так, будто готов был от оплеухи увернуться.

А девушка прошлась взглядом по широким бровям, светло-карим глазам с пушистыми ресницами вокруг, по носу — ровному, но немаленькому, по губам — узким. Отметила про себя, что это хорошо — не любит мужиков с пухлыми губами, еще отметила, что щетину Дамирову все же можно побороть — не такая уж она исключительная. Просто кто-то ленится бриться ежедневно, ну или его дама сердца любит, когда мужчина в меру колюч.

— Что такое?

Смотрела она, видимо, долго, нервы у мужчины не выдержали — задал вопрос.

— Я тебя сделаю…

Показав язык, Амина проскочила мимо Мира, а потом быстро пошла в сторону лестницы, ведущей к основному залу.

— Посмотрим! — он же ответил не сразу. Офигел, наверное, окончательно от бабской наглости. Крикнул вслед, а потом и себе улыбнулся, следя за тем, как девушка идет — покачивая бедрами и на ходу собирая тяжелые волосы в высокий пучок. — И бабочкам своим скажи, чтоб мужиков мне не портили!

Не считая нужным отвечать, Амина отмахнулась, даже не обернувшись.

— Эхххх… — проводив ее взглядом, Мир тоже зашел в переговорку, встал перед окном, засмотрелся, задумался… Стоял так долго — ухмыляясь время от времени… Пришел к выводу, что кто победит — вопрос спорный, а вот то, что будет весело — тут согласны, пожалуй, все.

Глава 3

Как бы пренебрежительно Дамир ни относился к творчеству бабочек Баттерфляя и к тому, что они способны привести в заведение больше посетителей, сегодняшней тренировкой Амина была довольна.

Они с девочками в очередной раз прогнали создаваемое на протяжении последнего полугода шоу, отточили те шероховатости, которые были обнаружены сегодня и ранее, в очередной раз помечтали о тех временах, когда вместо убитых крыльев, местами даже слегка дырявых, у них будут новые — с неоновыми вставками, как и задумывалось. И костюмы новые, и на сцене наконец-то пол сделают без трещин между досками, зацепившись за которые уже не одна бабочка летела не ввысь, размахивая крыльями, а носом, следую закону всемирного тяготения.

День получился настолько неплохими, что Амина, уходя из Бабочки невообразимо рано — в пять вечера, чувствовала себя человеком, способным свернуть горы.

В разговоре с Миром она не преувеличила — обычно проводила в Баттерфляе по двенадцать, шестнадцать, а то и двадцать часов в сутки.

Узнав о том, где она работает, люди часто задавали вопрос о ее графике, а услышав ответ — искренне удивляются. По правде, десять лет тому она и сама бы здорово удивилась, ведь с малого детства считалась жаворонком и в десять вечера сладко посапывала в кровати. Но жизнь внесла свои коррективы, и теперь темп существования был совершенно непривычным.

Шоу бабочек проходили в клубе по вторникам, четвергам и пятницам или субботам — по надобности, если не находилось какого-то приглашенного ди-джея. В такие ночи Амина всегда была на месте — на сцене. В принципе, как и другие бабочки. Разница лишь в том, что для остальных кроме общих шоу существовали еще и так называемые «дежурства», когда они пиджеили без особых изысков и заморочек. От этих дежурств Амина сама себя освободила. Просто потому, что не спящий три ночи в неделю организм рано или поздно загнулся бы, учитывая, что днями при этом ему чаще всего все равно приходится либо находиться в Бабочке, либо мотаться по городу в поиске ивента, способного скрасить очередную ночь в клубе. Единственным исключением были ночи, когда Амине хотелось «подежурить», тут уж она себе не отказывала.

К своим обязанностям Амина относилась крайне ответственно. Она мониторила репертуары конкурентов, изучала рыночные предложения, проверяла тех, кто предлагал себя сам и убалтывала как могла тех, кого очень хотелось заполучить за смешные деньги. А еще она сама чаще всего исполняла дебильные условия райдеров некоторых гостей, общалась к напыщенными юристами, с недовольными звуковиками, которые увидев их аппаратуру, иногда присвистывали, спрашивая, откуда взялся местный раритет.

Амина, прекрасно понимая, что на новую денег у них пока нет, засовывала куда подальше желание объяснить мальчикам и девочкам, что их неспособность справиться с такой техникой — это проблема не техники, чтобы разрулить и такие недоразумения максимально деликатно.

График выходил сумасшедший. Иногда черный кожаный диванчик Пирожка, который стоял в когда-то каморке Насти Веселовой, а теперь кабинете Амины, становился полноценным спальным местом, ведь сил заказать такси и добраться домой просто не было.

В шкафу, помимо сценических нарядов и нескольких папок с документами, необходимых для работы, Амина хранила полноценные подушку, простынь с пододеяльником и тонким, но теплым пледом. Спать, будто на вокзале, она не хотела. И так часы сна получались редкими, а оттого — особо ценными.

Но ночевки на рабочем месте все же были исключением из правил, чаще главная бабочка добиралась до собственных апартаментов.

Так и сегодня, выйдя на свет божий, Амина сощурилась на солнце, подошла к подъехавшему такси, села в него. Обычно она не любила понедельники — выходные в Баттерфляе, ведь жизнь на вечер теряла смысл. Жизнь, единственным смыслом которой и был тот самый Баттерфляй. А вот сегодня Амина была даже рада неожиданно свободному времени.

— Куда едем? — суровый мужик-водитель окинул девушку серьезным взглядом.

— На Богатырскую, но по дороге давайте в магазин заедем. Я вам покажу, где остановиться.

Ехали они молча. Из магнитолы доносились звуки новостных сообщений, но Амина особо не прислушивалась, по возможности пыталась подставлять нос солнцу, при этом не слишком морщась — двадцать восемь лет — это вам не шестнадцать, с морщинами знакомишься лично и довольно близко, а жить-то хочется…

— Возле этого, я быстро…

Выскочив из автомобиля, девушка направилась к круглосуточному, который часто выручал ее, приехавшую домой поздней ночью, обнаружившую в холодильнике одну только изморозь и не способную заткнуть животный аппетит.

Но сегодня выпал тот редкий случай, когда магазин она застала днем.

Взяла самую мелкую тележку, процокала каблуками до необходимых полок, особо не рассусоливая, собрала нужный набор, расплатилась…

— Я думал, будет дольше… — даже водителя смогла удивить.

— Когда знаешь, чего хочешь, обычно выходит быстро, — Амина ответила то ли водителю, то ли в пустоту, а потом они вновь двинулись.

* * *

Свою квартиру Амина любила. Любила, но с двумя оговорками: квартира была не совсем ее, а съемная, ну и Бабочку девушка любила все же больше.

Позволить себе она смогла снять однокомнатную, зато просторную, с приличным ремонтом, на том же берегу Киева, что Бабочка, в тихом районе. С хозяйкой тоже повезло — являлась она редко, всегда предварительно предупредив, нервов не делала, стабильность уважала. Вот так — стабильно — Амина и жила в своей женской берложке добрых три года.

Накупила кое-какой мебели. Например, сменила диван, который часто легче было выбросить в окно, чем разложить, на полноценную кровать. Конечно, теперь она занимала приличную часть комнаты, но каждый раз, заходя в эту самую комнату, Амина чувствовала сердечный трепет — для того, чтоб лечь, нужно просто… лечь. Это счастье.

Из привнесенного в квартиру еще Амина очень радовалась низенькому столику, который стоял посреди комнаты на тоже купленном собственными руками ковре. Чаще всего завтракала и перекусывала девушка на кухне. Полноценно обедать и ужинать дома практически не получалось, но изредка она любила устраивать для себя небольшие посиделки. Посиделки, как дома, только в гордом одиночестве.

В такие дни Амина бросала на пол несколько подушек, расставляла на стол купленные, а иногда, очень редко, но все же случалось — приготовленные своими руками вкусности, ставила кипятиться чайник, мыла и сушила орешки разных видов, в пору абрикосов непременно ставила на стол вазу с фруктами, отдельную посудинку с любимыми финиками, в пиалочку наливала варенья — своего любимого розового, а потом усаживалась в гору этих подушек, окидывала взглядом стол — такой богатый, и на какое-то время возвращалась в мыслях домой, в детство, в счастье.

Местный киевский чай никогда не казался таким, как бакинский. Финики тут тоже другие, в каждом гранатовом зернышке, даже будь они привезены с родины, чувствовался инородный вкус — не совсем такой, как там, но Амина давно смирилась с тем, что как там уже не будет никогда. Но вот такие редкие посиделки ей были необходимы. Как терапия против окончательного зачерствения души.

Свои кулинарные способности сама Амина оценивала не слишком высоко — она танцовщица, а не повар. В том, что танцует хорошо — даже не сомневалась, а вот на ниве кулинарии случалось всякое. Бывало, и пересаливала, и сжигала. Бывало, одновременно. Бывало, выбрасывала результаты трудов прямиком в мусорку, а бывало, получалось настолько хорошо — что и сама ела с удовольствием, и девочкам в Бабочку приносила на пробу.

Они, конечно, по началу принимали с опаской — не зря ведь ее считали дамой эксцентричной и непредсказуемой, с первого взгляда доверия она обычно не вызывает, но постепенно свыклись, и Амина уже с гордостью наблюдала за тем, как увидев ее с пакетом, бабочки тут же выстраиваются в очередь за какой-то вкуснотой.

Сегодня настроение у Амины было просто замечательное — удалось договориться с Миром о худом перемирии на их хорошей войне, неплохо потренироваться, приехать домой полной сил и энергии. Но главное — это, конечно, разговор с родными.

По правде говоря, они уже давным-давно договаривались о том, что Николай Митрофанович с Людмилой Васильевной приедут. Вот только верили в это они приблизительно одинаково мало. Амина понимала, что сильно настаивать права не имеет, в конце концов, куда логичней, да и правильней было бы, навести их она, а у старших Краевских корни были пущены дома, в Краснодаре, очень уж глубоко, что и не удивительно при том, что прожито там тридцать лет с небольшими перерывами, там и внуки, и старший сын.

Поэтому Амина и не позволяла себе слишком уж наседать, но в глубине души надеялась, что все же удастся их к себе заманить. Вариант с посещением Краевских-старших девушка не рассматривала, на то было слишком много причин.

Разгрузив пакет с нехитрым составом любимого блюда Николая Митрофановича, Амина вернулась в гостиную, сбросила платье, запрыгнула в шорты, майку, завязала волосы, чтоб не мешали, потом по плану была ванная, в которой с помощью четырех ватных дисков и пятидесяти миллилитров мицелярной воды с лица был снят макияж — щедрый и стойкий.

Только после окончания всех вышеперечисленных процедур девушка направилась на кухню, набросила фартук, включила телевизор — чтобы что-то шумело фоном, взялась за работу…

* * *

В Украине считается: сколько хозяек — столько рецептов борща. Столько его вкусов. Столько счастливых или несчастных мужчин, которым борщ одной конкретной женщины предстоит есть и хвалить всю свою полную любви к ней жизнь.

Борщей Амина испробовала не то, чтоб слишком много, но различие действительно чувствовала каждый раз. Кто-то предварительно готовит зажарку, кто-то исповедует здоровый образ жизни и овощи исключительно варит. Кто-то умеет раскрывать цвет свеклы с помощью уксуса, а кто-то докрашивает борщ томатной пастой. Кто-то эту самую свеклу зовет свеклой, а кто-то буряком.

Амина же знала, что такое разнообразие случается не только с борщами. Долма тоже у каждой хозяйки своя.

Ее мама готовила по-своему — больше риса, меньше перца, потому что у папы язва, да и детей перченным не покормишь. Бабушка и зимой, и летом использовала только маринованные виноградные листья — они, мол, всегда мягче и более пряные. Мама же наоборот — предпочитала обрывать и тут же заворачивать. Кто был прав — Амина так за все свое детство и не определилась. С удовольствием уминала оба варианта, искренне хваля. Кто-то ел со сметаной, кто-то с кислым кефиром. Кто-то ложкой с юшкой, а потом еще и вымакивал хлебом, а кто-то выбирал кусочки вилкой.

Свой собственный рецепт Амина так и не придумала, принципиальных вопросов в этом деле для себя не обнаружила, готовила каждый раз по-разному. Каждый раз подглядывала в разные рецепты, меняла пропорции, но Николай Митрофанович всегда, объевшись, откидывался на стуле, тяжело выдыхал и спрашивал — ну как их Аминушка умудряется так вкусно?!

Аминушка тогда смущалась, предлагала добавки, отмахивалась, а на душе чувствовала небывалую гордость, а еще взгляд — всегда ощущала взгляд смеющихся глаз, которые смотрят с любовью, отмечая и ее румянец, и гордясь не меньше, чем она сама.

Сегодня готовить предстояло из маринованных листьев — где в Киеве можно найти свежие Амина понятия не имела, да и искать не собиралась, если честно, фарш — говяжий. Баранину в магазине просто так не найдешь, а свинина, как казалось самой Амине, не просто «жирновата» — а откровенно жирна. Да и дома так никогда не готовили, она несколько раз пыталась, но ей результат не понравился.

Рис был взят вроде бы правильный — круглозерный, зелень тоже, хоть и заплатить за нее пришлось приблизительно так же, как за мясо. Сам процесс приготовления занял около часа — поставить вариться рис, перемолоть фарш, остудить, соединить, туда же лук, специи, а потом крутить. Когда-то Людмила Васильевна сказала, что голубцы крутить легче чисто психологически — берешь капустный лист, заворачиваешь в него ложки две, а то и три фарша — и уже понимаешь, что этим можно почти что наесться. А когда крутишь долму — чувствуешь всю бессмысленность своих трудов. Понимаешь, что потратила на это полдня своей жизни, а съедят миниатюрные голубчики как семечки — даже не заметят…

После этого откровения Амина каждый раз, занимаясь долмой, вспоминала те слова. Вполне законные, наверное, но это если крутить в две или в четыре руки, а у них дома всегда крутили целой толпой — при этом пели песни, разговаривали обо всем на свете и процесс проходил как-то безболезненно, весело.

Сегодня же вместо веселой болтовни мамы и сестер Амина отточенными движениями заворачивала фарш в виноградные листья, слушая музыкальный канал. В принципе, дело тоже шло довольно бодро. Да и для эксперимента требовалось-то чисто символически — приготовить маленькую кастрюльку, сегодня попробовать, а завтра девочкам принести. Они, мягко говоря, удивятся, но, скорей всего, съедят с удовольствием.

Закончив, Амина помыла руки, размяла шею, прохрустела позвонками, ведь спина успела уже затечь, а потом поставила кастрюльку на плиту, засекая время.

Минут сорок и дело в шляпе. А пока…

Амина вернулась в гостиную, достала из сумки тетрадь с конспектом, включила ноутбук, устроила это все вокруг себя на полу, взяла в руки ручку…

— Ох… — вздохнула тяжело, но приступила. В детстве, в школе, это все было как-то легче. Это было органично и закономерно, а теперь приходится прилагать усилия для того, чтоб вспомнить, как это делать-то — учиться, но надо.

К счастью, в этот вечер у Амины получилось все — и с учебой, и с долмой.

Часом позже, сидя на подушках в гостиной, аккуратно дуя на маленький конвертик из виноградного листа, Амина чувствовала себя великолепно — перед родными не опозорится, когда приедут. А чтоб поторопились — еще и фотографию своих трудов им скинет, а потом будет с нетерпением ждать реакции — и ведь непременно дождется именно такой, как хотелось — Людмила Васильевна будет хвалить до бесконечности, а Николай Митрофанович повздыхает о том, что быстрее бы научились еще и запахи со вкусом через экраны передавать.

Этот вечер у Амины получился настолько чудесным, что засыпала она с улыбкой на лице. Везде должно было все быть хорошо — в Бабочке, дома.

Последнее, что мелькнуло перед ее глазами, прежде чем девушка окончательно заснула, было лицо Дамира. Он вновь стоял в дверном проеме переговорки, рассказывая о том, что ее бабочки растлевают его барменов, и улыбался…

Амина тоже мысленно улыбнулась — это воспоминание о нем было первым приятным. Первым просто «человеческим». Значит, у них есть шанс. А это в свою очередь значит, что у Бабочки тоже.

* * *

— Маааам! — Мир открыл квартиру своим ключом — до сих пор, даже через много-много лет после переезда в собственное жилье, родители и слышать не хотели о том, что ему не стоит вот так без звонка вламываться в их дом, ковыряясь в скважине своим ключом.

Логика у родителей проста и непреклонна: дом этот их семьи. Он — ее часть, где бы ни жил. Значит, входить сюда он имеет право, как и любой другой член семьи, без спроса и стука.

Где-то там, в кухне, находившейся в противоположном конце квартиры, его услышали, и несколько пар ног уже неслось навстречу.

Прежде чем семнадцатилетняя Лала повисла на шее брата, Мир успел снять куртку и разуться.

— Salam, qardaşım[4], — девушка запечатлела на щеке брата поцелуй, оставив там след своей насыщенной бордовой помады, оглядела скептически, и только потом отпустила.

— Привет, — а вслед за младшенькой в коридоре появились и мама со средней — Наирой. Наира неслась навстречу брату не так шустро как их малая, что и неудивительно — на шестом месяце беременности особо не побегаешь.

Сара же — их самая лучшая в мире мама, миниатюрная черноволосая женщина пятидесяти трех лет, видимо, как услышала его голос, забыла поставить тарелку с нарезанными овощами и зеленью на стол, поэтому примчалась прямо так — с ней.

— Салам, милый, дай я тебя поцелую, — мама смотрела уже не так пристально как Лала, скользнула губами по колючей щеке, окинула взглядом, видимо, осталась довольной, отступила.

— Как ты? — к Наире Мир подошел сам, обнял.

— Нормально, Кярим на неделю в командировке, поэтому я к родителям с двумя торбами… Тремя… — Наира положила ладонь на внушительных размеров живот, улыбнулась, а потом еще раз, когда Мир щелкнул ее по носу.

Ему до сих пор сложно было смириться с тем, что одна из его милых малявок уже замужняя женщина, скоро мать. И совершенно неважно, что этой малявке на самом деле двадцать пять лет.

— Salam əziz[5], — последним в коридоре показался отец большого по местным, но довольно-таки маленького по меркам родины, семейства.

Мир обнялся теперь уже с Сабиром, получив сильный хлопок по спине и ответив таким же. Потом стойко выдержал разглядывания теперь отца.

Сабир был абсолютно седым, что голова, что усы будто усыпаны снегом. На фоне смуглой, быстро загоравшей от малейшего промелька солнца кожи, это выглядело очень контрастно.

Миру казалось иногда, что глядя на отца, он смотрит в зеркало — очень уж они были похожи.

— Проходи, милый. Проходите все… Чего мы стали в коридоре-то? — первой опомнилась мама, возглавила колонну возвращающихся вглубь квартиры.

— Лала, дай брату полотенце, Наирчик, возьми у меня зелень, отнеси на стол, а я на кухню. Сабир, yeməkxana bir kafedra gətirin[6], пожалуйста…

Одно из типичных отличий таких семей, как у Мира, — постоянное смешение языков. Русский, азербайджанский, украинский, даже иногда английский — звучали то тут, то там.

Бывало, предложение начинается на одном, а заканчивается на другом. Вопрос звучит на русском, а ответ — на азербайджанском. Стоит заговорить об учебе — и Лала переходит на украинский, потому что так легче, чем переводить в голове всю медицинскую терминологию, которой овладела отличница-первокурсница. А скоро в их доме все заговорят на еще одном новом языке — языке племени «агу-агу», попопоцелуев и прочих нежностей. Осталось совсем чуть-чуть и Бабаевых станет на одного больше.

Как в любой истинной восточной семье, указания главного генерала не обсуждались. Главным генералом, конечно же, была мама… Тоже как в любой истинной восточной семье. Поэтому все разошлись в поисках стульев, полотенец, зелени и прочих приключений…

— Зарос — жуть, — Лала стояла в дверях ванной, следя за тем, как Мир моет руки. Шкодность в этой взрослой детке к семнадцати годам не пропала. Иногда Мир до сих пор гонял ее по родительской квартире, чтоб в конце концов поймать и хорошенько потрепать по пышной кучерявой шевелюре. А вредине только того и нужно.

— Для тебя старался, дай поцелую, — Мир не растерялся, резко развернулся, обрызгав каплями с рук зеркало, стены, а главное — сестричку, а потом схватил в охапку и начал целовать в щеки вырывающуюся пищащую Лалу.

— Отпусти, дурак! Мама!!! — как и все младшие, ябедничать Лала обожала, поэтому стоило Миру ее отпустить, заливаясь хохотом, как она тут же побежала к маме — прятаться за юбкой и жаловаться.

— Дамир, милый, не трогай ты ее, видишь же, какая у нас трусиха… — мама же не то, чтобы пожурила сына, скорей подбросила еще больше поленьев в костер их с Лалой игры в соперничество. — Лучше бери казан, неси в столовую, будем садиться.

За большим овальным столом было достаточно просторно — семье Бабаевых было куда расти.

Во главе сел Сабир, мама — Сара — напротив, ближе к выходу в кухню, чтоб если вдруг что — сбегать за недостающим на столе.

Мир с Лалой с одной стороны, Наира — с другой. Рядом с ней было место еще для одного постоянного члена их вечерних посиделок — Кярима — мужа, но его сегодня не было.

— Бисмиллах[7], — считается, что без такого благословения, в пище достатка нет, поэтому Сабир никогда об этом не забывал.

— Давайте, дети, налетайте… — мама же благословила по своему — по-генеральски, и ослушаться никто не посмел. Налетели так, будто неделю голодали.

Стол ломился: плов с мясом и курагой, долма, густая довга[8] в пиалах, кутабы[9] — с зеленью и сыром, с мясом, присыпанные барбарисом, мясо в гранатовом соке, свой хлеб, тепличные огурцы с помидорами, острые маринованные баклажаны, которые есть могут только настоящие мужчины — то есть Сабир и Лала. У остальных желудок этой вкуснятины не выдерживает — начинает бунтовать. Отдельная тарелка со всевозможной зеленью — без этого вообще никуда.

Ели они долго, вдумчиво, разбавляя трапезу беседами.

О планах Наирки с Кяримом на послеродовое время, о планах Лалы на лето — бабушки зовут в гости, в Баку, а подружки тянут в тур по Европам. И зная Лалу, все члены семьи прекрасно понимают, что куда бы их беда ни поехала, везде сумеет устроить переполох. А бабушки уже старенькие… Хотя Европа ведь тоже немолода… И неизвестно, кого жальче.

О Мире. О его работе…

— Напомни, сын, что ты сейчас…?

— Семью позорит, пап, что ж еще?

— Вот поросенок! — Сара погрозила Лале пальцем, а Мир только хмыкнул… и своровал с тарелки сестрицы последний помидорчик, за что получил пинок под столом и тяжкий вздох.

— Работаю в Баттерфляе. Имагин очень просил. Ему не до того сейчас — жена рожает скоро, он реабилитацию проходит после аварии, а прошлый управляющий воспользовался ситуацией — своровал то, что в наличке хранилось и не учитывалось, свинтил. Надо было быстро проблему решать, вот мы и пытаемся…

— Давно уже пытаетесь, да?

Отец к занятию сына относился спокойно — будучи человеком умным и образованным, а еще наблюдательным, уверенным в себе, опытным, умел различать вопросы управления и ту содомию, которая подчас творилась в заведениях, подобных этому.

Вот Лалу в Бабочку никто сроду бы не пустил, Наира и не рвалась особо никогда, а Миру уже и запрещать что-то давно поздно, да и сомневаться в себе он отцу повода не давал.

— Место как проклятое, честно, — откинувшись на стуле, Мир чувствовал себя спокойно и расслабленно. Так бывает только в кругу семьи и избранных друзей. Еще, говорят, так бывает со своей женщиной. Но он еще такой не встречал. — Вечно какие-то проблемы.

— Так может… перепрофилировать?

— Где там… Имагину принципиально спасти Баттерфляй как Баттерфляй, да и есть там одна… — Мир хмыкнул.

— Кто?! — Лала тут же ожила. Хотя все, прошедшее после нападения Мира на ее тарелку, время сидела с таким лицом, будто хоронила украденный помидор.

— Заноза, — Мир глянул на сестру. — Как ты, но лет на десять старше… И злее… И языкастей…

— Познакомишь? — младшая Бабаева же не на шутку заинтересовалась.

— Эй, тпру, Лала-ханым, — тут уж вмешалась мама. — Еще чего мне не хватало.

— А что? — в глазах Лалы зажегся мятежный огонек. А если честно — пламенище.

— Ничего, милая. Но она не захочет, подозреваю, — потушить который взялся Мир. — Очень агрессивная дамочка, да и отношения у нас не настолько хороши, чтоб с сестрами знакомить. Так что прости, но нет…

— Ну так наладь отношения, Дамирчик.

— Ишь ты, — Мир неожиданно щелкнул сестру по носу, увернуться та не успела, хоть и пыталась. — Без тебя разберемся…

А потом вновь откинулся на стуле, слушая, как сидящие переводят тему на что-то другое, и особого участия от него больше не требуется. Можно чуть-чуть отвлечься, подумать…

Слова Лалы задели. Это получилось как-то неожиданно. Наладить… Если б все было так просто. Если бы в них с Аминой, в обоих, не просыпалась нездоровая кровожадность и скандальность, стоило оказаться в одном помещении. Если б она его так не раздражала, а он ее.

Но теперь хотя бы шанс есть. Маленький, если честно, но шанс. Полсотни тысяч в гривнах жалко. Они есть, но вот так вытащить из-за пазухи и на ровном месте отдать Амине — это слишком. Так что тактика у дамы удачная. Дамир не брался предсказывать на сколько, но это должно помочь.

Сегодня, если честно, это пари уже сработало несколько раз на руку их миру.

Сидя в своем кабинете, работая работу, Мир несколько раз ловил себя на том, что вместо того, чтоб сосредоточиться на чтении, постукивает ногой в такт с играющей внизу — в зале — мелодией. Это бабочки репетировали свое дурацкое шоу, от которого он так настойчиво отмахивался.

Каждый раз, отвлекаясь на эту музыку, Мир порывался встать, сходить вниз, устроить Амине взбучку и заставить поубавить звука, но вспоминал о пари и усмирял свой пыл. Проиграть в первый же день — это уж совсем по-мальчишески. И если изначально это раздражало, у Дамира складывалось впечатление, что его поймали в силки, что пари выгодно только для нее, а его ограничивает, то со временем понял, что опять просто ищет повод, чтобы злиться на главную бабочку. Понял… и перестал. Как-то успокоился, сосредоточился, отработал то, что собирался и с чувством исполненного долга отправился к родителям. К тому времени бабочки уже разлетелись, в клубе было непривычно тихо и пусто.

— Мирка!!! — Бабаев-младший так углубился в собственные мысли, что совсем перестал следить за разговором. Опомнился, когда Лала начала трясти его за плечо.

— А?

— Я спрашиваю, сынок, помнишь о свадьбе Абаевых в субботу? — все сидевшие за столом устремили взгляды на него.

Отец — спокойный, ждущий ответа. Мама — с искоркой любопытства. Наира — с откровенной жалостью, а Лала — с мстительной радостью. Все понимали, что вопрос-то с подвохом.

Для азербайджанцев — свадьбы — это особое торжество. Длятся они не один день, к ним тщательно готовятся и делают пышными, красивыми, большими. Потому что для родителей свадьба своего ребенка — это предмет гордости. Праздник для Наиры закатили на триста гостей, с такими изысками, что Мир за голову хватался, узнавая все новые и новые подробности, но вразумить мам-организаторов не мог. Поэтому смотрел на Наиру тогда так же жалостливо, как теперь она на него.

Для родителей свадьба ребенка — предмет гордости, а для молодежи — площадка для знакомств, поиска приглянувшихся молодых людей, такие себе смотрины. Поэтому девушки наряжаются на свадьбы не хуже невесты, а парни выплясывают вокруг красавиц, пытаясь привлечь как можно больше внимания.

Мир по всем меркам давно засиделся в вечных перспективных женихах. Родители до последнего отмахивались от ненавязчивых намеков Наиры о том, что Кярим хочет свататься. Все надеялись, что Мир поторопится, и первым они женят все же старшего сына, а уж за ним и средненькую дочь. Но когда Дамир Сабирыч напрямую родителям заявил, что не затем мама цветочек растила, чтоб он кому попало достался, Сабиру с Сарой пришлось смириться и первой отдавать замуж Наирочку.

Но смириться — не значит бросить всякие попытки и надежды! Поэтому мама за последние пять лет научилась всеми правдами и неправдами знакомить сына с «хорошими» девочками из «надежных» семей, которых не против была бы увидеть в качестве своих невесток.

Девочки, несомненно, все были очень хорошими. Семьи, конечно же, без исключения — надежными, и невестки из многочисленных дам получились бы прекрасными. Но не жены для него.

Он, по правде, вообще не особо-то жену искал. Не страдал желанием тут и сейчас нарожать тройку деток. Не завидовал женатым друзьям. Думал иногда, конечно, о том, что хорошо бы встретить человека, с которым все совпало бы — тела, души, мысли, но встречу эту не подгонял. Все шло своим чередом и темп его устраивал.

Не устраивала только неугомонность мамы…

— Мирка, там будет Гуля…

Гульнара — очередная жертва маминой теории о хорошей невесте. Но проблема все в том же — Миру она была не нужна.

Хорошая девочка — молоденькая, на третьем курсе медицинского, дружит с Лалой, смотрит на него — со страхом и обожанием, прекрасно понимает, какие ожидания на нее возлагают собственные родители и старшие Бабаевы, и, кажется, совсем не против того, чтоб эти ожидания оправдать.

Мир, однажды, по глупости, повелся на мамины уговоры — вызвался спасти девочку, которой вздумалось помогать Лале с подготовкой к зачету до самой ночи, а потом непременно нужно было попасть домой. И он был назначен рыцарем, который будет принцессу доставлять к подъезду. Пока ехали — мило поболтали, она смущалась, он пытался не доводить до неловких пауз — имитировал заинтересованность. Но стоило девочку высадить, убедиться, что домой добралась, и рвануть прочь — как милая Гуля тут же вылетела из головы.

И попадала обратно, только когда о ней напоминала мама или когда она сама давала о себе знать — изредка звоня, чтобы поздравить с каким-то бессмысленным праздником или еще по какому-то пустому поводу.

Мир очень любил родителей. Уважал их желания осчастливить каждого из детей. Всех пристроить, образовать, обеспечить, но в такие моменты жуть как злился. Больше — разве что на Амину.

— Рад за нее, мам, замуж еще не вышла? Хорошая ведь девочка…

Лала прыснула смехом, за что получила укоризненный взгляд от отца, Наира тоже усмехнулась, но она была человеком сдержанным, поэтому ее полуулыбка осталась практически не замеченной. А мама обиделась.

— Да в твоем возрасте у нас с отцом уже двое детей было, поросенок! А ты все…

Не договорив, Сара встала — направилась на кухню, за чаем. Остальные члены семейства же остались в гостиной, в очередной раз переводя тему. Мирова неженатость болела всем, но все, кроме мамы, предпочитали деликатно об этом молчать, веря в то, что он как-то сам разберется.

Вернулась же Сара не просто с чаем — а с новым полноценным столом.

Теперь вместо соленостей стол ломился от сладкого — пахлава, рахат-лукум, по центру — торт-наполеон, огромный чайник с заваркой кружек на двенадцать, сахарный рафинад, фруктовая нарезка.

И разговоры по новой — о чем-то давно забытом старом. И, кажется, что Сара больше не злится, а на самом деле — выжидает до нового повода, чтоб вновь завести свою песню.

Мир к этому был готов, но надеялся, что следующий повод придется уже на следующие посиделки.

Ближе к ночи они включили телевизор — руководила процессом Лала, поэтому остановились на каком-то американском молодежном фильме, хотя у всех за столом и были свои предпочтения, как и в любой семье. Сабир любил смотреть по спутнику азербайджанские каналы — слушать новости о происходящем там, смотреть концерты, понятия не имея, как зовут большинство исполнителей, но даже иногда подпевая незатейливым мотивам. У Сары на кухне всегда работал телевизор, по расписанию показывая любимые передачи и сериалы.

Лала телевизором не особо интересовалась, как и Наира. Обе принадлежали к поколению интернета и пиратских версий фильмов, которые можно посмотреть не по расписанию, а когда душе будет угодно. Да и в их большой квартире для каждого довольно просто было найти уголок, в котором можно спрятаться от нежелательных звуков или заняться тем, что действительно интересует. Именно поэтому, наверное, у них было столько тем для обсуждения во время совместных посиделок.

Около десяти вечера Наира засобиралась спать, Лала помогать маме с уборкой со стола, а Мир с отцом бегло обсудили настоящемужские темы: политика, курсы валют, что ждет человечество дальше.

Ближе к одиннадцати, как бы мама ни уговаривала, Мир решил собираться к себе. Он давно уже съехал от родителей, давно привык спать в своей постели и не хотел создавать дополнительных проблем ни родным, ни себе. Ехать от родителей ему было минут десять. Спиртное за их столом не чтили, поэтому за руль можно было садиться смело, да и Лале в радость будет выйти с ним — проводить, прогуляться до машины.

Прежде чем смыться, Мир зашел на кухню, отправил Лалу одеваться, если хочет выйти с ним, после чего они остались с мамой одни.

Стояли около минуты молча — мама мыла тарелки, передавала сыну, он вытирал, а потом будто невзначай спросила:

— А эта девушка, Мир… С которой ты работаешь, у вас что-то есть?

Удивленный таким вопросом, Мир даже застыл на минуту.

— С чего ты взяла? — посмотрел на мать с сомнением.

— Просто… Интуиция, — а она пожала плечами, подставляя под струю воды очередную тарелку.

— Нет, ничего нет. Ругаемся часто.

Сара хмыкнула.

— По поводу или… так?

— По-всякому.

Женщина вскинула взгляд на сына…

— А зовут как?

— Амина.

— Амина? И как же занесло туда..? — вопрос никому не адресовался, просто выражал удивление.

— Ветром попутным, наверное. Или от безысходности, — Мир снова вспомнил брошенные Аминой слова. — А почему ты о ней спрашиваешь?

Сара и не знала толком, что ответить.

— Просто…

Мир тихонько хихикнул.

— У тебя ничего просто не бывает, мама. Уж я-то знаю, но давай тогда сразу предупрежу — ты даже в своей лучшей в мире головушке нас не сватай, хорошо?

— Почему? — не то, чтобы Сара тут же рванула сватать, но на протест сына не отреагировать не могла.

— Потому что она просто невыносимая, мама. Абсолютно без тормозов. Самостоятельная, блин. Сама все знающая… Красивая, зараза, но… Что? — Мир говорил, смотря перед собой, а когда обернулся к матери, та успела вытереть руки и сложить их на груди, а еще выражение на лице появилось такое… понимающее.

— Ох, Дамирка… — загадочно улыбаясь, мать покачала головой.

— Что Дамирка?

— Чувствую, попляшешь ты еще… под ее дудку…

— Ха! — Мир почему-то заупрямился, как в детстве.

— Посмотрим…

— Посмотрим.

Даже слегка разозлился. Уходя, не поцеловал маму, бежал вниз по лестнице, чувствуя одновременно гнев и недовольство. Зря вообще заикнулся в отчем доме об этой сумасшедшей Амине. Будто и поговорить больше не о ком. А теперь кроме как о Гуле, мама начнет спрашивать и о главной бабочке. Напридумает себе всякого, внукам имена сочинит… Вот уж глупости женские — ей богу.

Легче, наверное, действительно жениться на ком-то, и жить спокойно без этих маминых намеков и ожиданий…

Всю дорогу до дома Мира не оставляло это не самое комфортное чувство. Будто мама своими словами запустила необратимый механизм. Или он своими. Словно от этого он сам начнет рассматривать Амину как возможную кандидатуру… на что?

Отмахиваясь от этих мыслей как от мух, Мир лег спать. Но где уж тут заснуть? Так и крутился полночи, а перед глазами сменялись женские лица — мама, Гуля, Лала, Наира, Амина, снова мама…

Мир сопротивлялся как мог — пытался думать о чем-то другом, но мысли то и дело возвращались к окружающим его дамам. В конце концов, устав ругаться сквозь зубы и крутиться с боку на бок, он смирился с происходящим и попытался все же спокойно заснуть. Спокойно не получилось — одна из кружившихся в голове женщин оказалась самой настойчивой — всю ночь снилась Амина. Снилось, как они стоят в переговорке, она у окна, а он в дверном проеме, потом она подходит, смотрит пристально на него, а он в ответ, показывает язык и убегает, а потом вновь оказывается у окна и так по кругу.

Мир тихо застонал — это воспоминание о ней прочно засело в памяти. И постепенно, вновь и вновь проживая ту минуту их человеческого общения, видя ее глаза так близко, Мир понимал, что шансов у него нет. А это в свою очередь значит, что у Амины с ее Бабочкой тоже…

Глава 4

— Дамы, тут яда нет, можно есть, — Амина вплыла в гримерную, приподняла увесистый пакет, в котором приперла на работу целую кастрюлю вкусного, мясного, ни разу не диетического, а потом отправила его в местный холодильник.

Вечер вчера настолько задался, а первая пробная порция долмы получилась настолько вкусной, что Амина решила не останавливаться на достигнутом и накрутила еще одну кастрюлю, но уже в два раза больше первой.

Понимала, что девочки заподозрят неладное, но остановить порыв не смогла, да и жалко, чтоб добро пропадало, поэтому чувствуя себя в какой-то мере идиоткой, утром собрала еду с собой.

Правда девочки особого удивления не выразили — только одобрительно запищали, а потом понеслись проверять, что же принесла мать-кормилица.

У Амины действительно иногда складывалось впечатление, что она здесь играет что-то по типу роли курицы-наседки. Она была среди местных бабочек старшей — и не только в плане иерархии, но и по возрасту — чаще всего приходили совсем молоденький девочки, тусовались до полугода, а потом отправлялись кто учиться, кто жениться, кто рожать, а кто в поисках лучшей доли куда-то на Бродвей.

Вспомнить хотя бы Настю Веселову — ко временам ее прихода, Амина уже обладала и огромным опытом, и нехилой интуицией, понимала, что эта бабочка долго в Баттерфляе не проработает, поэтому поначалу довольно холодно относилась — зачем растрачивать душевные, да и не только душевные силы на человека, который свинтит через месяц-другой? Но Настя сначала удивила — оказалось, что и за работу держится, и увольняться при первом удобном случае не собирается, и относится ответственно, Амина стала к ней приглядываться, искать схожие с собой черты… Думать: неужели и эта девочка, как она сама, тут не случайно? Неужели у Баттерфляя будет еще хотя бы одна по-настоящему его бабочка? Но оказалось, что «неслучайность» Насти касалась не помещения, а человека, этим помещением обладающего. Когда у них с Имагиным закрутилась любовь, Амина прекрасно понимала, что уход Веселовой из клуба — дело времени. Зная Глеба — времени очень непродолжительного.

Нельзя сказать, что этот уход расстроил Амину как-то особенно сильно, но после Насти она приняла окончательное решение — запретила себе даже мечтать о том, что когда-то у Баттерфляя будет своя постоянная труппа. Конвейер бабочек не остановить.

Но даже для этих — временных — бабочек она была той самой курицей-наседкой.

Циничной, местами жесткой и враждебной, но наседкой. Внутренние бабочкины конфликты никогда не выходили за пределы гримерки, в случае возникновения вопросов с администрацией девочки предварительно вечно получали одобрение у нее, за советом тоже почему-то шли к ней. За любым: парень бросил, изменил, сама изменила, залетела, потеряла, на учебе завал, болеет кто, у ребенка колики. Почему-то вечно шли к Амине. Незамужней, бездетной, без высшего образования и неизвестно откуда произошедшей.

В клубе о ней знали мало, а вот она наслушалась уже великое множество всяческих историй.

— Вкусноооо… — из собственных мыслей Амину вывел возглас одной из девочек. Они успели уже достать кастрюльку, найти вилки, встать вокруг этой самой кастрюли и таскать оттуда по одному виноградные конвертики.

— Погрели бы хоть, обжоры, — Амина сказала, а потом захотелось самой себе же дать подзатыльник — прозвучало, будто слова сварливой, но довольной тем, что смогла угодить, бабки. — Ну и знайте, что если из нашего старого дырявого латекса будет выпирать хоть что-то лишнее, кроме как одобренного мною размера бамперов и багажников, на сцену не выпущу. Порвете нафиг костюмы, а наш Жлобсабирыч все равно денег на новые не даст, и станем мы стриптиз-клубом не по призванию, а по бедности…

— Кто Сабирыч? — по законам жанра Дамир просто обязан был в этот момент проноситься мимо гримерной.

Девочки застыли с вилками в руках и улыбками на лицах — они-то любили, когда Амина в такой манере песочит их начальство, а вот открытых стычек Амины с Дамиром пытались избегать. В принципе, как и остальные работники клуба. Под горячую руку попасться не хотелось, а встревать — совсем не вариант. Для них ссоры — это особый ритуал и посторонним там не рады. Вот только девочки ведь не знали о заключенном вчера пари…

* * *

Мир проносился мимо, когда заслышал знакомый голос через полуоткрытую дверь, затормозил и попал как раз на нужный момент.

Будь на месте Амины кто угодно, растерялся бы, пристыдился, покраснел, попытался бы тут же оправдаться или извиниться, но эта… стерва… из другого теста.

— Деньги будут, Дамирсабирыч?

— На что? Могу на губозакаточную машинку выписать чек. Прямо сейчас. Подходит?

— Вот поэтому, девочки, — получив ответ, Амина кивнула, а потом повернулась к затихшим бабочкам, — ешьте медленно и тщательно пережевывая. Так, во-первых, сытость быстрее наступает, а во-вторых, больше шансов до победного влезать в наши лохмотья, — как-то ободрительно отреагировать на этот ответ девочки не могли, косясь то на абсолютно спокойного Дамира, то на такую же Амину. Происходило что-то странное. В воздухе витало предчувствие скандала, пора было сматывать удочки и прятаться, а апеллируя к ним, Амина отрезала пути к отступлению. — А «победный», Дамирсабирыч, это когда я дожму вас на полное финансирование всех наших потребностей…

— Прихотей, — Дамир хмыкнул, глядя исключительно на Амину.

— Потребностей.

— Все же прихотей.

Разворачивающийся диалог был будто репетицией дальнейшего общения. Что Амина, что Дамир тренировались в умении сдерживаться, когда хочется поддаться раздражению. Получалось пока у обоих.

— Прихоть — это чтоб на баре работали исключительно небритые брюнеты, и чтоб голые по пояс, и не больно волосатые при этом… А новые костюмы для бабочек — это не прихоть. Это не-об-хо-ди-мость.

— Ок, будут тебе небритые брюнеты, Амине-ханым… — Дамир еще раз улыбнулся, ответил, подмигнул Амине, а потом сделал шаг к девочкам, обступившим кастрюлю. — А чем это у вас пахнет тут?

Увидел, присвистнул…

И если раньше Амина просто забавлялась, то стоило ему тут же глянуть на нее, почувствовала злость. Не столько на него, сколько на ситуацию.

— Тебе не предлагают, — и ответила, чувствуя эту самую злость, даже толком не успев подумать.

— Хозяин-барин, — и тут же пожалела. Если честно, обидеть Дамира не хотела, а получилось — будто по носу щелкнула. И в глазах у него промелькнула эта самая обида, правда он очень быстро справился, виду не подал. — Но я вообще по делу пришел. Раз уж еды тебе для меня жалко, то хотя бы временем своим драгоценным поделись… На час договорились встретиться с агентами тех чуваков бакинских, которые должны в июне выступать. Помнишь?

— Да, — Амина кивнула.

— Хочу, чтоб ты с нами была.

— Зачем? — хоть обычно подобным и занимается Амина, но на этот раз инициатором и переговорщиком был непосредственно Дамир. Амина же этому никак не сопротивлялась и даже очень радовалась, что этот процесс проходит мимо.

— Надо, — Мир мог ответить куда более развернуто. Мог объяснить, что в процессе беседы возникнут вопросы, которые, во-первых, касаются ее, а во-вторых, в которых она разбирается лучше. Мог бы вообще попросить, как собирался изначально, а не приказать, как сделал, но виной всему обида.

— У меня репетиция на два.

— Немного перенесем, девочки вон наедятся, им потом плясать нельзя.

— Я не могу, Дамир, о таком предупреждать нужно…

Амина начала закипать — ей безумно не хотелось поддаваться. Мир тоже — ему хотелось ее долмы.

— Я и предупреждаю… за час…

— Амина, мы уже в зал пойдем… — самая смелая из бабочек подала голос, понимая, что через пару минут начнется скандал.

— Нет, вы доедайте, а я пойду. В половину первого жду тебя у машины, — Амина открыла рот, уж даже не зная, что собирается сделать — то ли разразиться скандалом, то ли выпустить в сторону Дамира огненной столб, но Мир не дал, — тридцать штук, Амине-ханым. Тридцать. Не забывай.

Развернулся и спокойнейший вышел.

— Мудила… — оставив женщину неудовлетворенной и злой. Настолько, что даже не постеснялась тут же ругнуть в спину. Тихо, но он точно услышал. И девочки тоже.

Чувствуя, как из-за злости, кровь начинает закипать, а по ушам к тому же бьет адреналин из-за незапланированной встречи, Амина плюхнулась на местный диван. Девочки лезть не пытались, за что она была благодарна. В такие моменты лучше успокоиться самой. Хотя вариантов тут, на самом деле, два: либо самой, либо излить злость на человека, ставшего причиной, но Мир бил больно и по правильным местам — планируя поймать его в денежную ловушку, первой оказалась в ней сама, тридцати штук эта мелкая пакость не стоила.

— Тогда план меняем, начинаете без меня, а потом в три я вернусь, сделаем одну прогонку и расходимся. Ночью сегодня кто?

Откликнулись три девочки.

— Хорошо, тогда с вами встречаемся в восемь, еще, может, что-то добавим, а с остальными уже в четверг. За старшую Варя. А я пошла…

Поднявшись, Амина направилась к двери. Собиралась зайти в свою каморку, достать припасенную бутылку вина и успокоить нервы. Хоть чуть-чуть.

— Амин, все хорошо будет… — уже выходя, услышала слова и поймала парочку жалостливых взглядов.

Кажется, впервые девочки поняли, что их матери-кормилице тоже приходится нелегко.

— Ага, будет, — ответила, как отмахнулась, закрывая дверь, — когда-то…

Вчера-то казалось, что «хорошо» начнется сегодня, а оказывается, что опять «когда-то».

* * *

Бокал вина особо не помог, а позволить себе выпить больше Амина просто не могла, как и ослушаться.

Все, что разрешила себе — выйти не в половину, как ей было приказано, а дождаться, пока Мир позвонит, скинуть… и явиться к машине аж через десять минут. Да, мелко, но сердце требовало хоть какого-то морального удовлетворения.

Когда Амина подошла к автомобилю начальника, тот уже вовсю рычал мотором.

— Куда едем хоть? — опережая явно готового тут же устроить ей выговор за опоздание Дамира, Амина села на пассажирское, пристегнула ремень, бросила быстрый взгляд на водителя.

Бесил он ей просто несказанно. Намного больше, чем заслужил. А причина у того проста — она почему-то дико нервничала.

— В Чайхану на Печерске…

Амина закатила глаза.

— Ты место выбирал? В Бабочке уже все — не комильфо дорогих гостей принимать?

— Нет, не я.

— Удивительно… — Амина и сама понимала, что ее голос буквально сочится язвительностью и недовольством. И так же понимала, что ходит по лезвию ножа — Миру сейчас хватит малейшей провокации, чтобы вывести ее из себя. Ну и как следствие — она проиграет спор быстро, а оттого еще более позорно.

— Что? — но Мир почему-то пока этого не делал — не провоцировал.

— Обычно по глупым идеям у нас ты выступаешь… — а вот Амина продолжала нарываться.

Мир хмыкнул.

— А глупые — это не твои, а, цветочек?

— В задницу засунь свои любезности, хорошо?

Дамир громко рассмеялся.

— Почему ты такая, Амина? — а через несколько минут тишины обратился уже спокойным голосом. — Конечно, я не идеальный, но твоей «любви» явно не заслужил.

— Да?! — удивленная и возмущенная до предела, Амина повернулась в кресле, бросая на собеседника искренне ошеломленный взгляд. — Ты сейчас хочешь, чтобы я тебе по пунктам расписала, когда именно ты успел заслужить мою «любовь»? Ну тогда давай обсудим сегодняшний день…

— А давай, — Мир вел автомобиль резковато. Амине была знакома эта манера — свойственна молодым людям, любящим все делать быстро: зарабатывать деньги, завоевывать женщин, водить машину, покорять вершины. В добавок к этой резкости обычно в комплекте идет вспыльчивый характер и хозяйские замашки. Такие мужчины Амину никогда не привлекали.

— Ты приходишь ко мне за час до встречи и заявляешь…

— Амине-ханым, скажи мне, пожалуйста, за сколько до встречи я должен был к тебе прийти? Я пытался выйти с тобой на связь еще вчера, но ты не взяла трубку, а в Бабочке тебя уже не было, когда мы договорились о встрече. Как только увидел — так и заявил. Идем дальше или еще претензии?

Амина зло засопела. Вчера действительно пропустила его звонок, но решила не перезванивать. Посчитала, что не бывает дел, которые нельзя перенести на завтра. Оказалось, лучше бы перезвонила — было бы время для маневра.

— Ты не собираешься финансировать нам костюмы… — прозвучало как-то жалко.

— Твою ж дивизию… — Мир аж скривился, как от горькой редьки. — Ну сколько раз я должен тебе повторить, что траты на ваши костюмы, свет, инвентарь — стоят у меня в приоритетах после: зарплат, — Мир оторвал правую руку от коробки передач, поднял на уровень их лиц, загнул один палец, — коммунальных, — второй, — аренды, — третий, — гонораров, — четвертый, — бухла и жратвы, — последний пятый. — Я понять никак не могу — ты реально не осознаешь, или просто не хочешь осознавать? Мы в жопе, Амина, а ты просишь вытащить из пустоты штук десять сегодня, двадцать завтра, а послезавтра еще немного. Будут свободные деньги — ты их получишь. Я все сказал.

Вновь опустив руку, он вдавил сильней газ, машина понеслась быстрей. Минут пять они ехали молча.

И вроде бы не то, чтоб поругались, но оба помнили о споре и трезво оценивая риски, пытались не нагнетать.

Раньше, Амина была уверена, давно уже остановились бы на какой-то обочине и ругались бы в две глотки.

— А там что, действительно рванье уже? — первым заговорим Дамир. Бросил на молчавшую девушку взгляд с сомнением.

— Нет. Не рванье еще, но Пир обещал это сделать еще год тому, но, как ты понимаешь, не успел, точнее и не собирался, а потом пришел ты… и риторика у вас одна…

Мир открыл рот, собираясь возразить.

— Не отрицай, а лучше сделай… когда будут деньги, — закончила Амина, поймав насупленный взгляд.

— Посмотрим, — и снова тишина.

Амина смотрела на дорогу, несознательно покусывая губу, Мир туда же, иногда сбрасывая входящие звонки.

— А долму чего зажала…? — этот вопрос задавать вообще вроде бы не собирался, но вырвалось.

— Извини… Приедем — приходи.

— Подумаю…

Амина зыркнула искоса — Мир выглядел серьезным и сосредоточенным. Что там у него в голове — одному богу известно.

— Приехали.

Да и благо, на самом деле, что разбираться еще и в этом ей не придется.

* * *

Чайхана встретила их привычной пестротой, музыкой и запахом кальяна. Мир шел первым, Амина чуть сзади. Несмотря на довольно ранний час и будний день, за многими столиками сидели люди. Пили, ели, говорили, смеялись, а у Амины потели ладошки.

— Вы заказывали…

— Нет, нас ждут, а, я вижу…

Амина слышала обрывки разговора Мира с официантом, а потом увидела, как он взмахивает рукой, кого-то заприметив.

Девушка увидела этих людей — трех мужчин, просканировала их взглядом, узнала одного, мысленно ругнулась.

Говорят, что любой город — это большая деревня. Возможности убедиться в этом попадаются людям на каждом шагу. Амина эту истину под сомнение не ставила. Несколько раз меняла города именно для того, чтоб подобного избежать.

К столику Мир тоже подошел первым, поздоровался за руку с мужчинами, обернулся к Амине:

— Хочу представить вам нашего ивент-менеджера, Амина…

— Краевская, — девушка улыбнулась, тоже протянула руку.

— Бурхан, — стоявший ближе всего к ней молодой человек протянул руку в ответ, пожал, так же сделал второй — Руслан, и третий — Аслан. Мир ни словом не соврал — это была бакинская команда. А один из ее членов — Руслан — мальчик из соседского двора. Благо, который ее вроде бы не узнал.

Усевшись за переговорный стол, они заказали чаю. Амине снова нестерпимо захотелось бахнуть вина, но здравый смысл победил.

— Мы прочитали договор, Мир, нас все устраивает, в тур ваше место вписывается хорошо, но вопросы как всегда одни — цена и гарантии.

Главную роль в трио сидевших напротив мужчин исполнял тот самый Руслан. Это давало Амине возможность смотреть на него не так часто, как почему-то хотелось, но чаще, чем можно было бы, реши он молчать. Из мальчика, с которым они когда-то гоняли по дворам, Руслан вымахал в настоящего лося. Под два метра, богатырские плечи, насупленные брови. Так сходу и не поверишь, что когда-то этот мужчина был щуплым мальчуганом…

Это давало надежду на то, что и она изменилась…

— Какие гарантии? — сам разговор же Амина слушала в пол уха.

— У вас сомнительная репутация, Мир, давай говорить начистоту. Мы ничего уголовного не нашли, но исполнители к вам почему-то не строятся в очередь…

— У нас были сложные времена…

— Да у вас не сложных не было, понимаешь, брат? — Амина следила за Русланом и чуть ли не аплодировала стоя — как все же мастерски торгуется, сбивает цену. «Брат», все так доверительно, взгляд такой участливый.

— Нет, — и как же она была рада, что Мир на такое не ведется. — Все более чем прозрачно… брат… Оплата до. В случае отказа — неустойка. В случае форс-мажора — переносим или отменяем — вы решаете. Я что-то забыл, Амина?

— Нет, — девушка подтвердила слова максимально уверено. Хоть по правде и договора-то того не читала. — Все верно.

Руслан мазнул по ней взглядом, хмыкнул. Девичье сердце на секунду остановилось, показалось, что узнал, а потом забилось дальше — наверное, просто усмехнулся тому, какую командную игру они устроили.

Какое-то еще время длился диалог — обсуждали что-то неважное, но деловое. Больше всего вопросов задавал Руслан, отвечал чаще всего Мир. Амина включалась только когда нужна была информация о функциональных вещах, связанных с залом, звуком, обеспечением выступления. Двое других мужчин спокойно попивали заказанный чай, периодически переговариваясь на азербайджанском.

Это резало Амине слух. Всем было понятно, что делается это с одной целью — чтоб смысл сказанного до нее не дошел. Видимо, молодые люди решили по отсутствующему у нее акценту, фамилии и внешнему виду, что к их родине она отношения не имеет.

В принципе, ничего крамольного эти двое не обсуждали — пошутили пару раз о проходившей на улице компании девушек, напомнили Руслану, что у них на три другая встреча, прокомментировали одно ее предложение — вложиться в рекламу, чтоб событие стало более медийным, отпустив что-то вроде «дома от такой красотки пользы было бы больше, чем за переговорным столом»… Руслан на эту шуточку отреагировал хмыком, а Мир почему-то напрягся. Видимо, право шутить подобным образом считал исключительно своим. Но защищать ее женские права от посягателей как тигр тут же не рванул. А сама Амина давно поняла, что жизни не хватит отвечать на подобные заявления.

— Хорошо, qardaş[10], по рукам, — Руслан встал первым, за ним Мир — протянул руку.

— Родным привет, — мужчины даже обнялись.

— И ты своим. Как решите Лалу сватать — обо мне не забудьте… — все четверо мужчин засмеялись.

— Мы подумаем.

— До свидания, — Амина вновь протянула руку каждому из мужчин, начав теперь уже не с Руслана.

Просидевшие с ней за одним столом около часа мужики заценить прелесть собеседницы успели, поэтому прощаясь, все норовили пожать руку подольше и на не идеальном русском сделать комплимент пограциозней. Амина это безобразие выдержала стойко, улыбаясь, а потом повернулась к Руслану.

— Приятно сотрудничать с профессионалами, — улыбнулась, протянула руку. К этому времени Мир с двумя Руслановыми коллегами отошел вперед, направляясь из кафе.

— И мне… Амина, — Руслан ответил тем же.

— А как ваша фамилия? Вы сказали…?

— Краевская, — голос не дрогнул. — А что?

— Да ничего, — Руслан вновь улыбнулся. На правой щеке появилась ямочка — как в детстве. — У меня в юности была знакомая — тоже Амина. Точнее не совсем Амина. Мы в Баку жили, поэтому Амине, — он произнес так, как могут произнести только на ее родине, делая сразу два ударения — на первом и последнем слоге, когда «А» становится больше похожей на «Э», как делал Мир. — Эмине Джафарова, или Джафарли, как сейчас говорят… Ну и вы похожи немного…

— Возможно, — Амина улыбнулась, пожимая плечами. Хотелось выдернуть ладонь и сбежать, а надо было держать себя в руках.

— Ну прямо очень похожи… — и с каждой секундой в глазах Руслана просыпалось все больше понимания. — Подожди… те…

— Спасибо вам большое за все, мне пора, Дамир ждет, вы же знаете… — выдернув руку, Амина пошла прочь. Сердце билось бешено. Нельзя игнорировать интуицию. Нельзя ехать на сомнительные встречи. Нельзя не убить за это все Дамира. Просто нельзя…

— Увидимся, — больше попыток подойти к ней и договорить Руслан не предпринимал, да это было и не нужно. Все, что нужно было, он уже понял или поймет со временем, а дальше уж как сам посчитает нужным — просветит друга или промолчит.

Большую часть дороги до клуба Амина с Дамиром вновь ехали молча.

Мир пытался заговорить, но Амина беседу не поддерживала, поэтому та быстро затухала.

— Как тебе они?

— Нормально…

Тишина.

— Почему с Русланом задержались?

— Искал свою визитку…

— Так у меня есть телефон, я бы все равно дал…

— Спасибо… Мы все нашли…

Тишина.

— Не расстраивайся, они ничего особенного не говорили…

— Я знаю.

— Ты знаешь азербайджанский?

— Да.

— Откуда?

Молчаливый взгляд и тишина.

Пришла в себя Амина уже совсем рядом с Бабочкой.

— Когда они выступают?

— В июне.

— А до этого?

— Завтра улетают в Баку, дальше будем по почте вопросы решать.

— Хорошо…

— Почему хорошо? — Мир вел себя так, будто чувствовал свою вину за что-то, но не мог понять — в чем дело. Но и Амина перед посторонним человеком, практически врагом, душу открывать не спешила.

— По кочану.

Девушка вышла из остановившейся машины, направилась в сторону клуба.

В конце концов, ничего крамольного не случилось. Руслан мог ее и не узнать, а все эти «понимающие» взгляды — следствие того, что она сама себя накрутила. А даже если узнал, что дальше? Их истории больше десяти лет. Все герои давно пережили и прожили. И новость об этой нежданной встрече — не новость вовсе.

Она зашла в здание, даже не обратив внимания на то, что Мир все это время сидел в машине, внимательно следя за тем, как она приближается к двери. Взгляд его был суровым. Брови собраны на переносице, руки сжаты на руле.

Амина угадала — он чувствовал себя странно. Понял, что произошло что-то важное для нее, но бесился от того, что объясняться она не спешила. Почему вдруг для него было так важно все выяснить — Мир не рефлексировал, но выяснить все себе пообещал…

* * *

Ночное шоу прошло хорошо.

Настолько, что Амина сумела очистить мысли, загнать до полусмерти тело. Ей нравилось это состояние — крайней усталости, когда настолько хочется попасть в душ, а потом лечь, что на самокопания времени уже не остается. Сегодня было так же. В гримерную она возвращалась сама — девочки остались за кулисами.

Где-то там, в зале, еще громыхала музыка, а в коридорах было довольно тихо. Первым делом Амина направилась в душ, оттуда в свой кабинет, переодеваться, заказала такси.

Уже перед выходом черт ее дернул зайти в общую гримерную — попрощаться с девочками.

Вот только встретил ее не щебет бабочек, а смачное чваканье в темноте…

— Вкусно? — несколько минут Амина тихо стояла в дверном проеме, с каким-то нереальным самодовольствием следя за тем, как Мир втихомолку уплетает ее долму.

Хотя, по правде сказать, он не особо-то и прятался. Сидел с кастрюлей на одном из диванов — спиной ко входу, достал где-то вилку, рядом стояла упаковка сметаны — наверно, стыренная на кухне. Мужик ел аккуратно, но с аппетитом. Аж струна в душе какая-то будто натянулась. Видимо, инстинкт материнский или еще какой-то чисто женский — мужик должен быть сыт. Если сыт — значит доволен. Если доволен — сам нервы никому не делает, зато ты ему можешь их делать сколько угодно, его не прошибить…

— Очень, — услышав ее вопрос, Мир не дернулся, не подпрыгнул, будто и не удивился. Полил еще один конвертик сметаной, отправил в рот…

— По бороде течет…

— Ты не видишь, тут темно.

— А при свете почему не ешь? Стыдно?

— Нет, без света вкуснее — как в детстве, когда мама запрещала ночами шоколад топтать, а мы с Наиркой лазали по полкам, находили и объедались.

— С сестрой?

— Да.

— У тебя их сколько?

— Две.

— Младшие?

— Обе. Одна совсем мелкая — Лала.

— Это ее Руслан сватать собирается?

— Не дадим, — ответил будто в шутку, но ясно стало, что таки не дадут.

— Не тащи меня больше на встречи вот так… с ними.

— Почему? — Мир отложил вилку, отставил кастрюлю. Амина краем глаза успела заметить, что кастрюля была пуста. Приятно.

— Есть свои причины.

— Какие?

— Дамир…

— Я.

— Не лезь мне в душу…

Какое-то время Дамир смотрел серьезно, а потом хмыкнул.

— Что?

— Ну хоть душа у тебя есть, и то хорошо…

— Дурак. Зря только продукты на тебя переводить, — оскалилась Амина для виду. На самом деле была благодарна, что Бабаев не стал развивать тему.

Он не ответил, молча перехватил кастрюлю удобней, встал с дивана, подошел.

— Помою, завтра заберешь, спасибо.

Подошел так близко, что Амина чувствовала исходящее от него тепло. Будь у нее плохое настроение, а у него плохие намерения, тут же отступила бы или его заставила отойти.

Но настроение было мирное, а намерения у него вроде бы тоже не крамольные.

— У тебя очень красивые глаза, Амине-ханым. Лукавые, хитрые, а иногда заглянешь — и спокойный океан.

— Черные ведь. Какой океан?

— Бездонный какой-то. Поэтому и черный.

Амина улыбнулась, Мир нет. Так и стояли — изучая друг друга в темноте.

— Только целовать меня не вздумай.

— И не собирался.

— Вот и хорошо…

Стояли бы и дольше, но на мобильный Амины пришел вызов — подъехало такси.

— Хорошего дня, я спать.

— Хорошего, я тоже сейчас поеду.

Амина развернулась, поплыла в сторону выхода, давая возможность вдоволь налюбоваться своим обтянутым платьем силуэтом. Своими длиннющими ногами, обутыми в туфли на шпильках, изгибами тела — повторяющими форму гитары, гордо вытянутой шеей, руками — тонкими, изящными.

В какой-то момент Миру даже захотелось догнать, развернуть, поцеловать, но ведь потом скандала не избежать, по морде заедет, между ног прицелится, да и кастрюлю жалко — упадет ведь, всех перепугает…

Наверное, именно об этом говорят, что каждый свой шаг следует взвешивать. Решая, стоит ли лезть к даме с поцелуем, никогда не забывайте подумать о судьбе кастрюли, находящейся у вас в руках. Обдумайте все хорошенько. Проводите ее взглядом… А потом идите на кухню — мыть.

Улыбаясь собственным мыслям, Дамир направился именно туда.

Поцеловать еще успеет, если желание возникнет. А пока лучше присмотреться. И к ней, и к себе. И к происходящему вокруг. Особенно, наверное, к происходящему.

Глава 5

— Дамы, сосредоточились — приступаем.

Амина была не из тех, кто бросает слова на ветер. Практически пропущенную тренировку во вторник предстояло отработать в четверг.

Девочки это делать явно не хотели — поскуливали, постанывали, пыхтели, обсев сцену в главном зале. Кто свесил ноги, кто прямо-таки прилег на жестком дощатом полу, кто не поленился — сходил за стульчиком, а потом плюхнулся на него… Атмосфера царила максимально ленивая. И максимально не устраивающая Амину.

Сама она чувствовала в себе небывалый прилив сил. Видимо, сказался стресс, связанный со встречей с человеком из прошлой жизни или то, что в последнее время не нужно было так много сил тратить на стычки с Дамиром. Или успехи в учебе, или весна… Причин могло быть масса, а результат один — в Амине открылось второе, третье и четвертое дыхание.

— У нас есть полтора часа, потом свободны, но если я останусь недовольна — оставлю еще на полтора. Вы же знаете, со мной — как в тюрьме. Быстрее сядешь… Встали, — Амина хлопнула в ладоши, вновь слыша сдавленные всхлипы, стоны, кряхтение. Но ослушаться никто не решился — девочки потихоньку поднимали свои такие молодые, красивые, подтянутые и такие вялые в данный момент тела, а Амина в это время присела на корточки, чтобы подтянуть ремешки на босоножках.

Тренировались они не при полном параде, но обувь всегда брали сценическую. На Амине сегодня были короткие джинсовые рваные шорты и простая майка. Движения шорты не сковывали — там просто нечем было сковывать, а майка была давнишней Амининой тренировочной подружкой — уже местами протертая, растянутая, мягкая к телу и дышащая не только через образовавшиеся дырки, но и потому, что хлопковая. Остальные бабочки были приблизительно при таком же «обмундировании» — кто в трико, кто в шортах или спортивных штанах, но все на невообразимых каблуках.

Еще Пирожок когда-то потешался над ними за то, что выглядят как представительницы истинного сельского гламура, за что не единожды был Аминой словесно уничтожен, потом Мир раз пытался прокомментировать их форму одежды, за что чуть ли не был физически ликвидирован — в него полетел пульт от музыкального центра. Больше потешаться не решался.

Рабочий день у него был условно нормированным и условно днем. Поэтому во время тренировок он чаще всего находился не в клубе, а если и здесь, то занимался своими делами, которых была уйма. Как бы Амина к нему ни относилась, не признать, что Мир пашет, как бессмертный пони, не могла.

Взяв в руки тот самый пульт, который когда-то не долетел до Мира, Амина поднялась на сцену, встала спиной к кулисам, размяла шею…

— Встаем, — остальные бабочки выстроились в два ряда сзади — в первом три, во втором пять.

Бросив быстрый взгляд через плечо, убедившись, что все на местах, Амина нажала на кнопку, включавшую трек…

— Раз, два, три… — все девушки сделали три шага вперед, — поворот, — слушаясь команды, обернулись на девяносто градусов, оказавшись вполоборота к сцене, переступили с ноги на ногу, подняли одну руку, за ней другую… — меняемся, — развернулись, перестроились, — и назад…

За что Амина гордилась лично собой — так это за то, что сколько бы раз в их маленьком механизме не менялись детальки, он продолжал работать так же слаженно. Автором всех номеров бабочек была она одна. Понимала, что это крайне эгоистично, имея в подчинении восемь часто достаточно сильных танцовщиц, но ни разу не допускала ни одну из них к своему святому праву.

На этой почве случалась парочка скандалов, когда приходили девочки, стремящиеся в примы, пусть даже примы ночного клуба, но и из скандалов ничего конструктивного не выходило — девочки долго не задерживались, а Амина продолжала ставить…

За восемь лет в Бабочке у нее скопилась целая шоу-программа, и не одна — мода менялась, вкусы менялись, старое приедалось и хотелось нового, поэтому она все выдумывала, вырисовывала в голове, ставила сначала для себя одной — перед зеркалом, глядя, как будет смотреться, а потом экспериментировала на бабочках…

— Дальше вы, — спрыгнув с возвышения, Амина стала лицом к сцене, внимательно глядя на то, как девочки отрабатывают.

Хореографам положено иметь отменное воображение. Ведь то, что творится на сцене во время репетиции, ни в какое сравнение не идет с окончательными вариантами выступлений.

Сегодня на улице день, и над головами не мечутся прожекторы, музыка из центра хоть и грохочет, но далеко не так, как обычно происходит, если работают все колонки.

Амина смотрела не девочек и мысленно переносилась в ночь. Там, в мыслях, ее почти полностью устаивало то, что должно было происходить, но бабочкам об этом так просто она не скажет… Нет предела совершенству.

— Еще раз, вялые мои, просыпаемся…

Три хлопка заглушили стоны, а потом вновь заиграла музыка.

* * *

— Ладно уж, свободны, — отпустила подчиненных Амина как и обещала — ровно через полтора часа. Она была крайне довольна тренировкой. Ей откровенной нравилось то, что они сегодня «натанцевали».

В такие моменты Амина начинала любить свою работу еще сильней. Именно эту свою работу она, по правде, любила. Не вертеть попой, как считали многие, а творить.

— А ты идешь? — щебечущая стайка девушек тут же рванула к выходу, будто и не было на их лицах той показательной усталости, тех тяжелых вздохов и грусти всего еврейского народа во взглядах.

— Нет, я еще сама немного позанимаюсь, хочу понять — это вы у меня, зайки, такие кривоножки или там действительно сложно все в музыку сделать и не как манную кашу по тарелке размазать.

Никак не отреагировав на бурчание Амины, бабочки все той же шумной толпой ретировались, оставив Амину наедине с тишиной огромного зала и негромким шипением магнитофона.

По правде, своими бабочками она гордилась, о чем прямо им говорила редко, но основательно. Просто глядя на них, так и хотелось тоже броситься в пляс, а чаще всего не получалось — нужно было следить, подправлять, помогать, скрывать трясучку в собственных ногах, которые так и рвались присоединиться, но вот теперь можно…

Огромным минусом места для их тренировок было отсутствие здесь зеркала. Об этом с Дамиром они тоже говорили, но уболтать управляющего на какое-то худо-бедное решение проблемы не удалось.

Другого большого помещения в здании нет, тренировочный зал устроить негде, а переоборудовать этот, что? Догадаться легко — до-ро-го. Часто Амина чувствовала себя ребенком, которого то и дело бьют по рукам родители, чья зарплата не позволяет купить то чупа-чупс, то киндер, то мороженое.

Ей достался очень бедный, к тому же еще и крайне скупой родитель — Дамирсабирыч.

Именно поэтому общие тренировки Амина обычно проводила внизу — под сценой, наблюдая, а потом иногда прогоняла все заново уже лично для себя.

Случалось, что прогоняла не раз и не два, вдруг придумывая еще какую-то новинку, случалось, просто сидела не сцене — слушала треки, иногда лежала — смотрела на потолок и игралась с образами в голове будто с шашками — меняла, переставляла, чередовала.

Развлекалась, как могла…

Сейчас же главная бабочка Баттерфляя хотела просто отплясать. Отплясать так, чтоб гудели ноги, чтоб кружилась голова, чтоб тряслись коленки с руками, и чтоб диафрагма рвалась от одновременного избытка и нехватки воздуха.

Поразмыслив несколько секунд, Амина выбрала нужный трек, дождалась проигрыша, и сделала именно так, как собиралась.

* * *

Мир шел по коридору в сторону выхода. Устал как собака. На дворе — десятый час. Через полтора начинается очередная ночь в клубе, а ему хочется разве что сдохнуть, ну или поехать домой, упасть на кровать часов на десять, а потом встать, помыться, побриться и больше никогда… Никогда не возвращаться в это адское место.

Но все, что мог предложить ему этот несправедливый мир — это смотаться домой, сменить одежку и вернуться хотя бы часов до двух ночи, а потом уж можно и в люльку — после двух, обычно, веселье из опасного — яркого, превращается в вялое и довольно унылое — народ медленно расползается по берлогам.

Идя по коридору, сложно было представить, что через час здесь будет бурлить жизнь — сейчас вокруг было тихо, никто не носился, не сбивался с ног, гоу-гоу сегодня в зале быть не должно было, поэтому в гримерной — тишина. Их тренировка, а что бы ни говорила Амина, Мир точно знал их расписание, просто предпочитал не соваться, должна была давно закончиться, бар был заполнен и приведен в божеский вид еще в обед, поэтому в зале должно было быть так же тихо, как в остальном здании.

Но, почему-то, не было. Чувствуя подвох, Мир решил не врываться, распахивая дверь с ноги. Тем более, в этом и не было особой нужды — дверь оказалась приоткрытой.

Замедлив шаг, Мир буквально подкрался к дверному проему, остановился на расстоянии вытянутой руки, отступил к стене, заглядывая внутрь, взгляд упал как раз как было нужно — на сцену.

Сначала даже показалось, что на сцену пустую, а музыку, которая громыхала сколько есть мочи, будто кто-то забыл, но через пару секунд в поле зрение попала и фигура.

Дамир дернулся, будто от неожиданности. Тут же захотелось одновременно войти и смыться незамеченным. И мимолетно прокатилась волна гнева на себя — поведение ведь откровенно мальчишеское. Не за девушкой в бане же подсматривает… Хоть все равно подсматривает…

Выходить на свет — не вариант. Амина наверняка посчитает, что он стоял тут долго, разозлится, еще чего доброго — поскандалят на ровном месте, и неизвестно, кто первый сорвется, а денег жалко. Но и уйти почему-то не выходило — ноги будто вросли. Мир даже попытался дернуться обратно в коридор, но что-то не пустило — как смолой к полу присобачило.

Именно так он и объяснил себе тот факт, что больше рыпаться не пытался — застыл, дышать стал как-то осторожней, затаился, засмотрелся…

Амине-ханым плясала от души, с душой, бездушно. Плавно, когда хочется, чтоб было нежно, резко, дерзко даже, когда музыка требует какой-то шалости.

Это был танец, который Мир уже несколько раз видел во время их ночных шоу. Он сам их не любил. Не любил и не понимал. Искренне не верил, что найдется сумасшедший, который станет ходить в Баттерфляй, чтобы насладиться этим зрелищем. Дело вкуса, конечно, но ему это казалось пошлым, раздражало.

А вот сегодня нет. Шли минуты, а раздражение не наступало, было просто интересно. Интересно и захватывающе…

Амине было что сказать с помощью тела, Мир, застыв, наблюдал уже за третьим танцем, после каждого обещал себе смыться по-тихому, но «смола» все никак не отпускала, приходилось стоять.

Мужчина понимал, что оправдание так себе, но оторваться от созерцания тоже не мог.

Смотрел на ее длинные голые ноги, на напряженные икры, на худые лодыжки, на выпуклые коленки и явно очерченные мышцы бедра. Смотрел на плоский живот, голый, потому что Амина закрутила майку под грудью. На грудь тоже смотрел, хоть и пытался отвести взгляд. На не то, чтоб выдающуюся, но очень пропорционально подходящую. На ключицы смотрел — выпирающие. На губы — то расплывающиеся в улыбке, то сжатые, то влажные после того, как по ним проведут языком, то пересохшие. На глаза не смотрел — глаза у Амины вечно блуждали, да и слишком далеко стоял.

Она была очень необычной женщиной. И ведь девушкой даже не назовешь-то особо. Не потому, что возраст уже не девичий, а потому, что девушки — они проще, они понятней, они из меньшего количества вопросов состоят. А тут не то, что загадка — а сложная ловушка с миллионом встроенных секретов.

Но вдруг Мир сделал непроизвольный выпад в сторону двери — с окончанием очередного трека Амина споткнулась.

* * *

Музыка остановилась и Амина… Такая уверенная в каждом своем движении, в каждом настолько отточенном, резком движении, запнулась, будто наткнувшись на невидимую преграду, схватилась за стул, чтоб не полететь кубарем на сцену, сгорбилась, тяжело дыша, слушая тихий шум, доносящийся из музыкального центра, прижала руку к груди…

Дамир явственно представил, как там сейчас должно быть жарко и тесно легким. Она пробежала танцевальный марафон — не иначе. Даже у него сердце ускорилось — а ведь он только следил за этим. Следил и непроизвольно ускорял дыхание, подстраиваясь под ее ритм. Ему хотелось быть причастным к этому танцу. В принципе, сейчас он уже мог признаться, что ему хотелось быть причастным к ней. Прятаться за дверью не хотелось, злить ее и злиться в ответ. Хотелось иметь право… хотя бы выйти из тени.

Размышляя, Дамир следил за тем, как Амина продолжает быстро дышать, постепенно успокаиваясь, как рука в один момент перестает прижиматься к груди, с силой упирается о спинку стула, как девушка постепенно выравнивается, разминает шею, переступает с ноги на ногу — будто проверяя, что с ними, а потом складывает руки на груди, насупливает брови, о чем-то задумываясь…

Амина оглянулась, словно проверяя — нет ли кого-то поблизости. Дамир знал точно, что его не заметят. Потом она подошла к музыкальному центру, положила руки уже на него, смотря перед собой — явно не на стену, но куда-то дальше, а потом решилась. Кажется, на что-то решилась.

Мир еще не знал, на что, но когда Амина снова вернулась к стулу, села на него, скользнула пальцами по своим непозволительно красивым ногам, таким голым в этих шортах, сердце Мира вновь ускорило бег.

Она расстегнула босоножки — ненавистные Мировы босоножки — со шпилькой сантиметров в двенадцать, пошлые, яркие, вульгарные. Сбросила сначала правый, потом левый, прямо так — сидя — поднялась и опустилась на носочки, то ли разминая уставшие ноги, то ли пробуя новые ощущения — когда ноги ближе к земле. Потом Амина подняла взгляд, вновь окидывая им помещение. И если раньше она будто проверяла — нет ли кого рядом, теперь искала. Что-то искала…

И, кажется, нашла…

Спрыгнув со сцены, Амина подошла к бару, зашла за стойку… Дамир грешным делом подумал, что главная бабочка возьмет бутылку чего покрепче, но глубоко ошибся. С Аминой ошибаться довольно просто.

Она нырнула под стойку. Там, Мир знал, стоит несколько коробок, в которых хранится хлам. В голове пронеслась масса предположений о том, что Амина может достать из такой коробки. Но как всегда он попал со своими догадками в молоко.

Девушка вынырнула, держа в руках отрез ткани и какой-то шнурок. Темно бордовый отрез ткани, служивший, скорей всего, скатертью.

Амина прошлепала босыми ногами обратно к сцене, забралась на нее, еще раз оглянулась — на всякий случай, а потом вздохнула — не то, чтоб тяжело, но так, будто окончательно решаясь, расправила сложенную скатерть, чтоб уже через мгновение обвернуться ей, как юбкой, закрепив на талии шнурком. Из-под подола теперь торчали только пальчики с черным лаком на ногтях, но и их Амина практически тут же запрятала, расправляя свою самодельную юбку. Она еще несколько раз покрутила головой, видимо, разыскивая что-то еще, чем можно было бы дополнить свой образ, но не найдя того, что хотела, в очередной раз повернулась к магнитоле, взяла в руки пульт, лежавшие на краю сцены, нажала несколько цифр — номер композиции, положила пульт на пол, подтолкнула его вновь выглянувшей ножкой, отодвинула стул на самый край сцены, встала посередине, расправила юбку, опустила руки, голову, стала ждать, пока тихое шипение музыкального центра превратится в очередную мелодию.

И как только это произошло, Дамир перестал дышать окончательно. Почему-то перестал дышать. Наверное, потому что если раньше он хотел Амину, то с первой ноты этой композиции, с первого взгляда на эту Амину — кроткую, прямую, красивую, с торчащими из-под подола пальчиками, влюбился.

* * *

Почему-то обычно, стоит человеку подумать о восточных танцах, в голове становится образ женщины с распущенными волосами, голым животом, монетами на бедрах и, безусловно, красивым, но довольно сексуально направленным танцем живота. Вот только восток знает и другие танцы. Восток… и Амине-ханым.

Стоило заиграть первым мелодичным трелям, как птица-Амина ожила. Ожила сначала осанка — ставшая еще более ровной, шея — удлинившаяся, когда казалось — больше некуда, за ней взгляд — стрельнувший в холостую, но так ярко, что Мир знал точно — находись там, куда она глянула, спрятав полуулыбку, хоть один мужчина — не устоял бы. Он точно не устоял бы. И в душе тут же кольнула тревога — а ведь она для кого-то так танцевала. Или танцует сейчас. Вроде бы наедине с собой, но для кого-то…

Вслед за взглядом ожили руки — гибкие, легкие, мягкие крылья. От плеч и до кончиков пальцев идеальные руки, и только потом — подключились ноги.

Амина будто плавала по сцене, за ее шагом невозможно было уследить, ноги полностью скрывала юбка, а впечатление создавалось такое, что она парит над землей.

В таких танцах следят не за динамикой, не ждут смены одного движения другим, в них с затаенным дыханием смотрят за тем, как лебедушка плывет по своему озеру, повторяя движение волн руками-крыльями, поворотом головы и коротким взглядом привлекая еще больше внимания. В каждом таком движение — спокойствие, женственность, кротость, красота.

В каждом таком движении, в каждом взгляде — смерть влюбленного в лебедушку мужчины. Готовность сворачивать горы и разворачивать течение рек ради того, чтоб следующий ее взгляд принадлежал ему одному.

Следя за тем, как Амина писала на сцене танцевальную сказку, Мир понял, в поисках чего она оглядывалась прежде, чем приступить к выступлению.

На сцене не хватало двух вещей — еще одного отреза ткани, которым она могла бы скрывать свою улыбку, когда хотелось, от слишком настойчивых претендентов на сердце лебедушки, и правильного претендента — нужного…

Амина сама пыталась танцевать парный танец. Она не просто кружила по периметру сцены, она кружила вокруг своего лебедя. Своего воображаемого лебедя. Она подплывала к нему ближе и тут же ускользала, он догонял ее, она дарила ему улыбку, а потом убегала, она смотрела на него из-под длинных ресниц, призывая не сдаваться, она изгибала бровку полумесяцем так, что сердце у Дамира замирало. Она плыла-плыла-плыла… А он тонул-тонул-тонул.

Не захлебывался, не барахтался, не спасал свою жизнь, а просто тонул. В ее руках, в ее глазах, в музыке, которую выбрала она.

Дамир танцевал-то только в детстве, когда мама водила их с сестрами на кружок народных танцев, а потом на свадьбах — да и то редко, да и то поддавшись общему веселью, но сейчас ему безумно хотелось вступить в танец. Оказаться на месте того воображаемого лебедя, которому адресовались все улыбки и взгляды. Которого не существовало, но которого хотелось убить. Убить за право получать такие взгляды от нее. Право исключительное…

Дамир никогда и предположить не мог, что ревновать можно к пустоте.

На последних аккордах, когда история приближалась к своему логическому завершению, Дамир заметил, что и Амина начинает ускоряться — торопится, движения становятся более резкими, в спокойном взгляде вспышками проявляется паника. Со стороны казалось, что она боится не успеть, боится, что тех пяти минут, которые длилась композиция, будет недостаточно для ее лебедя, что он сможет после этого улететь в другое озеро…

Боялась она совершенно зря, как казалось самому Дамиру, но не отметить этой горячности он не мог. И чем ближе финал, тем движения становились все более торопливыми, а на женских губах больше не было улыбки. За пару секунд до последней ноты же Амина остановилась как вкопанная, застыла, опустила руки, глядя перед собой. Туда, где должен был быть ее лебедь. И по тому, как она смотрела, Дамир понял — она танцевала не одна. А еще… ее лебедь все же улетел.

Схватив пульт, Амина выключила магнитофон, сорвала с талии шнур, после чего самодельная юбка тут же упала к ногам, сгребла свои любимые ужасные босоножки и помчала прочь. Благо, помчала через кулисы, иначе им с Миром было бы не избежать неожиданной встречи.

И видит бог, Дамир понятия не имел, что сможет ей сказать. Никогда в жизни он не видел слез Амины. Никогда не предполагал, что она умеет плакать, что в ней вообще есть слезы. А уносясь со сцены, она горько всхлипывала.

Так, что у Мира защемило сердце, захотелось пойти следом и успокоить, но она ведь не даст. И обозлится еще больше, да и не простит никогда — что подсмотрел, что влез в душу, а ведь этот танец — это было ни что иное, как ее душа.

Поэтому идти за ней нельзя было. Ей на глаза показываться теперь нельзя было. Миру казалось, что стоит им встретиться — она тут же поймет, за чем он подсмотрел. Она у него такая — прозорливая. Хотя не у него ведь… Не у него.

Дождавшись, пока пройдет еще минут пять, он вышел в зал, аккуратно свернул скатерть, служившую юбкой, сложил на стуле, сверху положил шнурок. Пальцам было приятно касаться материи. Материи, ставшей таким же невольным свидетелем чего-то тайного, как и сам Дамир. Поэтому он даже чувствовал с ней какое-то родство. Глупость, но правда. Вот только скатерть теперь не будет мучить себя мыслями, сомненьями и чувствами, а он будет.

Ступая не то, чтоб слишком тихо, Дамир направился прочь из зала в свой кабинет. Лучше бы поехал домой сразу же, как собирался…

* * *

Захлебываясь слезами и одновременно злясь на себя за то, что решила снова разбередить рану, что не смогла сдержаться, что расплакалась, Амина влетела в кабинет, захлопнула дверь, упала на диван, впиваясь зубами в подушку. И даже так — даже через сантиметры ткани, до ее ушей продолжали доноситься собственные всхлипы.

Больше никогда… Никогда она не будет танцевать. Вот так. Об этом. Думая, что с ним… Больше никогда не позволит себе снова окунуться с головой в свое прошлое. Больше никогда так явно не увидит Илюшу. И больше никогда он от нее не уйдет.

Она действительно была в этом танце лебедушкой. Она действительно встретила своего лебедя. И если десять лет тому эта танцевальная сказка закончилась красиво, то теперь могла закончиться только ее слезами. Потому что лебеди действительно любят один раз в жизни, а ее лебедь любить ее больше не может.

* * *

— Амине…

Просто так уехать Дамир все же не смог. Поэтому вернулся в кабинет, побыл там с десяток минут, спустился на парковку, прислонился к боку машины и стал ждать. Знал, что она еще не уходила — когда проходил мимо ее гримерки, слышал в ней копошение. Ну уже не плач — и то хорошо.

Вышла же на свежий воздух она совершенно не такой, какой была на сцене. И дело даже не столько во внешнем облике — в слишком облегающей юбке, высоких каблуках и блузке, застегнутой на четыре вместо пяти пуговиц. Дело во взгляде — безразличном, пустом, холодном.

В нем больше нет души. Нет боли, но и радости нет. В нем есть цель, но нет чувств.

Амина мазнула этим пустым взглядом по лицу Мира, пожала плечами, а потом направилась точно к подъехавшему пару минут тому такси.

— Я могу подвести, ночь на дворе…

— Не надо, спасибо, — не оглянулась даже. — Дай возможность человеку заработать. Ему… Не мне… — а потом Амина все же улыбнулась. Видимо, считая свою шутку о легкости собственного поведения, удачной.

— Дура ты…

Махнув на нее рукой, Мир забрался в автомобиль, чтобы стартануть раньше, чем эта контуженная лебедушка на такси.

Он понятия не имел, как к ней подступиться. Все его представления о взаимоотношениях мужчин и женщин с ней разбивались о нестандартность конкретной женщины.

И Мир сейчас имел в виду даже не то, чтобы построить с ней какие-то любовные отношения, у них просто по-человечески общаться не получалось. И это бесило.

Поэтому сегодня, как и сотни раз до этого, он просто уехал, бросив напоследок, что дура…

А она и не спорила, садясь в машину, улыбаясь водителю, подумала про себя, что Дамир охарактеризовал ее крайне точно. Полная дура, неизлечимая и неисправимая.

Глава 6

Апрель пролетел быстро для всех, но для Амины его скорость была практически космической, а все потому, что давняя мечта, практически нереальная, в которую и она-то сама не верила, вдруг решила сбыться…

Людмила Васильевна с Николаем Митрофановичем купили билеты на поезд из Краснодара в Киев и грозились прибыть третьего мая.

Счастью Амины не было предела. Узнав о таких планах старших Краевских, она тут же понеслась обустраивать свой быт так, чтоб родителям было комфортно.

Купила вменяемое раскладывающееся спальное место, на котором смогла бы провести ближайший месяц как минимум, ведь кровать собиралась уступить гостям, сделала перестановку на кухне — чтоб разместить свое спальное место именно там, договорилась с хозяйкой о том, что та не явится как-то днем выселять неизвестных ей временных жильцов…

В идеале, Амина тихонько мечтала, что жильцы останутся надолго, а то и навсегда, но в этом случае, конечно, им светило серьезное расширение жилой площади — квартиру придется менять. Как минимум — на двухкомнатную, а то и на трех. Амина с юности обожала посиделки за общим столом в доме Краевских. И если уж ей повезет все же уговорить их перебраться, то условия она собиралась обеспечить не хуже, чем были у них.

Конечно, проблем при этом возникнет куча — начиная от полного отрицания возможности жить исключительно за ее счет, заканчивая тяжкими вздохами о местных подружках и друзьях, которых в Краснодаре оставалось все меньше и меньше, но Амина собиралась за время нахождения в Киеве Людочки и Николаши, как они сами друг друга называли, убедить их в том, что с ней им будет хорошо.

И тут возникала еще одна проблема: нужно было договориться с Миром о временном пересмотре ее рабочего графика без потерь в зарплате при этом…

Договориться было… сложно.

— Я сейчас не совсем понял, Амине-ханым, — Амина тогда пришла к нему в кабинет, вела себя привычным образом — светилась уверенностью в своей правоте и качала права, он же порядком офигел. Даже скрывать этого не пытался.

— Ничего, Дамирсабирыч, не волнуйтесь, такое случается, я сейчас еще раз объясню, только медленней и с картинками, и оно к вам дойдет…

— Ты зря хамишь, милая…

— Не хамлю, вхожу в ваше положение… Вы работаете много, устаете, жалко мне вас…

После того вечера, когда Мир стал невольным свидетелем ее танцевальных откровений, их отношения пережили очередной этап похолодания.

Мир злился. На себя, ведь теперь смотреть на нее спокойно не мог — вечно хотелось… Раньше прибить, а теперь прижать. К себе. Мир жалел, что попался на крючок стервы, которая эти самые крючки даже ведь не разбрасывала. Мир хотел только одного — чтоб отпустило. А оно, зараза, все никак…

Амина же чувствовала, что что-то в нем изменилась, поэтому вела себя так, чтоб как можно быстрее вернуть все на круги своя. Как оказалось, его гнева она боялась куда меньше, чем возможной приязни. Теперь девушка пыталась не попадаться на глаза Дамирсабирычу, а если уж попадалась — то доводила до белого каления и отпускала с миром прежде, чем скандал окажется неизбежным. Про пари никто ведь не забывал, да и денег менее жалко не становилось.

— Раз жалко, тогда давай я тебя замом своим сделаю, часть работы переложу, будем вместе мало спать и много работать, как тебе? — Мир огрызнулся на автомате, и только потом понял, что «вместе мало спать» она не оценит. Попытался замять. — Что значит твое «не могу ночами»? А кто может?

— У меня все продуманно… — Амина решила, что дешевле будет оставить без внимания комментарий о совместной работе и отдыхе. Девушка положила на стол перед Миром лист бумаги, начала объяснять, — мы с девочками составили график, нагрузка у каждой увеличится на две ночи в месяц, это не так уж критично. Даже доплачивать за этот месяц не понадобится — я пообещала, что пересмотрим оклады осенью…

Мир вопросительно поднял бровь. Что хотел сказать — Амина поняла без слов.

— Нет, Дамир, я не слишком много на себя беру, я верю в твой администраторский талант и в то, что к осени выйдем в уверенный плюс.

— Окей, им поднимать не будем, но почему я тебе-то должен платить деньги за то, что ты на работу ходить не будешь?

— Я буду, — Амина вновь села на кресло напротив стола начальства, забросила ногу на ногу, отметила, как Мир скользит взглядом по этим самым ногам, а потом вновь смотрит в глаза, и во взгляде мелькает практически боль… — Буду заниматься всем, кроме ночных выступлений. Ты же знаешь, я еще при Пирожке могла себе позволить слезть с тумбы. Не слазила лишь потому, что самой так хотелось. А здесь я хореограф, Дамир, а не рядовой танцор. И ивент-менеджер, как ты сам изволишь это называть, так что…

— Хорошо, иди, сил моих нет… — Мир махнул рукой, разворачиваясь в кресле.

Амина же хотела было пустить прощальную шпильку, но вовремя одумалась. Вышла спокойно из кабинета, бросив напоследок «спасибо». С Миром творилось что-то неладное. И будь у нее меньше собственных хлопот, она бы поставила себе целью в этом разобраться, но хлопот, по правде, было с головой…

Мир же услышал, как за девушкой захлопнулась дверь, а потом приложился парочку раз затылком о мягкий подголовник кресла. Смотреть на нее не было сил. В одном помещении находиться сложно. Будто приворожила — ей богу. Мир чувствовал себя одновременно влюбленным идиотом, слабовольным дураком и упрямым бараном.

А то, что ночами ее в клубе не будет — это однозначно к лучшему. За это никаких денег не жалко. В последнее время он уже несколько раз не выдерживал — спускался ночью посмотреть на шоу местных бабочек. Смотрел и страдал. Быстро находил Амину, прикипал взглядом, твердел весь, оторвать глаз не мог, а в голове тут же намешивалось столько картинок — и этой ночи, и давнишней репетиции, и сцен, которых не было никогда, да и быть не может. И уже после десяти минут созерцания хотелось забросить ее на плечо, в какой-то каморке запереть и не выпускать. Самому можно там же замкнуться. Она, конечно, мстить будет страшно, но умереть от ее руки — не самое ужасное. Куда страшнее чувствовать себя озабоченным переростком, который вдруг влюбился в гоу-гоу клуба Баттерфляй.

Миру было тяжко. Мир боролся как мог. Мир даже Гульнару на нервах гулять повел. Искренне поверил в возможность исцеления путем замещения. Но это было настолько… мило, добро, правильно, что сахар весь вечер будто хрустел на зубах. Именно тогда Мир окончательно понял насколько жестоко с ним поступил бог, подбросив на жизненный путь встречу с Аминой. Она окончательно испоганила его и без того специфические вкусы. Ему всю жизнь нравились девушки с крутым нравом. Вот только если в университетские времена крутость нрава измерялась тем, какой скандал он получит за пропущенный десяток вызовов во время гулянки, на которую даму не взял, и каким бурным выйдет примирение после его промаха, то после знакомства с Аминой ему и те давнишние барышни казались пресными.

Ей богу, он готов был и к одной из них вернуться. К той, которая до сих пор не обросла семье, детьми, серьезностью. Но и они вряд ли до Амины дотянут.

До Амины дотянуть может только она. Во всем. И каждый раз, приходя к этому заключению, Мир начинал страдать с новой силой. За что с ним судьба поступает так жестоко, он не знал.

Тем более, не знала и Амина.

* * *

Сигнал приближающегося поезда вывел Амину из раздумий. Она стояла на перроне, ожидая прибытия родных стариков. Сердце трепыхалось, постоянно ускоряясь, сложно было оставаться серьезной — улыбка сама расплывалась по губам, нетерпение подмывало пойти навстречу поезду.

А потом мимо проехал локомотив, первый вагон, второй, третий… Амина внимательно заглядывала в каждое из окон, надеясь увидеть родные лица. Увидела их в четвертом…

— Мамочки, — увидела, сердце будто остановилось, а потом вновь забилось быстро-быстро. Людмила Васильевна приметила ее сразу же, начала махать, Николай Митрофанович чуть позже, но стоило увидеть роднулю, поступил так же.

Как назло, поезд все ехал и ехал, а Амина неслась рядом с составом, лавируя между такими же встречающими как она, чтоб не терять из виду «свое» окошко.

И после остановки снова пришлось ждать — пока откроется дверь, пока спустится лестница, пока по одному начнут выходить люди с сумками…

Амина стояла рядом с составом, нервно ожидая, пока выйдет последний из пассажиров, чтоб тут же влететь в вагон, снести тот пресловутый специально купленный чемодан и убедиться, что никуда они не денутся.

— Девушка, а вы не меня ждете часом? — какой-то неудавшийся встречатель даже решил воспользоваться временем выгрузки, подкатить, но Амине было настолько не до того, что даже не ответила никак — отмахнулась как от мухи, а потом юркнула вслед за крайним в очереди на выход, ступила на ковер, которым был устелен пол вагонного коридора…

— Люд, да я сам сейчас… Не охай… — услышала издалека родные голоса, до нужного купе практически добежала…

— Мам, пап, — застала ожидаемую сцену — Николай Митрофанович успел уже достать действительно внушающий размеров чемодан, а теперь пытался разобраться с заевшим крючком, который не давал нижнему лежаку опуститься.

— Аминушка… — и тут же попала в сильные объятья на троих. Даже на четверых, если считать чемодан, который так и остался стоять между ними. Не мешал совершенно. Сейчас ничего не мешало бы. Так тепло было, так хорошо. Сказочно просто.

— Идем, девочки, идем… Там обнимемся. Сейчас поезд тронется, дальше поедем… — зерно рационального вселил в них Николай. Дал немного пообниматься, но тут же скомандовал выходить. Естественно, спорить с ним не собирались, Амина схватила чемодан за ручку, повезла к выходу.

Вновь увидела неудавшегося поклонника.

Стоял, болезный, в обнимку с женой и с дочкой на руках. Жена — красавица, дочка к нему жмется так, что видно сразу — соскучилась жутко, а этот кобель…

Вновь Амину заприметил, подмигнул, жену обнимая, дочку в щеку чмокнул.

— Чемодан снести поможете? — и будь Аминина воля, спустилась бы да заехала казанове меж рогами, да не вовремя сейчас, родные расстроятся. Но хотя бы пользу от игривого поиметь можно.

Недолго думая, мужик отдал дочку в руки жене, понесся навстречу. Чемодан снял, ручку подал, поцеловал бы, наверное, не успей Амина вовремя ее выдернуть, а потом развернуться, чтобы подать уже родителям.

Николай Митрофанович раньше отказался бы. Он у них мужчина сильный, крепкий, да только колено ведь не из любопытства лечить решил, а потому что действительно беспокоило. Спустился, подал руку уже своей Людочке…

— Ну что, привет, Киев, — а потом они вдвоем оглянулись, синхронно делая глубокий вдох… — Давно не были, да? — Николай глянул на жену.

— В советское время еще, после университета приезжали, Сашке десять было, Илюше три… Изменился Киев, Аминушка?

— Вот сейчас и узнаем, обзорную экскурсию устроим, — еще раз быстро обняла приехавших, а потом схватила чемодан, направляясь прочь с перрона.

Хотелось парить, летать и не верилось…

— Ты видел, Коль, как наша Аминушка — пальцем поманила и все, уже бежит чемодан ловить…

Людмила Васильевна обращалась к Николай Митрофановичу, но Амина их прекрасно слышала — улыбнулась. Столько гордости было в этих словах. Столько любви в этом «наша Аминушка»…

— Видел, Люд, видел. Еще бы… Я бы тоже бежал, будь помоложе…

Амина обернулась, послала Николаю Митрофановичу воздушный поцелуй, а потом посеменила дальше, не в состоянии спрятать улыбку. Этот голос… Как же она любила этот голос…

* * *

Дальше по плану у них была маленькая обзорная экскурсия. Они проехались по центру, несколько раз даже остановившись, когда Людмила не могла сдержать свое «ой, а помнишь, мы тут…», вышли на набережной, съели по мороженому, а потом покатили домой, где их ждал самый настоящий пир.

Таксист помог затащить чемодан на восьмой этаж, за что получил хорошие деньги и улыбку Амины, а Людмила с Николаем почему-то замялись на пороге квартиры…

— Проходите, мам, пап, проходите… Вон тапочки… Надеюсь, удобные…

— Вы тут такие хорошие, Аминушка… — и только потом поняла, почему же они застыли на пороге как вкопанные.

Главная бабочка Баттерфляя долго размышляла, что делать с висевшей здесь на стене фотографией. Думала снять — чтоб не теребить старикам душу, но и жизни своей не могла представить без того, чтоб зайти в дом и встретиться взглядом с серыми глазами Илюши.

Думала долго, а решение так и не приняла, все откладывала на завтра. Закончилось тем, что поехала на вокзал, так ничего и не предприняв.

— У нас дома такая же, но меньше стоит в вашей комнате, помнишь же?

— Помню, — Амина улыбнулась, тоже задерживаясь на какое-то время взглядом на фотографии.

Амине казалось, что в восемнадцать лет она выглядела совсем еще ребенком, но уже была невестой. Впрочем, и Илюша в свои восемнадцать тогда не тянул на главу серьезного семейства. Вот только им было наплевать. Они любили безоговорочно и беззаветно. Женились рано, по любви, будучи знакомыми меньше года, преодолев все преграды и наплевав на все предрассудки. И на этой фотографии никто не смог бы увидеть их сомненья или страхи. Там были два влюбленных взрослых ребенка. Илья и Амина Краевские.

— Проходите, я там в ванной вам полотенца развесила, банные на кровати положила, если хотите, давайте вы пока от дороги отойдете, а потом ужинать будем. Я долму накрутила, но тушиться еще не ставила, она когда свежая, только из кастрюли — вкуснее…

— Есть, наш генерал, — первым от фотографии взгляд отодрал Николай Митрофанович, взял за руку Людмилу, повел исполнять указания.

Амина же, проходя мимо застекленной рамки, провела пальцем по нижнему ободу. Поступала так часто и ничего не могла с собой поделать — хотела хоть таким образом коснуться если не живого человека, то живых воспоминаний.

* * *

Банные процедуры и приготовления Амина со старшими Краевскими закончили одновременно.

Уже в семь они дружно сели за расположенный на кухне небольшой стол, щедро уставленный вкусностями. Амина старалась — готовила, носилась в поисках излюбленных родительских деликатесов, вырвала в жестокой схватке последний киевский торт, долго по запаху пыталась найти настоящий ароматный чай, а не чайные красители, которым часто довольствовалась сама.

Николай с Людмилой охали и ахали, с благодарностью поглощая выставленные на столе угощения. Амина же разве что не урчала кошкой, так она была довольна всем происходящим. После восьми лет попыток убедить себя, что у одиночества, зовущегося уединением, есть своя незаменимая прелесть, она наконец-то могла смело признаться, что в легкую променяет все его прелести на возможность вот так проводить вечера.

— Обратные билеты мы еще не брали, Аминка, но больше месяца просидеть действительно вряд ли сможем… Саша обещал нам внуков подбросить на все лето.

— Пусть Сашка сюда подбрасывает…

Старшие Краевские рассмеялись, расценив как шутку, а Амина доказывать, что на самом деле готова принять еще и внуков, не стала. Тем более не стала говорить, что планирует сделать многое, лишь бы их приезд длился и длился…

— Да и делать нам здесь что?

— Гулять, отдыхать, книги читать. Я нам программу придумала — на неделю на море рванем, в Одессу.

— Да ты что! У тебя же работа, ну и какое нам море? Мы еле до тебя добрались на поезде. Как раз месяц отходить будем.

— Я все продумала, мамочка, на работе график у меня плавающий, сегодня вон выходной взяла — никто не умер, в Одессу самолеты летают. Очень дешево, кстати, получается. Вы рядом с Сочи живете, но в последний раз когда у моря были? Правильно, даже вспомнить тяжело. А врач что сказал? Тоже правильно, морской воздух и морская соль вам очень даже кстати…

Иногда Амине и самой становилось страшно от собственной активности, но деваться было некуда — перебороть свое желание угодить им, она не могла.

— А тебе точно за это ничего не будет? За график твой… плавающий? — во взгляде Людмилы был целый океан участия и сомнений. Она отлично помнила дочкины рассказы о сложностях с начальством. Прекрасно понимала, что их Амина еще и во многом недоговаривала.

— Ничего, у нас затишье.

— Перед бурей? — Николай Митрофанович хмыкнул.

— Скорей всего, — Амина улыбнулась в ответ, задерживаясь чуть больше, чем обычно разрешала себе, на взгляде серых глаза старшего Краевского. Сыновья пошли в отца. Были так похожи… — Но я к бурям привычна, не впервой…

— Ну а как у вас там вообще дела, как твои девочки?

Краевские были в курсе того, где именно работает Амина. Сначала, конечно, только головой качали, смутно представляя, что такое ночной клуб и чем он отличается от публичного дома. Амина не жалела сил и времени на то, чтобы популярно объяснить, что ничем крайне постыдным они там не занимаются, и пусть даже соседям об этом с гордостью особо не расскажешь, но переживать им не о чем. Зарабатывает она хорошо — на жизнь хватает, и им переводы приходят регулярно, хоть они и принимают их неохотно. Дело свое любит, танцы не бросила, никто ее не обижает.

Со временем, Краевские ей поверили, работу ее приняли, волноваться не перестали, но теперь хотя бы волнения эти были такими же, как у любых других родителей, чьи дети развозят пиццу, чинят компьютеры или считают ставки по кредитам.

— Девочки хорошо, без меня теперь будут, пускаю их в свободное плаванье, а сама займусь постановками, сотрудниками и… вами…

Людмила Васильевна рассмеялась.

— Вот бы побывать у вас там… В твоем любимом Баттерфляе… Интересно ведь…

— Ну раз интересно, побываем. Но лучше, я думаю, днем. Ночью шумно, душно, особо ничего и не разглядишь.

— Да ты что, Аминушка, куда нам ночью? Мы ночью спать будем…

Вопрос сна тоже вызвал у них живую дискуссию. Узнав, что дочь собирается пожертвовать ради них собственную кровать, а сама ночевать на раскладушке, Краевские категорически отказались от такой щедрости и тут же полезли в интернет в поисках ближайших гостиниц. Амина с одной стороны загордилась тем, что сумела таки подружить старшее поколение с интернетом, а с другой не менее категорически отключила вайфай до полного урегулирования ситуации.

К счастью, проблему все же удалось решить полюбовно — переезжать Краевские передумали, но договорились проспонсировать приобретение более приличного спального места. Амине это было только в радость, потому что у стариков сразу появилось и понимание, чем же они будут заниматься в ближайшее время, пока она вынуждена будет сбегать на работу.

Наевшись от пуза, они всей дружной компанией перебрались в комнату, устроились на кровати и занялись разбором чемодана, который, как оказалось, наполовину был заполнен не одеждой гостей, а всякими памятными безделушками и сувенирами.

Тут тебе и одежда самой Амины десятилетней давности, которую уже не наденешь, о которой и думать забыла, но так приятно теперь провести по ее ткани, вспоминая, какие события связаны с ней. Тут и целая стопка фотографий, разложенные в хронологической последовательности. И завернутые в носовые платочки гранаты…

— Это самые настоящие — бакинские — оттуда бандеролью ваш Аббас Абдулович передал, как узнал, что мы к тебе едем. Видишь, даже инициалы твои на них есть?

И правда, Амина покрутила гранат в руках, отыскав на боку вырезанную букву А. Было так приятно, что словами не передать.

Аббас — был ее первым хореографом, потратившим больше десяти лет на то, чтоб из чумазых девочек с мальчиками они стали самыми настоящими примами народного танца. Амина благодарна была ему за все. За науку, за любовь, за силу. А теперь еще и за гранаты.

— Вы общаетесь?

— Конечно, зайка. О тебе постоянно говорим, от тебя ему приветы передаем. Знала бы, как он радуется. Он вас с Ильей очень любил. До сих пор в пример ставит. Представь?

Представить Амине было сложно, но она кивнула. И прижала гранат к груди. Он будто был теплым, будто источал ее родное бакинское солнце и любовь учителя Аббаса.

— А учеба твоя как?

— Хорошо… Заочное, это, конечно, сложно, но я очень довольна…

— До сих пор не верится, что ты решилась. И так радостно…

— И мне не верится, если честно, но если б не… — Амина запнулась, решив, что продолжать не стоит. — Но я очень рада…

На самом деле, главным мотиватором для того, чтобы пойти учиться, для нее стал Дамир. Дамир, доставший своими уколами, шуточками и намеками на то, что ее мнение — это мнение девочки без высшего, способной разве что попой крутить, да глазки строить.

Вот так, вопреки, она сначала подала документы, потом поступила, сдала первую сессию, теперь медленно, но верно двигалась ко второй…

Дамира благодарить за это она не спешила, но себе честно признавалась в том, что без него процесс бы затянулся.

Вечер пролетел быстро и так насыщено, что разобрав всей толпой чемодан, помыв той же толпой посуду и прогулявшись вечером по парку рядом с домом, в десять все разбрелись по постелям.

Амина устроилась на своей многострадальной раскладушке, которая на поверку оказалось очень даже комфортной — нигде не проседает, не жмет, не грозит сложиться или развалиться, уставилась в потолок, слушая, как в соседней комнате тихо шепчутся Краевские. Видимо, обсуждают пережитый день. Глубоко вдохнула, выдохнула, вновь вдохнула… Закрыла глаза… Поняла, что счастлива.

Поняла, что как бы долго и старательно не убеждала себя, настоящее ее счастье в близких людях. В любимых, в родных, в способности делиться тем, что имеет.

Что долму девочкам принесла не потому, что жалко если пропадет, а потому что хотела накормить. Что за торт киевский в магазине ругалась не ради того, чтобы желчь выпустить, а потому, что Николай Митрофанович этот торт очень любит.

И это счастье — иметь возможность дарит радость тем, кому хочется ее дарить. Делиться тем, что имеешь. А впереди еще месяц такого счастья…

* * *

Мир сидел у себя в кабинете, глядя перед собой.

Точно знал, что сегодня Амины не будет — попросила отгул. Зачем — конечно же не объясняла. А предположения были самые разные — мужика завела…

Завела мужика…

Или мужик завелся…

В принципе, сколько в мире мужиков — столько у Мира было предположений.

Именно поэтому он уже второй час сидел в тишине, их перебирая. Эти самые предположения.

Работа не работалась, сон не спался, еда не елась. Хотелось знать, где шляется его зараза.

Хотелось ее крови… и любви.

Недолго думая, Мир взял в руки телефон, покрутил немного, а потом начала писать:

«Нужно поговорить, пиши адрес, я подъеду», отправил.

Долго ждал ответа — минуты полторы. Злился — жуть. Даже второе строчить начал. Что-то о том, что игнорировать начальство — прямой путь к увольнению, но Амина все же ответила.

«Больной? Я сплю уже».

«Сама?» — набрал, удалил… Снова набрал, удалил… «Завтра в десять утра сможешь приехать?» — отправил.

И снова ждал.

«Смогу».

Выдохнул. А вдогонку еще одно пришло.

«Езжай домой, Дамир. Ты в последнее время очень устаешь. Если не хочешь отбросить копыта на работе, отдохни. Мне-то твоя кончина только в радость, но у Бабочки нет денег на твои похороны. Мы копим на костюмы».

Дамир прочитал дважды, почему-то улыбаясь.

Представил, как Амина набирала это сообщение, хитро скалясь, а потом все с той же ухмылкой закрыла глаза, засыпая… Аж на душе потеплело.

Отвечать не стал, встал из-за стола, выключил в кабинете свет, спустился на первый этаж, проходя мимо грохочущего басами зала и Амининой каморки. Затормозил у нее — заглянул. Краевская ее все равно никогда не закрывала. По этому поводу они тоже уже ругались. Мир настаивал на том, что все двери должны быть ночью закрыты — неизвестно кто сюда забредет, Амина же легкомысленно отмахивалась. Мол, если кому-то хочется спереть ее сценические труселя — ей не жалко.

Дамир окинул взглядом помещение — маленькое, душненькое, жалкое такое, почувствовал укол совести за то, что запроторил ее сюда, но сейчас что-то менять уже поздно — он пытался, она гордо отказалась. Прошел внутрь. На столе лежала тетрадь — он открыл ее, пролистал, не особо всматриваясь в содержание. Там были какие-то формулы, записи, снова формулы. Подошел к шкафу, провел пальцами по аккуратно развешенным «сценическим труселям», заприметил подушку, удивился сначала, а потом подумал, что это вполне логично. Странно только, почему у него самого тут до сих пор подушка не лежит. Вернулся к дивану из кожзама, опустился на него.

Запрокинул голову, глянул на полоток, потом протянул руку к выключателю света, зачем-то его потушив… Просто решил посидеть в темноте. Немного глаза устали.

А диван-то действительно удобный — так и хочется прилечь, отдохнуть, расслабиться, эх… Мир сладко зевнул, думая о том, что посидит еще пять минуточек, а потом непременно свалит. Приедет домой, чего-то съест, завалится спать…

Думал-думал-думал, чтоб прямо здесь заснуть.

Мир не знал, что он уже не первый мужчина, ставший жертвой снотворного действия этого дивана. Не знал, что когда-то Глеб Имагин опростоволосился так же, а получил за это… и не только за это — сердце Имагиной Насти. Он не знал, что проспит так до утра, а утром его застанет Амина.

Его солнышко, его заноза в заднице, его лучший в мире адский будильник.

Глава 7

Амина сидела на стуле, как следователь на допросе, уткнувшись подбородком в спинку, внимательно глядя на нежданного гостя, явно заночевавшего в ее кабинете. Ирония судьбы — ни больше, ни меньше. И Женя Лукашин у нее на новый лад не упился вусмерть, а вусмерть устал, поэтому и заснул здесь — трогательно поджав под себя ноги на ее недобитом диванчике.

Войдя в гримерную, первым делом Амина схватилась за сердце, со словами «мать вашу» тут же тихонько сползла по стеночке, но потом присмотрелась, осознала, собралась, отлипла от стены, подошла к спящему.

Пыталась делать это тихо… Проверила — вроде дышит, во всяком случае щеку обдало теплым воздухом, слюни на подлокотник не пускает, даже ботинками обивку не пачкает. Формально и придраться не к чему, кроме как к нарушению границ частной собственности.

Убедившись, что племенной жеребец Дамир Сабирович Бабаев копыта у нее в кабинете не отбросил, Амина отошла, присела сначала на трюмо, расположенное прямо напротив дивана, продолжая разглядывать нарушителя ее сердечного спокойствия, потом на стул, все так же глядя на мужчину, потом встала, прошлась… Вышла из кабинета, прогулялась…

Все надеялась, что он проснется сам и уйдет с миром. Давала ему шанс, так сказать. Ведь прекрасно понимала — их сцена «а по утру они проснулись» не обойдется без стычки, но Мир то ли так устал, то ли подсознательно жаждал проснуться при ней, но когда Амина вернулась — по кабинету все так же разносилось тихое сопение.

На часах было девять с небольшим, Амина явилась заранее, солнечные лучи добрались даже сюда — через маленькое окошко под потолком — служившее больше вентиляцией, чем средством освещения. И оставшееся до десяти время провела тут же — сначала листала конспекты, потом думала о чем-то своем, глядя в окно, на диван, на себя в трюмо. Потом смотрела только на диван и думала о нем…

Дамир вызывал в ней странные чувства. Сейчас жалко, часто раздражает, вчера развеселил своими смс-ками в два часа ночи. Понять его сложно, раскусить еще сложней. Если изначально они были абсолютно явными конкурентами, то в последнее время роли слегка изменились. И дело ведь не столько в этом ее наивном пари, которое стало скорей поводом для оттепели. Кажется, оба устали от вражды, но и дружить не научились. А не дружить…

Этот вариант Амина для себя не рассматривала. Причин было много.

Первое — она в этом не нуждалась. У нее была Бабочка, дома ждали Краевские. Были цели — добиться права на свое шоу, закончить заочку, отодвинуть Бабаева и занять место полноценного управляющего Баттерфляя. Мужики в этот план вообще не вписывались, а конкретно Бабаев тем более.

Второе — он в этом не нуждался. Конечно, поглядеть на нее любил. Но кто не любит? Пирожок вон вообще слюной захлебывался, стоило ей на горизонте появиться, а этот явно не меньший ценитель женской красоты, разбирается… Но поглядеть — это вам не вместе закаты с рассветами встречать, а один раз перепихнуться и разойтись у них не выйдет. Амина нутром чувствовала, что это интерес не утолит. Ни его, который явно есть. Ни ее, который она категорично отрицает.

В очередной раз расставив для себя все точки над «и», Амина на мгновение замерла, осознавая, что ее спящий горный красавец изволят проснуться…

* * *

Чувствовал себя Мир говном. Будто ночь провел на вокзале. Будто знал, как это — проводить ночь на вокзале.

Затекло все: ноги, руки, шея, спина. Башка трещала, организм хотел то ли спать, потому что последние часы расценил не как жизненно важный «отсып», а как издевательство, то ли есть, потому что про ужин Мир благополучно забыл, то ли сдохнуть. Это, конечно, решило бы все проблемы разом, поэтому было самым предпочтительным вариантом.

Сдохнуть захотелось еще сильней, когда Дамир вспомнил, где заснул, а потом совсем перед глазами заплясали виселицы, когда открыл один глаз, в который метко целился солнечный лучик, за ним второй. И так — двумя, осознавая, что это его жизненный крах, поймал выжидающий взгляд сидевшей напротив Амины.

Она ничего не спросила — просто бровь приподняла, сидела спокойно и ждала… чего-то от него.

— Черт… — явно не этого.

Мир кое-как сел, попытался размять шею со спиной.

— И тебе доброе утро, — по правде, Амина его прекрасно понимала. Этот диван и в разложенном виде-то не самый удобный, а вот так — скрючившись, он, наверное, поистине страдал.

— Воды дашь?

Амина вредничать не стала — дала. Сначала один стакан, а потом второй.

— Сушит? Пил что ли?

— Нет. Просто страдал.

Мир даже встал, размял уже ноги, а потом снова спину, чуть не застонал, потер лицо. Было хреново, но он хотя бы постепенно начал просыпаться, в себя приходить.

— Почему страдал?

— Не знал, где ты ночи проводишь… — буркнул себе под нос, но Амина услышала.

— Что? — застыла посреди комнаты, руки в боки уперла, уставилась серьезно.

— Говорю, думал, где ты по ночам шляешься… Бабочку бросила, и где теперь жопой крутишь? — вопрос получился злым. В принципе, на другой расчитывать от невыспавшегося, недовольного мужика было бы глупо.

— Не твое дело… — Амина же практически ошалела от хамства. Нет, она уж свыклась с тем, что с ней Мир особо слов не подбирал. В принципе, как и она с ним. Но вот так… На ровном месте… После того, как она его пожалела — орать не начала, как только обнаружила в кабинете, выгнать мокрым веником не пыталась, даже слова-то кривого не сказала! — Совсем ты берега видеть перестал, начальник, — бросила в ответ презрительно.

— Ну-ну, — и Миру ведь самое время на мировую пойти — осознать, признать, поблагодарить за гостеприимство да смыться, пока не вспомнила, что он ее вообще-то утром на встречу приглашал, а причину для встречи придумать не успел, но куда там — тормоза отказали. — Это мне говорит человек, который начальника в лицо жлобом зовет и позволяет себе ультиматумы ставить. Мол, «не буду работать тогда-то и тогда-то, а вот тогда-то буду…», — язвительно передразнил женский манер, — это ты охамела, и терпеть я это не буду!

Рявкнул, а потом вышел из каморки, зло хлопнув напоследок дверью.

Типа слово последнее за собой оставил. Ну как же… Конечно… Так Амина и позволила…

Именно поэтому, выждав минуту, девушка вылетела из комнаты, понеслась следом за Дамиром, который явно направлялся к себе в кабинет.

— Ты мне пятьдесят тысяч висишь!

— Щассс… — Мир оглянулся, бросил взгляд, достойный самой Амины — такой же молниеметательный, а потом ускорился.

Видимо, очень ему хотелось стукнуть еще одной дверью перед ее носом.

И догнать его Амине было практически нереально. У мужчины и шаг размашистей, да и обувь куда удобней. Сколь бы опытным носителем каблуков Амина не была, как бы ни ускорилась, приходилось практически бежать только для того, чтоб дистанция оставалась той же.

На лестнице стало еще хуже — Мир-то взлетел, а ей нужно было внимательно смотреть под ноги, чтоб не споткнуться и не покатиться кубарем обратно.

— Закроешь дверь — получишь по морде…

Отчаянное последнее китайское предупреждение Мира ну никак не испугало. Он затормозил непосредственно возле своей двери, с ухмылкой проследил за тем, как Амина взбегает на последнюю ступеньку, как цокает своими долбанными каблуками по дощатому полу, царапая лак, дождался, когда она окажется довольно близко, медленно зашел в кабинет, глянул напоследок и попытался таки закрыть злосчастную дверь.

Откуда в девушке взялись силы — одному богу известно, но маневр провернуть Миру не удалось, Амина резко дернула ручку за секунду до того, как та с хлопком закрылась бы.

Дернула с такой силой, что вырвала из рук не ожидавшего подобной прыти Дамира, влетела в кабинет, хлопнула уже за своей спиной, а потом с чувством, с замахом, со смачным шлепком отвесила Миру пощечину.

— Я свое слово держу, а с тебя пятьдесят штук… — собиралась тут же развернуться и смыться, но кто даст-то.

— Отлично, тогда с тебя тридцать, и это мы в счет долга не берем…

Что именно — «это» спросить Амина не успела.

Ее, успевшую уже развернуться к двери, резко крутануло, впечатало в стену, не сильно, но ощутимо, воздух из легких вышел, а через секунду вдохнуть уже не дали — Мир прижался своими губами к губам такой милой сердцу занозы.

* * *

Почему взбесился — и сам бы не сказал. Почему забыл о пари — хрен его знает. Почему решил поцеловать, получив по морде — потому, что по морде уже получено, хуже некуда, можно рискнуть.

Поцелуй получился… больным.

Амина ошалело позволяла себя целовать первых пару секунд. Да и то «позволяла» — это образно.

Застыла, упершись в мужскую грудь руками, губы сжала, дышать перестала. А потом отмерла — брыкнулась раз, второй, вновь замахнулась, чтоб по лицу заехать…

— Отвали, придурок, — оттолкнула, схватила стоявшую на тумбе рядом керамическую фигурку. — Совсем сдурел?

Бежать не спешила, но поцеловать во второй раз Мир не решился бы. Удовольствие… сомнительное.

— Чего орешь? — до этого их лица продолжали находиться на расстоянии нескольких сантиметров, теперь же Мир сделал шаг назад. Стратегически решение было неправильным, потому что теперь Амина могла спокойно заехать этой фигуркой в область между глаз, но и зажимать ее в углу — чревато последствиями.

— Еще раз… Попытаешься… Меня… Поцеловать… — ультиматум Амина ставила, восстанавливая дыхание. Не то, чтоб этот поцелуй ее настолько впечатлил, но ошарашил знатно. — Кастрирую.

— Голыми руками, подозреваю, — Мир же действительно потерял вид на берега. Сам не знал, на что нарывается. Но, кажется, так соскучился по их стычкам, что собирался получить по максимуму. Не зная даже, как этот максимум может выглядеть.

— Идиот ты! — на Амину подействовало — она взбесилась еще больше. Серьезно замахнулась, бросила. Мир успел увернуться. Фигурка полетела в противоположную стену, чуть не попав в окно, отскочила, упала на пол.

— А ты висишь мне тридцать штук и гривен сто за эту хренотень.

— Отлично, тогда я сейчас сравняю счет. Готовься ловить головой оставшиеся двадцать тысяч, которые должен мне ты…

Амина огляделась, схватила все с той же тумбы оставленный там стакан, бросила в отошедшего к столу Дамира, промазала, но не отчаялась.

— Знаешь что, скотина?! — и слова подбирать перестала… — Ты мсе всю жизнь испортил! У меня в жизни все было прекрасно, пока ты не заявился в Бабочку со своими правилами и дебильным невосприятием меня! — в Мира полетела пепельница. — Пока ты не начал придираться по мелочам, пока ты не начал бесить меня одним своим видом! — а потом кипа салфеток, которые даже на метр не отлетели, тут же осыпавшись к ногам Амины. Над чем Мир с удовольствием посмеялся, а Амина зло зарычала, подбегая теперь уже к стеллажу и доставая оттуда какую-то книгу. Бросила. Промазала.

— Так может ты в меня влюбилась, Амине-ханым? Раз я одним видом тебя бешу?

И вновь Амина зарычала, метнув уже диванной подушкой. Мир ее поймал, бросил обратно, попал.

— Еще раз так назовешь…

— Тоже кастрируешь, Амине-ханым? Боюсь, что с такой меткостью сначала руки и ноги отрежешь, а потом уже куда нужно попадешь…

Практически с боевым кличем подбитого слона, ну или просто издавая звуки, свойственные женщинам в истерике, Амина приблизилась к столу, попыталась дотянуться до Мировой шеи. Хотелось просто подержаться. Просто туго так сжать и пару минут не отпускать.

— Ненавижу…

Амина метнулась за стол, Мир в обратную сторону.

Почему-то осознав, что вывел ее из себя, сам мужчина успокоился. Успокоился и теперь с радостью впитывал ее гнев. Такой искренний, чистый, ощутимый. Любовался ее пылающим лицом, выбившейся из хвоста прядью черных волос, налитыми злостью глазами, сжатыми губами.

— Ты такая красивая, Амине-ханым, глаз не отвести, — и чувствую невероятную эйфорию, Мир не мог не признаться в том, что крутилось на языке.

— Ты труп, — Амина же, почувствовав очередной прилив сил из-за его насмешливого, как казалось ей, комплимента, схватила теперь уже другой стакан, который стоял на столе, занесла руку для броска.

По правде, попасть Амина хотела разве что впервые или во второй раз. Дальше она уже не сомневалась, что Мир сможет увернуться, но сдержать злость не могла. Ей нужно было ее выпустить, иначе тело грозило взорваться.

И Мир благополучно увернулся бы от этого стакана, если бы он летел в него, но во время замаха он соскользнул, и траектория получилась немного не такой, как рассчитывала Амина.

Целилась в Дамира, а получилось, что стакан полетел к двери.

На несколько мгновений застыв, что Амина, что Дамир следили за тем, как очередной снаряд стремится мимо цели. Они и предположить не могли, что именно в эту минуту кому-то взбредет в голову вломиться в кабинет.

Они и в страшном сне представить не могли, что явится туда Глеб Имагин.

Что откроет дверь без стука, что ступит ногой в кабинет, что сначала не поймет, почему Амина с Миром смотрят на него такими перепуганными взглядами, а потом не успеет увернуться от летящего на него стакана.

Амина подумала — увольнение.

Мир подумал — сотрясение.

Глеб подумал — смерть.

И свет погас.

* * *

Чувства, который сейчас испытывал Глеб, чем-то напоминали ему состояние комы после пережитой аварии.

Он понимал, что надо открыть глаза, но было так тяжело это сделать…

Слышал, как кто-то переговаривается сверху, но облегчать участь этим смертоубийцам не хотел.

— Мир, может скорую? Оно так ему врезало…

— Конечно, врезало, Амине-ханым. Ты ж если бросаешь — то на убой, зайка моя.

— Не ёрничай, придурок. Если что — скажу, что была в состоянии аффекта, а аффект мой — это ты. Тебя судить и будут.

— Господи, какой юрист пропадает! Логика — бетон. Сила в руках — богатырская. С начальством разговаривает — жуть как правильно. Одному по мордам дала, второго стаканом отключила. Очень мотивирована идти на повышение по трупам конкурентов.

— Да заткнись ты! Он проснется сейчас…

Все это говорилось шепотом, но даже так Глеб расслышал и не смог удержаться от смеха. А еще было жутко любопытно, когда она успела заехать Миру по мордам…

Возможно, действительно контузило, вот он как дурачок и смеется, но смешно было неимоверно.

Он открыл глаза. Сел на диване, на который его, видимо, затащил Дамир после техничного отключения в исполнении Амины, придержал рукой мокрую тряпочку, которая лежала на ощутимой уже шишке на лбу. Оглядел своих коллег.

Амина стояла… виноватая. Бессознательно заламывала руки, смотрела, как провинившийся пес, будто наготове сбежать. Во взгляде Мира тоже мелькнуло беспокойство, но, видимо, рассудив, что раз встал — значит жить будет, Бабаев разом повеселел.

— Убить хотели? — Глеб спросил максимально серьезно, переведя взгляд с Мира обратно на Амину.

— Прости, Глеб, я случайно.

Расчет был правильным — в Амине проснулось максимальное чувство вины. Теперь из нее хоть веревки вить можно.

— Спасибо, что не специально. Имущество казенное?

— Ага, — Мир поднял валявшийся все там же стакан, вернул на стол. — Казенное, неубиваемое. Как и твоя голова.

Мужчины прыснули смехом.

По правде, по голове Глебу досталось знатно. Когда Настя узнает — придется идти в больницу — проверяться, но ситуация вышла комичной.

Амина же юмор не оценила. И если из чувства вины Глебу ей сказать было нечего, то Миру достался такой красноречивый взгляд, что Имагин понял — еще не один стакан отскочит уже от головы управляющего Баттерфляя.

Отсмеявшись, порассуждав о том, что же все-таки случилось, Глеб вспомнил, зачем, собственно, пришел.

Встал, прошелся по кабинету, полюбовался на свою шишку в зеркальном отражении. Отложил тряпицу, взял все тот же стакан, приложил холодненьким бочком ко лбу. Развернулся к подчиненным.

— Я отчеты смотрю, все хорошо, продолжайте в том же духе… Не в смысле настолько радикальных методов, но в смысле проводимой вами политики партии. Но у меня тут возникло одно предложение, хочу с вами поделиться…

Амина с Миром синхронно приподняли брови.

Это вышло так одинаково и забавно, что Глеб хмыкнул. Ему стало интересно, а сами-то они хотя бы представляют, насколько похожи?

— Ко мне обратились представители «Stage guys», у них запланирован тур. Мировой. Запланирован давно, и Киев в списке городов не значится. Но ребята веселые — райдеров особых не выдвигают, но часто себе на уме. У одного из них какая-то поклонница по переписке в Киеве есть. Видимо, дама очень мощная, потому что ради нее парень хочет попасть в Киев. А раз уж они здесь будут, то сами понимаете — концерт организовать можно. С их агентом мы когда-то учились, он мужик адекватный. Понимает, что если приезд через месяц, зал приличный не организует, а с клубом договориться можно.

— А какого числа приедут?

— Шестнадцатого июня.

— У нас… — Мир на секунду завис, вспоминая.

— Бакинцы.

На выручку пришла Амина. Она-то помнила все и всегда.

— Отменить сможем? — Глеб перевел вопрошающий взгляд с Амины на Дамира и обратно.

Те тоже переглянулись.

— Наверное, сможем… — Мир ответил не то, чтобы очень уверено, Амина же вообще скривилась.

— Просто те ребята очень популярны. Во-первых, цены на билеты будут выше. Во-вторых, они раскупятся и окупятся. Это реклама для нас. Поверьте, в новостях нескольких покажут. Плюс неустойку, если вдруг ради них мы от кого-то откажемся, оплатить обещали они со своей прибыли. То есть ребята очень заинтересованы. Нам нужно только согласиться…

— Ладно, как-то решим.

Мир видел, что Амина сильно сомневается. Даже губу закусила, а когда он во второй раз согласился, вновь скривилась.

— Дашь нам контакты этого агента, договоримся сегодня-завтра. Нужно билеты в продажу пускать и что-то делать с бакинской группой.

— Вы продажи уже начинали?

— Да. Идут не очень быстро, но билетов сто продали…

— Тогда попытайтесь договориться о переносе, а не отмене. Если нужно — я лично встречусь и извинюсь. Не хочу, чтоб они были в обиде. Ребята нормальные?

— Да уж… — Амина ответила, подразумевая что-то понятное ей одной.

— Ладно, в общем, на связи. Я контакты брошу, а вы занимайтесь…

Глеб попрощался с Миром, вновь выслушал извинения от Амины и умчался в свою долгую и счастливую жизнь, хвастаться перед женой шишкой, управляющий же Баттерфляя и его же ивент-менеджер остались в кабинете, чувствуя пустоту, неловкость и немного панику.

Пустоту чувствовал Мир, остальное — Амина.

— Дамир, с Русланом такие штуки не пройдут просто так… — и поцелуй забылся. И гонки после тоже. Мысли о необходимости говорить с давнишним знакомым в таком ключе вытеснили все остальные переживания.

— Я довольно хорошо знаю его, Амина. Он вменяемый человек, мы заплатим…

— Мир, послушай меня, он…

— Что? — Мир посмотрел слишком пристально.

— То, что он вменяемый — я не отрицаю, но поверь мне, если мы откажемся, решать вопросы приедет уже не он… один.

— А кто? — Дамир понял, что ступил на нужную ему для понимания и абсолютно нежелательную для Амины дорожку.

— Никто, просто…

— Что «просто»? Ты можешь внятно все мне объяснить? Так, чтоб я понял, почему отказываться от того концерта в пользу этого мы не должны? И чтоб мог потом это же объяснить Имагину?

— Нет, — Амина ответила, глядя прямо в глаза начальнику. Он очень правильно ставил вопросы. Внятно все объяснить она не могла. Тогда объяснять пришлось бы слишком многое. И слишком личное.

— Тогда вопрос закрыт. Я занимаюсь этим сам. Ты не вмешиваешься. Все решу.

Мир будто бы расставил точки, развернулся, обошел стол, сел в кресло…

— Ты поговорить хотел, — Амина же молча подошла к двери, обернулась уже там.

— Когда? — Мир с сомнением собрал на переносице брови, вспоминая…

— Ночью.

— А, то… Неважно, — вот только внятного объяснения собственному поведению так и не придумал. Поэтому просто отмахнулся. В следующий раз, если захочется строчить ей ночью смс, пожалуй, стоит более ответственно отнестись к аргументации.

— И извини за все вот это, — Амина вновь окинула взглядом кабинет. — Можем считать, что спор аннулирован.

— Нет уж, деньги свои получишь, но в следующий раз ставки будут равными… И ты меня извини. Наверное, лишнего наговорил.

— И наделал тоже.

— Нет, за это не извинюсь.

— Ну и дурак. А еще раз поцелуешь — снова получишь по лицу.

— Дурак. Посмотрим…

Пререкаться они могли до бесконечности. Но сегодня в роли умного решила выступить Амина.

Махнула рукой, вышла из кабинета, аккуратно закрыла дверь, а потом шла по коридору и думала обо всем.

О своем срыве, о заспанном Мире на ее кушетке, о ждущих дома Краевских. О Руслане и его группе, об Имагине с Настей.

Все было сложно-сложно. И нет в мире ни одного человека, с которым все это можно было бы обсудить. От начала и до конца. Не таясь.

Вернувшись в кабинет, Амина прилегла на диван, чувствуя оставшийся на нем запах туалетной воды Дамира. Запах довольно тяжелый. Мужской, вкусный. Аж губы запылали.

— Ох, Амине-ханым, что-то странное затевается. Очень странное…

Неизвестно, то ли Амина сама себе это напророчила, то ли кто-то сделал это за нее, но «что-то странное» действительно началось.

Глава 8

— Салам, Дамир.

— Салам, Руслан.

Мир сидел в своем многострадальном кабинете, уже оправившемся после вчерашнего беспорядка, который устроила здесь Амина. Вчера же позвонить Руслану он не захотел — нужно было все хорошенько обдумать, убедиться в том, что новые ребятки действительно будут выступать, не передумают на следующий день, что настрой у них серьезный, к тому же важно было понять, что говорить самому Руслану, с которым они сейчас поступают мягко говоря некрасиво, хоть и планируют все возместить. Но стычки скорей всего не избежать…

— Как ты, брат? — по голосу Руслана было слышно, что подвоха тот не ждет — рад слышать приятеля, о чем думает — одному богу известно, но явно не о подставе.

— Все хорошо, я по делу, если честно.

Разговор велся на азербайджанском языке. Мир был искренне благодарен родителям за то, что когда-то в детстве так мучили их с Лалой и Наиркой воскресными уроками и запретами говорить дома между собой на русском. В детстве это бесило, особенно с учетом того, что слова, языки, мысли в голове путались, но с возрастом Мир ясно понял, насколько родители были правы. Язык — ключ к культуре нации. Язык — один из главных индикаторов если не принадлежности к ней, то причастности. И сегодня, общаясь с Русланом, он чувствовал себя таким же азербайджанцем, как и тот. Пусть один всю жизнь прожил на родине, а для второго родной землей является уже другая, но это значительно облегчало общение.

— Какому?

— Относительно выступления ваших ребят… Придется перенести.

Мир озвучил, а потом замолчал — ждал реакции. Ждал долго. Какое-то время на той стороне молчали, а потом ругнулись.

— Что значит «перенести»? — после чего заговорили, и было явно слышно, что Руслан на взводе.

— У нас форс-мажор, Руслан.

— Какой? Вы сгорели или утонули? Выбирай, потому что другие варианты форс-мажорами не считаются.

— У нас другая группа на тот вечер.

Руслан вновь ругнулся.

— Это не форс-мажор, брат, — а потом заговорил притворно сладким голосом. — Это подстава. Мы же договаривались…

— Я с тобой честен. Это все, что могу предложить. Не стал юлить и врать. Позвонил сразу же, как возникла необходимость вас перенести…

— Нас перенести?! Ты должен был позвонить прежде, чем могла возникнуть такая возможность! Да и вообще ее возникать не должно было! Ты своих подставляешь, брат. Понимаешь?

— Нет.

— Что значит «нет»?! Мы с тобой договорились…

— Договорились. И я собирался сделать именно так, как мы договорились.

— Но..?

— Не все зависит от меня.

— А от кого?

— Руслан, я звоню не для того. Вопрос решен — в условленную дату выступления не будет. Неустойку мы выплачиваем, деньги за билеты возвращаем из своего кармана. Я звоню для того, чтобы не срывать, а перенести на следующую неделю.

Руслан фыркнул.

— Чтобы и потом перенести?! Думаешь, мы мяч футбольный? Нас пинать можно?

— Я не думаю… И я приношу свои извинения. Финансовые извинения мы тоже принесем…

— Вы размер неустойки снизили — мы хотели больше. Хотели, потому что знали — доверяя вам, рискуем. И вы подставили…

— Нет. Мы очень хотим вас видеть у себя…

— Хотите — тогда встречайте в условленное время.

— К сожалению, нет.

— Тогда разговаривать придется не со мной…

— А с кем?

— С тем, кто популярно объяснит тебе, что так дела не делаются. Жди, тебе позвонят…

Руслан скинул, Мир отнял трубку от уха, глядя на экран. Если честно, у Имагина получилась подстава. Конечно, он сделал это не специально, да и для дела оно действительно может быть полезней. Что такое местечковая азербайджанская группа по сравнению с британскими серьезными середняками? Но пока эта ситуация сулила проблемами.

Особо чего-то бояться Мир не видел смысла, но полностью расслабиться тоже не удавалось. Было какое-то предчувствие глобальных проблем. Возможно, связано это чувство было абсолютно не с этим, а с разбавленным на баре алкоголем, за который он на той неделе отправил одного из умельцев вперед и с песней во взрослую жизнь без выходного пособия, но расслабиться действительно не получалось.

Дамир посидел еще какое-то время в кабинете, размышляя, а потом встал.

Ему сказали ждать звонка — он дождется. Ну и с кем-то уж поговорит, как умеет, если понадобится — даже попытается перенять немного манеры у Амины. Когда-то ведь был впечатлен ее очень даже неплохими переговорными способностями. Это был чуть ли первый случай, когда их тандем сработал.

А пока можно заняться чем-то другим. Например, съездить на обед.

* * *

Дамир получал огромное удовольствие от дневной езды по городу. Ни тебе пробок, ни тебе утреннего недосыпа или вечерней усталости, а за окном солнышко… И красота.

Все было в этом его небольшом автомобильном вояже прекрасно, кроме одной мелочи — Мир не попал в «зеленую» светофорную волну и теперь приходилось тормозить на каждом красном.

Хотя и в этом можно найти свои плюсы. Стоит только заняться их поиском.

Останавливаясь, мужчина успевал оглядеться, отметить, как город потихоньку меняется — достраивается, реконструируется, сносится. Где-то хотелось ругнуться, а где-то похвалить. Где-то пожалеть, что его офис находится не в одном из, в прямом смысле, чешущих облака бизнесовых центров. Где-то засмотреться на стоящий на обочине возле парка байк…

— Найс[11]… — Мир протянул с завистью, жадно разглядывая тот самый мотоцикл на очередном светофоре.

Эх… Он бы сейчас тоже с удовольствием прокатился с ветерком, да на скорости, да под рев мотора, но нет…

Очередь машин тронулась, поэтому Миру только и осталось, что тяжко вздохнуть, направляясь дальше.

Правда уже через какую-то минуту пришлось тормозить вновь.

Теперь уже возле родной альма-матер… И вот по этому месту особой тоски Мир не испытывал.

* * *

Учился неплохо. Часто ленился, конечно, но всегда умел выкрутиться. Либо ночью зазубрить, если вариантов других нет. Либо у какой-то умницы-красавицы из однокурсниц выпросить ответы на все экзаменационные вопросы, а потом как-то уж списать, либо идти в лоб — признаваться в абсолютной некомпетентности и умолять понять… и простить.

Он был обычным студентом. Работать начал довольно рано — на третьем курсе. И к пятому ему было уж как-то совсем не до учебы. Какая к черту теория, когда тут «практика» в руках горит?!

Сейчас-то Мир слегка жалел о таком своем легкомысленном отношении к знаниям, которые приносили на блюдечке с голубой каемочкой, всего-то и надо, что взять их и усвоить. Но сожалеть поздно, да и еще раз вернуться в свои студенческие будни он не решился бы. Брррр… Печень уже не та.

Квасили тогда они знатно. Очевидно, не капусту и не огурцы. Хотя капуста к делу кое-какое отношение имела — истрачено ее тогда на гулянки было много. На гулянки, на девочек-подружек, отношения с которыми длились мало, но ярко. На собственные мальчишеские прихоти… Но больше всего все равно на гулянки.

Часто абсолютно выходящие за пределы разумного. Что такое Бабочка по сравнению с тем, как тусили в свое время они?! Когда думаешь, что просыпаешься в поезде, а на самом деле в местной общаге, которая ходит ходуном и качается только в твоей пьянющей голове.

В принципе, за ту свою буйную молодость Мир успел так накуралесить, что теперь относился к подобным развлечениям более чем спокойно, за что Лала иногда называла его стариком. Ей-то казалось, что брат дорвался до кладезя этого самого веселья. Что он должен натурально жить в клубе. Он, в принципе, и жил… Вот только работая, а не развлекаясь…

Переведя взгляд с корпуса своего университета на светофор, Мир вновь вздохнул. Если честно, хотелось есть. А этот враг народа горел красным дольше, чем прошлый…

Что делать? Пришлось вновь смотреть на университет.

И если раньше на улице стояла прекрасная погода, машины… стояли в пробке, а некоторые люди стояли на автобусной остановке неподалеку, то после того, как Мир поймал взглядом одну знакомую фигуру, встало что-то еще…

* * *

Его милая зараза шлепала своими длиннющими ножками на… кто бы мог подумать?… очередных высоченных каблуках от того самого университета к пешеходному переходу.

Одета девушка была как всегда — так, чтоб шансов не встать у Мирового кое-чего не было. Черная юбка-карандаш, белая полупрозрачная блузка, и прижимает к груди какую-то папку…

Загорелся зеленый. В одном проблема — не вовремя. Кто-то сзади начал сигналить, а Мир активно думать…

Думал недолго. Зато, кажется, продуктивно. Съехал с занимаемой второй полосы, подкатил к тому самому пешеходному, на котором остановилась Амине-ханым, сначала по клаксону ударил, с кровожадным удовольствием заметил, как она дергается, а потом дверь открыл, улыбаясь во все тридцать два и протягивая плотоядное:

— Привеееееет… Заскакивай, прокачу с ветерком.

* * *

Нельзя сказать, что Амина рада была встрече. Если честно — очень не рада. Первой предательской мыслью было: «бежать!». Бежать, прижав к груди драгоценную папку с конспектами, сняв каблуки и светя пятками. Но Амина смогла сдержать порыв.

Села в машину, пока стихийно образовавшаяся за ней маленькая пробка не начала не менее стихийно колотить виновника задержки, уперлась коленками в торпеду машины.

— День добрый, Амине-ханым, — зыркнула на Мира зло.

— И тебе не хворать, Дамирбсабирыч. Трогай…

Он спорить не стал — машина резковато, как показалось Амине, дернулась, разгоняясь, чтоб вновь затормозить у ближайшего светофора.

Там Мир вновь обернулся, окинул ее взглядом, хмыкнул… Амина почувствовала себя старшей сестрой, попытавшейся влезть в туфельку золушки — переднее сиденье было явно подстроено не под ее рост и длину ног.

— Либо помоги мне отодвинуть эту табуретку, либо останови вот там, лучше уж пешком…

Табуреткой она салонное кресло назвала чисто из вредности, на самом деле, претензий к внутренностям машины Амина не имела. Салон чистый, кресла кожаные, но не такие, по которым скользишь, издавая неприятный звук, а приятные, матовые.

Мир рассмеялся в голос, но вредничать не стал — показал, как урегулировать вопрос.

— Сиденье под мою младшую сестру подстроено. Она помельче будет, — даже объяснился, хотя его и не спрашивал никто.

Получив же непрошенный ответ, Амина будто почувствовала облегчение. Она-то успела придумать, что обычно здесь ездит Дамирова фифа, со злорадством даже обозвала ее в уме коротконожкой, а оказалось — сестра.

— Которая из двух?

— Самая младшая.

— Ясно.

— А у тебя кто? Сестры или братья? — Амина, которая справилась-таки с первой преградой, только выдохнула свободно, почувствовав себя комфортно на кресле, как тут же снова напряглась из-за вопроса.

— Ты даже не спросил, куда мне ехать… — и отвечать на него не собиралась.

Дамир, конечно же, это заметил, но настаивать не стал.

— В Баттерфляй? — вопросительно приподнял бровь.

— Нет, домой, — Амина ответила похожим взглядом — будто вызов бросила.

— И на чай позовешь, что ли? — да только Дамир был не из пугливых, расплылся в улыбке, разгоняясь навстречу к следующему светофору.

— Чаевые оставлю, если не стошнит к концу пути…

Мир хмыкнул, но смолчал.

Господи, какой же он все-таки неисправимый идиот, но как он соскучился за день по ней! И дело даже не столько в возбуждении, которое мужчина почувствовал сразу же, стоило только увидеть Амину в толпе, все намного хуже… Он по ее шуточкам язвительным заскучал…

Амина озвучила необходимый адрес, Мир кивнул, а потом какое-то время они ехали молча. Краевская оглядывалась по сторонам, непроизвольно постукивая по лежавшей на коленях папке, Мир рулил, время от времени переключая радиостанции и бросая короткие взгляды на спутницу.

— А откуда я тебя везу, Амине-ханым? — заговорил, когда проехали уже добрую половину дороги. Удивил.

— Где подобрал, оттуда и везешь, Дамир-бей.

Дамир улыбнулся. Впервые «беем» обозвала. До этого все Дамирсабирычем дразнила. А так приятней.

— Возле Киевского национального экономического университета подобрал, звезда моя. Что ты там забыла? — вновь глянул, отмечая, что Амина слегка покраснела.

Ведет себя — как всегда, но по этим маленьким красным пятнышкам на шее понятно, что почему-то заволновалась, и папку прижала к коленям сильней, только разжигая интерес.

— Неужто учиться вздумала? — и следующим своим вопросом настолько точно попал в цель, а осознав, что таки да — попал, так сам удивился, что чуть не въехал в переднюю машину, которая начала тормозить.

* * *

Амина уже не единожды успела пожалеть о том, что запрыгнула в его машину. Надо было гордо идти мимо, делая вид, что резко ослепла и оглохла, но раз уж жизнь сложилась так — с этим приходилось что-то делать. И она решила бросить вызов — понимала, что Мир скорей всего снова высмеет, скажет что-то о том, что учеба ей не поможет, но врать, изворачиваться, когда он и так все сам понял — было бы глупо.

— Вздумала, представь себе, — посмотрела прямо на него, видя в его взгляде одну только растерянность. — А что?

— И как?

Но он «надежд» не оправдал — даже шуточки не отпустил по этому поводу. Вопрос издевательским не звучал.

— Что «как»?

— Учится как, Амине-ханым, тебе что, толковый словарь моих вопросов предоставить? — и тут же наехал, но абсолютно не по тому поводу.

— Хорошо учится, Дамир. Тяжело, непонятно, но учится…

— А на каком ты…?

— Маркетинг.

— Оу…

— Что «оу»?

— Неожиданно…

Мир видел, что Амина все ждет от него подвоха. Понимал, что если судить по его прошлому поведению, ничего, кроме подвоха, тут ждать и не следует, но сейчас ему было просто интересно.

— Почему?

— Хочешь услышать — потому что я не считаю, что оно того стоит?

— Ну ты же не считаешь… — и как бы Амина ни пыталась скрыть обиду, замечание все равно получилось таким, что сразу стало ясно — она помнит все отпущенные им шпильки по поводу ее необразованности. Шпильки, ставшие основной причиной ее решения пойти учиться.

К этому времени Мир успел домчать до нужной улицы, заехать в арку, ведущую во внутренний двор одного из домов, остановиться…

— Ты молодец, Амина, — повернуться к девушке и ответить совершенно искренне, и тут же, пользуясь ее растерянностью, потянуться к лицу, действую на удачу — ну а вдруг не даст по лицу, а вот поцеловать даст…

Повезло — по лицу не дала, но и губ коснуться не позволила.

— Не прокатит, Дамир, не пытайся даже, — Амина накрыла его рот ладонью, а потом нажала, заставляя отодвинуться.

Мир сопротивляться не стал — чмокнул что дали — ладонь, а потом разулыбался, когда Амина, как маленькая девочка, стала брезгливо ее обтирать почему-то об его рубашку.

— Совсем с катушек слетел, маньяк ты сексуальный… — приговаривая при этом…

— Даааа… — заставляя улыбаться еще больше, — и это ты еще бицепс мой не щупала — там вообще — шик, поймешь, что таки сексуальный.

Амина закатила глаза, еле сдерживаясь, чтоб тут же не рассмеяться из-за той ереси, которую он несет.

— Я много чего не щупала, Дамирка… И слава богу. А то ведь и оторвать могу… Помни об этом, — подмигнула, взялась за ручку, собиралась на этой ноте и закончить — выпрыгнуть из машины, да побежать к подъезду, но Мир придержал за плечо.

— Подожди, Амина, посиди со мной чуть-чуть…

И руки, кажется, вместе с языком, вдруг перестали повиноваться Бабаеву. Будь он при своем уме и в доброй памяти — никогда бы не позволил себе обратиться к ней с такой просьбой. Это практически то же, что сейчас ей в любви признаться, а потом услышать громкий смех в ответ.

Но она не рассмеялась, затормозила, обернулась, ручку отпустила…

— Зачем? — вопрос задала — самый что ни на есть логичный и абсолютно сейчас неуместный.

— Ну на чай ведь не зовешь, а разговор есть…

Амина насупилась. Звать его на чай не собиралась. Пригласить в дом — это как в личную жизнь позвать, а там сейчас Краевские, с ними знакомить — совсем не вариант. Она была слишком скрытной для этого. Да и смысла нет — у них с Дамиром никогда ничего не будет — ни любви, ни дружбы, ни приятельства.

— Какой разговор?

— Я звонил сегодня Руслану…

По правде, вводить ее в курс переговоров с бакинскими агентами Мир не собирался. Из ее реакций понял, что для Амины эта тема нервная, нежелательная, и если уж он сможет решить все сам — она только поблагодарит, но сейчас темой воспользовался исключительно чтоб подольше ее рядом с собой подержать.

Амина тут же напряглась, чем в очередной раз доказала его правоту — тема ей неприятна.

— И что он?

— Недоволен… Очень.

Настолько неприятна, что во взгляде пробежала тень страха, и сглотнула она непроизвольно.

— Пусть бы Имагин сам разбирался, — и как отвечала, в голосе слышалось явное раздражение.

— Я разберусь, не проблема, просто…

— Что?

— Что ты знаешь о нем такого, что тебя беспокоит? Возможно, и мне стоит это знать…

— Нет. Во-первых, ничего я не знаю. Во-вторых, тебе знать это не стоит, — Амина отчеканила так уверено, глядя своими честными черными глазами прямо в его глаза, что у Мира не осталось сомнений — врет.

— Ясно…

— Это хорошо… — замолчали, продолжая смотреть друг на друга.

Мир жалел сейчас, что она поцеловать не дала, и что правду не говорит, а Амина — что села в машину.

— Знаешь, а мы почти соседи… — тишину нарушил Мир. Оторвался от разглядывания ее лица, перевел взгляд на высотку, в которой она предположительно жила.

— Ну вот, всегда знала, что живу в неблагополучном районе, — Амина проследила за взглядом мужчины. Возможно, ей показалось, но смотрел он ровнехонько на окно ее кухни на восьмом этаже.

Мир улыбнулся, переводя взгляд уже на ее профиль. Красивый, аристократичный. Залюбовался немного.

— На самом деле, хороший район. Я, когда квартиру покупал, долго выбирал. Остановился на этих застройках. Так что одобряю твой выбор.

Амина фыркнула. Смысл поняли оба — только его одобрения ей в жизни и не хватало. В слух можно было не произносить.

— Держи меня в курсе, Мир. С этой историей с Русланом.

— Зачем?

— Просто держи…

— Хорошо.

Амина кивнула, вновь берясь за ручку.

— Бросаешь? — Мир опустил взгляд на тонкие пальцы, сжавшиеся на металле, даже немного обижено.

— Освобождаю, — Амина этот взгляд засекла — усмехнулась, но не зло и язвительно, а даже как-то ласково. Как мама снисходительно улыбается, объясняя ребенку, что ее любовь к отцу не отменяет любви к ревнивому ребенку. Все они женщины такие… Умеют свою любовь делить на весь божий свет. А им, мужикам, от этого страдать.

Как раз в этот момент к подъезду подошла пара — пожилой мужчина с женщиной. Остановились у стоявшей тут лавочки, мужчина начал похлопывать по карманам — сначала брюк, потом пиджака, потом вновь брюк — явно в поисках ключей, а его дама в этом время окидывала взглядом двор.

Наткнулась на машину, застыла на секунду, а потом почему-то замахала.

— Это кто? — Мир вновь оглянулся на Амину, которая до сих пор так еще и не «бросила» его, задержалась из-за своей папки, которая все никак не хотела застегиваться…

— Кто? — глянула на него непонимающим взглядом, потом посмотрела туда, куда он кивнул… Улыбнулась непроизвольно…

— Мои родители, — ответила не то, чтоб с удовольствием, понимая, что этот вопрос станет первым в череде… Так и случилось.

— Родители? — Мир еще раз скептически окинул взглядом пару, которая теперь уже в четыре руки активно махала им, будто подзывая к себе. Узнать в Амине их черты было нереально. Даже делая скидку на то, что мужчина давным-давно седой, а женщина, сейчас покрашенная в блонд, в молодости могла быть черноволосой. Они были абсолютно разными.

— Да, и если я сейчас не выйду, они придут знакомиться, так что лучше давай так — я выпрыгиваю на ходу, а ты сдаешь задом и сматываешься по быстрому…

— Ну я и не против познакомиться, в общем-то…

Мир был бы не собой, если поступил бы так, как ему предложила мудрая женщина. Нет, он расстегнул ремень безопасности, первым открыл дверь, выходя из джипа.

* * *

— Ой, Коль, это же этот ее — начальник… — Людмила Васильевна часто страдала из-за своей пронесенной через всю жизнь детской непосредственности: в неожиданных ситуациях она просто не могла сдержать удивления.

Так и сейчас, увидев, как из машины, в которой они засекли свою Аминушку, выходит мужчина, Людмила чуть не подпрыгнула, вцепившись в руку мужа.

Дамира она никогда не видела, но приближающийся к ним мужчина точно подходил под описание Амины. Конечно, если вычесть эпитеты, характеризующие его как человека. По мнению дочери — человека просто ужасного…

Амина тоже шла к ним. Шла недовольная, бросающая на начальника злые взгляды.

Рядом они смотрелись хорошо — высокая стройная девушка, цокающая каблуками по асфальту и мужчина одного с ней роста в льняных брюках и светлой рубахе. Глядя на них даже можно было подумать, что это брат и сестра — оба черноволосые и черноглазые, молодые, красивые…

— Добрый день, Дамир, — эти самые молодые-красивые успели подойти, Мир протянул руку в сторону Николая Митрофановича.

— Это управляющий Бабочки, — пояснила чуть отставшая Амина.

— Очень приятно, Николай Митрофанович, св…

— Папа, — Амина перебила Краевского, мягко улыбаясь.

— Да, папа.

— Людмила Васильевна, — потом Мир повернулся уже к старшей Краевской, взял ее руку в свою, поднес к губам.

— Очень приятно… А мы заехали во двор, Амина увидела вас, предложила познакомиться, раз уж такой повод…

Амине захотелось покрутить у виска.

Мир преобразился. Из шкодного мужчины, с которым она ехала сейчас, из придолбистого начальника, каким он был раньше, Бабаев вдруг стал практически идеальным зятем.

Раззнакомился с Краевскими, наплел с три короба о том, как он рад иметь возможность сотрудничать с Аминой. Аккуратно прощупал почву прежде, чем углубляться в подробности их работы — на случай, если родители не в курсе специфики. Когда понял, что в курсе, предложил лично устроить экскурсию, которую им обещала Амина.

Рассказал, какой она незаменимый сотрудник, но как же все таки правильно, что в честь их приезда решила перестроить свой график.

В общем, пел — как соловей, а Амине хотелось его придушить… Нерациональное и безосновательное в общем-то желание, но побороть его было очень сложно.

Ей не хотелось, чтоб Дамир очаровывал родителей. Отвечать на неизбежные вопросы матери о том, почему это она рассказывала о Бабаеве такие ужасы, если на поверку он оказался просто замечательным человеком…

— Может мы домой уже..? — а периодические замечания подобного толка выглядели откровенно жалко…

В Мире открылся фонтан, который было не заткнуть. Они говорили-говорили-говорили, а Амина медленно закипала.

В конце концов, не выдержала, когда Дамир договорился с Николаем Митрофановичем как-то на футбол выбраться, чтоб Амина с Людмилой могли посплетничать — свернула лавочку, отправила своих стариков ставить дома чайник…

— На троих… Исключительно на троих… Дамирсабирычу пора ехать, правда?

Ущипнула его больно, и пофиг было, что вполне заметно, после чего он послушно кивнул, тяжело вздыхая. Сама же задержалась.

Уперла руки в боки, посмотрела на него своими пылающими гневом глазами…

И снова захотелось ее поцеловать…

— Ты что творишь?

— Впечатление произвожу… — Дамир врать не пытался. Она не дура, значит нечего ее за дуру держать.

— С какой целью?

— Стратегически важной…

— Рррррррр, — Амина не выдержала, в прямом смысле зарычала, чем вызвала у Бабаева очередной приступ веселья. — Никогда больше в машину к тебе не сяду, придурок. Никогда больше к своим не подпущу… Манипулятор хренов, — и начала его вычитывать, тыча пальцем в грудную клетку. Он руку ее быстро перехватил, к губам поднес, снова ладошку поцеловал, чем вызвал очередное рычание, отпустил.

— А почему ты-то так злишься, Амине-ханым, золотце? Чего боишься?

— Тебя боюсь, опасный ты, Дамир Сабирович. Ой какой опасный… И настырный очень. Я вас таких знаю — влюбитесь в меня, а потом караулите ночами под подъездом. Серенады орете, спать не даете, звоните и в трубку дышите, смс-ки вон ночами шлете, чтоб проверить — сплю я или гуляю где. Ревнуете к столбу каждому. Цветами засыпаете. Не люблю я это…

— А часто достают? — Мир понимал, что она сейчас так — для того, чтоб что-то говорить, рассказы рассказывает, но слова кольнули.

— Чаще чем хотелось, так что вы это… планы свои бросьте — по завоеванию. Кого-то другого катайте, окей?

— Посмотрим…

— Ну посмотрите… А еще подумайте. Желательно, головой, а не тем, что у вас при виде меня кровью наливается… и я не о глазах сейчас.

— Язва ты, Амина, редкая…

— Редкая. И вам ненужная. Так что езжайте, Дамир-бей. Езжайте с богом…

— Поцелуй — уеду…

— Опять двадцать пять… — Амина всплеснула руками, папка полетела на землю. Опустились они одновременно, поднялись — держась за противоположные углы.

— Ну один поцелуй прошу, Амине-ханым, разве много? — Мир дернул на себя, будто давая понять, что без поцелуя не отдаст. Но Амина была бойцом — не сдалась.

— Знаешь что, жених… Я девушка порядочная, по подворотням не целуюсь. Так что папку отдал и по делам своим свалил. А поцелуй хочешь — зарабатывай. Я люблю розы и сотнями. Из драгоценностей — платина с брильянтами, из машин — бэхи. Вот как со всем комплектом разом придешь — поцелую… В щечку, а пока спасибо тебе, что подвез, и хорошей дороги.

Папку Амина выдернула, подбежала к входной двери, обернулась напоследок, вновь показала язык, а потом скрылась за дверью, тихо хихикая.

Поднималась в лифте, одновременно предчувствуя расспросы Краевских и ощущая, что на душе подозрительно тепло и хорошо после такой маленькой перепалки с Миром.

Ишь ты… целоваться вздумал… Амина поднималась на свой восьмой этаж, непроизвольно водя пальцами по губам. После прошлого их поцелуя она еще долго его к себе не подпустит.

Хотя что за мысли… Вообще не подпустит. Никогда. Конечно, никогда…

* * *

Куковать под подъездом неудавшейся невесты Мир не стал — поехал дальше, периодически возвращаясь мыслями к произошедшему и улыбаясь.

Если она собиралась его отвадить, то получилось очень плохо — он только сильней загорелся мыслью добиться от нее ответа.

Уже много позже, вечером, мысли об Амине на какое-то время совсем вылетели из головы — произошло это после неожиданного звонка с неизвестного номера на вотсап. Звонили из-за границы.

— Добрый вечер, Дамир…

— Добрый, — и судя по всему номером не ошиблись.

— Руслан должен был предупреждать о моем звонке. Мое имя Шахин…

— Предупреждал, Шахин.

— Это хорошо… Но плохо, что вы бросаете своих, Дамир. Очень плохо… — голос у собеседника был молодым, немного хриплым, будто ровным, но Мир слышал, как в нем то и дело прорывались истеричные нотки. Это значило, что звонивший бесится, каким бы спокойным не хотел казаться.

— Шахин, я могу вам только повторить то же, что до этого сказал Руслану. Нам очень жаль, что приходится практически в последний момент все переигрывать. Мы понимаем, что вашей вины в этом нет, поэтому готовы принять любое ваше решение — будь то согласие на перенос выступления или отказ выступать у нас.

— Ваша девка сбила сумму неустойки. Выплачивайте то, о чем мы заявляли изначально…

В принципе, выплатить изначальную запрашиваемую сумму для Баттерфляя не составило бы труда. Тем более если учесть, что платить все равно будут «Stage guys», но вот эта «ваша девка» Миру не понравилась.

— Ваши люди… А как я понимаю, в Киеве мы общались именно с вашими людьми, участвовали в переговорах. Это не «наша… сотрудник сбила» — это мы с вами договорились. Не устраивает до чего именно договорились — принимайте непосредственное участие в переговорах. Другого не дано…

С ответом где-то там не спешили.

Те несколько секунд молчания были для Дамира чем-то на подобии последнего шанса. Он мог, выдержав театральную паузу, сказать, мол, «но исключительно с целью сохранить наши хорошие отношения… мы согласны выплатить больше», а потом стребовать это «больше» с агента напросившейся группы да и жить себе спокойно дальше. Но он почему-то не захотел.

— Так дела не делаются. Пожалеешь еще… — неизвестный Шахин сбросил.

— Может и пожалею, а может нет. Увидим… — Мир же еще какое-то время сидел в собственной квартире, в темноте, в тишине, на ковре, сложив ноги по-турецки, глядя перед собой в панорамное окно, и думал.

О себе как о руководителе думал, о ситуации сложившейся думал, о Баттерфляе думал, даже о костюмах этих дурацких, которые Амине обещал, думал. Как бы там ни было, но решение Глеба было правильным. Для клуба так точно, а уж для отдельных людей — это дело второе.

Подобные конфликты всегда заглаживались с помощью денег. Этот ничем не отличается, а угрозы — просто следствие несдержанности и гнева, которые непременно поутихнут. Со временем. А потом можно будет и вновь попытаться договориться.

Глава 9

— Аминушкаааааа, — Людмила Васильевна приложила руки к щекам, качая головой. — Какая же ты красивая, словами не передать…

Отошла на шаг, чтоб разглядеть еще внимательней.

Амина же, специально, чтоб разглядывать старшей Краевской было удобней, отложила блеск, которым докрашивала губы, медленно обернулась вокруг своей оси.

Она и сама была очень довольна тем, как выглядит, да и сердце сегодня пело, радовалось.

Радовалось неспроста…

Сегодня вечером играли чудесную свадьбу. Свадьбу просто замечательных людей — Зарины и Фурхада.

Зарина — давняя подруга Амины, практически сестра, а может даже ближе. Они вместе бегали в детстве по дворам, сидели за одной партой в школе, обе танцевали в ансамбле Аббаса Абдуловича, пока жизнь не разбросала кого куда.

Зарина поехала поступать в Киев — отучалась здесь на медика, прошла огонь, воду и медные трубы интернатуры, поработала медицинской сестрой, тратила все свои силы и энергию на то, чтоб реализовать собственную мечту — стать хорошим хирургом. Своего добилась, даже вопреки постоянным намекам близких на то, что так недолго и в девках засидеться…

Возможно, она действительно для кого-то засиделась, а для себя сделала совершенно правильно, не выскочив замуж за первого предложившего. Дождалась… Самостоятельности дождалась, зрелости собственной дождалась, и принца на белом коне тоже.

Фурхад появился в ее жизни в нужный момент. В принципе, как часто это бывает у врачей, свою судьбу Зарина встретила на операционном столе. Мужчину «догнал» аппендицит — нужно было срочно резать, а Зарина как раз дежурила в ту ночь.

Внимание она обратила на своего будущего мужа исключительно как на объект, который следовало привести в порядок, а потом несколько раз заглянуть в палату — убедиться, что сделала свою работу хорошо.

А вот он заприметил доктора. Разузнал у сестричек, что это за Зарина Мамедовна у них такая, шоколадками снабдил весь медсестринский состав, а саму Зарину начал осаждать как самую что ни на есть крепость.

Она долго не сдавалась — считала его легкомысленным. Что взять с ровесника-то? Ведь Зарина искренне считала, что до тридцати лет за мужчину замуж выходить — это все равно, что ребенка усыновлять. Не верила ни в их самостоятельность, ни в серьезность, ни во взрослость. Поэтому Фурхаду пришлось пострадать прежде, чем гордая доктор подпустит его к себе.

Амина не могла не отдать ему должное — сражался он за свое счастье как тигр. Сначала Зарине доказал, что достоин ее внимания, потом ее родителям, что за него можно свою дочь отдать, потом испытания подругами выдержал. Амина лично по просьбе подруги пыталась от семейной жизни отпугнуть — он не спасовал. Любил свою Зарину и все тут.

И сегодня им наконец-то светило сочетаться законным браком.

Улыбаясь, Амина все крутилась вокруг своей оси, давая Людмиле возможность внимательно рассмотреть свое убранство.

Была она в черном длинном шелковом платье с золотым пояском на талии. Платье обтекало фигуру, не слишком облегая, но практически идеально воссоздавая природные изгибы. На ногах у Амины были такие же золотистые босоножки, в ушах, на шее и на запястьях — золото.

Какая восточная женщина его не любит? Разве что сумасшедшая…

Амина такой не была. Поэтому, даже оставив в далеком прошлом целую массу всяческих привычек, от удовольствия хоть иногда выгуливать периодически пополняющийся набор своего золота она не могла. Тем более, повод сегодня был самый что ни на есть соответствующий.

И что бы ни говорили сквернословы — каждое украшение, которое сейчас было на Амине — заработано честным трудом, приобретено на собственные деньги.

В ушах золотые капельки, на кончиках которых — небольшие рубины, браслет с такими же камнями и еще одна капелька на шее.

Волосы Амина несколько раз собирала и распускала — все никак не могла решиться, как же будет лучше, в конце концов, решила оставить распущенными, но на всякий случай забросить в сумочку пару шпилек, чтоб иметь возможность собрать уже во время торжества на скорую руку.

— Гуляй, детка, а мы спать ляжем часов в одиннадцать, ты с ключами, мы не волнуемся, попляши там от души…

Новость о том, что их Амина пойдет гулять на свадьбу подруги, Краевские восприняли просто замечательно. Им-то казалось, что она вечно себя ограничивает — работой, учебой, вниманием и временем, которое уделяет им, что у нее элементарно не хватает на себя. Поэтому выпровождали они дочь с небывалым энтузиазмом и наказывали раньше полуночи домой не возвращаться.

Амина и не возражала — сама тряслась от нетерпения.

Причин тому было несколько — она действительно была просто безумно счастлива за Зарину, за единственную свою киевскую подругу, а может и вообще единственную подругу, которая когда-то в прямом смысле спасла — пригрела у себя только приехавшую в Киев Амину, раздала психологических отрезвляющих «пощечин» так, как это умеют делать только циничные врачи, а потом пустила в жизнь — уже новую, не хуже и не лучше чем прошлая, но новую.

И благодарить за это Амина подругу никогда не забывала, хоть та и отмахивалась каждый раз.

Второй причиной было то, что она когда-то обожала традиционные свадьбы. Еще в далеком детстве они с ансамблем были частыми приглашенными гостями на подобные мероприятия, но вот уже практически десять лет как не выпадало ни единого повода.

А ведь действо это уникальное. И даже сейчас, когда городские свадьбы стали намного менее традиционными и куда более светскими, они все равно сохранили свой уникальный шик, свою неповторимую атмосферу.

Амине очень хотелось в нее окунуться. Хотя бы на вечер, хотя бы разочек…

Пообещав Краевским оторваться по полной, Амина спустилась к такси, запрыгнула в него, понеслась навстречу приключениям…

* * *

После того, как Дамир не пошел на свадьбу Абаевых, еще одно мероприятие проигнорировать он не мог, хоть и очень хотелось…

С Фурхадом они общались разве что на уровне приветствий и прощаний, а с невестой его знакомы были вообще условно — девушка была слишком сосредоточена на своей без сомнения важной работе, поэтому времени на общение с диаспорянами чаще всего не находила. Мир вообще был крайне удивлен, как это молодым людям удалось сойтись…

Но удивляться он мог сколько угодно, а вот отказываться от посещения праздника права не имел. Родители обязали.

Именно поэтому они всем семейством вот уже добрых два часа собирались…

Собирались специфически — они-то с отцом и Кяримом были давно готовы: лица бритые, туалетной водой от души надушенные, в костюмы одетые, на диван аккуратно усаженные — так, чтоб те самые костюмы не мять. Усажены под открытое окошко — потому что иначе их насыщенный аромат вызывает жестокий протест не только у беременной Наиры, а у всех женщин.

Благо, ехать они собирались на трех машинах, значит, и вонять каждый своим парфюмом будет в своем же авто…

— Смотри, братик, так норм будет? — в комнату влетела Лала, прикладывая поверх уже одетого платья другое — блестящее и чем-то напоминающее ковер, о чем Мир ей честно и сказал, а потом получил этим платьем по лбу от разъяренной сестры, которая тут же понеслась в миллионный раз переодеваться.

— Мама, усмири свою младшую, а?! — Мир возмутился, крича куда-то в пустоту — мама в этот момент тоже донаводила марафет в спальне. — Мы сегодня не ее замуж выдаем.

— Не меня, — в дверном проеме вновь появилась Лала, теперь уже в глубокого зеленого цвета платье до середины голени. — Но это важно…

Вышла на свет, покрутилась… Мужчины, выдержав паузу, синхронно кивнули, одобряя, и она тут же понеслась обратно в комнату — краситься.

Как бы Миру ни прискорбно было это признавать, но Лала была права — для женщин это… важно.

Для их женщин это важно особенно.

Сколько Мир себя помнил, мама всегда на свадьбы наряжалась в лучшие наряды, надевала самые большие сережки, выбирала перстни с самыми большими камнями. Для нее это имело огромное значение.

Наира долго страдала, когда и ей было наказано принаряжаться на свадьбу получше — вдруг встретит там свою судьбинушку… Судьбинушки на свадьбах встречались действительно часто. Это было чем-то вроде негласного правила: у кого-то свадьбы, а у остальной не засватанной молодежи — смотрины.

Наирка страдала долго — пока не встретила своего милого Кярима… и забила болт на все эти «наряжания». Муж ей не противоречил. Во-первых, ни минуты не сомневался в том, что жена у него самая красивая и со вкусом у нее все хорошо и если уж она решает, что колец на двух пальцах вполне достаточно, не нужно напяливать их на оставшиеся восемь. Во-вторых, заведующей по гардеробным делам у них в семье была именно Наира. Наряжала себя, мужа и он к этому уже так привык, что уезжая в командировки, еле сдерживался от того, чтобы не попросить жену пронумеровать носки и рубашки в зависимости от того, в какой день недели он может их надеть..

Лала же не страдала, но заставляла страдать других. Папин кошелек, все эти наряды спонсирующий, всехний мозг и всехний же глаз, следящий за тем, как младшая вечно мечется, не в состоянии выбрать из десятка одно платье — то единственное, которое поможет захомутать нужного принца.

Объяснять ей, что «хомутать» еще рановато, никто не пытался. Ее подстегивало чувство… Чувство страшное, деструктивное, катастрофическое просто — чувство бабской конкуренции.

Сборы закончились еще через сорок минут. В принципе, удивляться тому, что они вновь опаздывают, смысла не было, зато женщины довольно щебетали.

Мама в красивом брючном костюме серого цвета, с жемчужным ожерельем на шее и такими же жемчужинами в прическе-ракушке. Наира в темном синем платье, мягко облегающем немаленький живот, но, в то же время, не привлекающем к нему лишнего ненужного внимания. Лала в выбранном изумрудном.

Папа взял под руку маму, Кярим Наиру, а Мир галантно предложил свои услуги провожатого младшей сестре.

— Подумай только, Лала, что ты делать будешь, если я не дай бог женюсь? Самой ходить придется, представляешь?!

Направляясь к машине, Мир по доброму подтрунивал над сестрой, в которой подчас просыпалось желание во всем опережать старшеньких.

— Пока ты женишься, братишка, я троих родить успею.

Лала парировала, запрыгивая в его автомобиль. Мир же его обошел, улыбаясь своим мыслям. Все же Лала похожа на Амину, но эта еще совсем ребенок, а та — взрослая женщина.

— Далеко как-то… — Лала заметила изменение положения кресла, поерзала, приспосабливаясь, но пододвигать под себя не стала. — Баб возил? — глянула на брата подозрительно…

— Ты знаешь, что с носом любопытной Варвары произошло? Так прежде чем в следующий раз такие вопросы задавать, взвесь, что с твоим выдающимся шнобелем случиться может…

Мир щелкнул сестру по носу, она в ответ от неожиданности аж клацнула зубами, а потом зыркнула зло и обиженно.

— Не шнобель у меня, а нос… ик. С горбинкой небольшой.

Мир смолчал — только усмехнулся. Лала, как любая молоденькая девочка, очень придирчиво относилась к своей внешности. Собственный нос казался ей громадным. А все попытки близких объяснить, что на самом деле все очень даже пропорционально, разбивались о скалу детского невосприятия. Но стоило ее словами воспользоваться кому-то другому, она тут же обижалась.

— Поехали, нос… ик, пока чужие бабы на твое место законное не набежали.

Кортеж из трех машин тронулся по направлению к месту проведения свадьбы.

* * *

Амина сидела за столом, покачивая головой в такт с музыкой, улыбалась, глядя на Зарину, которая в этот момент говорила о чем-то с сидевшим по правую от нее руку уже мужем.

Возможность жениха с невестой присутствовать на собственной свадьбе — сидеть рука об руку — одно из отступлений от канонических правил прошлого. По традиции, свадьба занимает не один день, первый из которых женский, второй — мужской.

Зарина увидела взгляд Амины, улыбнулась в ответ, а потом встала из-за стола, шепнув что-то напоследок мужу и направилась в сторону подруги.

Невеста на сегодняшнем празднике была жуть как очаровательна — белое пышное платье с кружевным корсетом и рукавами, на голове — диадема и вьющаяся шлейфом фата, на руках узоры хны, на талии красная лента. Символизирует эта лента сразу несколько вещей — и чистоту невесты, которая во все века является важнейшей ценностью, и соединение не только двух людей, но и двух семей, ведь именно на два узла завязывают эту самую ленту в отчем доме невесты прежде, чем отдать ее замуж.

Сейчас многие отказываются от этого символизма в угоду моде — ведь не всем красная лента может показаться уместной, Амина же очень любила смотреть на таких невест. Гордо несущих свою ленту. Она тоже когда-то…

— Амине-ханым, — Зарина подлетела к подруге, плюхнулась на соседний пустующий стул, взяла в свои горячие пальцы теплые пальцы подруги, заглянула в лицо. — Чего грустишь, моя голубка? Скоро танцы начнутся, ты готова?

— Конечно, а сама-то ты готова? — хоть вечер еще, по сути, только начинался, Амина знала, что Зарина с удовольствием давно свернула бы весь балаган, и устроилась бы где-то поспать. Неутомимый мотор, каким была ее подруга, умудрился додуматься гулять свадьбу на следующим день после ночного дежурства. И чем молодожены будут заниматься в законную брачную ночь, было как-то ясно и очевидно — крепко спать.

— Я-то да, а Фархад позевывает, — Зарина бросила взгляд на мужа, поймала его как раз в тот момент, как он смачно зевал. — Ну ничего. Как-то справимся, в конце концов, отженимся, все от нас отстанут и уж заживееееем… — Зарина протянула последнее слово, вскочила со стула, — а платье как тебе? — крутнулась, задевая белым подолом шелковый шлейф Амининого черного платья.

— Очень…

— Ты тоже очень, мужики шеи посворачивали. Ходят к Фархаду по одному, спрашивают, что ты за чудо такое.

— Я не чудо, я беда…

— Вот-вот, как-то так я ему и приказала отвечать, но ты же сама видишь — особо не помогает, так что будь готова…

Амина была готова всегда. Отшивать, отбривать, отвадить ухажеров она умела отлично. Опыта было достаточно, желания тоже. Да и один паренек уже подходил — беседу незадачливую заводил, почву прощупывал, но как подошел ни с чем, так ни с чем и ушел…

— Ой, еще гости… — Зарина посмотрела в сторону двери, Амина сделала так же.

— Черт… — и не сдержалась.

* * *

Нет, она-то прекрасно понимала, что шанс встретить на свадьбе Мира есть, он велик. Но не пойти к Зарине не могла, да и как-то очень надеялась на то, что пронесет.

К сожалению, не пронесло.

Мир вошел в торжественный зал в составе компании. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — это был клан Бабаевых.

Но как бы интересно ни было их внимательно рассмотреть, Амина тут же отвела взгляд. Если уж встреча неизбежна, то хотя бы отстрочить ее нужно по максимуму.

Зарина практически сразу же ускакала приветствовать гостей, Амина же осталась за столом, пытаясь максимально отстраниться от произошедших изменений. В конце концов, все, что ей светит с приходом Мира — это с ним поздороваться, желательно кивком и на расстоянии, а потом, через пару дней, при встрече в Баттерфляе отъязвиться на вопросы о том, каким ветром ее занесло на сей праздник.

Ну или познакомиться с его родителями… Амину хмыкнула. Краевские вон до сих пор не отошли от встречи с ее начальником — все уши прожужжали, все глаза просмотрели, проверяя, на какой машина дочь в очередной раз возвращается домой. К их огромному сожалению это всегда оказывалось такси, а не машина Дамирсабирыча. Мужчина, как ни странно, произвел на Людмилу с Николаем хорошее впечатление.

«Молодой человек явно положительный, ухоженный, вежливый, интеллигентный, галантный… Руку мне вон поцеловал… Так сейчас не делают уже… Даже не верится, что все, о чем ты мне по телефону рассказывала — было о нем…» — именно такой вердикт вынесла Людмила в тот же вечер.

Амина оправдываться смысла не видела, поэтому просто пожала плечами. К счастью, больше очаровывать ее родню своим показушным позерством Бабаев не сможет — она его и близко к Краевским не подпустит. А Людмила Васильевна иногда вела себя хуже, чем упрямый ребенок и переубедить ее, если уж что-то вбито в голову — подчас нереально.

Именно поэтому, в отместку, в голове Амины промелькнула шальная мысль утроить Дамиру ответное западло. Но порыв пришлось быстро задушить — Мирка мальчик непредсказуемый и ее невинная шалость может обернуться против нее же. Поэтому решено было сидеть тихо, жевать салат и не высовываться.

Все шло хорошо… минут десять… а потом Мир ее таки заметил.

* * *

Если использовать лексикон Лалы, то вечер для Мира обещал быть довольно тухлым. Не то, чтобы сидя в Бабочке на работе он веселился куда сильнее, но просканировав взглядом помещение в первый раз, еще стоя у входной двери и поздравляя новосозданное семейство, Дамир не встретил ни одного знакомого-друга, по которому успел бы соскучиться.

Потом взгляд упал на Гульнару, его заметившую и по этому поводу воодушевившуюся, и боевой дух совсем упал…

Но стоило устроиться за одним из круглых столов, перездороваться с парой родительских друзей, окинуть зал еще одним взглядом, как боевой дух воспрянул! Дамир узрел свет очей своих, луну жизни своей и занозу в… дорогую сердцу занозу, в общем.

Мужчина даже несколько раз моргнул, чтобы убедиться — таки она.

Сидит себе спокойно, ядом ни в кого не брызжет, агрессию не излучает. Улыбается сидящей радом девушке, что-то говорит, смеется…

— На кого смотришь, Мирка? — прозорливая Лала уловила братский взгляд, уставилась туда же…

— У них утка стоит на столе, надо будет сходить… — а он съехал с ответа максимально бездарно.

— Ага, и сразу… четыре лебедки сидит, — Лала запнулась, подсчитывая количество сидевших за столом девушек. — Только твоя вооооон там, — и взяв брата за подбородок, Лала повернула его голову в сторону стола, за которым сидела Гуля с родителями. Отметила, что взгляд у братца откровенно скис… — Дурень ты, Мирка. Ой, дурень.

Сестра явно имела в виду то, что не ценит такую замечательную девочку, как Гуля, но Миру даже пререкаться не хотелось. Он был удивлен.

Никогда не видел Амину на подобных мероприятиях, коих посетил вагон и малую тележку. Даже не задумывался о том, что сможет ее здесь увидеть, а судьба предоставила сюрприз.

Тут же рвать когти к ней навстречу, воровать со столика утку или отвоевывать место у одной из оставшихся трех соседних лебедок Дамир не стал. Дождался просто, пока Краевская бросит на него взгляд — поймал, кивнул, здороваясь, получил такой же кивок в ответ и занялся своими делами — едой, разговорами, выходами из зала и возвращениями.

Следил за ней периодически исподтишка, видел, что сначала она была напряжена — оглядывалась на их стол, видимо, ждала подвоха, а потом расслабилась — и смеяться громче стала, и разговаривать, до него даже через громыхающую музыку несколько раз доносились обрывки ее бесед с соседними девочками. Впервые на его памяти она говорила на родном для них обоих азербайджанском языке. И это почему-то произвело на Мира настолько сильное впечатление, что аж мурашками руки покрылись.

Голос у нее звучал не так, как когда она разговаривает на русском. Лицо выглядит непривычно. Образ меняется.

Из ночной бабочки Баттерфляя она будто превратилась в самую настоящую Амине-ханым, как он любил ее называть. И ведь раньше делал это с издевкой. Мол, стыдно, девка, нашей девушке таким непотребством заниматься, а теперь иначе и не назовешь — язык не повернется.

И платье это ей безумно шло, и то ли гранаты, то ли рубины в ушках смотрелись как нельзя кстати…

— Танцевать идем? — когда он в очередной раз залип на разглядывании Амины, к нему подошла Лала, которой все не сиделось на месте, положила руки на плечи, наклонилась к уху, практически крича вопрос.

Иначе здесь было нельзя — музыка гремела так, что уши закладывало в момент. От звука восточных заводных мотивов приборы на столах дребезжали, а в соседних с рестораном домах наверняка жители праздновали свадьбу вместе с брачующимися и их гостями. Но тут ничего не поделаешь — это тоже традиция — еда, танцы, веселье — все через край.

— Нет, курить пойдем сейчас…

— Ты же не куришь, — Лала вновь крикнула на ухо, теперь уже скорей от вредности, чем из-за громкой музыки.

— Подышу…

Лала махнула рукой, понеслась на танцпол. Пустым он не был. Девушки танцевали компаниями, выводя руками узоры, вытягивая красивые шейки и стреляя глазами в орлов, которые крутились вокруг. Орлы же во всю демонстрировали размах собственных крыльев — если хочешь привлечь птицу, ей нужно доказать, что сможешь укрыть от любых невзгод своим крылом.

Пробегая мимо столика, за которым сидела Амина, младшая Бабаева остановилась…

У Мира даже сердце на секунду замерло — неужели его малая сможет сделать то, что ему так хотелось — вытащить Амину на танцевальную площадку?

Подсмотренный танец-откровение когда-то произвел на него небывалой силы впечатление. Он часто его вспоминал, часто уже в мыслях умудрялся залюбоваться поворотом ее головы, движеньем рук, взглядом… И так хотелось увидеть это снова…

Лала по очереди подошла к каждой сидевшей там девушке, Мир был уверен — ни с одной из которых знакомой не была, одну из них уболтала выйти на танцпол, одну просто вытянула, к Амине тоже подошла — уговаривала долго, улыбаясь и получая такую же улыбку в ответ, но через две минуты махнула рукой, отчаливая ни с чем. Амина не захотела… А жаль.

Смирившись с тем, что понаблюдать за ее танцем сейчас не выйдет, Мир вышел во двор, а когда вернулся — закипел.

* * *

За проведенные в заведении время к Амине подошло уже пятеро молодых людей. Мир считал.

Тот, которого он «застал», вернувшись после перекура, был первым. Мир его знал, но имя сходу вспомнить не смог — прозвал смертником номер раз. Смертник вел себя как истинный мастер пикапа — подошел к Амине, присел на освободившийся стул, начал наверняка о погоде, продемонстрировал всю свою экипировку — и айпонт крайней модели, и часы недешевые, Дамир не слышал, но был уверен, что справился, почему это они с Аминой никогда не встречались… Надеялся, что Амина отошьет его жестко и быстро.

Злился, что она почему-то медлит. Даже улыбнулась раз или два. Неужели заинтересовал? Даже обидно стало — ничего ведь особенного в смертнике. Он лучше. Ну да, орет вечно, ведет себя как чмо невоспитанное, но все равно лучше…

Стало легче, когда на предложение потанцевать Амина ответила отказом, потом еще раз и еще, когда смертник попытался быть настойчивым. Судя же по выражению лица Амине-ханым, когда неудавшийся жених встал со стула, пожав плечами, окончательно она его отбрила жестко — ее добрейшую улыбку в такие моменты ни с чем не спутаешь.

После первого еще несколько мужчин пытались подкатить к главной бабочке Баттерфляя. Для многих ее появление оказалось откровением — как так случилось, что в городе живет такая шикарная девушка из своих, а никто ни слухом, ни духом? Пятеро самых смелых попытались этот вопрос решить…

К их огромному сожалению, решить не удалось. Амина отбривала каждого технично и в меру быстро. Видимо, в душе циничной стервы все же осталась девчоночья вера в то, что кто-то мог подойти к ней для поговорить без любых дальнейших усложнений.

И если когда к Амине подошла Лала, Миру очень хотелось, чтоб младшей сестре удалось вытащить Краевскую к танцующим, то каждый раз, когда очередной мужик уходил ни с чем, он чувствовал практически триумф. Вот только и сам подходить не спешил — тоже ведь нахрен пошлет. Хотя его может и дальше.

Как-то так случилось, что она подошла сама…

* * *

Амина видела периодически мелькавшего на горизонте Мира. Он чаще всего сидел за столом, иногда выходил на улицу, иногда стоял с кем-то, разговаривал. Танцевать его явно не тянуло, честь участвовать в конкурсах, которые тут тоже имелись, наряду с тамадой, он тоже уступал другим.

Пару раз они встречались взглядами, когда один вовсю следил за другим, а другой решал, что давно он не проверял, что там с объектом его слежки.

Амина за вечер успела изучить его семью — красивая молодая мама, ведущая себя благородно, немногословный серьезный отец, который супит брови так же, как сын, шебутная младшая сестра, дающая жару всем вокруг, спокойная средняя, которая предпочитала танцам тихий шепот, видимо, с подругами. Сомнений не было — они тут свои. Все их знают, все с ними здороваются.

К Миру несколько раз подходила девочка. С виду — ровесница его младшей сестры. Смущалась, нервно теребила ленту на платье, боялась смотреть в глаза, заговорив — краснела… Это был такой особый способ склеить мужика, единственный доступный для наивных девочек пятнадцати-восемнадцати лет, а может и старших, если сохранили ту самую наивность.

Амина следила за этим с любопытством и ей даже слегка жалко было девчушку, которую Мир не отбривал, но и никаких действий для поддержания беседы не совершал. Следственно, она затухала — не девчушка, беседа… Хотя девчушка тоже.

В принципе, именно чтоб сказать ему о том, что так делать нельзя, Амина и решила подойти.

Ну или элементарно посчитала, что этот повод будет правдоподобным, а подойти хотелось просто так.

* * *

— Скучаешь? — он стоял у стенки, как засватанный, она встала рядом.

— Тебя жду, чтоб развеселила… — Мир повернул голову, улыбаясь. — Вечер добрый, Амине-ханым.

— Добрый, Дамир-бей, — и Амина ответила так же, кивнув.

Ох… Мир непроизвольно сглотнул. Что за глаза… В них точно бес сидит. И погибель. Возможно, всего человеческого рода, а возможно, его личная. Черные, бездонные, лукавые, пьянящие. Зал был свободен от алкогольного дурмана — спиртное на азербайджанских свадьбах особо не чтят, здесь весело и без него, а вот глядя на Амину, Дамир пьянел. И вновь услышать эти бархатистые нотки в голосе хотелось, когда она говорит не на русском…

— Как тебе? — оторвать от нее взгляд было сложно.

— Мне… хорошо, — она серьезно задумалась, а потом ответила, взвесив. — Давно не была на таком сборище — отвыкла… — кивнула в сторону бурлящего веселья.

— Привыкай, после сегодня тебя заходят видеть чаще — произвела впечатление… Мужиков сна лишила… — не уколоть Мир не смог — хотелось.

Амина же не восприняла в штыки. Снова улыбнулась лукаво.

— А ты динамо, Дамирсабирыч, ой динамооооо… — протянула тихо. Так, чтоб он один услышал. Продолжила, не дожидаясь вопроса. — К тебе девочка и так, и сяк… А ты…

— А я не девочка, Амина, чтоб ко мне. Я сам предпочитаю, знаешь ли, добиваться.

Прозвучало пафосно. По отношению к Гуле даже некрасиво в какой-то мере, но зато правдиво.

Мир был заядлым традиционалистом в отношениях. Добиваться должен мужчина, женщина — знать себе цену и не сдаваться сразу, даже если сердце тут же ответила на призыв. Все как в танце. Народные танцы — они всегда со смыслом.

— Век нынче не тот, Дамир. Все с ног на голову перевернулось… — Амина ответила, а потом вновь обратила взгляд на танцующих.

Видимо, подумала о том же, о чем Дамир. С ног на голову перевернулось действительно все. Сейчас родители хватаются за головы со словами «о времена, о нравы», следя за тем, как они «живут так, как хотят», а через десяток лет хвататься за головы будут уже они.

В какой-то момент к ним подбежала невеста.

— Амина, идем, просят…

Схватила подругу за руку, потянула.

— Куда? — Дамиру даже захотелось придержать, будто из-под носа уводят, но Амина и сама не спешила нестись за Зариной.

— Станцевать просят. Родители, Аминка, ооооочень…

— Нет, — Амина только сильнее уперлась, даже отступить обратно к стене попыталась. — Ты же знаешь, я уже сто лет не танцую!

— А я двести, Амина! Но раз, пожалуйста! Там и музыку нашу нашли, ансамбля нашего, любимую!

— Нет, Зарин, и не проси, — Амина даже руку попыталась выдернуть.

— Один раз, Амина, очень прошу. Просто вспомним молодость. Пожалуйста. Считай, мой свадебный каприз…

Амина застыла, Зарина тоже. Подруги стояли друг напротив друга, глядя в глаза. Зарина держала Амину за запястье.

Если б Краевская вновь отказалась, невеста смирилась бы, это понимали все — даже Дамир, но Амина удивила.

— Хорошо, один раз…

Улыбнулась подруге неуверенно, потом на Мира оглянулась — успела только взглядом мазнуть, а он прочел в этом взгляде сразу столько всего — страх, предвкушение, радость, нетерпение.

А потом подруги пошли в центр зала, в котором уже расступалась толпа, образовывая импровизированный круг. Круг для Мира очень удобный — никто не загораживал и не мешал смотреть за происходящим прямо отсюда — от стены.

* * *

Из бывших «зернышек» Аббаса Абдуловича, как он называл участниц своего ансамбля «Гранат», на сегодняшнем празднике были только Амина с Зариной. Еще один парень оказался членом уже киевского ансамбля, и хоть он всячески отпирался от участия в авантюре, Зарина была непреклонной.

Ей хотелось вспомнить былые времена, а вдвоем с Аминой они за двадцать человек не станцуют. Втроем тоже, но хотя бы мужчина будет в наличии.

Мир внимательно следил за всем происходящим. Следил заранее, заранее же пытался ничего не упустить.

Видел, что Амина нервничает, что круг формируется окончательно, а они с невестой и молодым человеком собираются внутри, о чем-то переговариваясь. Наверное, согласовывают схему. Потом расходятся в разные стороны, пропадают в толпе.

Мир видит, как Амина делает будто наброски движений, глядя перед собой сосредоточенно. Глупая, если не верит в то, что получится вот так — с первого раза без репетиций. Мир-то помнил, знал — непременно получится.

А потом заиграла музыка, и он вновь затаил дыхание, наблюдая за своей лебедушкой.

* * *

Первыми выплыли девушки. Из разных сторон, медленно переводя мягкие руки снизу от одного бедра вверх к противоположному плечу, они сделали круг почета под заводную обожаемую всеми присутствующими музыку, очертили свои владения, встретились в центре… И вновь разошлись.

Танец женской половины ансамбля в азербайджанской традиции довольно статичен, а вот динамика — это роль мужчин.

Их мужчина выпрыгнул чертиком из табакерки, будто волной вновь разгоняя собравшихся в центре дам.

Они стали кружить вокруг новоприбывшего, пока он создавал танцевальный масштаб — размашистыми движениями рук, резкими оборотами вокруг оси, дробными шагами, чтобы вновь уступить место Амине с Зариной и дать им показать, как танцуют красивые женские руки, как плавно, текуще, кружат женские ноги, как мелодично головы оборачиваются со стороны в сторону.

И женщины тоже умеют кружиться до упаду, это Амина с Зариной доказывают уже через минуту — раскручиваясь в противоположных направлениях.

Мир видел, что Краевская улыбается, слышит аплодисменты, которые сопровождают их танец в том ритме, который велит музыка, чувствует азарт, который разгорается с каждой нотой, с каждым шагом все сильней, раскрепощается прямо во время танца.

Даже ему подмигнула… Или не ему. Или показалось. Но Миру хотелось думать, что все же ему.

По идее, чем дольше трио танцевало, тем сильнее должно бы устать — но с ними это правило не работало. Единственный мужчина в ансамбле только разгонялся — выдавая новые головокружительные прыжки и обороты, девушки кружили вместе, по очереди, исполняли даже элементы из его — мужской партии.

Дамир запыхался, зрители запыхались, ладоши саднило от постоянных хлопков, а неугомонные все продолжали и продолжали.

Но легкость все же была показушной.

Стоило закончиться музыке, залу разразиться бурными аплодисментами, а создавшим этот фурор артистам остановиться, как тут же стало ясно, сколько было потрачено сил. Амина прижала руку к груди, улыбаясь и пытаясь поклониться, парень-солист даже на колени опустился, а Зарина тут же упала в объятья мужа, который хлопал, пожалуй, самоотверженней, чем все присутствующие вместе взятые.

Толпа сомкнулась, будто поглотив Амину, Мир дернулся было навстречу, но передумал. Протолкнется и что? Автограф попросит? Похвалит неумело? Нет. Вариант не из лучших.

Стоит быть благодарным за то, что просто имел возможность вновь понаблюдать за вот такой непривычной Аминой.

— Бежим, — размышляя о своем, мужском, но не слишком брутальном, Мир проворонил момент, когда Амина успела выскользнуть из объятий толпы и материализоваться перед ним.

— Куда? — всучить ему в руки свою сумку, схватить за запястье.

— Теперь не отстанут. Пора рвать когти…

И прежде, чем Мир успел сообразить, оценить, согласиться, поволокла к выходу.

Глава 10

— Амина, ты очень странная женщина, знаешь об этом?

К этому выводу Мир пришел давно, но сегодня ночью просто не мог не озвучить — странность зашкалила.

После их побега со свадьбы прошло добрых три часа. За это время они успели покататься по городу, по нему же прогуляться, найти работающего в такой поздний час мороженщика, долго стоять, выбирая мороженое из огромного перечня…

Дамир выбрал быстро — любое, но чтоб три шарика, а вот Амина затормозила у холодильника не на шутку. В конце концов, взяла именно то, на которое сам Мир и не глянул бы — соленое. Извращенство полное. Там и банановое было, и клубничное, и ванильное, фисташковое, голубая лагуна, прости господи… Вариантов масса, а эта необычная женщина взяла карамельное с самыми настоящими кусочками соли.

Теперь же сидела, забравшись на лавку с ногами, устроившись попой на ее спинке, и с удовольствием облизывала свое извращенское мороженое.

— Знаю, — ответила мужчине, который сидел на той же лавке по-человечески, глядя перед собой. На город опустилась ночь, вокруг оккупированной ими парковой скамейки — никого. Изредка проходили поздние гуляки. На дворе практически лето, трещат цикады, шумит теплый ветерок.

— Вот и я знаю… — Мир перевел взгляд на собеседницу. Точнее на ее щиколотки, закованные в золотые ремешки босоножек.

Он давно уже поймал себя на том, что испытывает какой-то нездоровый интерес именно к щиколоткам — ее щиколоткам. Раньше не замечал в себе такой потребности изучать именно этот участок женского тела, а тут прямо налюбоваться не мог.

У нее действительно были безумно красивые ноги — длинные, в меру рельефные, ровные до неприличия, но особенно Мира почему-то задевали именно тонкие, очень изящные щиколотки. Так и хотелось сжать одну из них в руке. Почувствовать, что пальцы могут обхватить ее полностью, ощутить холод и гладкость. Потом, конечно же, было бы неплохо и вверх рукой скользнуть — но там уж точно по лицу получишь. Хотя и за щиколотку не возьмешься — заорет ведь. Поэтому приходится разве что смотреть. На аккуратные пальчики с черными ноготками, на горбинку подъема, на шлейф платья.

— Вкусно хоть? — свое мороженое Мир съел давным-давно, а вот Амина до сих пор смаковала.

— Очень, я бы и тебе предложила, но боюсь, слюна у меня ядовитая — умрешь.

— И кто из нас после этого жлобсабирыч? — Мир хмыкнул. Давно уже не злился на прошлые перепалки и брошенные в сердцах слова.

— Я жлобтахирыч, жлобсабирыч — ты.

Амина ответила тоже беззлобно, улыбнулась Миру, а потом снова уставилась перед собой — в темноту.

— А сбежали мы зачем, Амина Тахировна?

— Шалости захотелось — вот и сбежали, — объяснить более внятно Амина не смогла бы. Впрочем, как и на вопрос о том, зачем прихватила с собой Бабаева. Это получилось как-то непроизвольно. Первой мыслью в голове мелькнуло: «бежать», а второй: «прихватив все свое». Мир каким-то образом оказался в перечне «своего». Конечно, то, что наряду с сумочкой и шалью — не очень приятно, наверное, но в принципе не так уж и плохо.

— Шалость удалась, — они на какое-то время замолчали. Амина доедала свое мороженое — действительно вкусное, пикантное, необычное, а Мир копался в телефоне. — А откуда ты взялась, Амина Тахировна? — следующий вопрос родился как-то неожиданно и сам собой. Просто Мир сообразил, что знает о своей соседке по лавке всего ничего. Имя да фамилию, отчество с окладом, в мороженом пристрастия теперь.

— Анатомию учил, а разобраться не смог? Я взялась как все — из маминого живота.

— Я имел в виду, откуда ты родом?

Дамир ожидал, что ответа не получит, но нет — сегодняшний вечер был для него удачным.

— Я бакинка. А ты? — ответила Амина потому же, почему взяла его с собой — просто захотелось.

— Киевлянин. Родители бакинцы.

— И как вас сюда занесло?

— По долгу службы — отец отставной военный.

— Ясно. Вы здесь свои, как я поняла… — имела она в виду, конечно же, диаспору.

— Мы — да. А ты нет. Почему? — Мир решил пытаться дальше. Ответила на один вопрос, возможно, повезет и с другими.

— Я в Киев приехала около восьми лет тому. И было как-то не до этого. Да и не люблю я все это…

— Неправда, любишь. Я же видел сегодня.

Амина зыркнула на Мира как-то испуганно, ему даже язык захотелось прикусить. Зря наседает. Она ведь и замкнуться может в любой момент.

— Да, ты прав, люблю, но мне было не до этого. А сейчас Бабочка забирает все время, а то, которое остается — я ем, сплю, учусь и думаю о ней же.

— Хоть убей, не понимаю, почему ты так цепляешься за этот захудалый клуб…

— И не поймешь, — Амина вновь посмотрела на собеседника — теперь уже без страха, но с уверенностью в своих словах. — И не надо понимать. Просто принимай как данность — Бабочка — это все для меня.

— Из-за танцев? Так сегодня ты танцевала в разы лучше, чем все эти ваши с позволения сказать «шоу» ночью в Баттерфляе.

— Не зря училась, — и даже сейчас, когда уж самое время обидеться, Амина только усмехнулась.

— Где училась, кстати?

— В Баку.

— А переехала почему?

— В поисках лучшей судьбы… — или просто судьбы, но эту мысль Амина не произнесла.

— И что, Баттерфляй — это и есть твоя лучшая судьба? — Мир повернулся на лавке, заглядывая в скрытое в полумраке лицо Амины.

— Нет, Баттерфляй — это ее последствие.

— А если по-человечески и без загадок?

— То я не скажу ничего…

Ну хоть так… Собирая информацию натурально по крупицам, Мир мог пытаться делать собственные выводы. Наверняка неправильные, но хоть какие-то, потому что до сих пор Амина оставалась для него большой загадкой.

— А Людмила Васильевна и Николай, с которыми я познакомился, это действительно твои родители?

— Да.

— Родные?

— Нет.

— А что с родными?

— Ничего. То есть все хорошо…

— А как так получилось, что у тебя сразу четверо…

— Жизнь сложна, Дамир. Очень. Если у тебя не так — ты счастливчик.

— У меня не так — все скучно и однообразно… Было. И только с твоим приходом все резко повеселело.

Понимая, что расспрашивать ее дальше смысла нет, Мир съехал на шутку. В сухом остатке знаний ему не очень-то поприбавилось.

Амина усмехнулась, отбросила в урну салфетку, оставшуюся от мороженого, аккуратно соскользнула со спинки, очутившись совсем рядом с Дамиром.

Их лица оказались в опасной близости. Очень опасной. Очень близости. Мир даже почувствовал исходящее от соседствующего живого тела тепло…

Амина же никакой опасности явно не чувствовала. Посмотрела лукаво своими глазищами, моргнула пару раз, улыбнулась загадочно…

— Знаешь что, Дамир… — паузу театральную выдержала. — Хочу… — еще одну.

— Мороженого что ли еще? Я предлагал сразу ведро брать. Не вчера же родился, знаю вас — баб. Вы типа стесняетесь для начала, скромничаете, а потом как не наедитесь, да как начнете мозг мужской есть — для сытости…

— Нет, мороженого хватило, спасибо… О другом попросить хочу…

— О чем?

— Ножки устали… — Амина вздохнула, глядя вниз.

— Ближе к сути, пожалуйста, — что там у нее в голове, Мир понятия не имел, поэтому к какой просьбе может привести такой заходи издалека, даже предположить не пытался.

— А прогуляться хочется…

— И?

— И вокруг никого вроде…

— И…

— А ты сильный такой…

— И!

Амина ответила не сразу, посмотрела снова — искренне, наивно, глаза практически блестели от непролитых слез. И понятно ведь — что не попросит, на все мужик согласится. Даже на самую большую глупость…

— Покатай меня, большая черепаха…

* * *

Большая черепаха оказалась непутевой.

— Мир! Попа проседает!

— Так напряги свою попу и сделай так, чтоб не проседала… Или мне помочь? — Амина запыхтела от усердия, пытаясь эту самую попу подтянуть, а Мир, слыша эти прелестные звуки, не смог удержаться от смеха.

— Я сейчас упаду, дурак, не ржи! — Амина тут же, забросив исполнение миссии «подтянуть попу», попыталась вцепиться в него сильнее, при этом стягивая рубаху так, что воротник передавил горло.

Они долго решали, как именно черепах будет катать пришибленную бабочку. Бабочка хотела одновременно и чтоб удобно, и чтоб элегантно. Черепах предложил выбирать что-то одно. Желательно удобно. Желательно ему.

Выбор пал на черепашью спину.

Следующей проблемой, с которой столкнулись два придурка — было бабочкино платье. Очень уж узкое для катания. Выхода было два — либо рвать, либо подкатывать…

Мир еще предложил не мелочиться и вообще снять лишнее, но кто ж его слушает?

Дальше началось исполнение.

На поверку, все оказалось не так плохо и сложно.

Просто нужно было время от времени обламывать совсем уж шальные мысли явно передышавшей кислородом Амины. Например, объяснить, что с разбегу с лавки она ему не на спину запрыгнет, а себе заработает ушиб копчика и его заикой оставит. Или что прямо до машины так лучше не идти, а вот по пустому парку погулять можно.

Не то, чтоб Миру было стыдно. Нет, даже весело, забавно. Можно было неожиданно закружиться на месте и услышать сначала испуганный, а потом довольный писк. Или голову чуть повернуть и почувствовать на щеке горячее дыхание и ее голос — совсем близко. Или остановиться у какого-то дерева и придумать на ходу его историю, а у другого услышать уже ее историю — такую же бредовую как собственная, но более женскую.

— Вот объясни мне, Амине-ханым, откуда в твоей голове вообще рождаются такие мысли? Просто объясни… Я ведь много не прошу, — отсмеявшись, Мир вновь выпрямился, дождался, пока Амина подтянет свою проблемную попу, пошел дальше.

— Не знаю, откуда. Просто захотелось, — и снова Амина не соврала. Весь вечер она вела себя очень странно. И даже сама себе объяснить не могла, что творит.

Видимо, все дело в том, что впервые за долгое время она поймала чувство счастья. И ей хотелось его разделить с другим человеком. Она была рада за Зарину, рада, что к ней приехали Краевские, рада, что экзамен сдала важный, а может рада просто, а не из-за всех этих вещей.

Хотелось дурачиться и не жалеть. Что, в принципе, она и делала…

— Bunun üçün nə lazımdır?[12] — Мир возвел глаза к небу, произнося на азербайджанском тихо, но отчетливо, бурчал для виду, хотя с удовольствием делал шаг за шагом.

— Значит, есть за что, — Амина ответила на русском.

— Nədir? Anlamıyorum… [13]

— Нагрешил значит, говорю… — и снова на русском.

— Nə-nə-nə? Qız, səni anlamıram… [14] — и тряхнул еще, свою бесценную ношу для убедительности. Чтоб не делала вид, будто не понимает, чего от нее хотят.

— Вот же повезло… Дурак в извозчиках… — вновь сказала по-русски, а потом завизжала, когда еще раз тряхнуло и закружило. — Голова кружится, Дамир! Прекрати!

Попыталась вразумить, да где там! Кружит и кружит.

— Bütün hüquqlar! Bütün bunlar! Bütün bunlar! Səni götürdü![15]

Мир тут же остановился, вновь голову повернул, улыбнулся слегка.

— Мне нравится слушать тебя на родном языке. А теперь я остановлюсь у того дерева и с удовольствием послушаю новую сказку. Тоже на родном…

Пришлось придумывать и рассказывать.

Сначала было непривычно, приходилось подбирать слова, в голове путались русские и азербайджанские. История соответственно получалась слегка косноязычной, но со временем попривыклось.

Они гуляли так еще с полчаса, после чего решено было идти к машине. Благо, уже каждый своими ногами.

Они снова о чем-то переговаривались. Мир рассказывал забавные истории со свадеб, на которых бывал он, Амина откровенничала о казусах на тех свадьбах, на которых они выступали с ансамблем.

Обоим было хорошо, уютно, спокойно. Дамир ловил ее улыбки, непроизвольные движения, которыми она то поправляла волосы, то теребила браслет. Возникало наивное желание взять ее за руку, но она бы не оценила.

До Амининого подъезда доехали они быстро. Из машины вышли оба.

— До квартиры провожать не дам… — Амина подошла к Миру практически впритык, заглянула в глаза, улыбнулась, ткнула пальцем в грудь. Понимала ли, что играет с огнем? Конечно же да. Понимала ли, что поступает не совсем честно, учитывая тот факт, что для себя решила давным-давно и безвозвратно, что ничего у них с Бабаевым не выйдет? Тоже да. Но сегодня это ее почему-то абсолютно не останавливало.

Не заставило на свадьбе сделать вид, будто они не знакомы, не упредило от совместной ночной прогулки, от совсем уж дурачества в парке. И от того, чтобы сейчас подойти так близко, скользнуть пальцем по рубахе, чувствуя, как тело под ней каменеет, улыбнуться еще сильней, не остановило.

— Больно надо… — Мир поймал соскользнувшую руку, крепко сжал в своей ладони, тоже улыбнулся.

Он действительно даже не собирался напрашиваться в гости, но и отпустить ее сразу же было сложно. Да и она не спешила… кажется…

Потянула его за руку к капоту машины, сама прислонилась пятой точкой к блестящему, гладкому, смазанному воском металлу, провела рядом с собой, приглашая присесть.

Мир пожал плечами, устроился рядом. Видимо, чтоб потом так и сидеть — молча, глядя на городское облачное небо.

Амина чувствовала себя укутанной теплом и уютом — природным, автомобильным, человеческим.

— О чем думаешь? — Амине казалось, что первый эту тишину нарушит именно Дамир, а он долго молчал. Задумался, кажется…

— О тебе, о чем же еще? — ответил на вопрос быстро, глянув на нее искоса и подмигнув. — Мало я о тебе знаю, Амина. А то, что знаю, складывается в очень специфическую картину.

— Какую же? Просвети…

— Просвещу. Бакинская девочка, танцевавшая когда-то в ансамбле народного танца, каким-то образом оказывается в Киеве… Вот вам и первая загадка. В Киеве она оказывается в роли танцовщицы. И все вроде бы логично, но танцует она в ночном клубе…

— Только не начни сейчас рассказывать о том, что это недостойно… умоляю, — Амина бросила на мужчину скептический взгляд. Миллион раз уже слышала подобное от разных людей. От некоторых бабочек, скованных предрассудками общества, рассуждениями авторитетных для них людей постарше и собственной неуверенностью, от случайных знакомых, узнавшим о том, чем она занимается, от мужчин, которые время от времени пытались подбить к ней клинья. За восемь лет ей уже так осточертели подобное, что выработалась крайне агрессивная реакция. Она собственный выбор профессии не считала удачным или нет, постыдным или таким, которым стоит гордиться. Она сделала этот выбор, исходя из абсолютно других категорий и руководствуясь другими векторами, поэтому рассуждений о подобном людей, чьим делом это, по сути своей, не является, не могла терпеть.

Относительно Мира давно уже поняла, что он относится и лично к ней просто как к человеку, и как к человеку определенной профессии, довольно предвзято, поэтому на его счет особых надежд не питала, но и от него выслушивать привычные надоедливые стенания не планировала.

— Не начну. Я не о том вообще. Точнее не совсем об этом. Если позволишь — я продолжу… Танцует она в ночном клубе, хотя мечтает танцевать не там… И это вторая загадка.

— Откуда ты знаешь, о чем я мечтаю?! — Амина возмутилась довольно громко, но в ее звонком голосе не было раздражения. Она только обернулась на капоте немного к нему, широко открыв глаза.

— Видел, как ты танцевала на свадьбе и…, — запнулся, не договорив.

— И подсмотрел, как танцую в клубе.

Амина закончила за него. Будучи недурой, в принципе, она была недурой еще и внимательной. И уж додуматься своим хоть и женским, но все же мозгом, до того, что он стал свидетелем ее танцевального эксперимента — смогла. Он после той ночи даже смотреть на нее иначе стал. Это она тоже заметила. И почувствовала себя неловко. Будто провинилась перед ним за что-то.

— Мой клуб, за чем хочу — за тем и подсматриваю… — Мир ответил борзо, но тихо… Понимал, что лучше сильно уж не нарываться. — Но предлагаю продолжить.

— Давай.

— Девочка-бакинка очень любит родную культуру, кухню, свой язык, любуется национальными мелочами, доступными глазу, но при этом всячески пытается в обычной жизни разграничить себя и эту свою любовь. И я сейчас даже не о том, что ты ведешь себя вызывающе, но ты даже имя свое произносишь так, чтоб было как можно меньше ассоциаций, Амине…

— Да… И это загадка номер три.

Мир хмыкнул. Надеялся ли, что Амина прямо здесь начнет перед ним душу открывать — фига с два. Ну хотя бы проблемы очертят — и уже неплохо.

— Хорошо, дальше у нас загадка номер четыре — две твои пары родителей. Ну и загадка пять…

— Слушаю.

— Личная жизнь бакинской девочки Амины. Она отсутствует, это я знаю…

— Откуда?

— Ни один мужик бы не терпел тебя на тумбе, Амина. Поверь мне.

Амина хмыкнула. Слова Мира были нереально правдивы. И нет, речь тут не идет о ревности всех поголовно мужиков. Существуют такие, которые понимают, принимают, разделяют и не парятся. Они есть. И честь им и хвала. У актрис есть мужья. У моделей есть мужья. Звезды плейбоя не страдают от одиночества — было бы желание. И часто мужчины в таких парах — мудры, успешны, самодостаточны, не ограничены собственными комплексами. Но дело в том, что Мир тонко уловил проблему — ее мужчина ее на тумбе не терпел бы. Тот, образ которого годами выстраивался в ее голове как образ приближенный к идеалу, как набор качеств. И речь опять же не о патологической ревности, а о четкой жизненной позиции — о той модели отношений и семьи, которая хранится в ее сердце и должна строиться в его голове.

Как ни странно, Амина была сторонником самых настоящих патриархальных отношений. Правильных патриархальных. Когда на мужчине ответственность, но и право принимать ключевые жизненные решения. Сильными и независимыми не всегда рождаются. Иногда ими становятся от все той же безысходности, как это произошло с Аминой.

— Отсутствует…

— Почему? — кажется, весь предыдущий диалог велся с одной единственной целью — выведать побольше информации о секрете номер пять.

— По кочану. Хочешь? Получишь.

Мир поднялся с теплого капота, сначала постоял рядом, а потом встал уже напротив Амины, глядя на нее, вопросительно приподняв бровь — ждал ответа.

— Получу… ответ.

— Не знаю, что тебе сказать, Дамирка… Хотя знаю — ты можешь даже не пытаться.

— Почему? — Мир приблизился, Амина отдалилась.

— Не в моем вкусе.

— Неправда, в твоем.

Снова приблизился, снова попыталась отдалиться. Было сложно — приходилось отстраняться, все ниже склоняясь к капоту.

— Значит, я не в твоем.

— Тоже нет — очень даже ничего. Мне подойдет.

— Хам…

Вновь он ближе, она — дальше.

— Ну так почему?

— Почему что? Еще не вишу у тебя на шее? — на самом деле, вариант не самый плохой. Капот все приближался, держать спину постоянно напряженной на весу было сложно, а он продолжал наседать.

— Хотя бы…

Мир это прекрасно понимал, поэтому… нет, не сжалился и не отпрянул. Взял ее руки в свои, забросил на свою шею. Стало значительно легче, но куда опасней. Зато снова можно продолжить игру: он — ближе, она — дальше.

— Ты очень вспыльчивый… И заносчивый… И авторитарный… И…

— Сюда иди… Молча…

А когда дальше было уже некуда, а ближе — до бесконечности, Мир решил прекратить… ее словопоток и свои мучения.

Второй поцелуй от первого отличался сильно. Во-первых, хотелось сейчас больше, во-вторых, ей тоже хотелось… Это чувствовалось, что бы там она ни говорила.

Хотя сейчас, слава богу, действительно молчала, позволяя целовать. Мягко, но сильно, практически не отрываясь.

* * *

Всю свою сознательную жизнь, ну или ту ее часть, в которой Амина знала значение слов «секс» и «капот», это словосочетание казалось ей пошлым. В фильмах встречалось, в книгах читалось, но хотелось разве что отплеваться и дальше пойти. Сейчас же она вроде как сама была на том самом капоте и даже позволяла себя целовать, но пошло это не было. Было тихо, тепло, даже жарко — в груди, и нежно-страстно, каким бы странным ни казалось это сочетание.

Мир не пытался задрать юбку, усадить ее как куклу на капот, раздвинуть ноги, вклиниться… и дальше по сценарию. Нет — прижал к себе, помог занять вертикальное положение после того, как они бесконечно долго клонились, целовал со вкусом…

Всю свою сознательную жизнь, ну или ту ее часть, в которой Амина знала человека по имени «Дамир Бабаев», она клялась себе, что подобное не произойдет. Но почему-то допустила.

И вот он, такой весь допущенный, теперь все целовал и целовал, не собираясь останавливаться, а она не отталкивала — отчасти потому, что было приятно и так логично после всего их совместного сумасшедшего вечера, а отчасти потому, что понятия не имела — а дальше-то что?

Что сказать? Как поступить? Какой рукой по морде съездить? Ведь надо… Для порядка хотя бы. Она же свое слово держать должна, а когда-то обещала…

Вот только думала Амина о жестокой расправе, а когда Мир оторвался от ее губ, то ли вздохнуть хотел, то ли проверить — дышит ли объект целования, она непроизвольно навстречу потянулась.

Осознала это позже, чем успела бы скрыть от Дамира, то ли услышала, то ли вновь губами почувствовала его смешок, за ним — снова поцелуй… Разозлилась сильно… Промычала что-то возмущенное. Собиралась, конечно же, не мычать — а говорить, причем громко, причем грубо, причем прощально, но Дамир особой свободы ее слову не давал.

И по этому поводу тоже возмутиться стоило бы, но… Лучше в третий раз поцеловать…

* * *

— Это ничего не значит, Дамир Сабирович.

— Абсолютно.

— Совершенно.

— Я понял…

— Я рада.

— Ну тогда иди еще раз сюда, на прощание поцелую…

— Дамир!

Рядом с подъездом Амина пыталась уже не кричать — поэтому возглас прошипела. И по рукам дала, которые вновь потянулись к талии.

— Ну не хочешь, как хочешь. Наше дело — предложить…

Дамир пожал плечами, не настаивая. Настоять, конечно, хотелось, но и подразнить Амину тоже.

— Езжай уже, — и ей хотелось… чтобы настоял, но никогда ведь не признается — гордость горной девушке не для того дана, чтоб так легко сдаваться.

— Так может еще покатаемся?

Амина засомневалась, но мотнула головой. Нет. Хватит на сегодня. Покатушки могут закончиться уже не простыми поцелуями, а на это у нее полное и безоговорочное табу. Хотя и на поцелуи табу — вот только Миру это не помешало.

— Так может еще поцелуемся? — а Дамир все не унимался, потянулся к девичьим губам, она там что-то мычала, а он целовал. Нравилось ему это дело…

— Все, езжай, — на этот раз Амина была решительна окончательно и бесповоротно — оторвалась от мужчины, руки с себя сняла, отступила. — А еще раз подойдешь — за нос укушу.

Мир улыбнулся такой угрозе — это уже не «по морде дам» и не «достоинства лишу», прогресс как ни крути.

— Доброй ночи, Амине-ханым.

— И тебе, Дамирка, доброй.

Скользнув напоследок взглядом по лицу Амины, Мир развернулся, решительным шагом направляясь к машине. Амина тоже проводила его взглядом, дождалась, пока сядет в машину, начнет выезжать, зашла в подъезд.

На часах давно перевалило за полночь, поэтому квартиру она пыталась открывать тихо, в прихожей сняла босоножки, на носочках прокралась в ванную.

Здесь смыла с лица все великолепие, платье сняла вместе со всеми украшениями, встала под душ, почему-то улыбаясь… Ее настигла какая-то беспричинная эйфория. И пусть говорят, что тот, кто много смеется — потом будет долго плакать, Амина позволила себе вдоволь тихонько нахихикаться, понадеявшись, что звук ее смеха скроет шум воды.

После этого девушка пробралась на кухню, свет зажигать не собиралась, постепенно привыкая к темноте, но заметив движение — непроизвольно дернулась.

— Не пугайся, зайка, — это была Людмила Васильевна.

— Разбудила? Извини…

— Нет, сама заснуть не могла — сидела тут, смотрела на ваш город, — Людмила погладила табурет, стоявший рядом с тем, на котором устроилась она, Амина послушно подошла, присела, положила голову на плечо старшей Краевской.

Вид здесь действительно открывался неплохой. Виден и Днепр, и противоположный берег с его огнями, вот только раньше Амина об этом как-то не задумывалась, а теперь вместе с Людмилой залюбовалась.

— Хорошо погуляли? — разговор женщины вели тихо. Слышно было, что Николай Митрофанович где-то там крепко спит, глубоко дыша, разбудить еще и его не хотелось.

— Да. От души.

— Это хорошо…

— А вы тут как?

— И мы хорошо. Телевизор смотрели, в парк ходили, разговаривали обо всяком…

— О чем?

— О тебе, конечно, — Людмила провела рукой по буйной головушке, которая сейчас так доверчиво прижалась к ее плечу.

— И до чего договорились?

— До того, что тебе давно пора новую жизнь начать.

— Так я ее и живу, Людмила Васильевна, новую, — Амина улыбнулась.

— Не эту, Аминушка.

— А «эта» новая мне не нужна, — Амина ответила без сомнения, а потом перед глазами мелькнуло лицо Мира.

— И это неправильно, девочка. Годы пройдут, нас не станет, никого не останется вокруг, и я очень боюсь, что только тогда ты поймешь, что погорячилась…

Сто раз они уже вели этот разговор. Сто раз Амина гневно отрицала, хладнокровно спорила, переводила тему, делала вид, что соглашалась, но ничего не меняла.

— Не волнуйтесь за меня, я знаю, чего хочу.

Спорить дальше Людмила не стала. Просто еще какое-то время посидела с дочерью, а потом поцеловала на ночь в лоб, прокралась в спальню, легла.

Долго еще смотрела в потолок, думая о том, насколько Амина упряма, вздохнула тяжело, а потом все же заснула, надеясь на то, что жизнь сама все расставит по местам.

Амина тоже легла на кровать, долго крутилась, пытаясь заснуть, но что-то мешало.

Лицо этой «что-ты» стояло перед закрытыми глазами, а губы то и дело теплели от воспоминаний об их ночных приключениях, и в улыбке растягивались.

Амина давно такого не ощущала, да и в последний раз подобные ощущения ничем хорошим не закончились, поэтому она прекрасно понимала — пора прекращать играться с огнем. Пора прекращать позволять ему больше, чем стоило. Пора…

Да и Людмиле она ни капельки не соврала — прекрасно знает, чего хочет. И отношения с Дамиром — это совсем не то. Она хочет взлета Бабочки, собственного шоу в ней. Хочет Краевских к себе насовсем. Хочет, чтоб фотография в коридоре висела всегда…

Амина на секунду замерла.

И то, что сегодня она о ней даже не вспомнила, как вошла — это ведь ничего не значит… Абсолютно.

Хотя значит — что прекращать нужно еще быстрей. Прямо завтра. И пусть ей снова будет объявлена война, она переживет. И не такое переживали…

* * *

Решительных решений в ту ночь было принято много.

Амина решила прекращать.

Мир решил ни за какие деньги не отступать.

Людмила решила действовать, а не только убеждать.

Николай Митрофанович решил поить перед сном жену с Аминой теплым молоком с медом, чтоб ночами по квартире не бегали.

Сара решила, что сына срочно пора женить. И свадебная незнакомка, казалось, может ей в этом помочь.

Сабир решил не вмешиваться.

Лала решила… Тоже что-то решила. Как и Наира с Кяримом, Глеб Имагин с Настей.

Но самое важное решение в ту ночь приняла судьба. Она решила испортить планы всем…

Глава 11

Самолет по направлению из Баку в Киев приземлился в Борисполе.

Шахин был налегке — не надолго ехал, всего на день, может, два.

В руках только телефон да портмоне, одет в светлый костюм с идеальными стрелками на ровных серых брючинах, пиджак на две пуговицы и даже галстук темного бордового цвета.

Кто-то сказал бы лондонский денди, а он считал себя бакинским. С детства любил красиво одеваться, чтобы волосы были всегда опрятно уложены, не допускал грязи под ногтями, впрочем, как и грязи в своей жизни.

При этом грязью считал то, что не устраивало лично его. Имел право и возможности — сначала благодаря родителям — отец был именитым бакинским проектировщиком, потом благодаря уже себе — Шахин выбрал другую профессию, не слишком одобряемую отцом, но принятую им. Он решил заняться только зарождающейся в их стране отраслью — шоу-бизнесом. Создал собственное продюсерское агентство вместе с детскими друзьями, постепенно отвоевал в нем главенствующее место. Пользуясь финансовой поддержкой отца и теми связями, которыми тот обладал, начал постепенно поднимать свой бизнес. Это заняло лет пять, и теперь Шахин искренне и с гордостью считал себя акулой. Практически монополистом. Молодые и неопытные, но талантливые мечтали попасть к нему под крыло. Он делал все для того, чтобы оставаться именно таким — единственным на рынке. Защитой для своих и опасностью для чужих. К сожалению, в последнее время становилось все трудней.

Именно поэтому весточка из Киева так взбесила.

Шахин посчитал это ударом ножа в спину. Ударом от своего же. Он не был знаком с Дамиром Бабаевым лично. Знал его только из рассказов Руслана — его ближайшего друга. Знал, как хорошего парня, своего, надежного…

И этот свой, надежный, хороший попытался так их опрокинуть.

И дело ведь даже не в группе. Ребята, конечно, примчали к Шахину, лично выражаю всю свою злость по поводу происходящего, но их гнев волновал продюсера не больше, чем слезы нищенки, которая раскачиваясь просит подать на пропитание ей и ее несуществующим детям. Взволновало, а если быть совсем уж честным — взбесило Шахина не это.

Взбесило то, что какой-то киевский баран считает себя в праве так поступать с ним.

Шахин давно усвоил, что подобных прецедентов допускать нельзя. Позволишь унизить себя одному — так же поступят сотни. Поэтому сначала поручил разобраться во всем Руслану, а когда тот развел руками, мол, не смог, решил заняться этим сам.

Хотя если быть честным, у него была еще одна причина для того, чтоб прилететь и лично пообщаться с Дамиром.

Причина эта была всего намеком, всего парой слов друга, которые тот бросил неизвестно — сознательно или по неосторожности. Руслану вполне могло показаться, но Шахин не мог не проверить…

У выхода из аэропорта Шахина ждала машина, он запрыгнул в нее, дождался, пока оператор пришлет все смс-ки о приветствии в новой стране, о тарифах и прочей лабуде, покрутил телефон в руках, думая, как лучше поступить — звонить сразу же или подождать, а то и нагрянуть нежданно? Решил все же предупредить.

Дамир, конечно же, рад был слышать его очень относительно. Отвечал отрывисто, когда услышал, что Шахин в Киеве и жаждет встречи — от счастья не прыгал, но и отлынивать не стал — договорились о встрече в клубе в четыре часа вечера.

Шахин остался доволен разговором, а время до встречи решил провести с пользой — у него в Киеве тоже жили друзья. Узнав о его приезде, все как один начали зазывать в гости. Кто уже в семью, кто еще в холостяцкую берлогу, но каждый был рад видеть Шахина.

А Шахин был рад тому, что ему рады даже здесь. Ему нравилось быть нужным. И ему не нравилось, когда его пытаются бросить…

На телефон пришло сообщение от жены: «Долетел? Все хорошо?».

Шахин открыл, почувствовал укол раздражения… Она часто его раздражала почему-то. Так долго выбирал — казалось, выбрал самую красивую, такую похожую, тоже танцующую, но уже из хорошей семьи. Без шлейфа слухов и душка… Выбрал идеальную, а бесит неимоверно. Даже то, что сына родила — не спасало.

Шахин изменял жене. Она знала, но ни разу не закатила скандала. И это раздражало еще сильней.

В нем больше десяти лет копилась злость. Женясь, он надеялся, что злиться перестанет — ведь получил почти то, что хотел…

Вот только это «почти» стало решающим. Почти, но не то…

Поэтому, прочитав смс, он заблокировал телефон, разворачивая экраном к низу. Не будет отвечать. Даст знать, если она ему понадобится, а так — пусть занимается своими делами, а не пытается заботиться о нем. Это его не проймет.

* * *

— Братик, ну пожалуйста, ну почему ты так жесток со мной?! Ну кто она? — задавая один и тот же вопрос в десятый раз, Лала перешла практически на ультразвук.

Мир же рассмеялся, забывая на какое-то время обо всех в мире проблемах. О предстоящей встрече с Шахином, о том, что Амина до сих пор не вышла на связь после вчерашнего, что на работе еще не появилась даже, хотя обычно была в клубе раньше других. О том, что пока динамика не радует — возвращать стоимость билетов за сорванный концерт они уже начали, а вот новые продавать еще нет, поэтому возвращать-то особо не откуда. Приходится скрести по всем существующим и не существующим сусекам, а на носу маячили выплаты авансов…

Проблем была куча, Мир в этой куче медленно тонул, но звонок сестры стал для него спасительным.

— Лала-ханым, не будь такой любопытной, а! Тебя никто такую замуж не возьмет, останешься навсегда у мамы с папой…

— Дамирка… Ну просто имя мне скажи! Ну пожалуйста! Я дальше все сама узнаю. Из какой семьи, откуда родом, чем занимается, есть ли у тебя шанс…

— Даже так?! — Мир чуть не расхохотался. Видимо, родным очень уж надоел его холостяцкий статус. Стоило им увидеть во взгляде сына и брата намек на заинтересованность, как они решили его во что бы то ни стало женить на бедняге.

И будь на месте Амины любая другая девушка — им это удалось бы, Мир не сомневался. Но на этом месте, к счастью, была Амина. Амина, которая посторонних к себе не подпустит ни за какие деньги. А значит, вся ответственность по ее завоевыванию полностью на нем.

— Да, дурашка мой дорогой. Я не слепая, видела ее. Это тебе не Гуля, которую я хоть и очень сильно люблю, но адекватно оцениваю. Эта твоя… незнакомка… ты ее недостоин, братец. Это бриллиант, настоящий. Да вы за нее сражаться должны! Собраться человек двадцать — и на смерть…

Лала говорила так горячо и быстро, что на последнем слове даже запнулась — не хватило воздуха, чтобы выпалить на одном дыхании.

Но все, что говорила — говорила искренне. Она была честной девушкой. И не признать то, что вчерашняя загадочная гостья на свадьбе покорила не только сердце ее брата, который с ней сбежал с торжества, а и ее лично, не могла.

Она была небесно красива. На вчерашнем празднике было много красивых девушек, целая вереница настоящих восточных красавиц — блестели все оттенки черных и каштановых волос, уложенных в разнообразнейшие прически, сверкали очаровательные темные глазки, бросая то гордые, то ласковые взгляды. Каждая девушка обладала врожденным умением сплести руками во время танца паутину, в которую непременно попадет когда-то или уже попал какой-то неосторожный джигит, но только незнакомка выделялась из этой толпы.

Она была особенной. У нее был особенный взгляд — полный, знающий, спокойный, но с бесенятами на дне. В нем было все — и горе и счастье, и надежда и отчаянье. Она вела себя не так, как все — дружелюбно, но отстраненно, вроде бы и со всеми, но одновременно и особняком. Лала не единожды обращала внимание на то, как люди затихали, стоило ей что-то сказать. А говорила она редко в тот вечер. Ну и от танцевального эксперимента, на который они с невестой решились, все остались в восторге. И не пропади девушка практически сразу же — непременно протанцевала бы до утра.

Лала уже попыталась раздобыть информацию о ней по своим источникам, но не смогла — все незнакомку помнили, но имени ее никто не знал. Она уже и с вчерашней невестой готова была связаться, но все же трогать людей в первое брачное утро было выше даже Лалиного непреодолимого желания узнать что-то о будущей невестке.

Для себя девушка решила — Мир ее завоюет. Чего бы им всем это не стоило.

Такой брильянт должен был стать частью семьи Бабаевых.

Мир вновь рассмеялся, представив себе картину — он в доспехах, рядом еще с десяток таких же рыцарей, где-то сверху — на трибунах — Амина в королевском убранстве, бросает платок… и начинается бой за право обладать и платком, и дамой сердца.

В принципе, Миру необходимость физической силой доказывать свое право не слишком прельщала, но и исключать такой вариант он не спешил — всякое может быть…

— Ее зовут Амина, я удовлетворил твое любопытство?

Лала радостно завизжала. Дамир решил не выяснять, что ей даст одно только имя, был уверен, что пролить свет на личность Краевской это не поможет, но и мучить ребенка не стал. Если Лале так хочется поиграть в шпиона, пускай. Он-то и так знает об Амине больше, чем любой другой. И его это знание не пугает. А больше узнать о ней можно только от нее же — в этом Мир не сомневался.

Положив трубку, Бабаев сделал несколько кругов почета по кабинету, настраиваясь на предстоящий серьезный разговор с неожиданным гостем.

На часах было как раз без десяти четыре. Мир дал указание охране — пустить, проводить, переговорил с Имагиным, тот дал добро посылать на все четыре стороны в случае, если начнут борзеть. Они готовы извиниться, что уже делали, предоставить любую свободную дату для переноса концерта, оплатить указанную в договоре неустойку, но садиться себе на голову не дадут.

Всего вышеперечисленного достаточно. Остальное — это блажь контрагентов. А реализовывать чужую блажь они не нанимались.

— Вот же… зараза… — но стоило попытаться сосредоточиться на главном, как в голову вновь приходили мысли об Амине. Скоро пятый час, а на работе так и не появилась… Треплет нервы даже своим отсутствием… Умеет же. Отругал мысленно, а потом вновь заулыбался — вспомнился вчерашний вечер. Такой насыщенный, такой разный, пропитанный ею.

Мир решил, что после встречи непременно ей позвонит. Начнут, наверное, со скандала, а закончат, пожалуй, предложением куда-то сходить.

Дверь открылась ровно в четыре. Без стука и приветствий.

Мир впервые увидел Шахина только сейчас. Опрятный, молодой, серьезный. В глазах — решительность, губы плотно сжаты в линию.

Прошел в кабинет, опять-таки без приглашения уселся в кресло напротив стола Дамира, сложил пальцы пирамидой, но начинать говорить не спешил…

Мир тоже сел, стал изучать лицо сидевшего напротив более внимательно. Будь Бабаев бабой, посчитал бы его красивым, вот только нос немного кривой, видимо, драться приходилось. Пухлые губы, длинные, будто девчачьи, ресницы, взгляд решительный и сильный.

Все же хорошо, что Амины на переговорах нет и не будет. Дамиру не хотелось, чтоб вот так Шахина изучала она…

— Я слушаю… — первым тишину нарушил Мир. Сидеть и молча нагнетать, они могут до бесконечности, но свое время стоит ценить. Особенно, когда от начальства поступило разрешение не слишком церемониться с обиженной стороной.

— Раз слушаешь, то слушай внимательно… — Шахин склонился ближе к столу, впираясь взглядом в лицо Мира. Смотрел цепко, зло, во все глаза. И говорил так же — безапелляционно, монологом, а то и ультиматумом.

Разговор получался тяжелым…

* * *

Амина сидела в своей гримерке-кабинете, нервно подпиливая ногти. Ногти в подпилке не нуждались — и без этого были прекрасной формы, но Амина нуждалась в успокоении нервов, а поэтому им приходилось страдать.

Мир был неправ, на работе она сегодня была тоже с самого утра. Сбежала из дому, боясь, что Краевские начнут расспрашивать о вчерашней свадьбе. Врать не хотела, а если бы начала рассказывать — непременно проболталась бы о Мире. С учетом того, какое положительное впечатление он произвел на родителей, они тут же записали бы Бабаева в потенциальные женихи, а Амина для себя все решила окончательно — этому не бывать.

Вчерашний вечер — это минутная слабость, путешествие во времени — в юность, в беззаботность, в момент счастья. Но это совсем не значит, что из этого должно что-то последовать. Не должно.

Осталась мелочь — просветить в это решение Мира и поверить в него самой.

К сожалению, за все проведенное в Бабочке время, универсального способа по просвещению Амина не изобрела. Выходила из кабинета дважды: в туалет и на кухню — спереть казенную шоколадку с орехами — для мозга, ну и для возмущающегося недокормом желудка.

Благо, Мир на ее пути во время этих вылазок не попадался. Однажды подходил к ее двери — стучал, дергал ручку. Но она, не будь дурой, закрылась изнутри. Поэтому начальство так и ушло — посчитав, что она прогуливает.

Звонить Мир не пытался, что Амину с одной стороны радовало, а с другой возмущало. А вдруг она домой вчера не дошла? Вдруг сегодня что-то случилось? Лежит где-то в канаве, а он…

Но каждый раз, когда мысли шли в эту сторону, Амина лупила себя по лбу, пытаясь усмирить бабу в себе. Бабу истеричную, бабу нелогичную, бабу… полную бабу, в общем.

Но стоило пробить половине пятого, как Амина приняла решение — нефиг сидеть и прятаться. Гора пришла к Магомету, натолкнулась на закрытую дверь и ушла. А это значит, что в следующий раз Магомету самому придется сходить к горе. Сходить и расставить все точки над и. Решительно. Окончательно. Даже грубо — если придется.

Амина встала, провела по платью — сегодня оно было красным и облегающим. Простучала каблуками к зеркалу, кивнула отражению — оно смотрело решительно, вышла из кабинета, направилась в сторону лестницы…

* * *

— Я тебя предупреждаю… — во время вроде бы делового разговора, а на самом деле, ссоры на повышенных тонах, оба мужчины встали, уперлись руками о столешницу, которая чуть ли не трещала — с какой силой они на нее давили.

— Я не позволяю угрожать себе в моем же кабинете…

И если раньше они даже кричали, то теперь сверлили друг друга взглядами, перейдя практически на шепот. Моргали редко, были напряжены до предела, дернись хоть один из них сейчас в сторону другого — тот был бы готов даже к драке.

Ни один из мужчин не смог бы объяснить, почему собеседник довел его до такого бешенства, но каждый пытался довести. Оба были опытны, оба умели не вестись, ведь знали: спокойствие — залог победы, но сейчас не могли сдержаться.

Стояли, прожигали дыры взглядами, откровенно угрожали.

В процессе разговоров требования Шахина все повышались, а готовность Мира сотрудничать и извиниться все спадала. Теперь он на собственный риск и под собственную ответственность принял решение, что эта гнида не получит ни гроша. Просто потому, что Шахин так себя вел.

Имагин, возможно, подобное не одобрит. Мир и сам не одобрил бы такую самодеятельность сотрудника, но… Было плевать. Шахин нарывался, он парировал. Отступать не собирался ни тот, ни другой.

— Значит, решим не в твоем… кабинете…

Резко выпрямившись, Шахин развернулся. Он был зол запредельно. Давно так не бесился. И собирался с этим что-то сделать. И с Дамира спесь сбить, и свою злость освободить. Надо было… Но не здесь. И не сейчас. Потом…

— Крыса… — Мир же даже не собирался сдерживаться. Бросил в спину, готовый к тому, что Шахин может тут же развернуться и ринуться с кулаками. Если бы бросился, было бы даже лучше — как нестерпимо хотелось с ним ругаться, так же нестерпимо хотелось дать в морду.

И Шахин развернулся. Развернулся, сверкнул злющими глазами, сделал шаг от двери, до которой успел уже дойти, но вернуться и вмазать не успел.

* * *

— То есть ты искренне считаешь, что этого нам будет достаточно?! — решившись навестить Мира, Амина нашла хоть какой-то повод. Поводом стал счет поставки спиртного, которого, по мнению Амины, заказано было слишком мало. Но в то же время, Амина не сомневалась — у Мира наверняка будет рациональное объяснение именно для таких объемов.

Но зайдя, выпалив на одном дыхании, Амина застыла как вкопанная, а лист выпал из руки…

Они не виделись восемь лет. Он изменился, она тоже, но не настолько… Не настолько…

* * *

Трое в комнате застыли. Амина — с широко открытыми глазами, Шахин — вполоборота, сжав кулаки, Мир — стоя за столом и не совсем понимая…

— Вот оно как, Эмине, — Шахин окинул ее взглядом — с ног до головы. Взглядом пристальным и гневным. Пожалуй, на Мира он смотрел ласковей.

Она же — сжалась. Дамир даже представить не мог, что она может так враз потухнуть.

Зашла с шашкой наголо, а стоило встретиться с этим, кажется, знакомым, как будто испугалась. Даже не ответила ничего.

— Всегда знал, что ничего путного из тебя не выйдет. Но здесь увидеть не ожидал… Руслан сказал, что, может, ты… Но я-то думал, что друг наш ошибся. Ну не может гордая Эмине в третьесортном клубе работать. Она же у нас… звездааааа… — Шахин протянул издевательски.

Кажется, гнева в нем только прибавлялось. И вся та злость, что не была истрачена на Мира, грозила вылиться на Амину, словесно.

А она молчала. Хлопала глазами и молчала.

— Вон из моего кабинета, — Мир понимал, что Амина и слова не скажет. Поэтому вмешался сам. Обошел стол, встал между Шахином и Аминой, заграждая ее собой, дверь открыл пошире, указал, куда следует катиться…

— Свидимся еще… со всеми…

Шахин сопротивляться не стал — вышел, прожег напоследок еще две дыры — сначала в Мире, потом в Амине.

Ее аж передернуло, Мир это почувствовал спиной.

— Вы знакомы.

Обернулся, закрыл дверь, посмотрел пристально.

Амину снова передернуло, но это скорей всего не от его взгляда, а отдача от прошлого.

— Да.

Осознавая, что ноги практически не держат, Амина опустилась на диван, подняла с пола принесенную накладную, смяла…

— Откуда?

— Из детства. Это мой… Кошмар мой, в общем. Он приехал по поводу бакинских ребят?

Мир кивнул.

Кто бы сомневался… Увидев Руслана, Амина поняла, что какой-то необратимый механизм запущен.

Уезжала она, надеясь, что здесь ее не найдут. Не то, чтобы дико пряталась, но делала все, что было в ее силах ради того, чтоб как можно дольше оставаться незамеченной. Да и сама пыталась не следить за жизнью там, в Баку. Суеверно думала, что так может накликать беду.

Но это не спасло — беда сама себя накликала.

Приехала, в очередной раз испепелила взглядом. И явно этой беде мало, что она и без того сыграла такую важную роль в разрушении ее жизни…

— Да.

— И вы не договорились?

— Нет.

— И не договоритесь…

— Почему?

— Он… он очень упрямый, Дамир. Слишком. Если бы я изначально знала, что это конкретно его проект, я бы всеми силами попыталась отговорить Глеба.

— Поздно, я все решу.

Миру, которому Шахин мягко говоря не приглянулся и без Амининой на него реакции, теперь хотелось безоговорочной победы еще сильней. Хоть она и не сказала, что ее гложет, Дамир не сомневался — просто так главная бабочка Баттерфляя не застыла бы с немым ужасом на лице.

Она ничего не ответила, только взглянула на него — такого решительного — встревожено и покачала головой…

Сама понятия не имела, что теперь делать.

Снова бежать? Куда? Да и зачем? Столько лет прошло. Неужели он до сих пор считает себя оскорбленным? Неужели до сих пор чего-то от нее хочет?

И что делать с Дамиром? Дамиром, который еще не представляет, на какого упрямца попал. Неизлечимого, неисправимого, мстительного…

— Воды налить?

— Давай покрепче чего-то…

Амина с благодарностью приняла из рук Мира стакан с чем-то жгучим, сделала щедрый глоток, почувствовала, как печет в горле, грудной клетке, проследила за тем, как Дамир делает так же — берет в руки ее стакан, допивает остаток.

— Ты чего-то хотела? — потом садится рядом, забирает листок, смотрит пустым взглядом.

— Поскандалить, если честно…

— Соскучилась что ли? — хмыкает еще нервно, но потом бросает взгляд на ее профиль, и улыбается спокойней.

— Можно и так сказать… — она тоже улыбается. На самом деле, даже рассмеяться готова, но не от радости, а из-за стресса. Руки до сих пор трясутся. Ноги не держат. И стоит подумать, что Шахин вновь в ее жизни, как по спине пробегается морозец…

— Все будет хорошо, Амине-ханым, — и Мир это прекрасно понимает. Кладет свою руку на ее — сжимает, — я все улажу…

Но как бы ей ни хотелось, она не верит. А даже если верит, прекрасно понимает, сколько может стоить такое «улаживание». И речь не о деньгах.

— Не связывайся с ним, Мир. Лучше заплатить столько, сколько он хочет. Мы потом отобьем. Отдай им деньги и пусть идут с миром.

И собственный совет кажется Амине единственным верным. Единственным, способным хоть как-то, хоть немного все исправить.

Но кто ее будет слушать? Некому… Поэтому…

— Я все улажу, я же сказал…

* * *

Амина сидела у себя в кабинете до позднего вечера. Надо бы поработать. Надо бы прогнать с бабочками программу, на которую Мир пока опять не обещал выделить денег, надо бы прочесть учебник, но день сегодня не располагал.

Посидев еще немного у Дамира, Амина ушла, как только почувствовала — ноги вновь могут идти, ведь держать лицо в компании с Бабаевым было тоже сложно.

Благо, он не приставал с вопросами, даже, кажется, пару раз забывал о ее присутствии, ведь и сам был на взводе, на пределе.

Амина чувствовала, что атмосфера в комнате пропитана адреналином. Мужчины столкнулись не на шутку, а вот спустить пар им не удалось.

Бабаев колесил по помещению, иногда останавливался — устремлял взгляд в окно, в экран ноутбука, на нее, потом снова колесил. Ему бы разрядиться… Но нарываться Амина не стала.

Вышла, он даже не отреагировал, спустилась к себе, закрылась… зачем-то. Просто перестала чувствовать себя в безопасности. Даже здесь. Ужасное ощущение…

Опустилась на диван, уставилась на свое отражение и утонула в размышлениях, воспоминаниях, страхах и надеждах.

Когда-то в детстве Шахин был для нее пустым местом. И как бы странно это ни звучало, это были лучшие, как казалось Амине, времена их отношений. Почему? Потому что и Амина была для него той самой пустотой. Закончились эти времена, когда парню исполнилось четырнадцать. Тогда у них началась открытая война. Лет до восемнадцати он показательно воротил от девочки Амины нос, на что девочка Амина отвечала тем же.

А в восемнадцать что-то стукнуло ему в голову… Скорей всего то, что Амина подросла, изменилась, из голомазой девочки начала постепенно становиться не просто привлекательной девушкой, как все вокруг, а действительно красавицей. Танцы делали свое дело — она даже по городу не шла, а плыла так, что парни сворачивали головы.

Шахин тогда уже учился в университете — не в Баку — в Москве, ведь считалось, что местное образованное сильно уступает заграничному, даже соседнему. Бывал дома редко, но Амина всегда была в курсе его приездов. Это получалось помимо ее воли. Он сам вечно попадался на глаза… И тут уж настал исключительно ее черед воротить нос.

Он ее не интересовал. Ее вообще интересовали другие вещи — ей было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, она жила танцем, Аббас Абдулович вселял в свою любимицу уверенность в том, что при ее таланте нужно учиться, ни на что не отвлекаясь. Она училась, танцевала, была примой, была гордостью и была счастлива, а потом…

Потом в ее жизни случилось так много и так быстро, но Шахин в один миг стал врагом. Стал крушителем мечтаний.

А еще только тогда Амина поняла, насколько он может быть опасен и одержим. Она была для него целью, и он готов был калечить жизни многих ради того, чтоб свое получить.

Не получил. К счастью или к сожалению, вопрос слишком сложный. Но жизни были покалечены знатно.

Дважды она сбежала от него. Дважды она надеялась на то, что навсегда, а получалось — судьба вновь сталкивала их лицом к лицу.

А ведь теперь он женат…

Амина заметила кольцо на пальце. Не знала, кто эта несчастная или счастливица, но очень надеялась на то, что, женившись, он поставил точку в погоне. По сути, он победил. Победил, ведь ее счастье продлилось слишком мало. Ее танцевальное будущее не произошло. Ее будущее с любимым человеком тоже. Она жива… И все, пожалуй.

Мир постучал к ней, когда за окном давно потемнело.

Постучал, дернул за ручку, вновь, как утром, подумал, что ее уже нет, собрался уходить.

Амина тут же подорвалась с дивана, открыла дверь. В темноте коридора и комнаты блестели только ее глаза.

— Я думал…

— Заходи, — девушка отступила, пропуская Мира в каморку.

Он вошел, осмотрелся, провел рукой по стене, нашел выключатель, собирался зажечь свет, но почему-то передумал, прошел к дивану, присел.

— Я тут поразмыслил, Амина… Если хочешь, ты можешь посидеть дома, пока я решу вопрос с этим штрихом и буду уверен, что он уехал.

Дамир пока так и не узнал, что связывает Амину с Шахином. Но в одном не сомневался — если есть возможность оградить ее от общения с этим человеком, ею нужно воспользоваться.

— Спасибо, я подумаю.

Амина села рядом. Собиралась немного дальше, а опустилась близко-близко. Хотя, может, и не собиралась вовсе?

Почувствовала тепло его бедра, предплечья и плеча, стало спокойней, чем было еще несколько минут тому. Осознание этого немного испугало, но и отодвинуться Амина не решилась бы сейчас.

— Подумай… И давай я тебя домой отвезу. Двенадцатый час на дворе. Мне так спокойней будет…

— Хорошо, — Амина немного обернулась, разглядывая профиль мужчины в темноте. Он смотрел перед собой, был таким же, как днем — натянутым, сконцентрированным, но спокойным.

— Я больше не пил, не переживай.

— Я не переживаю… — он ее взгляд, видимо, воспринял как оценивающий. Но она оценивала не его трезвость. И не его вовсе — скорей себя. Пыталась собрать себя воедино и понять. Сейчас ей хочется его поцеловать потому, что с ним спокойней или потому, что просто хочется?

— Я пойду к машине, а ты собирайся, — Мир же явно не был склонен к подобным раздумьям, оперся руками о колени, собирался встать, но Амина не дала — придержала, за что была вознаграждена удивленным взглядом.

— Днем я пришла к тебе, чтобы сказать, что такое больше не повторится.

— Какое «такое»? — Дамир сейчас соображал туго, но винить его в таком тугодумстве было бы глупостью, поэтому Амина даже не пыталась.

Просто коснулась губами губ.

— Такое, — ответила, а потом опять коснулась.

Он не отмер, тут же со страстью не набросился, даже не сразу губы разжал.

— Ясно, — а когда хоть немного осознал, что происходит, в ответ коснулся ее губ так же, как делала она — легко и нежно. Что это не призыв предаться страсти прямо тут — если повезет, на диване, а то и на полу, было очевидно.

Но такая поцелуетерапия имела действие и для него. Если раньше перед глазами стояла только самодовольная рожа Шахина, то теперь она стала мелькать, то пропадая, то вновь появляясь.

— Поехали, — но и оторвался первым Мир. Дико хотелось, чтобы быстрей начался новый день, и в этом новом дне ее тоже можно будет поцеловать.

— Да, — Амина встала, отошла к окну — почему-то вдруг запылали щеки, и очень не хотелось, чтоб Дамир это увидел. Раскаяние пришло сразу же после совершения преступления.

Амина слышала, как Мир встает, как выходит, аккуратно закрывая дверь, слышала, как стучат набойки его туфлей по дощатому полу. Все, как всегда…

Заставлять его ждать дольше, чем стоило бы, Амина не собиралась, но прежде чем выйти, забросила в сумку вещи, которые смогут ей понадобиться, если она все же примет предложение Мира и решит на какое-то время пропасть из клуба.

Вариант исчезновения навсегда она для себя не рассматривала. Пока точно нет.

Сбегала в уборную, где сполоснула руки и приложила мокрые ладоши к горячим еще щекам.

Потом пошла по следам мужчины — по коридору к заднему выходу, параллельно проверяя, нет ли новых сообщений от Краевских на телефоне. Те как всегда нервничали, хоть она и звонила трижды в день.

Амина подошла к задней двери, вышла, замкнула, осмотрелась на стоянке, увидела, что машина Дамира стоит, а вот самого мужчины нет. Напряглась. Вся. Оглянулась… Никого. Вновь взяла в руки телефон, собираясь позвонить, но не успела — услышала звук далекой потасовки.

Глава 12

Дамир давно не участвовал в драках. Дело было разве что в буйной молодости, да на бойцовском ринге, где он несколько лет занимался с такими же как сам ребятами, жаждущими выпустить пар.

По правде, и желание-то ударить возникало у него изредка. В основном быстро проходило. Поэтому Шахин стал скорей исключением, чем правилом.

Вот только Мир себе представлял честный бой. Один на один. По правилам и с четким пониманием — победивший имеет все. Проигравший же только обязанность извиниться и больше никогда не лезть туда, куда победитель его не зовет.

У Шахина планы были явно другие.

Стоило Миру выйти из клуба, как на голову тут же набросили мешок, скрутили вдвоем и поволокли. Не далеко — в ближайшую подворотню. Возле клуба бить не собирались — мало ли, вдруг охрана не дремлет?

В слепую мутузить тоже не планировали, так как уже здесь — в подворотне — сняли мешок с головы, оставив напоследок по удару — один под дых, второй по печени, отступили, отдышаться дали, осмотреться…

Любителей «честного» боя было аж четверо. Шахин и еще трое. Судя по спортивным костюмам и кровожадным взглядам — прекрасно понимающих, что они тут делают, ребят.

В принципе, Миру тоже объяснять ничего не нужно было. Просить пощады он не собирался. Бояться смерти тоже не спешил, а вот драться был готов.

Понимал, что шансов нет, но придя с такой группой поддержки Шахин унизил себя же, а Мир унизился бы, начни просить пощады. Это в его планы не входило.

Дрались они не больше минуты, а дальше просто избивали. Избивали молча и сильно.

Мир лежал сгруппировавшись и считал до ста. Слышал шепот, хотя скорее шипение, когда Шахин решал оторваться от пинания жертвы ради воспитательной беседы, но слов особо не разбирал, да и смысла не видел — все прекрасно понимали, для чего и почему тут оказались.

Собирался ли Мир раскаиваться? Нет. Собирался ли мстить? Да. Нещадно.

Бить перестали как-то резко. Даже прежде, чем он успел отрубиться из-за особенно болезненного удара. Встать Мир не пытался. А вдруг подвох? Вдруг ждут, чтоб он раскрылся, и бить станет куда интересней?

Поэтому Мир так и лежал какое-то время, ожидая новых ударов, а потом вновь услышал шепот, но уже другой. Шепот на грани срыва. Шепот женский.

— Ты встанешь? Мир? Ты встанешь?

А потом почувствовал на теле не удары — руки. Руки прошлись по его телу, видимо, пытаясь понять — в себе ли он, жив ли, цел ли…

Крови на лице не было, но веки открыть было сложно. Мир сделал это не сразу, но когда смог, убедился — рядом Амина… и больше никого.

— Сможешь? Мир, ну пожалуйста, ответь мне…

Она помогла ему сесть, заглянула в глаза, прощупала пальцами лицо. Не торопила, но видно было, что боится, нервничает, рвется куда-то.

Мир понятия не имел, как она смогла разогнать этих героев, но тоже понимал, что лучше бы поторопиться…

— Смогу. Поддержи только… — и она поддержала.

Без слов поняла, что от нее требуется, поднырнула под руку, не пошатнулась от его веса, хотя Мир даже в таком — полусознательном состоянии представлял, насколько для нее тяжелый, а потом они медленно, шаг за шагом, пошли на свет.

— Скорая нужна?

— Нет. Они просто… били… ничего…

— Я поняла, хорошо, — говорить ему было сложно, а ей всего и нужно было — выяснить, не шли ли в ход ножи.

До машины они добрались минут за пять. По дороге Амина раз прислонила его к стене, а сама за чем-то нырнула. Мир не видел — за чем, но и спросить не мог — язык не ворочался. Впрочем, как и ноги. Стой машина немного дальше — не дошли бы. А так он упал на пассажирское, зашипел, чувствуя боль во всем теле, и на какое-то время отключился.

Проснулся, когда машину уже куда-то ехала.

— Ты водишь? — скосил взгляд на Амину, попытался подтянуться в кресле — получилось. Маленькая победа, но важная.

— Молчи… Хотя диктуй адрес, а потом молчи…

Мир подчинился, снова отключаясь, Амина же сильнее сжала руки на руле, не зная, от чего ее трясет сильней. От необходимости вести чужую машину, хоть и по ночному, но довольно оживленному городу или от всего происшедшего этой ночью.

* * *

Осознав, что именно сейчас происходит в подворотне, Амина поборола в себе самое смелое и самое бессмысленное желание тут же мчать навстречу и… вернулась в клуб. Делала все быстро.

Во-первых, быстро думала. Она могла позвать охрану. Они не стали бы ломаться, побежали на помощь тут же, но у нее был и еще один вариант.

Почему-то она выбрала его.

Вошла в свою гримерную, достала то, что было нужно, понеслась вновь прочь из клуба.

В подворотне творилась куча малая. Мира Амина не видела, и даже не сразу поняла — не видит потому, что он лежит на асфальте, а четыре тела танцуют вокруг него, периодически впечатывая в лежачего удары.

Мир не скулил, не стонал, даже не реагировал толком. А вот Шахин бесился. В частности, бесился из-за полного отсутствия желаемой реакции. И бил все сильней, ругался, наклонялся, чтоб ругань была слышна избиваемому, но Миру было глубоко наплевать, Амина даже не сомневалась…

— Отошли, — она крикнула громко, уверено, подняла руку.

Пистолет девушка купила себе давно. Году на втором после переезда. Сделала все абсолютно законно, к обучению подошла ответственно — действительно научилась стрелять. Раньше пистолет хранился дома, но с приездом Краевских Амина перевезла его в Бабочку. Боялась, что Людмила или Николай случайно наткнутся, а потом ведь не объяснишь… В ее кабинете же не хозяйничал никто, зато тут имелся сейф. Конечно, это была травматика, но Амина не сомневалась в том, что отогнать ублюдков от Мира сможет.

Если нужно будет — выстрелит.

Когда-то в такой же ситуации не было ни ее, ни ее оружия, и это дало Шахину возможность насладиться собственным превосходством вдоволь. Сейчас же Амина повторить ему не дала бы. Ни за какие деньги.

Избиение прекратилось, вот только бежать никто не собирался.

— Отошли, — Амина повторила.

Мужчины к такому готовы явно не были.

— Убери игрушку, Эмине, — Шахин даже попытался пошутить. — Поранишься ведь, птичка…

— Не отойдешь — яйца отстрелю, — Амина же на шутки настроена не была. Сказала — и тут же перевела дуло в нужном направлении. — Или коленные чашечки выбью… Обе… Все, как ты любишь… — и еще ниже опустила. — А потом полиция подоспеет. Я их уже вызвала. Так что рискнешь ослушаться — загремишь.

Видит бог — она выстрелила бы. За все, за всех, за всегда. И пусть это была бы больше месть, чем необходимая оборона, он этого заслужил.

Вот только шутить дальше не рискнул. Дал ребятам команду сворачиваться, бросил напоследок что-то о том, что она об этом пожалеет и смотался.

Амина не слушала. Когда поняла, что напугала — мгновенно переключилась на куда более важное дело — на Мира. Он дышал, но ему неплохо досталось, судя по тому, как тяжело было подняться, как чуть не сполз, когда она наклонилась за выпавшим пистолетом, как отключился в машине.

До подъезда Мира она доехала на автопилоте. Ненавидела водить. Давно могла купить себе машину, уже дважды пыталась обучиться, но мозг отказывался воспринимать. Поэтому куда большим подвигом для нее стала поездка до дому, чем спасение от ублюдков.

— Мирка, нам нужно в квартиру попасть… — она коснулась плеча мужчины, тот тут же открыл глаза. Вполне возможно, давно уже не спал. — Сможешь?

— Да.

Ответил трезво. Медленно, но выровнялся в сидении.

— Подожди, я подстрахую с той стороны, — Амина вылетела из машины, но пока оббегала, он успел выйти. Захлопнул дверь, прислонился руками к крыше машины, шумно втянул воздух через зубы, а потом выпустил.

— Больно? — Амина же спросила… а потом почувствовала себя глупой клушей. Вопрос на миллион. Мир же только глянул на нее и хмыкнул.

— Поможешь? — благо, не стал геройствовать и ползти до подъезда хоть как-то, лишь бы своими силами.

По сравнению с тем, как добирались до машины, сейчас все выглядело куда лучше. Видимо, очень уж сильно Дамиру не досталось. В лифте Мир снял руку с Амины, нажал нужный этаж, снова задышал с шипением на вдохе и свистом на выдохе.

— Зайдем, я осмотрю тебя. Ребра могли сломать.

Кивнул, ничего не ответил.

Квартиру открывала Амина, Дамир руководил, а потом они вновь в тандеме брели по коридору в сторону спальни.

Спальни довольно странной, как показалось самой Амине. У Мира не было обычной человеческой кровати. Этой самой кроватью служил подиум, находящийся совсем немного выше уровня пола. С такой, конечно, и упасть не страшно, но дизайнерское решение удивило.

Вот только особо времени на то, чтоб об этом размышлять, у Амины не было.

Оказавшись на кровати, Мир раскинулся, вновь закрыв глаза.

Амина не знала — отключился или нет, стояла сверху, смотрела и понятия не имела, что делать…

— Не волнуйся, все не так плохо. Мне не столько больно, сколько я устал…

— Угу…

Легче не стало.

Что-то нужно делать, это Амина понимала, но вот что?

Мир не сопротивлялся, когда девушка стянула с него ботинки, вытащила ремень из брюк, расстегнула рубашку, сняла сначала один рукав, за ним второй. Никаких ран или порезов на нем не было. Но досталось ему знатно, потому что ссадины уже налились красным. Скула тоже пострадала.

Сбросив уже свои туфли, отшвырнув их куда-то в угол, Амина понеслась на кухню. Как ни странно, в холостяцком холодильнике оказалось довольно таки неплохо — чисто и полно. А в морозильнике даже нашлась форма со льдом, который тут же был обмотан в мокрое полотенце и через минуту приложен к буйной голове рыцаря.

Рыцарь промычал что-то благодарственное и снова затих.

— Что мне сделать? — опыт боевой подруги у Амины был небогат. Поэтому как еще помочь — она понятия не имела. Трогать его не рисковала, понимала, как сейчас болезненно ощущать ее прикосновения, но в крови бурлил адреналин, требуя действий…

— Посиди тихо… Вот здесь… — Мир похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой.

Амина поколебалась, но села.

— Умница…

Дамир это почувствовал, не открывая глаз, улыбнулся.

— А теперь рассказывай, умница, все, что знаешь о Шахине.

Амина открыла было рот, чтобы возразить, но…

— Я внимательно слушаю.

* * *

— Я родилась и жила в Баку до восемнадцати лет. Шахина знала с детства — мы жили по соседству. Но он был из семьи зажиточной, а я — простой. Только в детстве это чаще всего ничего не значит. Так и для нас, лет до моих десяти играли всей улицей, а потом уж начали делиться на компании — мальчики и девочки, мажоры и те, что попроще. Он был для меня одним из многих, я для него тоже. Потом наши пути разошлись. И хорошо бы, если так и оставалось…

— Но нет? — Мир аккуратно повернулся на бок, внимательно слушая. Двигаться было больно. Завтра тоже будет. А потом еще недели две… Но Амина поспела вовремя, если бы не она — Дамир месяц бы не встал, а то и получил парочку переломов. Нужно будет ее отблагодарить, когда в себя придет.

— Нет, — девушка сидела на краю кровати, глядя перед собой. Лунный свет из окна красиво обрамлял ее профиль. Такой ровный, правильный, гордый. — Он то ли влюбился, то ли решил, что хочет заполучить… меня. О чем мне и сказал.

— И ты?

— Я отмахнулась. Мне было не до его чувств. Я-то тогда еще не знала, что он привык добиваться всего, что задумал. А тогда он задумал на мне жениться.

— Сколько тебе было?

— Когда он пришел к моим родителям свататься? Четырнадцать. Они не посмели отказать. Да и на самом деле считали, что это большая удача — мы жили не то, чтобы бедно, но довольно просто, а Шахину отец на восемнадцатилетние подарил спортивный автомобиль, он учился, подавал надежды, да и нравился девочкам, чего скрывать?

— А тебе?

— А мне нет. Если бы нравился, я, наверное, тоже прыгала бы до потолка, как считаешь? И не рассказывала сейчас тебе эту историю, — в голосе Амины прорвались нотки раздражения. Это хорошо, значит, приходит в себя.

— И что было дальше?

— Дальше..? Да ничего. Он был не совсем уж придурком. Засватал, забронировал, так сказать, и свалил учиться. От меня особо ничего не требовалось. Точнее вообще ничего не требовалось до восемнадцати лет. Таков был уговор наших отцов. Согласие моего в обмен на обещание отца Шахина, что о свадьбе до совершеннолетия речи идти не может. Поэтому я отнеслась к помолвке легкомысленно. Для четырнадцатилетней девочки ведь четыре года — это нереально большой срок. Но они прошли, Шахин доучился, вернулся в Баку…

— И?

— И начал настаивать на свадьбе. Ему хотелось.

— Свадьбы?

— Меня. А я шла в комплекте со свадьбой. Да и она его не пугала, по правде. К тому времени все его друзья уже женами обзавелись. И если уж быть совсем честными — внешне я этим женам не уступала никогда, а характер тогда у меня был еще медовый. Не то, что сейчас.

Мир хмыкнул. Представить Амину с медовым характером было сложно, но и семнадцатилетнюю девочку с характером Амины — не так-то просто.

— И что произошло? Ты сорвала свадьбу? Почему?

— Нет, свадьбу я не срывала, я просто сбежала.

— Просто? — врет ведь. История в ее исполнении получается такой просто, складной, ладной… Будто не скрыты за ней настоящие трагедии, слезы и кровь.

— Да. Он не простил. Нашел через какое-то время. Хотел вернуть, а я опять сбежала.

— Давно это было?

— Да. Больше восьми лет тому.

— И с тех пор вы не встречались?

— Нет. Я надеялась, что он успокоится, забудет, найдет себе другую не менее желанную.

— Судя по тому, как смотрел — не забыл.

— Наверное, да. Но это и неважно уже. Я больше не буду убегать. Выросла.

— А что сделаешь? Застрелишь? — Мир пошутил, но, наверное, не так удачно, как хотелось бы.

От ее ответа холодок прошелся по спине.

— Если от этого будет зависеть моя свобода — да.

— Когда кричал на тебя, Амине-ханым, даже не подозревал, что ты настолько опасна, — Мир вновь заговорил не сразу — через несколько минут.

— Ты многого обо мне не знаешь, Дамир-бей, — Амина же ответила, пожав плечами, но рассказывать тут же не рванула. — Как ты? — потом же обернулась к нему, заглянула в лицо, теперь куда более трезвые глаза.

— Жив. В душ сходить поможешь?

Она помогла. Помогла встать, прошлась рядом, когда он делал первые неуверенные шаги, кривился, если движение получалось неаккуратным, остановилась у входа, следя за тем, как он ощупывал себя перед зеркалом, находя самые болезненные места. На торсе было три красных пятна и еще четыре на спине. Наверняка такие же имелись на ногах, но это обследование проходило уже не под ее чутким надзором.

Мир закрыл дверь в ванную, Амине же оставалось только тихонько подслушивать под дверью на случай, если понадобится ее помощь.

К счастью, нет — справился сам. Вышел уже в домашних штанах и футболке. Улыбнулся даже, а потом снова аккуратно направился в спальню. На этот раз Амина уже не шла по пятам, а следила от двери в ванной.

К его возвращению постель была расстелена…

— Спасибо, — он аккуратно опустился, — подойдешь? — понимал, что стоит ему сейчас коснуться головой подушки, как сознание тут же уплывет, поэтому хотел успеть сказать ей кое-что прежде, чем вырубится.

Она послушно подошла, опустилась рядом.

— В той тумбе у меня подушка с одеялом и чистые постели. Возьмешь? — кивнула. — В ванной в верхнем ящике комода чистые вещи младшей сестры, — и опять. — Не рванешь никуда посреди ночи? — засомневалась, но тоже кивнула. — Голодная?

— Нет.

— Хорошо. И спасибо тебе, Амине-ханым.

— Не за что, — Амина встала с кровати, следя за тем, как мужчина вновь аккуратно укладывается, вздыхает то ли тяжело, то ли блаженно, закрывает глаза…

Он заснул моментально, как и боялся, Амина же села рядом, сначала просто смотрела, а потом положила руку на голову, провела по волосам раз, второй, третий, по щеке провела и вновь по волосам. Только сейчас наконец-то позволила себе испугаться, осознать, что именно произошло, пожалеть, что курок не спустила — хотя бы в колено, как и обещала, а потом тихо расплакаться. От жалости, от стресса, от осознания, как больно Миру досталось.

А еще от признания, что сегодняшний день она уже переживала. Давно — восемь лет тому. Тогда тоже была подворотня, Шахин с друзьями, но другой парень против них. И у того парня шансов тоже не было. Зато было дикое желание отстоять свое право на счастье с ней. Закончилась та ночь плохо — утром Илью привезли с многочисленными ушибами и переломами обеих ног в местный госпиталь. Как оказалось, то утро было только началом — началом конца. Амина помнила, как плакала тогда, сидя в палате любимого, как он смеялся и утешал ее, мол, милая, пойми, как бы он ни бесился, мы-то все равно вместе… А она все плакала и плакала, а потом порывалась пойти к Шахину и разукрасить ему лицо царапинами. Конечно же, никто ее не пустил. И заявлению в милиции хода не дали. Но скоро им стало не до этого. Совершенно. Вот только ненависть к Шахину жила до сих пор. Когда-то только за ту ночную подворотню, а теперь еще и за эту…

Амина склонилась, касаясь губами щеки Дамира. Не объясняла себе зачем — просто хотелось. Слезинка с кончика ее ресницы капнула на лицо мужчины, скатилась по щеке, Амина вытерла глаза, чтоб больше его не тревожить, а потом снова коснулась губами щеки.

Она сидела так несколько часов — глядя на него, водя по волосам, касаясь лица, руки, ладони, пальцев. Он оставался неподвижным — дышал ровно, и ей одновременно было страшно его разбудить, но и уйти она почему-то не могла.

Возможно, все дело в том, что восемь лет тому не имела возможности вот так сидеть рядом с кроватью, а может именно в нем — в Дамире.

Амина встала, когда уже занимался рассвет.

Прошла в соседнюю гостиную, застелила диван, поставила будильник на восемь, а потом вернулась в спальню, чтобы еще раз взглянуть на спящего.

* * *

Дамира действительно вышибло моментально. И спал он как убитый. Вот только проснулся, когда она встала и ушла. Проснулся и понял, что все это время его касались ее руки, ее губы, что она плакала…

Плакала сильней, чем болело его тело…

А когда Мир открыл глаза, прямо к нему крались ее любимые ноги. Крались на носочках, вдоль кровати, боясь разбудить. Он всего-то протянул руку, обхватывая щиколотку, как мечтал, а потом скользнул рукой вверх — до самой коленки, и еще немного — до кромки чулка.

Она не хлестнула по ладони, застыла только, не решаясь ни уйти, ни остаться.

А он бы и не дал уйти, если честно.

Поэтому, задержавшись на долю секунды на той самой кромке, потянул ее вниз, проходя пальцами теперь уже по гладкой коже. Мечты должны сбываться, и он сейчас «сбывал» свою — вновь от щиколотки до коленки, немного дальше и вниз…

— Сумасшедший, тебе спать нужно…

Она не вырывалась, не сопротивлялась, когда Мир притянул ее к себе на кровать, когда сел сам, усадил ее, скатав это дурацкое узкое платье, по одной опустил бретельки, чувствуя, как по женскому телу бегут мурашки.

— А я разве не сплю? — он, как и она совсем недавно, тоже коснулся поцелуем щеки, скулы, шеи, ключицы, плеча.

Амина вздрагивала от каждого такого поцелуя, а потом уже подставляла — другое плечо, ключицу, скулу, щеку.

— Если будет больно…

— Не будет, — и действительно больно не было. Ни когда Амина случайно задела рукой ушибленное место, снимая с него футболку, ни когда аккуратно целовала все те же ссадины, ни потом, когда они то и дело перекатывались на этой широкой бесконечной кровати. Даже когда она непроизвольно впилась ногтями в плечо, сжимаясь, как пружина, от накатившего практически сразу мощного спазма.

Но уже потом, придя в себя, Амина вновь начала прощупывать мужское тело, вот только теперь без любого намека на страсть — боялась, что могла ему непроизвольно навредить.

Мир стерпел экзекуцию как настоящий мужчина — ни разу не пискнув, а когда она наконец-то успокоилась, блаженно выдохнул, укладывая буйную голову на грудь и убаюкивая ее так, как недавно она убаюкивала его — поглаживая по мягким волосам и шепча о том, сколько всего им предстоит сделать — завтра, через неделю, месяц…

Она заснула первой, он вслед за ней, но засыпая — улыбался. И подумать утром не мог, что день повернет вот так. Что все его планы по завоеванию пойдут прахом, но вместо планов он получит ее — такую теплую, такую мягкую, такую нежную.

Вспомнилась их первая встреча. Колючий взгляд стервы Амины, колючие слова, колючие движения. Глядя на нее тогда, только истинный мудрец понял бы, что за всей этой колючей броней скрывается такое мягкое брюшко. Такая ласковая, нежная, как в танце… Хотя это ведь и есть танец. Особенный, дуэтный, сакральный и тайный, но тоже танец.

И какое же счастье танцевать партию ее лебедя.

Глава 13

Мир проснулся один. От Амины в его постели остался только след — вмятина на соседней подушке и запах.

Не приснилось, уже хорошо.

Не спеша, Дамир сначала сел, попытался понять, насколько хорошо или плохо себя чувствует. Понял, что плохо. Наверное, переедь его поезд, ощущения были бы схожими. Двигаться было больно, но терпимо. К скуле касаться — чревато не менее болезненными последствиями. Очень хотелось завалиться обратно и проспать еще добрый десяток часов, но неконтролируемое желание все же оставаться мужиком при любых раскладах победило.

Мужику ведь не пристало дрыхнуть, когда у него в гостях дама?

Дама оказалась на кухне. Стояла у окна, глядя на то, как по стеклу стекают капли утреннего майского дождя, отпивала понемногу из чашки — судя по запаху — это был кофе.

Мир подошел сзади, остановился в шаге от спины Амины, отдавшей предпочтение его футболке, а не предлагаемым вещам Лалы. Вот почему он не смог найти ее в бардаке на кровати — дама утащила.

Дождь лепил знатный. Под такой действительно только спать.

— Как ты? — она спросила, не оборачиваясь, делая очередной глоток.

— Жив. А ты?

— А меня не колотили так, как тебя, — Амина развернулась порывисто, поставила на стол чашку, обошла мужчину. Все сделала, даже не подняв взгляда.

— Эй, — Миру это не понравилось, поэтому он поймал ее за руку прежде, чем она успела смыться, придержал, когда хотела высвободиться, все же дождался взгляда — короткого, в котором даже прочесть эмоции нереально. — То, что ночью произошло… — в голове мужчины проскочило кажущееся невозможным предположение: а вдруг это стеснение?

— Ничего не меняет и никогда не повторится.

— Это меняет многое и спасибо тебе за… Что? — говорили они в унисон. Амина отчеканила свой вердикт, Мир только и успел что начать…

Начать говорить действительно важные вещи. О неслучайности, о правильности, о том, что для него это больше, чем ночное снятие стресса, как могло подуматься главной бабочке Баттерфляя. Но она своими словами умудрилась сбить с мысли.

— Это ничего не меняет, — и повторила так уверено, будто действительно так думала. — И если тебе не нужна моя помощь, я вызову такси.

— Нет, — Мир сжал женское запястье в ладони еще сильней. Амина откровенно чудила. Но ему, благо, мозги от стресса набекрень не свернуло, а значит, он сможет здраво рассуждать за двоих.

— Что значит «нет»? — и повод разозлиться на ровном месте искала.

— То и значит. Нет, такси ты не вызовешь. И да — мне нужна твоя помощь. Ты своим позвонила?

— А твое какое дело? — Амина вновь огрызнулась, глядя теперь уже откровенно враждебно. Ишь ты какая… Сбежать не дали, изверги…

— Будешь много говорить, сам позвоню — предупрежу.

— Иди нахрен, — Амина снова попыталась освободить руку, но только хуже сделала — Мир перехватил ее вместе со второй, завел за девичью спину, прижимая строптивую даму сердца к груди.

Конечно, не будь его грудь украшена проступившими уже синяками, было бы куда легче и приятней, но это Амину немного подуспокоило. Как бы сильно она не злилась, злилась больше на себя, а ему причинять дополнительную боль не хотела.

— Что случилось? — Мир дождался, пока она поизворачивается в свое удовольствие, пока вскинет наконец-то голову, глядя глаза в глаза… Удивительно, но сейчас, избавившись от своих вечных каблуков, она оказалась значительно ниже. Голову действительно приходилось вскидывать.

— Я жалею о произошедшем, — выпалила на одном дыхании и застыла, видимо, ожидая его реакции…

* * *

Амина практически не спала в эту ночь. Проснулась почти сразу после того, как они, уставшие, уплыли в сон, не сразу поняла, где находится, а когда поняла — захотелось биться головой о стенку.

Переспать с Миром — последнее, что входило в ее планы. Это было так неправильно. Это было такой ошибкой.

Амина смылась из спальни, а потом долго и нудно корила себя — в душе, на расстеленном диване, на кухне с кофе в руках. Ей было стыдно и горько. И каждый раз, когда предательская память подбрасывала поленьев в огонь — рисуя в воображении ночные картинки, становилось еще хуже, ведь голос разума расходился во мнениях с телесными ощущениями. Телу понравилось.

Вот только у ума было достаточно времени на то, чтоб взять бразды правления в свои руки. Несколько часов помогли прийти в себя и определиться на все сто процентов: произошедшее — случайность. В крайнем случае, его можно считать утолением обычных физиологических потребностей, наплевав на то, что эти самые потребности у Амины сроду не требовали утоления просто так…

Позже, убедив себя, Амина действительно позвонила Краевским. Те были предупреждены о том, что она все же может время от времени задерживаться в клубе, поэтому волновались, конечно, но больницы и морги обзванивать еще не начинали, хотя укор за два пропущенных Амина все же получила.

Потом у нее даже нашлось время на то, чтоб поразмыслить о Шахине. Утром вновь жалелось лишь о том, что курок не спустила.

Повалялся бы в госпитале, почувствовал вкус жизни, и даже не страшно было бы нести ответственность — он должен ей побольше, чем простреленная коленка.

Из этих кровожадных размышлений ее и выдернул оклик Дамира.

Она растерялась, вздрогнула… и разозлилась еще больше — на него и на себя. Зачем было усложнять? Кому это нужно было? Ей — нет. Поэтому не соврала, действительно жалела о произошедшем, а он, кажется, нет…

* * *

— Это все равно произошло бы, Амине-ханым. Просто не сегодня.

А Мир не просто не жалел — он был непрошибаемо уверен в своей правоте. У него имелись планы по завоеванию Амины. Эти планы по самым оптимистическим прогнозам должны были растянуться на пару месяцев — не меньше. Он был морально готов к полному отрицанию, потом — частичному, а потом уж как-то они договорились бы. Но жизнь решила иначе.

Он сказал это так просто, уверено, действительно констатируя факт, что Амина не нашлась с ответом.

Все красноречие и язвительность иссякли. Она так и стояла, глядя в его глаза и абсолютно не представляя, что же дальше делать, что говорить…

— Голодная?

Он же и не ждал действий или слов. Отпустил, отошел, отвернулся, заглянул в холодильник.

Двигался аккуратно, а спина была изрисована красными, бордовыми, даже уже налившимися фиолетовым пятнами. Герой блин…

— Уйди, я сама, — и это Амину вновь разозлило. За неимением лучшего предложения, она просто отогнала Мира от своего же холодильника. Пусть ее решение о том, что их ночной интим никогда не повторится, нерушимо, но оставить его помирать с голоду она не может.

Дамир же вредничать не стал, хмыкнул, отошел, присел на стул, чтобы оттуда следить за тем, как желанная женщина хлопочет на его кухне.

Пора было подумать и о проблемах, но так не хотелось…

* * *

— Ты будешь писать заявление? — через полчаса они сидели за столом на кухне, с одинаковой жадностью уминая приготовленную Аминой яичницу.

— Нет.

— Почему?

— Это наши дела. Сами разберемся…

— Значит, я напишу… — в женском голосе вновь заиграло раздражение. Она ненавидела эту мужскую черту — все решать самому.

— Не напишешь.

— Напишу.

— Ну и зря… Ни я, ни твой женишок бывший все равно не подтвердим.

— Как же ты меня бесишь… — Амина вновь вскинула на Мира злой взгляд, отбросила вилку, вышла.

Еще не хватало разрыдаться при нем. А на глаза действительно навернулись слезы. Поэтому нужно было бежать.

К сожалению, в футболке далеко не убежишь, пришлось закрываться в ванной, включать воду и в душе, и в кране, брать очередное махровое полотенце, зарываться в него лицом и плакать навзрыд, потому что иначе не выходило.

Она дико испугалась вчера, за него, за себя, за вернувшийся в жизнь кошмар из прошлого. Это ему она рассказала практически безэмоциональную, сухую историю о своей ранней помолвке, побеге, смене планов, а ведь на самом деле за этим скрывалось столько слез, боли, страхов, отчаянья. Она не готова выстрелить в любого, а в Шахина — да. И ведь это не просто так.

Она действительно жалела о том, что произошло ночью. И не только потому, что это усложняло их с Миром отношения. Нет, все намного хуже — для нее это было предательством. До сих пор она считала, что это измена. И сегодня она изменила.

Она хотела, как лучше, хотела, чтоб он не усложнял ни в чем — ни в их отношениях, ни в происшедшем с Шахином, но он ведь не такой — для него «это все меняет», он не пойдет в полицию… Придурок…

Выплакавшись, убедившись, что при лишних свидетелях глаза уже не помокреют, Амина умылась, дождалась, пока с глаз сойдет краснота, пересмотрела все баночки на полочке у раковины… Вышла.

Сделала вид, что сидящий под дверью мужчина ее не удивляет, не волнует, не интересует, прошла в спальню, подобрала платье, валявшееся на полу, заброшенные в угол туфли, чулки с бельем где-то в постельном гнезде…

— Я тебя обидел? — а он за всем этим наблюдал, стоя в дверном проеме.

— На идиотов не обижаются, Бабаев, — она ответила, даже не обернувшись.

Ну оскорбись… Ну пожалуйста, ну пусть взыграет гордая кровь… Так будет легче. Так будет лучше…

— Иди сюда, — он не послушался. Не оскорбился, а только в охапку сгреб вместе со всем барахлом и стал по голове гладить, вызывая очередную порцию непрошенных слез.

Часто женщины используют слезы как оружие. Оружие действенное и беспроигрышное. Это плачущему ребенку родитель может отказать, а от женских слез у большинства мужчин случается паралич. Они готовы на все, лишь бы их солнышки, зайчики, бусинки перестали размазывать слезы по очаровательному лицу. И тут главное использовать свое оружие с умом, потому что даже к слезам может возникнуть привыкание. И если вчера тебе за эти самые слезы купили шубу, сегодня могут отмахнуться, послав заняться чем-то стоящим, чтоб дурью себе голову не забивала.

Вот только для Амины слезы были не оружием, а крахом. Приветом из прошлого, из детства, из наивности, когда эти слезы еще действительно что-то для кого-то значили. В этой жизни, в жизни взрослой и самостоятельной, слезы стали для нее символом тотального бессилия. Крайней степени отчаяния. И что самое ужасное — одиночества.

И она вновь разрыдалась. Пожалуй, еще горше, чем в ванной. Плакала в руки, не желая мочить своими слезами его тело. Будто он так не догадался бы, что она рыдает. А всхлипы, прерывистое дыхание — это так… мелочи.

Хотя он и не лез особо — по крайней мере, с утешительными словами. Стоял смирно, гладя — от макушки и до копчика.

Потом снова целовать начал — сначала все в ту же макушку, потом до щек добрался, до губ. И чтоб он не дай боже не понял, насколько красные у нее глаза, Амина позволила себя целовать с закрытыми.

Вот только в каждом его поцелуе будто звучало — я все равно поступлю так, как считаю нужным. И с ним, и с тобой.

И вариантов у нее нет. Либо смириться, выплакав весь страх и стыд, либо уйти прямо сейчас, но сил у Амины почему-то не хватило.

Говорят, что в отношениях сильные жесткие мужчины превращаются в тряпок, ну или ручных заек, если выражаться деликатней, но и со стервами такое возможно. Возможно их перевоплощение. Ведь не от хорошей жизни они сильные. Не от хорошей циничные. Одинокие не от хорошей.

Вместо того, чтоб уйти, Амина осталась. Позволила снова целовать, обнимать, гладить, потом уже шептать на ушко что-то утешительное, тихое, отчаянное, как всегда бывает у мужчин, не ведающих от природы, как успокоить.

И если быть совсем уж честной с собой, не он ее вновь к кровати потянул, не он футболку стянул, не он прижался телом к телу.

Чего стоят решения, которые принимаются на протяжении долгих часов, а потом рушатся за минуту? Ничегошеньки.

А тепло, которое один человек способен подарить другому? Оно бесценно.

* * *

— Хочу жениться на тебе, Амине-ханым…

Прошел час и еще один, а они лежали на кровати, глядя на чудную картину, повешенную на противоположную стену.

Состояла она из трех вытянутых горизонтальных прямоугольных пластин, на которых был изображен гранат в разрезе. Обе половинки получились у художника такими сочными, спелыми, реалистичными, что хотелось привстать, коснуться полотна, ощутить, что зернышки на нем не рисованные, а самые настоящие, взять одно, попробовать на вкус…

— И не мечтай.

Амина моргнула, отвечая, а потом вновь сосредоточила внимание на полотне.

Мир же хмыкнул. Шутил ли? Нет. Если бы согласилась — тут же повел замуж. Но и из-за отказа не расстроился. Не сомневался, что в первый раз откажет.

— К врачу пойдешь?

— Завтра.

Храбриться больше меры не было смысла. Умирать из-за какой-то неопознанной внутренней травмы сейчас как-то не хотелось. Хотелось жить, любить, мечтать…

— Ладно, женимся потом, но сестра моя очень тобой интересовалась…

— Нет.

Амина и тут ответила отказом.

— Почему?

— Плохому научу, оно вам надо?

Плохому учить Лалу действительно было не надо, она и сама чему нужно — научится, но основания для отказа такие себе — Мир бы поспорил, да лень. Сегодня уж точно никого ни с кем знакомить не станет. А завтра — вновь поговорят…

— Пообещай мне, что не будешь больше лезть на рожон с Шахином, пусть Имагин сам решает…

— Обещаю.

Врал или нет — Мир и сам бы не сказал. Вполне возможно, у них с Аминой разные представления о том, как можно «лезть на рожон», но оставлять все так, как есть, он не собирался.

Речь больше не шла о выступлении группы Шахина в клубе. О компенсациях речь не шла. О полюбовном урегулировании. Миру хотелось мести и справедливости. И он собирался ее добиться. Нападения в подворотне больше не ждал, но на то, что Шахин вот так просто уедет, тоже не надеялся.

Тем более, после того, как увидел тут Амину.

— Но может все же женимся…

— Нет.

Мир вздохнул, а вместе с его грудью приподнялась и покоившаяся там буйная головушка Амины. Ну попытка ведь не пытка?

— Но тогда дай хоть поцелую…

Пришлось отвлекаться от картины, чтобы позволить «хоть поцеловать».

Творилось что-то неладное, это Амина уже поняла. Творилось что-то новое, это тоже. С этим нужно было что-то делать, но сегодня не получалось. Поэтому день был прожит по принципу Скарлетт.

Глава 14

Две недели прошли, пролетели или проползли — у кого как. Для Амины они шли на работе, летели при встрече с Миром и ползли в частых ночных раздумьях.

Подумать было о чем. Она боялась повторения встречи с Шахином. Боялась настолько, что перестала брать телефонную трубку, если видела, что звонят с неизвестного номера. Перестала заказывать такси от клуба и прямиком до дома. Всегда останавливалась в одной из подворотен неподалеку и уж дальше неслась домой по дворам, часто оглядываясь.

Окончательно отказалась от мысли время от времени потанцовывать в клубе ночами. Амине даже представить было сложно, что с ней случится, увидь она ночью в толпе ненавистное лицо — непременно с пренебрежением во взгляде. Еще она боялась за Мира и все мучилась мыслями о том, когда же мужчины снова встретятся. В повторной встрече она не сомневалась, ведь неплохо знала обоих.

О Мире тоже часто думала… Пожалуй, даже чаще, чем боялась встречи с Шахином.

О проведенной вместе ночи и дне по-прежнему жалела. О последующих — тоже проведенных — жалела не меньше. Каждый раз жалела, но… Иногда позволяла Миру себя любить, а иногда и сама тянулась — за нежностью, лаской и надежностью. Часто за скандалом тянулась — эта потребность в ней не пропала.

На работе усиленно делала вид, что ничего не произошло, на что Мир, да и остальные обитатели реагировали только ухмылкой. К сожалению для нее, это не помешало всем понять, что война между начальством набирает оборотов, переходя на новый уровень — сердечных дел.

А сердце трепыхалось, разрывалось, обливалось кровью. У Амины… У Мира все было не так.

Он искренне считал, что все идет по плану. Сходил к врачу, чтобы убедиться — внутренних повреждений нет, а внешние пройдут. Вышел на связь с Шахином, популярно объясняя, что реванш-то будет, а вот выступление его группы в их клубе — больше никогда. Амине об этом разговоре ни слова не сказал. Но и жить в страхе и ожидании не собирался. Повторного нападения не боялся. Во время разговора с Шахином взывал к мужской чести и гордости. В следующий раз все будет. Но будет не со спины и исподтишка, а на равных. Через неделю почти все синяки сошли, но злость и желание отплатить той же монетой Мир отпускать не собирался. Бережно хранил в сердце, ожидая нужного момента.

По плану шло и развитие их с Аминой отношений. Которых, если уж быть честными, возможно, и не было бы, не произойди та драка. Или были бы — но много позже. Хорошо ли на них сказалось такое ускорение, Мир не знал.

Знал только, что Амина ведет себя подчас странно, но как ему казалось — в пределах нормы.

Она то ластилась, то отстранялась. Никогда не позволяла нежничать на людях, хоть он и не сильно-то приставал. Но даже за руку взять не давала, когда он умудрялся вытянуть ее куда-то — на ужин, в тот же парк… Поистине странная женщина.

Не подпускала к дому. Он не то, чтобы настаивал — всему свое время, но она реагировала очень уж враждебно, стоило ему даже в шутку спросить о приглашении на чай. Хлопала дверью, посылала нафиг и скрывалась в своем подъезде. О встрече с родителями речи тем более не шло.

Бывало, сознательно обесценивала то, что Мир считал началом их долгого и счастливого бытия, пусть и с перчинкой, без которой Амина не смогла бы. Он часто слышал от нее циничные заявления о том, что связывает их только неплохой, даже не так… качественный… секс. Как ни странно, на подобное Дамир не злился — понимал, что говорит она это для себя. И убеждает себя. Значит, нужно убеждать. Значит, дело не в одном только качественном. Поэтому чуть ли не впервые за время их знакомства Мир принял решение поступать мудро — просто переждать. Не спорить, не скандалить, а ждать, пока сама себя переубедит, с собой там где-то внутри поскандалит и признается — у них есть будущее. Он хочет этого будущего, она тоже.

По плану шла работа. Точнее не шла — бежала. Билеты на выступление британской группы размели подчистую. Мир, не слышавший о ней, удивился настолько, что даже принял волевое решение просветиться — слушали с Аминой целый вечер. Как оказалось, она тоже о парнях ни сном ни духом, прониклись… Поняли, что Имагин все же молодец.

У Мира даже родилась шальная мысль — выпустить дополнительную серию контрамарок, чтоб увеличить прибыль, но Амина пресекла ее на корню. Они и так продали все билеты, а значит, в клубе будет душно и плотно, сгонять еще большее количество людей — нарушать все нормы, будь-то пожарные, санитарные или общечеловеческие. И речь даже не о том, что может произойти что-то экстраординарное, а о том, что продавая билеты за большие деньги, они берут на себя обязанность не только в нужный момент включить колонки, но и обеспечить комфорт, достойный оплаты. Иначе люди к ним больше не придут. Запомнят не шикарный концерт, а полное отсутствие вентиляции и капельки пота с чужого лба на своем плече… Поэтому вдруг родившуюся жадность пришлось потушить и признать, что Амина мудра.

Все оставшееся время клуб занимался подготовкой к предстоящему шоу. Мир принял еще одно важное решение. На разогреве у импортных звезд выступать предстояло бабочкам.

Инициатором была Амина. Завела разговор не в постели после очередного «качественного секса», а в кабинете Мира, предварительно постучав и обратившись Дамир Сабирович. Дамир Сабирович внимательно выслушал ее настоятельную просьбу, переспросил, уверена ли она, что шоу готово, пообещал наконец-то дать из выручки деньги на новый инвентарь…

Амина вполне законно рассуждала о том, что это выгодно клубу. Их поиски альтернатив успехом не увенчались, а на бабочек даже тратиться не придется — все в семью. Да и это огромный шанс так громко дебютировать.

Мир видел логику во всем ею сказанном. Видел, но согласился больше все же не поэтому, а потому, что отказать ей было сложно.

Верил ли он в безоговорочный успех бабочек? Нет.

Жалко ли ему было тратить деньги на их нужды? Да.

Но отказать Амине он не мог по личным мотивам. И она это прекрасно понимала, поэтому не задала вопрос, а он зарекся напоминать об этом даже в самой жестокой ссоре.

Если шоу возымеет успех, он будет рад признать свою неправоту. Если нет — он готов будет утешить Амину.

Получив согласие, Краевская тут же понеслась доглаживать, дошлифовывать, заказывать и шить. Девочки стонали из-за ее старательности. Сама она тоже умирала от усталости, но цель имела большее значение.

В этот период Амину разрывало. Разрывало на части от внутренних сомнений и противоречий. Разрывало между работой, домом и Миром. Разрывало от неведомо откуда взявшейся энергии. В день концерта же она подскочила ни свет ни заря.

Подскочила у себя дома, на родной уже раскладушке. Смотрела в потолок и чувствовала, как в животе порхают бабочки. Это была не любовь, только предвкушение, но унять его было так же сложно, как тех бабочек, что кружили там в семнадцать…

* * *

— Все будет хорошо… — Мир незаметно для окружающих провел большим пальцем по обтянутой тканью спине Амины.

Ее штормило не по детски, Миру казалось, что Краевскую с минуты на минуту просто порвет на десяток мелких хомячков из-за переполняющей ее энергии. Откуда в ней столько этой самой энергии — оставалось для Мира загадкой. Видимо, он недооценивал значимость того самого шоу бабочек, которым Амина жила.

Сегодня же им предстояла премьера. Премьера не сольная, а так — на подпевках у настоящих звезд, но для Амины в этом крылась только дополнительная ответственность. Причем догадывался обо всем об этом Мир исключительно исходя из собственных наблюдений. К сожалению или к счастью, Амина была не из тех девушек, которые жаждут вывалить на своего спутника все пережитое за день, стоит только ему появиться в поле зрения или по неосторожности взять трубку.

Нет, с ней все складывалось противоположным образом — любую информацию приходилось тянуть клещами. Мир понимал, что такая скрытность не только природное свойство характера, но еще и следствие отсутствия полного доверия по отношению к нему. Конечно, он и не ожидал, что она доверится сразу же, стоит ему вывесить белый флаг (все же боевые действия у них разворачивались нешуточные), но отвоевывать право на доверие он собирался. Молчаливая женщина — дурной признак для отношений. Поэтому ее предстояло разговорить…

— Ага, — Амина нервничала настолько, что даже колкость в ответ не отпустила. Бросила быстрый взгляд, сглотнула, а потом вновь повернулась ко входу в вип-ложу, пока еще пустую, но которой совсем скоро предстояло наполниться.

Жалела она сейчас больше всего о том, что находится здесь, а не за сценой. Не в новеньком костюме, не среди своих бабочек.

К сожалению, выйти на сцену сегодня ей было не суждено. Все то время, которое было отведено им на подготовку, Амина сомневалась — стоит ли рискнуть… Аргумент против был крайне веским — увидь она в зале Шахина — предсказать свою реакцию не смогла бы. И пусть вход в клуб ему закрыт, пусть вероятность его появления стремится к нулю, но… Риск все равно был. Кроме того, против был Мир. Объяснял он свою позицию конечно же тем, что волновало и саму Амину… Вот только девушка понимала — мужик просто не горит желанием становиться одним из сотни наблюдателей за тем, как она выплясывает. Являлось ли это его нежелание важным? И да, и нет. Да — потому что… на самом деле да. А нет — потому что и это признавать себе было нельзя.

В выстроенной в ее голове модели их отношений место было только для секса, о чем она Миру не единожды говорила. Места ревности, собственническим проявлениям, заботе, пустым нежностям, доверительным разговорам не было.

Она день ото дня рассказывала ему о том, что правила у них именно такие, а он делал вид, что согласен. К счастью, не задавая при этом вполне закономерный и законный вопрос: зачем ей этот «просто секс»? К счастью — потому что Амина понятия не имела, что на него отвечать.

— А вот и гости…

Первыми на балкон, на котором и находились те самые вип-места для желающих посмотреть концерт, пожаловали самые дорогие гости.

Как минимум потому, что как Мир, так и Амина были рады их видеть.

— Привет, — Имагины зашли, держась за руки. Настя выглядела отлично.

Наплевав на все суеверия — постригла волосы на одном из заключительных месяцев беременности и теперь казалось совсем девочкой, периодически убирая с лица косую челку и удлиненные передние прядки новосозданного каре. Парочка набранных килограмм шла ей к лицу.

Амина непроизвольно вспомнила, как когда-то давным-давно, практически в прошлой жизни, сидела над ней — упавшей в обморок, смотрела на серого цвета лицо и понимала, что даже ей — не склонной жалеть людей на ровном месте, стало искренне жаль девочку. Захотелось ее накормить и уложить спать.

Теперь не хотелось — теперь у Настеньки был тот, кто и кормил, и укладывал. И очень старательно делал детей. Во всяком случае, первый получился у них довольно быстро.

Считать даты Амина не стала, но глядя сейчас на большой живот бывшей бабочки Баттерфляя, понимала, что роды совсем скоро.

Имагин был в черном, Настя в красном. Смотрелись они отменно. Лаковые туфли Имагиной Амина заценила отдельно — решила, как будет возможность, узнать, где Настя их взяла. Себе тоже купила бы такие же. Имагин идет этим туфлям. Мир тоже будет неплохо смотреться на их фоне…

— Вечер, — чета владельцев Бабочки подошла к Амине с Миром. Глеб протянул руку для пожатия, Мир ответил тем же.

Настя с Аминой кивнули друг другу. За что Амина всегда уважала Веселову, так это за искренность и неумение притворяться. Даже оказавшись в роли жены успешного Имагина, обзаведшись деньгами, статусом, перспективами и возможностью, она не превратилась в горделивую куклу. Не начала относиться к старым знакомым пренебрежительно и не набивалась в подруги к таким же статусным дамам, какой стала сама.

Вот и с Аминой не начала лобызаться в обе щеки, имитируя радость от встречи. Их приветствие крыло в себе куда большую радость. Пусть и такую непоказушную.

Амина рада была, что Настя нашла в клубе свое счастье. Рада была за Глеба, ведь узнав некоторые подробности этой истории любви, сильно засомневалась — а будет ли у сказки хэппи-энд? Рада была за деток, которым сейчас преподавала Настя. Точнее сейчас-то нет — сейчас она готовилась к родам, но раньше светилась от счастья, рассказывая о своих маленьких танцорах. Созванивались они нечасто — всего раз или дважды. Да, кажется, дважды. Первый раз звонила Амина, второй — Настя. Повод что у одной, что у другой был очень уж надуманный и несерьезный, и первые несколько минут разговор шел далеко не как по маслу, но… в душе обе были рады возможности поговорить, и обеим же было сложно в этом признаться. Поэтому созванивались редко, но кладя трубку не жалели о том, что рискнули.

Они не были подругами — что Настя, что Амина не спешили заполнять эту нишу человеческих отношений прохожими, но были достаточно близки по духу, чтобы не вычеркивать друг друга из жизни, как это случалось с другими бабочками, упорхнувшими из Баттерфляя.

— Привет, — Мир же пожал руку Глебу, обнял Настю, делая это так аккуратно, что Амина не смогла сдержаться от колкости…

— Бабаев, если ты ее сильнее обнимешь, Имагин тебя в отцовстве не заподозрит, успокойся…

Глеб хмыкнул, Мир зыркнул зло, а потом за попу ущипнул, уже Амину, тоже незаметно, когда возможность такая возникла и на ухо шепнул:

— Я тебя сильнее обниму, Амине-ханым. Ночью. Поняла?

Сказал так, что аж щеки запылали и желудок сделал какой-то подозрительный кульбит.

— Тут душно быть не должно… — Настя тихо заметила, оглядывая помещение.

Как же давно она была здесь в последний раз… Кажется, что в прошлой жизни. А может даже и не была вовсе — а только во сне видела. Сцену эту и все ее щербатости, которые и с закрытыми глазами распознает. Запах местный — специфический, который из-за беременности еще сильнее щекочет ноздри. Людей местных… Амину…

Настя думала о том, чтобы спуститься вниз — к бабочкам, но махнула на идею. Во-первых, Имагин саму не пустит. Он и так вовсю дуется за то, что не послушалась и настояла на совместном походе в Бабочку. Муж-то был против. Всеми руками, ногами, всем своим авторитетом против голосовал. На двери табличку вешал «не пущу!», а потом каждый раз новую распечатывал, стоило Насте разделаться с предыдущей. Специально на плановый осмотр к их врачу с Асей напросился, чтоб там нарочно громко спросить, а не вредно ли на таком большом сроке поздним вечером ходить на всякие развлекательные мероприятия. И естественно получил ответ доктора, предполагавший, что на таком большом сроке лучше избегать всего, что не сон.

Но Настю такая его настойчивость абсолютно не проняла. Что и не удивительно, если вспомнить, как долго ему пришлось завоевывать Настю прежде, чем получить от нее долгожданное согласие. Какой бы внешне хрупкой девушкой она не была, характер имела стальной. И решения принимала тоже стальные: если танцевать — то до последнего, если любить — то всем сердцем и без оглядки на непреодолимые, казалось бы, препятствия, если идти в Бабочку — то идти даже если на пути придется то и дело обходить мужа с баннером «не пущу» в руках.

Глеб глянул на нее с укором, но смолчал.

Ему-то казалось, что тут и душно, и накурено, и слишком громко, и людно тоже… Хотя все это только в перспективе, так как зал пока был абсолютно пуст.

Он и раньше страдал синдромом гиперопеки по отношению к Насте, а после того, как узнал, что они ждут ребенка — стал немного маньяком. И даже понимая, что перегибает, успокоиться никак не мог.

А сегодня и не перегибал вроде бы — Бабочка — не лучшее место для беременной. И жалел даже, что рассказал о предстоящем концерте, что проаннонсировал бабочкин бенефис. К сожалению, эти мероприятия заинтересовали Настю так, что сегодняшний вечер они должны были провести здесь…

Мир проводил их к столику, который Имагин когда-то не просто так выбрал для наблюдения за танцами бабочек — отсюда открывался лучший в клубе вид, перекинулся еще парочкой фраз с Глебом, а потом отошел, распорядившись принести им воды.

— Ну что, довольна? — Глеб сжал в своей руке руку жены, которая продолжала вроде бы со спокойным лицом оглядывать помещение, но Имагин-то знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать — она вспоминает, может, ностальгирует, а может переживает…

— Посмотрим, — Настя же не знала, что ответить. Она одновременно любила и ненавидела это место. Оно дало ей главное — знакомство с Глебом, но в то же время именно здесь она пережила один из сложнейших периодов своей жизни. Поэтому она никогда не могла понять неистовой любви Амины к Баттерфляю. Его не за что так любить. А она почему-то любит…

Улыбнувшись, Настя потянулась к Глебу, касаясь его губ своими.

— Не дуйся, Имагин. Лучше готовь руки, будем много хлопать, — а потом и он немного оттаял, целуя в ответ.

Конечно, они оба не сахар. Настя упряма, Глеб — не менее целеустремленный. Будь они другими — никогда не были бы вместе. А это главное. Поэтому нет ни малейшего смысла даже тайно мечтать о том, чтобы каждый из них изменился. Лучше потратить это время на то, чтобы срастись, сродниться и приспособиться друг к другу еще больше.

* * *

— Заполняется понемногу.

— Ага, — чем ближе начало — тем быстрее мокли у Амины ладошки. Она нервничала до жути. Сердце то и дело обрывалось, стоило в голове мелькнуть мысли о том, что она могла дать звуковикам не ту флешку. Или что о чем-то важном девочек не предупредила.

Смешно, но о выступлении, которое должно было сделать сегодняшнюю кассу, она вообще не думала. Что ей какие-то там британцы? Не первые и далеко не последние. То, что немного известней, чем те, кто обычно здесь выступают — не играет никакой роли, ведь она всегда исполняет свою работу максимально хорошо. Как бы дорого ни стоил тот или иной артист.

А бабочки — это что-то другое… это что-то свое… Это больше не бессмысленные виляния и изгибания под популярные треки, сегодня это должно было стать настоящим искусством.

— Я вниз, а ты тут будь, а лучше сядь и сиди, — хоть Миру и не хотелось оставлять очень уж растерянную Амину одну, сторожить ее весь вечер он тоже не мог. Поэтому усадил главную бабочку за соседний с Имагиными стол, а сам направился вниз — в зал, чтобы убедиться, что и там все хорошо…

На входе только начали проверять билеты и понемногу запускать людей. Публика в целом Миру нравилась. Не упитые малолетки, как это обычно было в Баттерфляе в связи с не самым его престижным статусом, а довольно таки представительного вида молодые и даже не очень молодые люди.

И под «представительным» видом Мир имел в виду не столько одежду с прическами, сколько лица, весь облик. Сегодня на концерт пришли именно те люди, которых хотелось видеть в Бабочке.

Переговорив с одним из барменов, убедившись, что всего достаточно и самый востребованный из всех коктейлей не закончится на пятом бокале, Мир сел на табурет у барной стойки, глядя на пустую пока сцену.

Неизвестно, то ли Амина заразила его своей тревогой, то ли нет, но теперь и ему нестерпимо хотелось побыстрей начать… и закончить тоже побыстрей.

На экране телефона загорелась смс-ка. Писал Шахин.

«Желаю провалиться». Лаконично.

Стоило перед глазами мелькнуть ненавистному лицу, как Миру тут же захотелось хорошенько вмазать по самодовольной роже, но и успокоиться получилось быстро. Просто потому, что такое сообщение — это следствие бессилия и проигрыша.

Билеты были распроданы полностью, судя по утренней репетиции, шоу будет зашибезным. А значит… Бабочка на взлетной площадке. Осталось свести только личные счеты. Но всему свое время…

* * *

Начало анонсировали на девять. В девять же и начали.

Мир к тому времени вернулся на второй ярус, сел рядом с Аминой, переговариваясь с Имагиным, скользнул рукой под столом, положил ее на укрытую шелком платья коленку главной бабочки, сначала сжал, а потом погладил, успокаивая. Она не взбрыкнула, не сбросила руку, не возмутилась, а только накрыла ее своей, сильно сжимая.

А потом не отпускала, пока танцевали бабочки. Мир попеременно смотрел то на сцену, то на Амину. На сцене было… красиво.

Даже он, скептик, не мог этого не признать. Было красочно, ярко, динамично. И за счет тех самых пресловутых костюмов, которые хоть по-прежнему выглядели довольно вульгарно, как на его взгляд, но безусловно шли бабочкам, и за счет продуманного света, который скользил по сцене, делая акценты то на одной из девушек, то сразу на всех, то гас, заставляя непроизвольно ахнуть, то загорался, стимулируя ахнуть еще раз. Ну и главное — классно было за счет самой сути постановки. А как ни странно, как ни неожиданно, суть там была. Это был набор маленьких представлений. Девочки не просто танцевали — они играли на сцене. Непроизвольно вспомнился фильм «Бурлеск». На его просмотре как-то настояла Амина, таким образом пытаясь объяснить Миру саму суть и ценность всего того, к чему она стремится. Тогда он тоже не понял. А сейчас, наконец-то, дошло.

Амина же… на нее смотреть было больно — глазам. Она светилась, пылала, грозила сгореть. Сидела с ровной спиной, не отрывая взгляда от своих девочек, забывая дышать, больно впиваясь ногтями в кожу его руки. Сердце Краевской явно рвалось на сцену, той самой голубкой, которую Мир так ясно распознавал в танце. И Мир даже немного жалел, что ее там нет. Хотя будь она там — тоже жалел бы, ведь ни капли не сомневался — в таком случае все взгляды были бы прикованы именно к ней. Если она так выразительно танцует одним только взглядом, то что сделала бы с залом, находись она на сцене?

Выдохнула девушка спокойно только после того, как свет на сцене погас, а зал разразился овациями.

Редко разогрев собирает хотя бы малую долю тех аплодисментов, которые люди готовили для кумиров, но бабочкам удалось и это — их встречали с сомнением и скепсисом во взглядах, а провожали, искренне благодаря за удовольствие.

— Я пошла, — Амина тут же рванула к девочкам, Мир же остался, теперь уже с куда меньшим напряжением следя за гвоздем сегодняшней программы.

Было круто. Весь вечер. Каждая его минута. Ни одной загвоздки, ни одного провала, лучше, чем они позволяли себе мечтать.

Амина вернулась через полчаса. Вновь села рядом, преобразившись кардинально. Теперь она была расслаблена и просто счастлива. Залпом опустошила бокал шампанского, предварительно чокнувшись с Настиным стаканом сока, который та тоже опустошила за успех бабочек, а потом утонула в кайфе — музыкальном. Впрочем, как и прочие посетители Баттерфляя этим вечером.

* * *

Выступления закончились довольно давно, почти сразу же началась и привычная ночная программа. И если во время перформанса Мир еще следил за передвижениями Амины, то после было как-то не до этого.

Краевская понеслась куда-то в неизвестном направлении, Дамир подозревал, что вновь к бабочкам, но уточнить не успел. Сам тоже был немного занят — они с Имагиным сидели еще больше часа в кабинете управляющего, обсуждая и эту ночь, и дела вообще.

Настя провела это время с ними. Правда участия в беседе не принимала. Устроилась тихонько на диване и, кажется, даже не слушала их, сосредоточив все свое внимание на телефоне.

Глеб несколько раз обращался к ней с вопросами, не устала ли она и не пора ли им домой, но она отмахивалась, давая мужчинам возможность вдоволь наболтаться.

Говорили ведь не только о работе…

— А с Аминой у вас что? — Имагин склонился ближе к столу, задавая вопрос, немного сбавив звук… Вот только даже периферийным зрением Мир заметил, что Настя вопрос мужа расслышала и листать что-то на телефоне стала медленней. Он хмыкнул, но таиться не собирался.

— У нас… много всякого у нас, — и ведь по-человечески так сходу и не объяснишь.

— Ну ты же понимаешь, что она отсюда не уйдет? Она не Настя… — и вновь Имагин сбавил тон. Теперь хмыкнула уже Настя, незаметно для мужа, зато Мир это узрел.

— Понимаю… Посмотрим…

На самом деле, изменения в графике, которые придумала себе сама Амина, очень нравились Миру. Он понимал, что это временно, но собирался разбираться с проблемами по мере поступления. Да и, если быть честным, сейчас его позиции были слишком шаткими, чтобы ставить даме сердца ультиматумы по типу «я или твои развратные танцы».

— Ну смотри… Только я вас умоляю, — голос Имагина вновь стал довольно громким, — сделайте так, чтоб из-за ваших страстей ударной волной не посносило местные стены. Хорошо?

Мир рассмеялся, Имагин тоже, Настя же мысленно закатила глаза, размышляя о том, что лучше бы они думали о собственных снесенных напрочь головах, а не о стенах. Стены-то отстроить проще, чем вернуть влюбленным мужикам их рассудительность.

Проводив поздних гостей, Мир еще какое-то время стоял на автомобильной парковке, глядя в пространство перед собой и улыбался. Настроение у него было подозрительно хорошим, чувствовалось предвкушение. Кажется, сегодня у Бабочки был важный вечер. Дальше будет лучше.

Постояв так несколько минут, он направился туда, где очень надеялся застать Амину. Ловить ее по ночному клубу, конечно, можно было, но как-то не хотелось.

К счастью, она действительно была на месте.

— Пустишь? — Мир сделал три аккуратных удара в двери гримерной главной бабочки Баттерфляя.

Открыла Амина почти сразу, а потом застыла, держа одной рукой дверь, а противоположным плечом прислонившись к косяку, Мир прислонился так же.

— Пущу… — Амина окинула Мира неприкрыто оценивающим взглядом. Кажется, осталась довольна.

Сегодня он выглядел хорошо. Впрочем, претензий к его внешнему виду у Амины не было никогда, другое дело характер — там пробы ставить было негде.

— У тебя так глаза блестят, Амин… — Мир же не смог об этом не сказать.

Она открыла дверь в свою каморку, и он тут же залип на глазах. Глазищах. Черных, глубоких, сверкающих даже в полумраке. И это ведь не тот бокал блестит, который она выпила. Нет. Блестит ее душа…

* * *

Он поймал это так быстро и так четко, что словами не передать.

Действительно, Амина чувствовала чистое, концентрированное счастье. Еще ночь не закончилась, а такое впечатление, что Баттерфляй заполонил все. Весь интернет гудел постами в социальных сетях и видеозаписями сегодняшней ночи. Был создан даже хэштег — #thanksbutterfly, придуманный каким-то пользователем и подхваченный десятками. С каждой минутой под этим хэштегом в интернет попадало все больше контента, а значит, к нему привлекалось все больше внимания.

Но и такой ночной взрыв внимания к Баттерфляю — это не единственная причина счастья Амины — она прокручивала в голове выступление бабочек и чувствовала, как руки начинают трястись от переполняющих эмоций. Она была такая не одна — девочки тоже никак не могли успокоиться, вот уже второй час обсуждали в общей гримерной свои победы и поражения, свои промахи во время выступления и свои успехи, которых было намного больше.

Уже ночью к Амине подошел один из випов, находившийся там не просто так — агент, подосланный клубом-конкурентом, делая во всех смыслах неприличное предложение — перейти со всеми бабочками к ним.

Конечно же, такой возможности Амина не допускала, но… Это признание. Это тот взлет, о котором она так давно мечтала.

И его хотелось с кем-то разделить.

А если совсем уж отказаться от лукавства, то разделить хотелось не с кем-то, а с…

— А если смотреть с близка, блестят еще сильней, — сказала, а потом… закрыла глаза, чтобы обвить шею Мира руками, затянуть в комнату, уже тут параллельно захлопывая за их спинами ту самую дверь и накрывая его губы своими.

— Ты молодец, Амине-ханым, благодаря вам… — Мир знал, что ей важно это услышать, поэтому, скользя руками вниз по ее идеальным бокам, сминая пальцами шелк выбранного так кстати черного платья, он оторвался от мягких губ, чтобы непременно это сказать. Сейчас, пока не забыл.

— Требую повышения, Бабаев, — Амина же, кажется, никак не отреагировала на похвалу, хотя на самом деле, душа просто расцвела. Услышать из его уст признание — абсолютная фантастика. Он был для нее главным скептиком. Был им до последнего. Был непреклонен. И на пустом месте не похвалил бы. Ни. Ко. Гда. Какой бы умопомрачительный секс их не связывал. — Зарплаты, — выдохнула в раскрытые губы, а потом подняла руки, давая Миру возможность снять к черту платье.

Он не растерялся — стянул, отбросил, а потом прошелся руками все по тем же бокам, но уже по другого рода шелку — по шелку кожи. Или даже бархату. Или… Он не знал, как бы поэтично это обозвать, но до одури любил касаться ее обнаженной кожи. Руками, как сейчас, губами… тоже как сейчас.

— С сегодняшней выручки выпишу премию всем. Заслужили, — и разговор о денежном, на самом деле, сейчас имел значения куда меньшее, чем вдруг взявшееся откуда-то нетерпение.

Мир гулял руками по женскому телу, практически до боли сжимая то, что так хотелось сжать, губами прошелся по шее, ключицам, груди…

Амина в это время рваными движениями пыталась справиться с рубашкой, а пуговки все мешали — выскальзывали, терялись, сами заскакивали в петельки, из которых уже были высвобождены.

В конце концов, Мир снял сам, а потом испустил тихий гортанный звук, когда почувствовал наконец-то и ее руки на своем теле.

Это все враки, что настоящим мужчинам не нужна ласка, на самом деле, прикосновение правильной женщины для них не менее важно. Мир был настоящим, Амина — правильной.

— Куда ты…? — Амина потянула Мира от двери в комнату, он запротестовал. Хорошо ведь стояли. Ему удобно — она рядом, в пределах доступности. Ей тоже вроде бы неплохо. Но, видимо, не идеально.

— Сюда.

Мира крутануло на месте, а потом он, охнув, сел на диван, стоило Амине аккуратно его подтолкнуть.

Мир хмыкнул, Амина тоже, а потом забросила ножку на мужское колено, приподнимая бровь.

Зараза знала, что он испытывает особое неравнодушие к этой ее части тела. Тем более тогда, когда все та же зараза наряжала свои сраные… теперь уже и его любимые туфли и чулки с кружевной резинкой. Ох…

Улыбаясь, глядя прямо в глаза Амины, которая в тот же момент щелкнула выключателем, погружая и без того сумрачную комнату в полную темень, наклонился к той самой резинке, коснулся губами ткани, зацепив и свободный кусочек кожи, а потом схватил ткань зубами, стягивая…

— Порвешь — убью, — Амина сделала замечание, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

— Договорились, — Мир же порвать не боялся. Боялся, что она может ногу отдернуть, передумать, взбрыкнуть. Но пока, вроде бы, все шло по плану. Ее, конечно же, но он в такие моменты подчиниться был не прочь.

Справившись с одним чулком, пройдясь поцелуями от бедра до щиколотки, Мир занялся другим.

— Уронишь — убью, — следующую угрозу Амина выдала, когда отбросив те самые чулки вслед за туфлями, Мир протянул руки к ней, притягивая на колени.

— Не уроню, — а потом аккуратно извернулся таким образом, что Амина оказалась на диване, чувствуя, как кожзамная обивка тут же прилипает к коже, Мир же — сверху, впивается в губы, параллельно освобождаясь от ремня. — А глаза блестят просто безумно… — сказал напоследок, чтобы потому уже не говорить — дальше уж неважно…

* * *

— Амине-ханым…

— Ммм?

— Ну ты же женщина, солнце мое. Хранительница очага… Все такое…

— И что?

— Так почему, хранительница моя, я должен был тут на четвереньках практически эквилибристикой заниматься, если диван-то у нас — раскладной…

Об этом Мир узнал минут через десять после того, как они с Аминой в унисон слились в том самом творческом экстазе, и Амина решила, что лежать под… на… вплотную с большим мужским скрючившимся телом ей не нравится.

О чем Миру и сообщили и попросили… разложить диван.

Он посмотрел осуждающе, но просьбу исполнил, а потом растянулся счастливо, перехрустел всем затекшим, похлопал рядом с собой, зазывая присоединиться…

— Потому что дама хотела…

— Потому что дама хотела? — договорить Мир не дал, навис над Аминой, мурлыча вопрос, касаясь носом носа, а потом и губ губами. — Я заметил… Очень хотела… Мне приятно..

— Ха, — Амина же позволять глумиться над собой не собиралась, поэтому на шуточный призыв тут же продолжить не ответила, отпихнула Мира обратно на диван, улеглась на грудь, фиксируя, чтоб не выпендривался. Хотя доля правды в его словах была — очень хотела. Безумно. Его. — Потому что дама хотела разнообразия… — а если честно, потому что просто не дотерпела бы. Но он об этом не узнает.

По-правде, это и саму Амину удивляло. Никогда ее не одолевали плотские желания. Для нее, как и для многих женщин — секс был приятным дополнением. Если он есть в жизни — отлично, становится куда веселей, если нет… Никакой трагедии. Так было до начала их странных отношений с Миром. Ведь вместе с ними в жизни Амины пришло не просто желание, а настоящая потребность получать от Мира ласку. Постоянно хотелось, чтоб поглаживал, целовал, касался, ну и секса тоже хотелось.

На первых порах Амина объясняла себе это долгим перерывом в интимной жизни. А ведь перерыв действительно был нешуточным. Но в таком объяснении была одна важная, по мнению девушки, логическая брешь — такое желание должно бы постепенно утоляться, ведь Мир был щедр на все необходимые ей ласки, иногда даже получал по рукам, когда позволял себе ластиться на людях, но желание только возрастало. С каждым днем, с каждым разом, с каждым взглядом.

В этом была огромная опасность, Амина это понимала. И то, что пора прекращать — понимала, но отчего-то не спешила…

— Дама хотела, дама его получила. А я?

— А что ты? — Амина запрокинула голову, заглядывая в лицо Мира.

— А я тоже чего-то хочу… Что мне делать?

— Можешь рискнуть спросить…

Наверное, поступок опрометчивый, но Амина сначала ответила, а потом уж подумала об этом.

— Хорошо… Я спрошу…

Мир сделал театральную паузу, а Амина забыла вдохнуть.

— Хочу тебя себе.

— В смысле? — после чего вновь запрокинула голову, глядя с сомнением.

— Переезжай ко мне, Амина. Все равно ведь рано или поздно…

— Нет, — ответ получился безапелляционным и даже резким.

— Почему? — но Мир был не из робкого десятка, тут же отступать не стал.

— Потому что нет.

Чувствуя, что настаивай он и дальше, все может пойти совершенно не по плану, Амина даже вскочила… насколько могла — села на диване, отодвинулась.

— Так не пойдет, Амине-ханым, — Дамир же поступил не так, как от него ожидала Краевская — не продолжил настаивать, повторяя свое «почему» в лоб раз за разом. Он тоже сел, пододвинулся к ней, обнял сзади, положил подбородок на плечо, заговорил спокойно, даже тихо. — Я рано или поздно возьму тебя в жены…

— Да не пойду я! — Амина попыталась столкнуть его голову с плеча, но где там! Он уже не впервые заводил эту песню. И каждый раз Амина отвечала ему, что это бред и глупости, а он опять в ту же степь.

— Тшшш, — и не бесится даже. Не спорит. Будто для себя решил… И все, от остальных ему нужно не согласие, а только перед фактом поставить. — Рано или поздно тебе придется переехать. Так почему не сейчас? Ты ведь сама говорила, что у вас тесно с родителями.

— Я говорила, что мы живем в тесноте, да не в обиде, Бабаев. Выражение такое… устойчивое. Слышал о таких? Нет? Ну так погугли. Это полезней, чем всякий бред нести, — звучало грубо. Пожалуй, даже более грубо, чем Амине хотелось, но она сейчас не особо-то следила за языком. Надо было отбить атаку, тут уж не до дипломатии.

— Значит, нет? — а ему хоть бы хны. Уникальный человек…

— Нет.

— Ну тогда позже поговорим, — Мир коснулся плеча Амина поцелуем, вновь растягиваясь на диване.

— Позже тоже будет нет! — Амину такое его спокойствие разозлило еще больше. Она обернулась, вновь блестя глазами. Но теперь уже злыми.

— Но мы поговорим… — он же, спокойный как удав, просто смотрел на нее, не выражая никаких особых эмоций. — Я все о тебе узнаю, Амине-ханым. Прими это как данность. Сколько бы времени это у меня не заняло.

— Жизни не хватит.

— Значит, возьму вторую в кредит…

Спорить с ним было бессмысленно. Это Амина усвоила. Даже ее красноречие, умение всегда найти какую бы шпильку пустить в ответ, с ним не помогало.

Он брал башню осадой. Амина была башней, осада длилась и длилась. Но если еще к телу она, можно считать, подпустила его совершенно добровольно, пускать в свое прошлое, а значит, и в будущее, не планировала.

Там было слишком личное, сокровенное. Да она и представить себе не могла, как рассказала бы все постороннему человеку.

Ей и так в последнее время снились слишком тревожные сны. Сны, в которых смешивались черты двух кардинально отличных людей. Ее Ильи и постороннего Мира. Засыпала она с мыслями об одном, а просыпалась, горячо дыша и пылая из-за снов о другом. Она чувствовала себя пакостно.

Не могла смотреть в лицо Людмиле, которая и так все прекрасно понимала, но вопросов не задавала. В глаза Николая смотреть Амина уже даже не пыталась — было не просто стыдно, было больно, ведь казалось, что смотришь в те самые глаза, которым изменяешь. Любишь, но изменяешь.

— Давай лучше спать, — Мир потянул ее вновь к себе, уложил рядом, обнял.

Такие разговоры у них происходили часто. Заканчивались одинаково. Поэтому подобное поведение не было чем-то непривычным. Амина не взбрыкнула, не продолжила стычку, послушно легла, закрыла глаза, сделала глубокий вдох, ощущая концентрированный запах туалетной воды и тела человека, которым, кажется, пропиталась уже и она, а потом попыталась заснуть без мыслей.

Как ни странно — получилось. С ним спать было спокойно. Сомнения не мучили. Почему? Фиг поймешь…

Дамир же дождался, пока дыхание Амины станет ровным, только потом позволил себе коснуться макушки губами, целуя, тем самым прощая ей все ее остроты и колкости, скрытности и надежно запакованных в шкафу скелетов.

В конце концов, он знал, что выбирал. Как говорят: «видели глаза, что покупали — теперь ешьте, хоть повылазьте». Он в своем выборе не сомневался, принимал его со всеми сопутствующими составляющими. Другое дело, что было бы куда легче, если бы этот выбор делал шаги навстречу чаще…

Сегодняшний случай был исключением. Дико приятным, но редким. Обычно же понять, что она не то, что за их отношения — а не против, было очень сложно, разве что по небольшим нюансам, для того, чтобы отметить которые приходилось прилагать огромные усилия.

— Я люблю тебя, птичка, что бы ты ни делала.

Когда он понял, что влюбился? Наверное, подглядев за танцем. Когда понял, что любит? Каждый раз, видя ее, понимал это заново. Понимал по-новому. За что-то новое любил. За бездонность глаз. За курносый нос. За губы, изогнутые в язвительной ухмылке. За целеустремленность небывалую. За гордую осанку и крутой нрав. За танцы незабываемые. За звук дыхания даже. Вот сейчас, например, он любил ее именно за это — за теплую макушку на своей груди, пахнущую абрикосовым маслом, и практически неслышное дыхание.

Поэтому, ради того, чтоб открывать с каждым днем все больше причин ее любить, Мир дал себе обет не отступать. Смириться со сложностями, переть против ветра к цели. Оно того уже стоило, а дальше только лучше. Лучше или ничего. Выбор очевиден.

Глава 15

— Еще раз объясните мне, пожалуйста, что мы сейчас делаем…

— Ты сидишь дома, Люд. А мы с Амишей едем за диваном…

Амина обреченно вздохнула, но кивнула.

Обещанный ей месяц прошел давно и безвозвратно. Намеки о том, что пора бы и честь знать в исполнении Краевских становились все более частыми. Отпускать их Амина была категорически не готова и не согласна, поэтому пришлось идти на компромисс. Еще месяц в обмен на… тот самый диван.

Если уж ее старики вбили себе что-то в голову — так тому и быть. С момента приезда они решили, что спать на раскладушке — не дело. После того, как Амина смогла уговорить их продлить свой визит — вопрос встал еще острее.

Хотя острым он был для них — Амина-то неудобств не чувствовала. Неудобно ей было возвращаться домой после ночевок у Дамира. Стыдно. А спать на раскладушке — за милую душу.

— Но не вы же его тащить будете? — диалог происходил в коридоре квартиры Краевской. Сама Амина сидела на табурете, зашнуровывая кроссовки, Николай Митрофанович достал из кармана рубахи расческу и теперь привычно — по-армейски, аккуратно подправлял и без того отлично лежавшие волосы. Выглядел мужчина на свой возраст отменно. Он был подтянут, двигался не по годам быстро, если бы не признался как-то, что коленка беспокоит — родные не догадались бы. Демонстрировать свои слабости он не привык. Волосы хоть и с отблеском седины, до сих пор оставались каштановыми, глаза не потеряли цвет, как это часто бывает, сохраняли все такой же насыщенный серый.

Амина часто в последнее время смотрела на него как обычно, но, в то же время, по-новому. Говорят же, что дети — повторение своих родителей. В частности, внешнее повторение. И вот Илья… Если бы… Если бы у них был шанс… Он, наверное, был бы таким…

Но мысли эти были опасными — слишком болезненными. Жалили в самое сердце и ныли-ныли-ныли…

— Нет, не мы, мамочка, — зашнуровав кроссовки, поднявшись, Амина подошла к Людмиле, поцеловала в щеку, взяла в руки ключи. — Мы заплатим и проследим, чтоб доставили аккуратно. Нести будут их ребята. Все уже договорено.

— Ну ладно…

Людмила посмотрела на готовых уже родичей скептически. Тоже нашлись — грузчики. Миниатюрная девочка и пенсионер. Но если действительно просто проследят — еще терпимо.

— А приготовить-то вам что? Голодные ведь вернетесь.

— Окрошку, — Николай манерничать не стал. Экватор лета шел на них неумолимо быстро и неумолимо… жарко. В квартире было еще терпимо, а вот после улицы хотелось разве что пива холодного, да такой же окрошечки.

— Идите, — приняв заказ, Людмила спровадила добытчиков по делам, перекрестив напоследок, а сама направилась на кухню.

Ожидаемо, из необходимого в доме имелась одна картошка и яйца, поэтому предстояло сходить в магазин.

С чем Людмила решила не тянуть — набросила на голову соломенную шляпку, глянула на себя мельком в зеркало, и тут же на выход. Надо было спешить, чтобы, когда вернутся ее голодные диваноносцы, порадовать их вкусненьким.

* * *

— Амине-ханым… Ну что же ты трубку не берешь? — Мир дождался очередного рассоединения после долгого ожидания ответа, отбросил телефон на соседнее сиденье, запрокинул голову на подушку, сжимая руки на руле.

Жара достала и его. Жара и нескончаемые дела. После успешного концерта в Баттерфляе тех самых дел стало намного больше. Теперь у них появился выбор, теперь напрашивались уже к ним, теперь посетителей было больше, а значит — нужно было больше поставлять напитков и продуктов, повысить пропускную способность клуба, улучшить качество музыки, раз уж повезло разжиться деньгами. Надо бы и кое-какой ремонт провести…

В общем, задач было много, а времени — как всегда.

Они с Аминой все чаще проводили свое время на работе, даже словом не перекинувшись за день. Ночью же, когда Мир стучался в ее каморку, там никого не было.

Он понимал, что главная бабочка таким образом его избегает, насколько может, но ссориться с ней по этому поводу не собирался. Со временем и это он победит.

Сегодня же Амина вновь попросила выходной. Он дал без возражений. Только спросил — что собирается делать. Узнал, что проведет с родителями.

И вроде бы благородно собирался не отвлекать, дать возможность заняться тем, чем хочется, но… Ему-то тоже хотелось ее времени. А шанс выпал неописуемый просто. Целый день. Целый свободный день.

Поэтому он и приехал под ее дом, надеясь вытащить строптивицу на прогулку. На самую обычную, самую примитивную прогулку.

Чтобы просто пройтись вокруг пруда, держа ее за руку, послушать, что расскажет, самому что-то сказать, а потом вернуть в целости и сохранности родителям. Хотел как лучше, а получилось как всегда…

Трубку его Амине-ханым не берет. Дома или нет — неизвестно. И что делать?

Дамир почти уже смирился с мыслью о том, что план провалился — и придется возвращаться в Баттерфляй ни с чем, как небо ему улыбнулось — к двери нужного подъезда подошла женщина, с который он как-то уже знакомился. Мама Амины.

* * *

— Людмила, здравствуйте! — решение нужно было принимать быстро. Быстро — значит, скорей всего, неправильно. Мир понимал, что получит от Амины по башке за то, что подошел к ее маме ближе, чем на расстояние пушечного выстрела, но очень уж ему хотелось узнать, почему его солнце ясное не берет трубку. Только узнать и сразу сгинуть с глаз долой…

— Ой, здравствуйте! — Людмила, конечно же, была удивлена, увидев знакомого. — Дамир, правильно? — и на женском лице это удивление читалось таким искренним и настолько чистым, что у Мира будто камень с души упал — он почему-то ожидал поймать в ее взгляде недовольство. Сам не мог объяснить почему…

— Да, Дамир. Вы извините меня, что я вот так к вам обращаюсь, — он подошел, вновь отметил, что внешне Амина ни капельки не похожа на женщину, которую назвала своей матерью. — Я просто Амину ищу… по работе, — уточнил на всякий случай, чтобы не оказаться причиной недовольства Краевской еще и потому, что он разболтал матери лишнего, — но она трубку не берет…

— А, ну вы не волнуйтесь, Дамир, они с Николаем Митрофановичем поехали в мебельный. Должны скоро быть. А телефон Амиша скорей всего просто не слышит.

— Хорошо, спасибо, — Мир улыбнулся, с одной стороны жалея, что подошел, а с другой… а с другой… — Людмила, скажите, пожалуйста, а Амина… — сам не знал, какой именно вопрос хотел задать первым.

— Дамир… — но решать и не пришлось. Людмила перебила, заглянула в глаза серьезно. — А вы спешите? Если нет, то давайте чаю выпьем. Как вам идея?

Идея была пугающей. Катастрофичной скорей всего, но Мир согласился.

— Вот и отлично. Идемте. Я тут как раз продуктов накупила для окрошки и печенья вкусного прихватила — дамские пальчики — знаете? Очень хорошая вещь…

Щебеча, Людмила Васильевна открыла дверь подъезда, вошла, послушно отдав мужчине сумки, направилась к лифту…

— Это очень хорошо, что мы встретились, Дамир. Очень.

— Надеюсь…

И пусть Дамир был не слишком уверен в утверждении старшей Краевской, она не сомневалась.

В жизни Амины творились очень значимые, сложные вещи, это Людмила понимала.

Вещи эти связаны были с ним — тоже не сомневалась. Тут женщине подсказывала интуиция, а еще реакции самой Амины.

Жизненный опыт же кричал еще об одном — без ее вмешательства все пойдет не так, как нужно бы. Нужно — чтоб долго и счастливо, а зная Амину — все будет неправильно и… больно.

Поэтому она решила воспользоваться шансом.

— Проходите, Дамир.

Впервые он оказался в доме женщины, которую любит, по приглашению ее матери.

Поставил пакет на стоявший в прихожей табурет, огляделся…

Обычная квартира. Зная Амину, он ожидал чего-то другого. Но, видимо, этому месту она придавала недостаточно значения, чтобы создавать его полностью под себя.

Мир разулся, вновь распрямился, уткнулся взглядом в фото… Там была Амина и мужчина… Хотя и не мужчина вовсе — парень. И вот этот парень был очень похож на Людмилу, но еще больше — на Николая, чьи черты остались в памяти Бабаева. Тут и приглядываться не нужно.

— Идемте, Дамир. Я чайник уже поставила, а времени мало…

Он понял без слов. Прошел на кухню, сел за стол, дождался, пока Людмила сядет напротив, поставит две чашки, вазочку с тем самым печеньем, улыбнется, пристально, не стыдясь и не смущаясь, изучая его лицо. На нем, наверное, читались все его вопросы, а потом заговорила.

— Вы с Аминой давно вместе?

— Нет, но надеюсь…

— Надеетесь, что надолго?

— Да, — Мир хмыкнул. Людмила удивляла своей прозорливостью. А еще искренностью и открытостью. Ведь он для нее — совершенно посторонний человек. Да и Амина вряд ли рассказывала родителям хоть что-то хорошее о нем. Значит, пригласив его в квартиру, Людмила проявила либо чудеса догадливости, либо совершила огромную ошибку. Он-то знал, что правильной является первая версия, но она может только предполагать и принимать решения на основании этих своих предположений.

— Тогда можете задать свой главный вопрос, а я уж попытаюсь ответить на него и на парочку сопутствующих.

Задание было очень сложным, ведь вопросов было слишком много и выбрать один — нереально, но нужно было действительно спешить, поэтому:

— Та фотография, в холле. Там Амина с парнем. И она в свадебном, это…?

— Это мой сын, Дамир. Это фотография со свадьбы нашего сына и Амины.

Глава 16

Некоторым людям дарован божественный талант — талант рассказчика. Людмила Васильевна была из числа таких людей. Дамир замер, внимательно слушая историю, а перед глазами сами собой разворачивались картины давно минувших дней.

* * *

— Эмине! Что ты как коза горная?! Забралась на дерево, и кто тебя спустит теперь?! — Кямала Джафарова выглянула из окна квартиры, находившейся на втором этаже их старого Бакинского дома, погрозив дочери черпаком, который всего полминуты тому достала из наваристого бульона. — Семнадцать лет, а все туда же…

Вторую фразу произнесла уже тише, скорей себе, ведь до Эмине-ханым было не достучаться. Их совсем уже взрослая — старшая из четырех дочерей — девушка-невеста на самом деле осталась настоящим ребенком.

Вот и сегодня — взобралась на яблоню, срывая зеленые еще плоды, чтобы половину съесть самой, а вторую отдать мелочи, которая сейчас дружно поддерживает ее криками, стоя у ствола их старого дерева.

Эмине же, услышав мамин протест, только звонко рассмеялась, продолжая исполнять свою миссию.

Она-то знала, когда мама вычитывает ее за серьезную провинность, а когда для проформы. Сейчас был второй случай.

Да, девочке действительно не пристало лазать по деревьям в ее-то возрасте, но… вот такая она девочка.

С этим Эмине смирилась давно. Она да, а вот окружающие все никак не хотели понять… Понять, что она другая. Что ее все разговоры о женском предназначении заставляли либо смеяться в голос, либо впадать в уныние. У нее были другие мечты и предназначения тоже другие…

— Мам, я к Аббас-бею, — спрыгнув с дерева, одарив всех желающих яблочками, Эмине понеслась домой, поцеловала маму в щеку, положила одно — самое красивое, спелое, с красным бочком яблоко на кухонный стол, а потом птицей унеслась прочь. Вразумить дочь Кямала уже даже не пыталась — просто не успела бы докричаться, слишком дочь быстро бегала…

Только и оставалось, что вновь выглянуть в окно, за которым Эмине-ханым уже мчала по двору, на ходу заплетая волосы в поистине царскую косу.

Девочка у них выросла небывало красивой. За что бог так их наградил, Кямала не знала. Ни она, ни муж не отличались ни особой красотой, ни особым талантом. Тахир всю свою жизнь проработал на заводе, хоть и обладая неплохими способностями, но абсолютно не умея их продавать, Кямала же как вышла замуж в восемнадцать, так и посвятила всю свою жизнь воспитанию детей. Благо, этим судьба их не обделила — родилось четверо девочек, и каждая чем-то примечательная. Кямала не волновалась за судьбу ни одной из них, знала, что каждая найдет свое место в этом мире. Место теплое, хлебное, уютно. Но Эмине считала своим брильянтом. Правда слишком уж своенравным и неусидчивым. Зато любимым. Всем сердцем…

Эмине бежала по улицам родного города, то и дело поглядывая на часики — подарок ненавистного жениха.

Да и жених — одно название. Зато вещь пригодилась. В отличие от остальных подарков, которыми Шахин не забывал ее награждать при каждом своем появлении на горизонте.

К несчастью, после окончания его учебы, таких появлений стало больше.

В частности и поэтому Эмине сейчас так спешила. Если не дай бог Шахин попадется на ее пути — у нее будет веская причина прошмыгнуть мимо — действительно ведь опаздывает на тренировку. А Шахин, каким бы дураком он ни был, понимал — с танцами в ее жизни он спорить не сможет. Наверняка надеялся, что после свадьбы попытается все же отвадить ее от этой бесовской забавы, вот только Эмине не сомневалась — никакой свадьбы не будет. Никогда. Поэтому все подарки жениха бережно хранила, чтоб потом вернуть, не будучи должной ему ни гроша.

Когда-то родители совершили ошибку, сватая ее с, как им казалось, надежным, способным обеспечить ей богатую, счастливую жизнь, Шахином. Вот только она видела свою жизнь другой.

В ней было место для танцев. Было место для мамы с папой, для сестер. Было место для Аббас-бея и его бесценной науки. А вот для кого место не предвиделось — так это для Шахина, да и прочих соискателей ее внимания.

Объяснять свою философию маме и остальным окружающим Эмине даже не пыталась — смирилась с тем, что не поймут, но гнуть свою линию собиралась до последнего. У нее было главное — вера в свои силы и поддержка любимого учителя. Аббас-бей обещал, что в обиду ее не даст. Никогда и ни за что. Она верила.

Добежала до школы, в которой и находился их репетиционный зал, заскочила внутрь, смахнула со лба испарину — лето в Баку было привычно жарким. Жарким до одури. Асфальт парил и плавился, воздух стоял, абсолютно не двигаясь, солнце жарило беспощадно. А школа и тут будто была приветливей, чем любое другое место в городе — встретило девушку прохладой и не таким густым воздухом.

Продолжая жадно дышать, Эмине заскочила в зал, пронеслась мимо собравшихся уже напарников и напарниц, бросая каждому торопливое «салам», быстро переобулась, сменила свой летний сарафан на тренировочную юбку с кофтой, вернулась в зал…

— Дети… — Аббас-бей заметил, что даже его вечная опоздашка — Эмине-ханым уже на месте, погрозил ей в шутку пальцем, в ответ на что получил полный раскаянья взгляд огромных черных глаз и сложенный в молитвенном жесте руки, улыбнулся, хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

Благо, с дисциплиной у его «Граната» проблем не было. То ли дети подобрались такие, то ли им искренне нравилось то, чем они занимались, но каждый ловил малейший его жест, самое тихое слово. Так и сегодня, стоило Аббасу попросить о внимании, как три десятка пар глаз тут же были обращены к нему.

Три десятка мордашек, каждая из которых была для него особенной, неповторимой и безумно одаренной. Он любил свою жену, своих детей, слишком далеких от танца, но особое место в его сердце всегда занимали эти зернышки, как он их называл. Некоторых он помнил почти младенцами, например, Эмине-ханым, которую отдали в ансамбль практически сразу же, как она научилась ходить. И дело не в том, что родители имели на нее какие-то особые звездные планы. Нет, просто малышка сама слишком четко знала, чего хочет… еще тогда. Вот и терзала маме душу до тех пор, пока та не согласилась отвести ее в кружок.

Аббас тогда долго сомневался — стоит ли брать совсем еще куклу, ведь она могла затеряться за старшими, недополучить внимания, разочароваться и забросить свою мечту навсегда, но рискнул — взял. Не пожалел. В следующем году должно было исполниться пятнадцать лет с тех пор, как она впервые ступила на местный паркет. Ступила, чтобы блистать рубином, брильянтом, самоцветом. Разные люди звали ее по-разному, а сам Аббас считал ее самым настоящим зернышком. Своим зернышком. И ставил в пример новым маленьким куклам, которые впервые ступали на паркет.

Конечно, часто ее было за что журить, но это он делал наедине и так, чтобы убедиться — она услышала, вняла, исправится.

Так вот, некоторые их местных зернышек были знакомы Аббасу с младенчества, а вот некоторые приходили в пятнадцать, шестнадцать, даже двадцать. Например…

— Дети, хочу познакомить вас с нашим новым участником ансамбля… — обычно уроки проводились на азербайджанском, а тут их учитель заговорил на чистом русском. Если раньше тишину еще кое-где разбавляли перешептывания, теперь все затихли, внимательно глядя на Аббас-бея. Поняли сказанное учителем многие, но не все. Особой надобности, да и желания, учить детей русскому языку здесь больше не было. Поэтому с каждым годом такие знания становились все большей редкостью.

Эмине знала этот язык прекрасно. Так случилось, что мамина сестра — ее тетя была преподавателем русского языка в школе. Именно в ее класс Эмине попала, вместе с ней прошла длинную и сложную дорогу по его усвоению. Зато теперь понимала учителя лучше, чем любой из присутствующих.

— Это Илья. Он приехал к нам из Краснодара. Раньше Илья танцевал… — Аббас перевел взгляд на парня, с виду — ровесника Эминки.

Девушка сощурилась, чтобы изучить его внимательней. Парень показался ей необычным. Да это и неудивительно — все же азербайджанские ребята отличаются от русских. А этот был типичным славянином. Русые волосы, серые глаза, намного менее выразительные черты лица — аккуратный нос, тонкие губы… И сам он выглядел довольно утонченным. Длинноватые волосы — Эмине казалось, что пора бы постричь, но новенький явно так не считал, не мощное телосложение — и вроде бы не кажется хилым — осанку держит хорошо, но и внушительным его не назовешь, пальцы тонкие — как у пианиста…

Эмине моргнула, тут же отводя взгляд, ведь настолько внимательно разглядывая новенького, не заметила, что он в ответ смотрит так же. А стоило ей струсить — отвести взгляд, как молодой человек улыбнулся.

— В кубанском ансамбле «Источник», — тогда же Амина впервые услышала голос Ильи. Он тоже был под стать внешности — не бас, не такой сильный, как у Аббас-бея, но приятный — спокойный, тихий.

— Да. В кубанском ансамбле. Раньше у них, а теперь с нами. Я всех тебе сейчас представлять не буду, ладно? Ты все равно так сразу не разберешь, но мы собираемся в пятницу сходить всей компанией в парк развлечений, вот там раззнакомимся. Договорились?

Илья кивнул.

— Тогда хорошо… — Аббас обвел взглядом всех зернышек, остановился на Эмине. — Ханым, на тебе ответственная миссия — будешь помогать нашему новому бею, подсказывать. А со временем он и сам затанцует да защебечет так, что всем фору даст, правда? — Аббас сжал плечо парня, даря тому улыбку, а потом указал на Эмине, — вот твоя главная помощница, Илья, она у нас девочка серьезная, ответственная, поэтому не бросит в беде…

Эмине почему-то с замиранием сердца следила за тем, как этот новый странный мальчик приближается, как протягивает руку, глядя своими дивными серыми глазами и улыбаясь.

— Я буду стараться не оттоптать тебе ноги… — Эмине вложила свою ладонь в его руку, почувствовала ее теплоту, даже жар…

— Эмине, — он явно ждал ее имени.

— Амина? — а потом повторил — как умел. Эмине не обиделась. Ей тоже когда-то имя Илья казалось странным.

— Почти. Эмине, — повторила еще раз, но особой надежды на то, что со второго раза у него получится произнести лучше, не питала.

— Амина… — произнес, а потом они дружно рассмеялись, осознавая, что план провалился. — Я буду звать тебя Амина-ханым. Хорошо?

— Да… — с тех пор она стала Аминой-ханым. С его легкой руки.

* * *

— Аминка… — жадные губы касались ее кожи, опаляя.

— Илюш… — и ее в ответ делали то же. Молодые люди спрятались в одной из надежных подворотен вечернего Баку, чтобы хоть тут нацеловаться вдоволь. Ведь за день успевали так соскучиться друг по другу, что сводило скулы.

Аббас-бей даже не подозревал, какую ошибку совершает, ставя их в пару.

Первые несколько дней они действительно просто танцевали. Амина пыталась научить Илью тому, что казалось ему странным или сложным, а он, как выяснилось, был великолепным учеником — хватал все налету, стоило только посмотреть внимательно — и дело в шляпе.

В ту первую пятницу, когда они отправились всей бандой гулять, Амина шла рядом с Ильей. Во-первых, ей самой было интересно расспросить у паренька, как его занесло в их город и в их ансамбль, а во-вторых, она стала неплохим переводчиком, помогая раззнакомиться с остальными детьми.

— Мой отец — военный, — Илья рассказывал, а Амина внимательно слушала сама и вторила его словам на азербайджанском. — Он здесь по службе, а мы с мамой за компанию.

— Надолго?

— Возможно, навсегда. Возможно, всего на год…

— Долго… — Амине тогда еще сложно было представить, как это — провести целый год в неизвестной стране, в окружении неизвестных людей.

— Но тебе же скоро восемнадцать…

— Да. Я поступал в училище, но не прошел, поэтому буду год готовиться, чтобы в следующем…

— Ясно… А какое училище? — иногда Амина забывала переводить, слишком была увлечена расспросами. Тогда заинтересованные зернышки либо начинали ее дергать, требуя перевода, либо махали рукой и бежали вперед, оставляя их одних. Молодых людей это не волновало — им и вдвоем было о чем поговорить.

— Хореографическое.

Он ответил, а Амина даже дар речи на какое-то время потеряла. Она-то считала, что является чуть ли не единственной в мире сумасшедшей, которая хочет сделать танец своей профессией. Остальные зернышки-то были куда более прагматичными и продуманными. Танцы — это танцы, а человеку нужна настоящая профессия. Раньше, единственным человеком, который не считал Аминины мысли о том, что свою жизнь она хочет связать с танцами, блажью, был Аббас-бей. И тут она встретила еще одного такого же, как она сама, сумасшедшего… Да еще и молодого человека.

— Почему ты так смотришь? — Илья заметил ее удивленный взгляд, улыбнулся. Ему нравилась эта девочка. Ее огромные глаза, то, как она танцует, как говорит, как смеется…

— Я тоже хочу… в хореографическое… — ответила, потупив взгляд. За годы споров с родными и близкими выработала привычку озвучивать свои тайные мечты, почему-то их стесняясь.

— Ну вот и славно. Подтянем друг друга. Я тебя — в том, что знаю сам. Ты меня — в том, что умеешь лучше. — Илья же отреагировал на ее откровение так легко и просто, что сложилось впечатление, будто камень упал с души.

Парень хмыкнул, а потом ускорился, догоняя компанию, от которой они порядком уже отстали.

* * *

С появлением этого новенького в их ансамбле, Амина потеряла покой. Часто думала о нем, следила за ним более пристально, чем следовало бы, на тренировки бежала уже не только потому, что хотела наплясаться от души, а чтоб его встретить.

Девушка совершенно не понимала, что заставляет ее чувствовать подобное, тем более не знала, что с этим всем делать.

Да и он подчас вел себя странно…

— Амина-ханым… — как-то предложил задержаться после тренировки, чтобы отточить один из номеров, в котором им была доверена сольная партия. — Можно, ты станцуешь, а я посмотрю?

Она пожала плечами, соглашаясь. Встала посреди зала, дождалась, пока Илья включит музыку, начала танцевать…

Танцевала, неотрывно глядя на него. Так, пожалуй, делать было нельзя, но ей очень хотелось. Вокруг все равно никого не было. А он сидел у магнитолы, внимательно следя за каждым ее движением. Хотя скорее за каждым взглядом.

Потом он не выдержал, вступил со своей партией. И оказалось, что скорей всего врал насчет того, что ему нужно подтянуть собственные умения. Ничего ему не нужно было. Танцевал он прекрасно.

А стоило прекратиться музыке, как произошло что-то крайне неожиданное…

Илья, не коснувшийся ее ни разу за все время их знакомства после того первого рукопожатия, вдруг протянул руку к девичьему лицу, провел по щеке…

— Можно я поцелую тебя, Амине-ханым? — потом коснулся губ, вновь заглядывая в глаза.

И Амина ведь знала, что должна ответить. Что так нельзя и быть этого не может, но сердце подтолкнуло ее к другому.

— Да, — так произошел ее первый поцелуй. С его легкой руки.

* * *

После этого поцелуев было еще много. Они будто открыли ящик Пандоры. Влюбленность была яркой, страстной, ненасытной.

Особо не договариваясь, они сразу приняли молчаливое решение о том, что узнать о них не должен никто. Ни в ансамбле, ни в городе. Чем это может им грозить — Амине даже предположить было страшно, а Илья и не задумывался, если честно. Он просто абсолютно потерял голову от своей любимой Амины.

Дни стали пыткой, а вечера счастьем.

Первым неладное заметил Аббас-бей.

Он как-то оставил ребят после занятия, посадил на скамейку напротив себя в раздевалке, сам тоже сел, сначала смотрел на них долго, а потом вздохнул тяжело…

— Ох, дети-дети… Сложно вам будет.

Они, в принципе, и сами это понимали. Так и случилось.

* * *

Амина почти сразу рассказала Илье, что обручена. Он первым делом разозлился, но когда узнал, что сватали ее не по собственной воле, обрадовался так, что словами было сложно передать.

— Это же все меняет, Аминка. Это же значит, что ты его не любишь и не любила никогда. А меня ведь любишь, правда?

Она любила и не считала нужным этого скрывать. Всегда искренне отвечала на этот его вопрос утвердительно, чтобы тут же услышать, как сильно он любит ее в ответ.

Илья обещал ей, что нежелательной свадьбы не допустит, а вот их свадьба непременно будет. Будет пышной, громкой, все, как мечтает его Амине-ханым.

А ведь оказалось, что она действительно мечтает — о свадьбе с ним… очень-очень.

Им обоим шел восемнадцатый год, кровь бурлила, любовь напрочь вышибала из головы прочие мысли, хотелось только быть всегда вместе, всегда рядом.

К сожалению, их «всегда» — это были несколько часов после тренировки, которые они проводили наедине, то целуясь до боли в губах, то разговаривая до хрипоты в горле, то просто обнимаясь до хруста в ребрах. После этого Амина неслась к себе домой, а Илья к себе, чтоб сначала страдать всю ночь, ожидая завтрашнего вечера, а потом вновь пытаться напиться своей любовью хотя бы на день.

Конечно, родители тоже замечали те перемены, которые происходили с их детьми.

Людмила с Николаем Краевские были рады тому, что сын так быстро адаптировался к перемене мест. Он не посвящал их в то, кто ему помог, с кем он проводил все больше времени и кого все тяжелее было отпускать. Но Николай как-то пытался уберечь сына от опрометчивых поступков, объясняя, что здесь нравы и обычаи отличаются от тех, к которым привыкли они. Поэтому в чужой монастырь со своим уставом лучше не соваться. Илья выслушал отца, но объяснять, что эти предостережения уже запоздали, не стал.

Он влез в чужой монастырь. Влез по самую макушку. И теперь собирался совершить в этом самом монастыре революцию. Без Амины он уже не уехал бы.

Девушка же просто отмахивалась от родительских расспросов и маминых наставлений, сводились которые к необходимости повзрослеть и начать правильно реагировать на ухаживания Шахина.

К несчастью, этих ухаживаний становилось все больше.

Приближалось ее проклятое восемнадцатилетие. Исходя из договоренности родителей, после восемнадцати у Амины не было официальной причины для отсрочки свадьбы с ненавистным человеком.

А к тому времени она уже на самом деле ненавидела Шахина. Ненавидела все его подарки, его самодовольное лицо, когда он говорил ей, что скоро она не сможет воротить от него нос. Его навязчивость, его попытки поцеловать, взять за руку.

Ей было это все противно. Было и раньше, а после встречи с Ильей — просто невыносимо, ведь она поняла, как это — любить. А еще поняла, что никогда больше, ни к кому не сможет испытать тех же чувств, что к Илье Краевскому.

И это было ужасное открытие. Такое горькое…

Когда-то, читая Ромео и Джульетту, Амина не прочувствовала всего трагизма ситуации. Ей казалось, что ничего смертельного с героями не случилось, да и вообще — история эта воспевает слабохарактерность, а не возвышенные чувства.

Жизнь доказала ей, что это не так, ведь ей пришлось прочувствовать весь этот трагизм на своей шкуре.

Илья напрямую заявлял Амине, что собирается на ней жениться. Приволок кольцо, силой надел на палец и запретил снимать, когда она собиралась тут же это сделать.

Он был безумно решителен, а она никак не могла объяснить ему, что никто такого брака не допустит.

И дело не только в Шахине. Проблема тут куда более глубокая и практически непреодолимая. Бакинские девушки не выходят замуж за русских парней. Наоборот — да. А так — никогда. Так не принято. Мужа искать положено среди своих. Только среди своих…

Илья от этих ее повторяющихся слов отмахивался, не желая даже слушать, а потом привел в свой дом — знакомить с родителями уже как невесту.

Амина тогда смущалась до безумия. Ожидала, что ее встретят по вражески. Ведь она могла испортить жизнь их сыну, как казалось самой Амине, но Краевские оказались совсем не такими.

Людмила Васильевна смотрела на нее внимательно, но в ее взгляде было столько тепла и жалости, что тут же захотелось оказаться под ее крылом. С первого взгляда Амина поняла, что Краевская знает все ее страхи и сомненья, боится того же, сомневается точно так же, но… принимает и выбор сына, и ее саму.

Николай Митрофанович оказался человеком деловитым, поэтому он тут же начал задавать собственному сыну те вопросы, на которые мужчина, решивший жениться, должен был знать ответы.

— Просил ли благословения у ее родителей?

— Нет.

— Понимаешь, что они будут против?

— Да.

— И что делать будешь?

— Все… Лишь бы вместе быть.

— Вы молодые еще слишком. Как на ноги встанете? Мы поможем, конечно, но…

— Я работать буду. Амиша в училище пойдет…

Амина тогда дар речи потеряла, ведь подобное они не обсуждали. Оказалось же, что он уже все продумал и решил. Решил, что его мечте сбыться не суждено, а вот за то, чтобы сбылась ее, он в лепешку расшибется.

После той встречи с Краевскими Амина долго рыдала дома, заглушая всхлипы подушкой. И ведь поделиться было не с кем. Довериться некому.

Ни мама, ни сестры, ни подруги никогда не поймут. Никто не поймет. Посчитают предательницей — предательницей человека, ведь обручена с Шахином уже больше трех лет, и предательницей рода — ведь не принято, не положено, не правильно…

* * *

Однажды вечером, когда Амина сидела дома, началось самое ужасное.

К ним явился Шахин с отцом. Они заперлись со старшим Джафаровым в гостиной и долго не выходили оттуда — что-то обсуждали. Когда же вышли, сердце Амины упало в пятки.

Шахин светился ясным солнышком, подмигнул ей…

— Свадьбу играем в мае. Готовься…

И мир рухнул.

Амина вновь рыдала ночь напролет, а утром на рассвете побежала к Краевским, рассказала все Илье. Тот злился до одури, молотил кулаками стену, бесился, но когда понял, что этим только сильнее пугает любимую, взял себя в руки.

— Амина, я к родителям твоим пойду, а если они не согласятся — нам бежать придется…

* * *

Поговорить с родителями не получилось. По городу пошел слух об интрижке между Эмине Джафаровой и русским танцором. Кто пустил слух — никто не знал, но новость разлетелась по знакомым быстрее горячих пирожков.

Конечно же, об этом прознал и Шахин.

Пришел прямо к Аббасу на репетицию. Устроил там скандал.

— Это публичный дом, Аббас-бей. И мой отец его закроет. Либо вы усмирите этого… — он зло зыркнул на Илью, который в это время стоял молча, сложив руки на груди и закрывая собой Амину. — Либо этот сезон будет для вас последним, — а потом указал на Амину, — а ты, милая, молись, чтоб после свадьбы не обнаружилось, что успела погулять. Поняла? Потому что обоих убью.

После той выходки Шахина Амина чувствовала себя, будто на голову вывили ушат помоев. Ей было одновременно противно, страшно и невыносимо. Она ненавидела Шахина. Всем сердцем и душой за то, что посмел предъявлять на нее какие-то права. И прекрасно понимала, что скорее умерла бы, чем позволила произойти свадьбе.

Слухи, конечно же, дошли и до ее родителей.

Амине казалось, что тогда-то и произойдет самое страшное. Но, как ни странно, нет. Они не спешили ее карать или даровать надежду. Выбрали странную, как ей казалось, тактику — тактику выжидания. Мама только смотреть стала пристальней, а отец казался более задумчивым.

Девушке сложно было предположить, что творится в их головах. Но очень хотелось верить, что таким образом они дают ей шанс — шанс на то, чего лишили, засватав в четырнадцать лет — шанс самой ковать свое счастье.

Вот только до счастья было ой как далеко.

Как-то ночью Амину разбудил звонок — звонили с номера Ильи. Но стоило взять трубку, как девушка услышала голос Людмилы.

Оказалось, что конфликтом у Аббаса в школе разборки между Ильей и Шахином не закончились. Амина уж не знала, кто стал инициатором, но парни встретились вечером в городе и жестоко подрались.

Досталось обоим, по словам Ильи, но глядя на него, Амине и самой было больно.

В ту ночь она убежала из дому, не объяснив толком ничего ни маме, ни отцу, а потом сидела до утра у кровати любимого и горько плакала. Жизнь била наотмашь. Так больно, что с каждым разом подниматься было все сложней. А май приближался, и Шахин не собирался отказываться от своих планов.

Амина и просила его об этом, и угрожала, и бросала прямо в лицо жестокие оскорбления, надеясь унизить и тем самым разочаровать, но он будто умом повернулся на своей идее. Хотя Амина уже не сомневалась, если раньше он хотел жениться на ней ради собственного удовольствия, то в свете последних событий — ради мести. Вопреки здравому смыслу, даже вопреки настоятельному совету отца, который пытался отговорить сына связывать жизнь с девушкой практически легкого поведения, которой она стала в глазах общественности после того, как слухи обросли все новыми и новыми подробностями, в большинстве своем выдуманными. Шахин не слушал никого. Он собирался жениться. И свадьбы было не избежать.

Оставшиеся до мая месяца прошли для Амины как в тумане. Ей было страшно и тошно, она верила Илье, который обещал, что все образуется, стоит только положиться на него. Амина похудела и часто плакала.

Как-то раз это не выдержал Аббас-бей, которого угрозы Шахина абсолютно не испугали. Мало того, что он не выгнал Илью из ансамбля. Он даже те постановки, где парень стоял в паре с другими девушками, изменил, чтобы они с Аминой были вместе.

— Вы созданы друг для друга богом, дети. Так как же я могу ставить вас с другими? — именно так он объяснял свое решение. И не лукавил. Он действительно восхищался их молодостью, красотой и парностью. Он ни на миг не сомневался в их любви и в правильности их выбора, а глядя на то, как они танцуют, у взрослого уже мужчины каждый раз щемило сердце, ведь это было так красиво… Танец лебедушки и ее лебедя.

Но смотреть, как Амина съедает себя сомненьями, он тоже не мог.

Поэтому однажды, после тренировки, разогнал всех по домам, а ее задержал. Усадил рядом с собой, обнял, позволяя доверчиво опустить тяжелую голову на плечо, начал говорить:

— Эмине-ханым. Я люблю тебя, девочка моя. Ты это прекрасно знаешь. Люблю, как родную дочь. И желаю тебе самого лучшего. Как любой отец желает своей дочери. Поэтому… Беги, ханым. Забирай Илью и уезжайте отсюда. Вам покоя уже не дадут. Я и тебя, и Шахина знаю с детства. Он не отступит. И ты не отступишь. И я сейчас не только за любовь вашу боюсь. Мне за жизни ваши страшно…

Слова учителя стали пророчеством.

За неделю до запланированной свадьбы Илья произнес решающие для Амины слова:

— Отца призывают обратно в Краснодар. Мы едем с ними. Там женимся. Паспорт тебе сделают. Собирайся, Амине-ханым.

Она не пыталась с ним спорить. К тому времени уже смирилась, что либо так… либо смерть.

В ней действительно бурлила гордая горная кровь. Кровь, которая не способна была подчиниться насилию. А свадьба с нелюбимым была бы именно таким насилием.

Шахин будто почувствовал, что рыба вот-вот сорвется с крючка, вместо того, чтобы требовать и угрожать, как делал раньше, начал пытаться добиться хоть какой-то ответной реакции лаской и тем, что имитировал, будто дает вдохнуть.

Даже предложил перенести свадьбу, если она не готова… На месяц или два. Вот только проблема была в том, что месяца ничего не решали. Она никогда не была бы готова.

Амина не прощалась с родителями и сестрами. Не хотела посвящать их в свои планы. Ведь после побега слухи и без того взорвутся с новой силой. А зная, как может взбеситься Шахин, наверняка иначе как проституткой ее в родном городе больше не назовут.

Вот только родительские сердца не обманешь, поэтому в последний день перед отъездом, она провела с мамой в обнимку, смахивая непрошенные слезы и прощаясь. Если не навсегда — то надолго.

Мать не пыталась ее отговорить или остановить. Любовь к собственному ребенку победила все предрассудки. Жалели лишь об одном — что когда-то давно зря посчитали, будто счастье можно измерять финансовым благополучием. Их Эмине доказывала обратное — оно измеряется только любовью…

* * *

Побег удался. Мосты были успешно сожжены.

Краевские с Аминой вернулись в родной Краснодар. Тут их ждала своя квартира, Илюшу ждал его родной ансамбль, а Амину… не ждало ничего.

Ей отвели отдельную комнату в довольно большой квартире, первую неделю пребывания здесь в которой девушка провела, заливаясь слезами.

Их поток не мог прекратить ни Илья, который пытался убедить ее в том, что все они сделали правильно, словами, лаской, нескончаемыми букетами и сладостями, которые она так любила и которыми он заставил всю комнату.

Не могла успокоить ее и Людмила Васильевна, которая всем своим видом искренне демонстрировала, что Амине тут рады. Что она тут своя и любима.

Даже Николай Митрофанович пытался прекратить этот белужий вой, по своему — по военному, и вот его попытки оказались самыми действенными. Он зашел как-то в ту саму комнату, сел на краешек кровати, положил руку на мелко вздрагивающую спину совсем еще ребенка, как ему казалось, но уже такого сильного, провел по этой спине. Не то, чтоб очень нежно — не привык он к нежностями, прокашлялся, чтобы голос не звучал чрезмерно резко:

— Амиша… Ты знаешь… У нас с Людой два сына выросло. А она у меня всегда дочку хотела. И в первый раз, и во второй. Но как-то не получилось… Нет, ты не подумай, мы и Сашку и Илюшу очень любим. Вырастили, как умели. Нам кажется — хорошими людьми. Раз ты вон его полюбила — то точно хорошим вырос. Но… Но дочки нам все равно не хватает. И я подумал… Подумал, что ты нашей дочкой и станешь. Очень мы с Людой тебя об этом просим…

Она тогда повисла уже на его шее, продолжая горько рыдать, так, что и сам Николай прослезился.

Ведь поверить было сложно, что в таком хрупком, маленьком, таком добром и душевном ребенке может крыться столько горя.

Но и сомнений в том, что горе это не притворное, не было. Краевские видели, как она скучает по родителям, по сестрам, по Аббас-бею, но ведь не позвонит и не напишет. Дала себе зарок, что останется для всех беглянкой и ни за что родным не навредит, не даст повода, чтобы их обвинили в соучастии. И так была уверена, что Шахин будет мстить всем, до кого сможет дотянуться. И поэтому тоже плакала. Потому что она всего-то боролась за свое счастье, а страдали от этого все.

Даже Илья страдал. Ему бы радоваться, да наслаждаться, а приходилось нервничать и пытаться успокоить вечно плачущую Амину.

Вот только после того разговора с Николаем Митрофановичем она пообещала себе больше не плакать. Привыкать, смиряться, радоваться…

Было же чему радоваться! У них с Ильей было будущее! Было то, к чему они стремились — право на счастье. Дело осталось за малым — жениться.

* * *

Со свадьбой не тянули.

Подали заявление в ЗАГС уже через месяц. Дождались, как положено, платье выбрали, ресторан заказали, друзей пригласили, родственников… и вперед.

Амина когда-то говорила Илье, что хотела бы сыграть азербайджанскую свадьбу… традиционную. Говорила давно. Еще до того, как произошла вся эта катавасия. Сейчас уже не заикнулась бы — больше не считала это уместным. Но он думал иначе — если его любимая хочет, так тому и быть.

Поэтому сделал по максимуму так, чтоб ей понравилось.

Она выходила замуж с бордовой лентой на талии — с символом той чистоты, которая была ей присуща.

Как бы Илья не сходил с ума от ее близости еще там — в Баку, а потом и в родном Краснодаре, не касался ее до самой свадьбы.

Это было для нее важно. Это было понятно без слов. Поэтому правило было соблюдено.

Гвоздем свадебной программы стал танец молодых. Все гости с замиранием ждали этого момента, ведь редко доводится присутствовать на свадьбе танцоров.

Илья с Аминой не изощрялись, не ставили какой-то особенный танец. Нет. Они поступили просто — станцевали ту композицию, которая объединила их сердца в ансамбле Аббас-бея.

Амина была лебедкой, которая плыла по своему озеру, а он ее лебедем. Конечно, одним из многих претендентов на ее сердце, ведь лебедка была небесно красивой, но отступать он не собирался. Разбился бы об воду, если она ему отказала. А она и не собиралась. Подпустила ближе — позволила показать всю свою силу и мощь, а потом дала свое согласие соединить сердца и жизни.

После завершения их танца гости замерли, даже не сразу вспомнив, что положено хлопать.

Это было так красиво… Так невероятно нежно… Все сомненья, даже тех, кому казалась затея Ильи аферой, ведь жениться на еле знакомой девушке, привезенной неизвестно откуда — далека от здравого смысла, мысленно взяли свои слова назад.

Все сомненья в том, что молодые любят друг друга испарились в тот свадебный вечер.

В первую ночь Амине было страшно. Если честно, Илье тоже. Вот только он же мужчина, ему в таком признаваться нельзя. Оба тогда с нуля учились любить друг друга по-новому, получалось не так ловко и сразу же удачно, как думалось, но тогда они были уверены — впереди целая жизнь на то, чтоб научиться, насладиться, друг друга исследовать до мельчайших нюансов.

Так прожили год…

Год семьей на четверых. Людмила Васильевна с Николаем Митрофановичем в одной комнате, Амина с Ильей — в другой, вместе на общей кухне и в общей гостиной.

Как оказалось, Людмила Васильевна — знатная болтушка, вечно страдавшая от нехватки собеседницы. Амина стала для нее настоящей отрадой. А еще они сошлись на почве любви к кулинарии, чистоте и мужчинам по фамилии Краевские.

Документы Амина получала через несколько месяцев после свадьбы. Благодаря Николаю Митрофановичу ей сделали их быстро и четко. Глядя в свою новую корочку, Амина чувствовала себя странно. Всю жизнь она была Эмине Тахир кызы Джафаровой, а тут стала Краевской Аминой Тахировной. Хотя был в этом и особый смысл — после побега она стала другим человеком.

Отношения со старшим поколением Краевских были замечательными. В их доме царил мир и покой. Илья вернулся в свой ансамбль. Теперь уже не только танцевал, но еще и заменял тренера на занятиях с младшей группой.

Амина, как он и хотел, поступила в хореографическое училище. Илья клялся, что это все она сама — ее талант, но девушке почему-то казалось, что роль мужа в реализации ее мечты была решающей.

Амину пьянила учеба, ее пьянила любовь к мужу, их общие страстные ночи, их общие нежные дни, ее пьянили мысли о будущем, которое должно было стать по-настоящему радужным.

Через какое-то время после приезда в Краснодар, на связь с Аминой сам вышел Аббас-бей. Оказалось, что Людмила Васильевна дала ему телефонный номер, а потом они периодически созванивались, но он просил не беспокоить Амину до тех пор, пока она не привыкнет к новой жизни.

И вот как только она привыкла, он позвонил ей, чтобы услышать голос своего любимого зернышка, чтобы узнать, как она там счастлива, чтобы рассказать, как здесь ее не хватает… Но у него есть друг в Краснодаре, который тоже содержит свой ансамбль азербайджанского народного танца и очень нуждается в талантливой девушке, способной взять на себя часть организационной работы и, конечно же, постановочной.

Она была готова. А после того, как в ее жизни появился еще и новый ансамбль, грустить и сомневаться стало абсолютно некогда.

Теперь Амина без сомнений отвечала на собственный вопрос: «правильно ли поступила?» решительным «да!». Она была счастлива. Они с Ильей любили друг друга. Она нашла в Людмиле и Николае не замену собственным родителям, но родителей новых. В новом ансамбле — не замену Гранату, но новое профессиональное испытание.

Они с Ильей начали понемногу зарабатывать. Через год после жены и сам Илья поступил в хореографическое. Они планировали свою дальнейшую жизнь. Илья хотел детей. Готов был впахивать еще больше, чтобы их обеспечивать, они начали подыскивать собственную квартиру, хоть старшие Краевские и были против, ведь места всем хватало, да и им не хотелось расставаться с детьми, но Илья был непреклонен — у каждой семьи должен быть свой дом.

Амина же осторожничала. Она хотела детей, но опасалась, что не справится, и дом свой хотела, но очень боялась обидеть Людмилу с Николаем. Но если Илье нужно было двигаться вперед — она принимала это и соглашалась. Он в их паре был локомотивом. Был главным, был мужчиной. Она же оказалась на самом деле за мужем. Было бы так с Шахином? Никогда. И не потому, что он недостаточно мужествен для этого. Нет. Просто желание быть ведомой должно идти из самой глубины женского сердца. Амина же хотела быть ведомой только любимым мужчиной. Другого не дано.

Мысли о Шахине время от времени появлялись в голове новоиспеченной Краевской. Она иногда просыпалась ночами со страхом, ведь ей снилось, что неудавшийся жених нашел ее и теперь собирается мстить.

Ей не нравились такие сны, но и Илью пугать подобными перспективами она не собиралась. Его такие разговоры заставляли злиться. Он-то считал, что в войне уже победил. И больше никакой Шахин им не страшен.

Амина хотела бы думать так же, как муж, но время от времени ее все же одолевала тревога.

К несчастью, как позже оказалось, тревожилась она неспроста.

* * *

Шахин не смог смириться с побегом невесты. Возненавидел и ее, и ее русского еще сильней. Рвал и метал так, что страшно было всем. Лишил Аббаса помещения. Лишил отца Эмине работы. Публично отрекся от невесты-потаскухи. Вот только не отрекся от мысли о мести.

Надеялся найти их в считанные дни. Наведаться в гости. Поквитаться. Но что-то не складывалось.

Даже его отцу со всеми связями не удалось выведать, откуда и куда был направлен Краевский старший с семьей. Военная тайна, чтоб ее…

Но Шахин был упрям и не сдавался. Пусть это заняло у него больше года, но он ее нашел.

Нашел город, точный адрес. Убедился, что все это не ошибка — она действительно здесь. Видел даже, как они с ее полюбовником гуляют вечером у пруда, который находился поблизости…

Хотелось тут же выйти из автомоблиля, избить соперника до полусмерти, а ее за патлы оттащить в машину, вернуть домой и уж там решить, что делать — казнить или миловать. Или миловать… а потом казнить.

Но Шахин заставил себя успокоиться.

Успокоиться, чтобы сделать еще лучше.

Он с друзьями подкараулил Краевского вечером, когда тот возвращался с работы.

Илья сразу узнал Шахина. Взбесил еще больше тем, что не испугался, не попытался сбежать, а попер один на пятерых. Конечно, без шансов.

Шахин тогда лупил так, что мог и убить. Но нет — зато ноги переломал. Обе. Чтоб танцор знал, как к чужому пританцовывать.

Кто-то из ребят вызвал скорую, а потом они смылись. Шахин почувствовал себя отмщенным, но только на половину. Ведь еще была Эмине. И ей тоже предстояло отплатить за побег…

* * *

Краевские тогда провели тревожную бессонную ночь. Илья был не из тех, кто не приходит домой ночевать. Он не брал трубку, не отзывался на смс-ки. Николай обошел их район трижды, Людмила с Аминой обзвонили все больницы, но следов их Илюши нигде не было.

Нашелся он по звонку из госпиталя. Парня доставили без сознания с многочисленными ушибами, переломами ребер и ног.

Радуясь, что жив, и умирая от страха, Краевские рванули к сыну и мужу.

Увидели они неваляшку. Он был жестоко побит, тут никто не сомневался. Конечно же, вызвали милицию. Уполномоченные обещали искать, выяснять, но Амине интуиция подсказывала, что найден злодей не будет.

Даже вопреки тому, что и искать-то его не надо. И так ясно, кто это. Она не сомневалась в причастности Шахина. Ни капельки.

Да он и не скрывал этого. Как-то вечером вышел из тени дерева в их Краснодарском дворе, когда Амина вернулась из больницы домой, чтобы принять душ и переодеться прежде, чем идти обратно к мужу.

Шахин был самодоволен и напыщен. Впрочем, как всегда. Амине хотелось расцарапать ему лицо. Из-за усталости и гнева даже страха не было. В ней была только чистая ненависть. Поэтому на его слова — громко рассмеялась не своим голосом.

А предлагал он передумать по-хорошему, попросить у него прощения, потом это самое прощение заслужить и вернуться под хозяйское крыло. Хозяин — это он.

Амина тогда рассмеялась ему в лицо, потом в него же плюнула и просто пошла дальше по своим делам. Что он ей сделал бы? Силой затащил бы в машину и куда-то увез? Избил бы так же, как Илюшу? Это не пугало. Ничего больше не пугало. Казалось, самое плохое уже произошло. Оказалось, еще нет. И виновником самого страшного был уже не Шахин.

* * *

Врачам не нравились темпы заживления полученных Ильей травм. Они говорили, что процесс идет слишком медленно. Настолько медленно, что Краевскому было назначено пройти кучу анализов.

Сам Илья, конечно, от них отказывался как мог, но родители с Аминой настояли. Они не отходили от его постели ни на минуту. Всегда кто-то дежурил. Амина иногда ложилась рядом с мужем, обнимала сильно, а потом слушала, как бьется его сердце. Только в такие моменты успокаивалась. Иначе вечно пребывала в тревоге.

А когда пришли результаты анализов, мир рухнул. Рухнул снова, как после избиения, но из-за куда более мощного взрыва.

Врачи обнаружили у Ильи рак. Поэтому у парня и такие проблемы с регенерацией — организм просто не тянет бороться сразу с несколькими вещами.

Услышав подобное, Амина сначала не поверила. Откуда у ее Илюши может быть такая страшная недуга? Он ведь молод и здоров. Он счастлив… Он ее!!!

Но врачи были безапелляционны. Надо срочно начинать лечить… и никаких гарантий.

Лечить начали. От чего именно — Илья знал. Как отреагировал на новость? Так же, как Амина. Ему сложно было поверить в то, что можно загреметь в больницу из-за драки… и уже не выйти из-за рака.

Конечно, Амина с Людмилой Васильевной искренне верили в то, что сына и мужа удастся спасти, но…

Не удалось.

Лечение длилось два месяца. Шансов на выписку у него, к сожалению, не было. Травмы усугубляли состояние, а еще вытягивали силы.

И за это Амина возненавидела Шахина еще больше. Конечно, не случись с Ильей эта драка, они еще долго не подозревали бы, что их догнала болезнь, но не будь этих чертовых переломов, ссадин и синяков — у него ведь было бы больше сил на то, чтобы бороться.

Амина до последнего верила в то, что он сможет. Жила в его палате, целовала каждое утро и перед сном, и верила.

Видела, как он худеет, как сереет кожа, как начинает чувствовать боли, но верила.

А иначе как? Она понятия не имела.

Он несколько раз пытался завести с ней разговор о том, что будет после, но Амина противилась изо всех сил — злилась, убегала, стирая с лица гневные слезы, а потом рыдала, стоя во дворе больницы, прислонившись лбом к дереву.

«После» для нее не существовало. Для нее даже «если» не существовало. Она ждала, когда он выздоровеет и вернется домой.

— Амина, я люблю тебя…

И эти слова произносить он стал чаще. Но если раньше Амина слышала в них жизнь и перспективы, то теперь он будто пытался компенсировать. Наговорить на все те годы, когда говорить уже не сможет.

Ему становилось хуже, хуже становилось ей. Она хотела помочь — хотела бы себя отдать за него, но такие сделки почему-то не совершались.

Она забросила учебу и работу. Ее никто не обвинял, все будто замерли в ожидании атомного взрыва, который непременно должен был произойти.

Когда Илье стало совсем плохо, когда он не мог уже делать вид перед родными, что сильный, смелый, идет на поправку, когда, пожалуй, он сам смирился со своей смертью, попросил маму принести ему альбом и ручку.

Через день оказалось, что одной ручки было мало. Как и одного альбома.

Три дня он писал письма родным. Письма прощальные. Каждому свое — папе, маме, брату, Амине. Писал, попросив никого не заходить в палату. Писал, деля свою душу на части и оставляя эти части тем людям, которых так боялся бросить. Молодость боится смерти. Но не меньше молодость боится разочаровать тех, кто возлагал на нее надежды. Илья считал свою смерть именно таким разочарованием…

— Аминушка…

— Ммм? — как-то, в один из последних его дней, они лежали с Аминой на Илюшиной больничной койке, она вновь слушала его сердце, которое больше не билось так быстро и сильно, как раньше.

— Ты приходи ко мне по средам, хорошо? Хотя бы сначала… Недолго, но все же…

Она ничего не ответила, только расплакалась у него на груди. Ну что тут ответишь? Как оторвать от себя половину по живому и отдать ее? Он был ее половиной.

Он был… а однажды утром умер.

Амина не помнила ни похорон, ни последующих двух недель. Ее силой и умом стали свекры. Людмила, переживавшая, пожалуй, не меньшее горе, оказалась намного сильней, чем она. Эта женщина выжила тогда за двоих — и за себя, и за Амину. Николая тогда сильно подкосило, но и он выстоял.

Самой слабой оказалась Амина. И она ненавидела себя за это позже. Позже, когда проснулась как-то утром в их с Ильей кровати и поняла, что все… Его нет. А она… к несчастью, еще жива. И жить пришлось.

Ведь он так просил об этом. Так сильно просил.

Амина далеко не сразу решилась прочесть его письмо, адресованное ей. Десяток раз закрывалась в комнате, опускалась на кровать, прикладывала запечатанный конверт к груди и не решалась. Прочесть письмо значило отпустить его.

А она не могла — не хотела.

Она каждую среду приходила на его могилу. Касалась губами креста, а потом садилась на лавку и говорила о чем-то, то и дело вытирая слезы.

Они не успели налюбиться. Не успели родить детей, не успели съесть их общий пуд соли. Теперь Амине предстояло есть его одной. За двоих.

Краевская решилась прочесть письмо только через два месяца. Было невыносимо больно. Он будто заново жил, а потом заново умирал. И просил о невозможном — живи… танцуй… люби…

А она не хотела, не могла. Она каждый день просыпалась, чтобы в очередной раз почувствовать, как обрывается сердце, когда приходит осознание — его нет…

Так длилось полгода. Ничто не могло вселить в нее жизнь. Амина существовала от среды до среды. От поцелуя его креста, до поцелуя. Она зачитала прощальное письмо до дыр и выплакала все слезы. Ушла из училища, не бросила только работу — не могла позволить себе повиснуть на шее Краевских.

Повторялось то время, когда она только приехала в Краснодар. Она снова рыдала в комнате днями напролет, а ее милые старики не знали, что с ней делать.

Рана начала затягиваться через шесть месяцев. Илья все меньше снился. Письмо все реже доставалось из верхнего ящика комода.

Амина считала это неправильным, исправно ходила к нему в гости по средам, но и бередить рану бесконечно не могла.

Тогда же она впервые рассмеялась после долгого времени — над шуткой Николая, чем сделала его небывало счастливым. Тогда рискнула разобрать Илюшины вещи… Тогда впервые задумалась, что делать дальше…

— Амиша, мы любим тебя, ты знаешь это, — они с Краевскими даже совещание по этому поводу провели. — И мы хотим, чтобы ты двигалась дальше…

Они не пытались таким образом ее выпихнуть из гнезда. Они пытались вытолкнуть ее из депрессии. Глубочайшей. Бездонной. Смертельной.

Ей нужно было менять обстановку. Ей нужно было менять жизнь.

Ей нельзя было оставаться в Краснодаре, где каждая улочка и листик напоминает об Илье. Нельзя возвращаться в Баку, где у них все только начиналось.

Ей нужны были кардинальные перемены. Перемены, которых она не хотела.

Вот только он же приказал ей в своем письме «жить… танцевать… любить». И она не смела ослушаться.

Решено было переезжать. Куда? Одному богу известно. Но точку в раскачиваниях и сомненьях поставил все тот же Шахин, вновь появившийся в жизни Амины.

Он узнал о смерти Ильи. Наверняка искренне порадовался этому факту и примчал… вновь делать предложение.

Циничней и больней он сделать не мог. Поэтому Амина тогда просто дала ему по лицу и ушла. Он кричал вслед, что она еще пожалеет, а он своего добьется, но ей было настолько противно, что его угрозы больше не пугали.

Но бежать нужно было быстрей. Новой встречи с ним она не выдержала бы.

Поэтому однажды пришла на кладбище во вторник, ведь в среду утром был поезд. Поцеловала крест.

— Илюш… — запнулась, тут же чувствуя, как по щекам бегут слезы, — спасибо тебе за мое счастье. Я люблю тебя.

А потом ушла, чтобы долго еще не проронить больше и слезинки.

Людмила с Николаем проводили ее тогда на поезд, собрав в чемоданчик только все самое необходимое и всучив худенький конверт с деньгами. Все, что осталось после борьбы за жизнь сына и его похорон.

Амина обещала беречь себя, они — себя. Прощались до встречи, но когда будет эта встреча и будет ли — никто не знал. Амина просила об одном — приходить к нему по средам и целовать за нее.

В Киев она поехала потому, что там оказалась Зарина. Единственная ее подруга, с которой удалось сберечь связь.

Она встретила Амину, приютила ее у себя, выслушала невероятно красивую и не менее трагичную историю подруги, а потом пообещала сделать все, лишь бы помочь не остаться на обочине.

С поисками работы Краевской долго не везло. В преподавателях не нуждались, с иностранцем дела иметь не хотели, денежный запас истощался, приходило все больше отказов и таяли надежды…

Что делать, если работу найти не удастся, Амина не знала. В Краснодар она не вернулась бы. Это все равно, что добровольно засунуть руку в раскаленное масло, когда на этой самой руки и так ожоги волдырями.

Ехать куда-то еще…? Куда?

В один из вечеров, думая о том, что делать дальше со своей дрянной жизнью, Амина наткнулась на вывеску Баттерфляя. Она горела, помигивая лампочками, а снизу, на стенде, висело объявление о поиске танцовщиц.

Конечно, Краевская к своим двадцати навидалась в жизни достаточно для того, чтобы прекрасно понимать, какой авантюрой может стать работа в клубе, но…

Но муж просил ее жить, любить, танцевать.

Все три вещи можно было делать здесь.

В Бабочку ее взяли. Она съехала от Зарины, начала понемногу привыкать к новой жизни. Сначала было трудно — в Баттерфляй сложно влюбиться с первого взгляда. Пришлось пережить всякое — и подлость, и наглость, и приставания мужчин, которые считали, что все в этом мире покупается. Тем более покупаются девочки, которые танцуют в клубе на тумбе. Пришлось пережить смену нескольких управляющих, предательство, нищету, физическую и моральную боль, тоску, одиночество… Вечное одиночество… Нескольких десятков таких же танцовщиц, как она сама.

Все это было в ее жизни и сильно изменило. Изменило характер, изменило взгляды, изменило даже внешность, но она исполнила приказ Ильи. Она жила… для Бабочки. Она любила… Бабочку. Она танцевала… в Бабочке. От безысходности. Потому что его больше не было…

Глава 17

Мужчины не плачут. Так говорят. В это искренне верят и считают обратное проявлением слабости и малодушия.

Но Миру было наплевать. Дослушав до конца, он закрыл глаза, прижимая к ним ладонь. Щипало сильно — до самого сердца. Хотел ли такой правды? Был ли к ней готов?

Нет. Ни капельки.

— Мааааам! — и в тот же миг они с Людмилой Васильевной услышали, как открываются двери и Амина своим звонким голосом сообщает о том, что диван прибыл…

* * *

Что было малодушным — так это первая мысль Мира после того, как он услышал голос главной бабочки Баттерфляя. Возникло желание бежать или прятаться в шкаф. Или под стол на худой конец, скрючиться там и скатертью прикрыться.

Судя по всему, и у Людмилы проскочила такая же мысль. Но бесперспективность затеи была очевидной.

Такой же, как и то, что гнева младшей Краевской им не избежать…

— Мааааам! — Амина крикнула еще раз, не услышав ответа в первый раз.

— Я тут, Амиша, иду… — Людмила Васильевна поднялась, оправила ткань платья, глянула на Мира с жалостью, — посидите пока тут, Дамир. Мы там с диваном разберемся, а потом уж…

И убежала в прихожую.

Что делать, Мир не знал. Его давно так не вышибало из колеи. Даже избиение Шахином теперь казалось детским лепетом, а в голове постепенно все пазлы сходились, строя наконец-то целостный портрет его Амины.

Когда-то он уже чувствовал подобное — после того, как подсмотрел за ее танцем. Вот только теперь было еще хуже — он подсмотрел за всей ее жизнью. И если тогда он прекрасно понимал — она просто этого не хотела бы, то теперь она наверняка готова была сделать все, лишь бы этого не произошло…

В коридоре слышна была возня. Несколько мужских голосов, скорей всего принадлежавших грузчикам, голос Амины, которая раздавала им указания — как нести, что не задеть, куда смотреть вместо того, чтоб на нее пялиться, звуки ударов того самого дивана о поверхности, который как раз и не надо было задеть… Все шло явно по плану.

Возня прекратилась минут через десять. Диван, видимо, занесли и поставили туда, куда положено.

— Спасибо, — потом вся честная компания вновь переместилась в коридор. Поблагодарил Николай Митрофанович.

— Да, спасибо, — поблагодарила уже Амина. Потом, видимо, диванные кавалеры попытались по очереди поцеловать ей ручки, за что были в мягкой форме отшиты, из дома выдворены…

— Ну что? — после щелчка входной двери, младшая Краевская обратилась уже к родным. Судя по голосу, она была довольной. Вот только Мир сильно сомневался, что такой и останется, когда узнает, какой непрошенный гость ждет ее в кухне.

— Ляпота, Аминка. Я только на краешек присесть успела, но уже поняла — хороший диван купили.

Голос Людмилы звучал так, что сомнений не было — она тоже нервничает. Волнуется. Еще бы. Она-то знает дочь, наверное, не хуже Мира.

— Ну что, тогда разуваемся и есть? — Николай хлопнул в ладоши…

— Да… родные… Но я не успела, если честно…

— Как? — в голосе мужчины звучало искреннее удивление. — Нас часа два не было. Как не успела-то?

— Тут такое дело… В общем, я гостя привела. И заговорились мы…

— Гостя? — голос Амины Миру уже не понравился. Ой как не понравился…

— Да, Амина, ты только не злись на него, пожалуйста, он отказывался…

— Кто он? — и с каждым новым словом он становился все более бесцветным.

— Я, — прятаться и дальше не было никакого смысла. Поэтому Мир вышел из кухни, наконец-то имея возможность видеть все происходящее, а не только слышать.

Людмила Васильевна перевела печальный взгляд с Амины на Мира. Видимо, считала себя виноватой перед обоими.

Николай удивленно смотрел на жену.

Амина же… Амина посерела. Впилась взглядом в его лицо… И ненавидела. Дамиру показалось, что в этот момент она его ненавидит.

* * *

— Какого хрена ты приперся? — разборки она решила устраивать не в квартире. Игнорируя несмелые попытки Людмилы Васильевны встать на защиту незваного гостя, пригласила его пройти на лестничную клетку, захлопнула дверь, закрыла глазок…

— Звонил тебе, ты трубку не взяла, вот я и приехал…

— Прямо в квартиру мою приехал, да? — она была безумно зла. Чувствовала, будто посторонний без спросу вломился в ее квартиру, перевернул все вещи, покопался в бельевом ящике, перемешал все к чертовой матери и ушел. Хотя почему «будто»?

— Нет, — она злилась настолько, что успокоить ее не удалось бы. — Встретил твою маму, спросил, почему не отвечаешь на звонки, напросился в гости…

— Ах… Значит напросился… — позабыв о глазке, Амина сделала шаг к Миру, а потом с нешуточной силой стукнула кулаком в грудь. Ему-то от этого удара ничего, но это дало шанс еще раз понять, насколько велик ее гнев. — И на что еще ты напросился? Может, альбомы наши семейные пересмотрели? А? — и снова заехала уже другим кулаком в грудь.

Сегодня она была в джинсах и кроссовках. Поэтому, чтобы бросать вызов, глядя прямо в глаза, приходилось запрокидывать голову. Она это ненавидела. Ненавидела сейчас его и его превосходство. А еще это чертово знание. Знание, которое прямо читалось в его глазах. Амина не сомневалась — Людмила ему все рассказала.

— Успокойся, Амина, — он перехватил ее руки, сжал запястья, опустил. Но она тут же их выдернула, награждая его третьим ударом.

— Еще раз, Бабаев… Еще раз ты близко подойдешь к этой двери, ноги переломаю…

— Как Шахин твоему Илье? — Мир сказал… и тут же пожалел. Просто она несла такие вещи… и сдержаться было сложно. Нужно было, но он не смог.

— Вон пошел, Бабаев, — она больше не била, только отступила к двери, указала пальцем на лестницу вниз. В глазах чистая ненависть. Губы плотно сжаты. Голос тихий-тихий.

Когда-то она разбиралась в уровнях его закипания. Но все это были детские шалости. Настоящий гнев — вот он. Гнев, когда делают больно, а не когда пытаются из себя вывести.

— Прости, — Мир знал, что не простит. Но не попросить не мог. Знал, что не передумает. Знал, что потом долго еще не будет с матерью разговаривать. Знал, что в клубе не появится до конца недели, а когда появится, будет делать вид, будто его не существует.

С одной стороны, это было достойное наказание для него за то, что влез куда не следует. А с другой… А с другой — время все обдумать.

Научиться жить с новыми знаниями, сопоставить их с теми, которые он сам успел накопить об Амине.

Через несколько дней после того, как Амина выгнала его из своего дома, Миру позвонили с неизвестного номера.

Оказалось — это была Людмила Васильевна. Нашла его номер в телефонной книге дочери, чем могла нарваться на еще большую обиду, но рискнула…

— Дамир, вы извините меня.

— Это вы меня извините, — женщина вызывала в Мире чувство уважения и огромной благодарности. И речь даже не о том, что рассказала ему, а в том, какую роль сыграла в жизни Амины. — И спасибо вам…

— Не за что, только… Вы должны понимать, Дамир, что я рассказала вам все это не потому, что к старости разучилась держать язык за зубами и соскучилась по общению. Нет. Я надеюсь, что эти знания помогут вам лучше понимать нашу Амину. Не как начальнику, я сейчас не об этом, но как человеку, который хочет добиться ее ответных чувств.

— А почему вы думаете, что я смогу их добиться?

— Вы совершенно не похожи на Илью, Дамир. И я сейчас не о внешности. И на Шахина не похожи. Эти две крайности, которые никогда ее не привлекли бы. Но вы трогаете какие-то струны в ее сердце, которые еще способны трогаться. Она ведь запретила себе даже думать о том, чтобы когда-то еще связаться с мужчиной, которого смогла бы полюбить, а вы… Вы понемногу рушите этот ее обет. Просто я боюсь, что вы остановитесь на полпути, если постоянно будете наталкиваться на стену ее протеста, не понимая, чем он спровоцирован. Теперь вы знаете, что ей сложно разрешить себе полюбить еще раз. Но если вы будете пытаться, не сдадитесь… Мы будем очень вам благодарны, Дамир. Очень…

Слова старшей Краевской вселили в него веру в то, что у него действительно может получиться.

Но получиться должно было явно не сегодня и не завтра…

Амина злилась так, что вновь полетели искры. К сожалению, теперь их не сдерживал ни спор, ни любые зародыши здравого смысла…

* * *

Дне недели она выносила Миру мозг всевозможными выходками. Вредила по мелкому. Так, чтоб только ему, но не клубу.

Подставляла перед контрагентами, чтобы он казался дураком во время встреч. Вводила в заблуждение, заявила, что у бабочек эпидемия, и выступать они не будут, эта же загадочная эпидемия коснулась и ее, поэтому замену искать не будет уже она. А кто будет? Будет Дамирсабирыч. Вернулось и это обращение.

Она мстила ему от души, мстила долго. Мир же все ждал, когда из нее наконец-то выйдет весь гнев. По правде, готов был даже позволить себя хорошенько поколотить, если это ее успокоило бы.

При этом на контакт Амина не шла абсолютно. Он пытался разговорить ее по-всякому. И добрым словом, и ответом на провокацию, но все никак…

В конце концов, не выдержал — сам психанул так же, как она.

Причиной уже для его психа стало то, что зараза отпустила посреди дня домой рабочих, которые занимались починкой сцены.

— Знаешь что… — Мир тогда влетел в ее кабинет, застав ее, сидевшую у трюмо.

Она обернулась, вскинула бровь, сверля его спокойным, немного презрительным взглядом. Ишь ты… Барыня изволят гневаться. Гневаться за то, что посмел влезть в ее жизнь. Ну-ну. А ему, значит, злиться за то, что она в сердце его влезла и все там переколотила, нельзя?

— Не знаю, — Амина крутнулась на стуле, встала, сложила руки на груди, глядя на Мира глаза в глаза. Снова на равных — с высоты каблуков. — И знать не хочу…

А потом обошла, виляя бедрами, направилась по коридору прочь…

Видимо, собиралась гордо удалиться, оставив его один на один с таким его праведным гневом, но этот самый гнев недооценила.

— Достала. Зараза.

И пискнуть не успела, как была заброшена на плечо. Уже с Аминой в охапке Мир развернулся, направляясь в противоположную сторону — к лестнице на второй этаж.

— Пусти, идиота ты кусок! — она, конечно же, «ехать» спокойно, чинно ожидая расправы, не могла: брыкалась, стучала кулаками по спине, чуть не свалилась однажды, но сама виновата — договорилась до того, что оказалась на мужском плече — помни о технике безопасности.

Он не ответил. Пусть бесится. Он тоже бесится, между прочим. И тоже имеет на это право. Не меньшее.

Мир зашел в свой кабинет, опустил Амину. По факту — почти что сбросил, так она неистово брыкалась, дверь закрыл, развернулся… тут же по лицу получил. Звонко, хлестко, от всей души.

— И я скучал, — а потом прижал ее к себе, целуя. Впечатал в стену, платье содрал с нее, с себя рубашку, потом подхватил, на диван поволок.

— Ты насильник, Бабаев, гребанный, — говорить-то она могла что угодно, но Мира это не сильно-то задевало. Особенно, когда женские руки уже жадно мнут плечи, а голос срывается. И это точно не от страха.

— А ты гребанное динамо, Краевская, — да и он в долгу не остался. Хотел ее до безумия. Две недели — шутка ли? Тем более две недели, полные ее безразличия и постоянного нервного напряжения.

— Но мой не раскладывается, так что… — опустил, занялся бельем, чулки на этот раз оставил, а вот каблуки отшвырнул куда подальше.

Она даже не ответила, только торопливо схватилась за пряжку ремня, одновременно приподнимаясь, чтобы тут же губами накрыть губы.

Это ужасно — когда желания расходятся с тем, что понимаешь умом.

Вот умом она понимала, что никогда больше не подпустит к себе Бабаева, который, по ее мнению, поиздевался над ней, выведав у Людмилы тайны ее прошлого.

А желания… желания мучили ее долгими ночами, долгими днями, долгими взглядами на него. Когда и лицо расцарапать хочется, и к груди прижаться.

Амина очень надеялась, что звукоизоляция в этом кабинете хорошая. К счастью, раньше, несмотря на многочисленные недвусмысленные предложения Пирожка «опробовать» диван, как-то удавалось этой великой чести избежать. А вот с Бабаевым было уже сложней.

И диван испытали, и звукоизоляцию… Первое выдержало, второе тоже, кажется.

* * *

— Что мама тебе рассказала? — через какое-то время после то ли бурной ссоры, то ли бурного примирения, Амина заговорила.

Мир к тому времени уже покинул их «ложе страсти», оправил одежду, сел на край стола, пристально следя за тем, как она одевается. Вопрос Краевская задала спокойным голосом. Значило ли это, что после его ответа не последует скандал? Совсем не обязательно. Зная Амину, гарантий никаких. Но и что либо скрывать Мир не видел смысла.

— О тебе, о твоем муже, о Шахине, о том, как в Киеве оказалась.

Амина кивнула, а потом замолчала на какое-то время, запрыгнула в платье, встала, подошла к мужчине вплотную, провела пальцем от пряжки до кадыка, потом до подбородка, коснулась губ, позволила тот самый палец поцеловать.

— Это ничего не меняет, Дамир. У нас с тобой просто секс. Видимо, за такое-то время я слегка оголодала, вот и не могу себе отказать в удовольствии, когда поблизости такой… кусок мяса. Но даже не смей меня жалеть. Влюбляться не смей. Никогда…

— Ты такая дура, Амина… Словами не передать.

Задели ли мужчину ее слова? Безусловно. Если кто-то считает, что обижаться — прерогатива женщин, то это глупость. Другой вопрос, что мужчины часто действительно оказываются мудрее и не позволяют себе обидеться там, где самое время бы сделать это…

Она же, судя по всему, еще не раз вспомнит ему о том, что он не должен был узнать все, что узнал. Но какая уже разница? Он знает. Это не изменить. Он использует эти знания. Тут тоже без вопросов. Как ей кажется — использует против ее. Как кажется ему — это принесет ей пользу.

Пока же они начали очередной тур своей новой странной жизни.

Амина не могла выбросить его из собственных мыслей, снов и желаний. Она даже к минимуму его в своей жизни свести не могла.

Каждый раз, когда она после этого ловила на себе жалостливый взгляд Мира — хотелось его ущипнуть, толкнуть или закричать прямо в лицо «не смей меня жалеть!!!», но так это не работает. Людмила Васильевна совершила, как Амине казалось, ужасную ошибку. Непростительную. Она-то считала их отношения с Миром временными, а теперь… А теперь она всю жизнь будет оглядываться, боясь того, что Мир, разозленный до предела или обиженный до него же, разнесет весть о ее прошлом по Бабочке. А она не вынесла бы видеть такие жалостливые взгляды везде. Да и не их это дело! Это только ее. Только личное.

Зачем свекровь это сделала — Амина спросить так и не решилась. Просто подошла через несколько дней после происшедшего к Людмиле, обняла ее и попросила прощение за резкость.

Не потому, что поняла мотивы, а потому, что ни один поступок Краевских, какие бы ужасные последствия он за собой ни повлек, не умолит две вещи: то, что они являются родителями ее единственной любви и то, какой вклад они сделали в ее жизнь. Без них этой жизни просто не было бы.

Миру же приходилось продолжать жить как на качелях. Они то взлетали, когда у Амины было соответствующее настроение, когда она пребывала в эйфории, когда умудрялась соскучиться за ним или когда в нем нуждалась. И падали, когда Амина переживала темные времена. Когда одолевали воспоминания, когда начинала мучить совесть, когда он раздражал одним своим присутствием как свидетельство ее предательства.

Доставляли ли такие качели мужчине удовольствие? Конечно же нет. Это было неправильно, да и унизительно, на самом-то деле.

Но дело в том, что Дамир знал, к чему стремится и что получит, если это пережить. А получить он хотел Амину — всю и полностью. Только себе. Со всеми скелетами и старыми ранами. Со всеми обстоятельствами, которые не смогли ее сломать, но изменили. Он хотел это все себе, чтоб потом потихоньку, понемногу помогать прощать, забывать, отпускать.

А еще он хотел потихоньку вводить ее в свою жизнь. В частности, в свою семью…

Глава 18

— Куда мы едем? — Амина немного сбавила звук музыки, которая разносилась по салону автомобиля Бабаева.

Важной победой Мира, как ему казалось, было то, что после длительных отказов и уговоров, ему удалось уболтать Амину на человеческое свидание.

Дамир обещал ей сюрприз, а Амина только попросила, чтоб после этого сюрприза у нее не возникло желание заехать ему по лицу.

Мужчине ничего не осталось кроме как пожать плечами и смириться с тем, что практически любой его сюрприз скорей всего именно этим и закончится. Такова его тяжкая доля…

А сюрприз предстоял грандиозный.

Наира вот уже две недели как стала мамой, что автоматически делало Мира дядей, а его родителей — бабушками-дедушками.

Вот только племяша Мир так еще и не видел. Сегодня же им предстояло познакомиться. Знакомство вызывало в Мире особый внутренний трепет еще и потому, что племянника было решено назвать в честь дяди. Честь неимоверная, как казалось Дамиру, и неоправданная.

Но в чем он был уверен — так это в том, что хочет вечер такого важного знакомства разделить со всеми своими самыми родными людьми. В частности, с Аминой.

Она боялась ввести его в свой дом, а он этого страха не ощущал. Знал, что предупреди девушку заранее — ни за что бы не согласилась, поэтому рисковал нарваться на скандал прямо под отчим домом. Но рисковал осознанно. Альтернативы не видел.

— Познакомлю тебя с еще одним Миром. Таким же душкой…

— Каким еще одним Миром? — Амина, до этого смотревшая на себя в зеркальце, пытавшаяся подкрасить на ходу губы, захлопнула его, переводя взгляд на водителя. — Спасибо, мне и одного хватает, — и пусть ответ был дан в привычной манере, Мир уловил в нем тревогу.

— У меня племянник родился…

— Поздравляю.

— И его Миром назвали.

— И тут поздравляю…

— И мы сегодня у моих родителей будем это дело отмечать.

— Тпру, — Амина выпрямилась в кресле, схватила Мира за плечо, больно сжимая. — А я-то тут при чем? А ну домой меня вези, Бабаев…

— Поздно, солнце. Мы уже приехали, — в этот самый миг Дамир завернул во двор, въехал в будто специально для его машины оставшийся свободным карман, заглушил мотор.

— Я не выйду, ты же понимаешь.

— А если я очень попрошу?

— Тогда еще и скандал закачу. Потому что так не делается, Дамир! Мы договаривались погулять где-то вдвоем. Вдвоем! А с родственниками твоими знакомиться я не намерена. Ни к чему это…

Амина выпалила, а потом нахохлилась в кресле, складывая руки на груди и надувая губы. Если честно, перспектива знакомства с родственниками Бабаева напугала и ошарашила. Она совсем даже не шутила, когда говорила, что из машины не выйдет. Натурально собиралась держаться руками, ногами, зубами, не давая себя вытащить.

— Амине-ханым, — он же, вместо того, чтобы давить и настаивать, заговорил максимально нежно, глядя ласково, как только мог, как она никогда не позволяла, то и дело, отводя взгляд, стоило увидеть в его глазах эту ласку, эту беззащитность перед ней, эту любовь. — Я очень тебя прошу.

— Нет.

— Но и это еще не все…

— А что еще? — Амина скосила взгляд, продолжая держать осаду.

— У меня День рождения вчера был. Я его не праздную обычно, но это ведь не только мой праздник — но и родителей, поэтому им отказать не могу. Вот они и потребовали, чтоб я сегодня к ним.

— День рождения, значит? — эта информация, кажется, разгневала Амину еще больше. Сначала… А потом пожар как-то сам собою тут же погас…

Первым делом она разозлилась. Как-то так случилось, что часто первой реакцией на любые его действия или слова была злость. Успела его мысленно обвинить в том, что не сообщил ей о собственном Дне рождения. Даже собиралась по этому поводу на него наехать, а потом… стало стыдно.

Во-первых, потому что о таком не сообщают. Во-вторых, потому что десятки раз держала в руках его паспорт, но ни разу на дату не взглянула. В-третьих, потому что вспомнила его вчерашний взгляд. Во взгляде была надежда, он надеялся, что вспомнит, а она…

— Прости, с Днем рождения тебя, Дамир, — Амина потянулась к сидевшему на водительском месте мужчине, коснулась поцелуем губ, провела рукой по гладко выбритой щеке… После того, как она сказала, что не любит колючих, он никогда не забывал об этой ее прихоти. И за это ведь тоже стоило бы поблагодарить. Это стоило бы по достоинству оценить. Но она не могла — это значило бы то «большее», что она по-прежнему отрицала.

— Спасибо, — он улыбнулся.

Вчера действительно было слегка обидно, что она забыла, а то и не узнала вовсе, но не настолько, чтобы переживать по этому поводу слишком уж долго. В конце концов, он в том возрасте, когда не растут — стареют, а поздравлять со старением — это уже не так забавно, как было в детстве.

— Пойдем? — он поймал ее ладошку, коснулся и ее губами, вновь в глаза заглянул. Да и обижаться было бы как-то неправильно, ведь он сумел повернуть этот ее промах в свою пользу. Теперь она не сможет ему отказать.

У его циничной Амины все же большое сердце и даже слегка гиперболизированное чувство ответственности в купе с совестью. Значит, не откажет.

— Хорошо, — она ответила, тяжело вздохнув. — Но сначала хотя бы немного расскажи мне о том, кто там будет.

Он рассказал. О маме с папой — коренных бакинцах, которых жизнь забросила в далекий Киев. О новоиспеченных родителях — Наире и Кяриме. О Лале и об ее неистовом желании познакомиться с загадочной Аминой, а еще о том, что она проводила целое расследование по поиску информации о Краевской.

— А как ты меня-то представил? Или не представил еще?

— Представил, — Мир вновь улыбнулся. — Как есть — так и представил: как свою девушку.

Амина кивнула. Конечно, от всего происходящего удовольствие она не получала, но принимала предстоящее испытание как данность. Влипла, конечно, но сама виновата. В следующий раз нужно будет поставить в календаре напоминание, чтоб не опростоволоситься… Хотя какой следующий раз? Год это все не продлится. Ни за что.

— А то, что я Баттерфляе работаю…?

— Они в курсе.

— Ого…

— Да.

— И что?

— И как дело до свадьбы дойдет — уволим…

Мир рассмеялся, выходя из машины. Шутил или нет — сам бы не сказал. На самом деле, с Бабочкой спорить за место в жизни Амины он не хотел, да и пока не собирался. Пока у него были другие соперники — надо было сначала разрушить ее цельную стену, а уж потом как-то располагаться.

Что касается родителей, то они, конечно же, не были счастливы узнать, что сын связался с «танцовщицей кабаре». Но стоило маме немного расспросить у Мира, получить кое-каких подробностей, узнать, что в последнее время Амина не танцует (остальные обязанности занимают слишком много времени и сил, да и от постановки она получает не меньшее удовольствие), как старшая Бабаева слегка успокоилась. И если до этого она аккуратно называла Амину действительно «танцовщицей кабаре»… Откуда только звание-то такое взяла? То после — всем и каждому рассказывала о том, что их будущая невеста — сотрудница Мира, его правая рука и талантливейший постановщик.

Конечно, сама поглядеть на эти постановки не решилась бы, но ни минуты не сомневалась в том, что девушка действительно в скором времени станет невесткой, и во всю готовилась начинать ее любить. Даже заочно.

Приблизительно той же логики придерживался Сабир. Выбор сына — это его же ответственность.

— Идем, — Мир открыл дверь с Амининой стороны, подал руку, помогая выйти. Женская ладонь успела одновременно похолодеть и взмокнуть. Миру даже стало немного неловко — ведь это он стал причиной лишних нервов, но… так надо.

— Идем.

Они в тишине дошли до подъезда, Дамир открыл своим магнитным ключом, пропустил Амину вперед.

— А вообще… Лучше бы ты меня предупредил, великий комбинатор-именинник.

— Что? Неужели подготовила бы подарок? — Мир нажал на лифте кнопку вызова, обнял напряженную Амину за талию, целуя голое плечо.

— Прибухнула бы… предварительно, — в ответ же получил взгляд из-под насупленных бровей и совсем не подходящий для леди ответ.

Дамир рассмеялся, целуя еще раз, теперь в губы. Не сомневался, что когда нужно, его соблазнительный гопник умеет быть леди, когда возникает необходимость — цепкой стервой, способной выбить из контрагента все деньги и весь дух. Когда располагает обстановка — нежным цветком, а когда просит душа — то ли тигрицей, то ли пантерой, то ли просто женщиной, которую настигло полнолуние.

В ней скрывалось так много настроений, что иногда Мир диву давался — откуда все это? Откуда ему все это счастье? А главное — куда? Но это уж вопрос второй. Решено ведь, что счастье он принимает в полном объеме, а потом как-то попытается распределить на долгую и счастливую жизнь.

* * *

— Маааааам, — Амина в последний момент, прежде чем они с Миром вошли в квартиру, высвободила свою руку. А то полный детский сад получается — бояться знакомства с родителями мужика, с которым перепортили друг другу по килограмму нервов, да еще и скрашивают совместный досуг так называемыми «отношениями».

Мир сопротивляться не стал. Вошел к квартиру, по хозяйски бросил телефон на тумбу, стянул ботинки, присел на корточки, начал рыться в одном из ящиков, достал оттуда тапочки, поставил перед Аминой.

— Вот эти бери, — подмигнул, коснулся губами коленки, поднялся, вновь заорал, — Мааааам, мы пришли…

— Иду, сын, идуууу, — услышал ответ. У Амины почему-то даже волосы на затылке дыбом встали. Вспомнилось знакомство с Краевскими. Еще когда-то давно — в Баку. Тогда тоже было страшно. Даже страшней, пожалуй, ведь ей было семнадцать, да и обстоятельства были другими.

Вслед за голосом к ним на встречу выплыла та самая «мам». Она встретилась взглядом с Аминой, женщины одинаково на секунду застыли, а потом одинаково же улыбнулись.

— Знакомь, сын, — старшая Бабаева тут же протянула руку.

— Это Амине, — Мир приобнял спутницу, пододвигая ближе к матери, — а это моя мама, Сара, — и тут же, проявляя чудеса эквилибристики, потянулся к щеке родительницы, чтобы поцеловать.

— Очень приятно, Сара.

— И мне, Амине. Очень. К сожалению, Мир рассказывал о вас не так много, но сегодня, надеюсь, раззнакомимся, а пока идите в ванную, сын покажет, и ждем вас в столовой… А тебя с Днем рожденья, родной, — Сара провела по щеке сына, приподнимаясь на носочки для того, чтобы поцеловать в ответ. — Наконец-то побрился! Глазам своим не верю! — сделала замечание и игриво подмигнула Амине, — спасибо…

Амина улыбнулась в ответ.

Первый шаг в бездну оказался не таким страшным, как она думала.

Вот только Миру это знать было не обязательно. В связи со стрессом все угрызения совести, связанные с тем, что забыла поздравить его с Днем рождения, испарились, а вот желание обвинить ближнего во всех своих неурядицах — осталось.

Поэтому, стоило закрыться двери в ванную, Амина начала бурчать. От всей души…

— Ты редкий пакостник, Бабаев. Ужас просто… Привел в чужой дом… И весь вечер теперь сиди — терпи… Ни ущипнуть тебя не смогу. Ни укусить… А ты заслужил же! Заслужил! Стресс у меня, понимаешь?

— Понимаю, — Мир прислонился сзади к девушке, которая бубнила, подставив руки под струю холодной воды, капнул на свою ладонь мыла, растер, обхватил ее, мыля одновременно и свои, и чужие, параллельно поцеловал в затылок, а потом подбородок на плечо девичье положил, глядя на их отражение. — Потом домой поедем, снимешь стресс, как душа пожелает. Обещаю…

И еще раз поцеловал в плечо. Засранец. В животе тут же стало горячо. Нельзя так. Ой нельзя…

* * *

В гостиной их ждало много людей, много запахов, звуков, света…

Мир по очереди познакомил свою спутницу со всеми. При этом называл только имя. Никаких тебе «моя девушка» и прочих подобных уточнений. Видимо, все тут были в курсе, с кем их сегодня собираются знакомить.

Амине понравились лица всех этих людей. И дело не в том, что они показались ей красивыми, а в том, что они показались ей добрыми… и открытыми.

Спокойный Сабир, который сильно отличался от заводной, громкой, быстрой, шустрой Сары. Похожая на отца в своем спокойствии Наира, доверчиво прижимающаяся к плечу мужа — Кярима. Простого парня, явно уступающего красотой не только своей довольно миловидной жене, но и ее братцу. Миру-то была присуща не столько слащавая красота, сколько всепоглощающая аура сильного мужчины, да и внешность у него было привлекающей женское внимание. Кярим же был другим — пониже, уже в плечах, не таким доминирующим, даже судя по внешнему виду, но он бросал на собственную жену такие взгляды, что уже через несколько минут у Амины не было никаких сомнений в том, за что она его любит — за то, как сильно он любит ее.

Шеботную Лалу Амина помнила еще со свадьбы. Эта девочка была тогда одновременно везде. И танцевала, и заливалась смехом, и сама заставляла смеяться всех вокруг.

Ее реакции на собственную персону Амина слегка опасалась. Судя по рассказам Мира, девочка она непростая, своенравная. Совсем как сама Краевская.

Но, судя по всему, брат преувеличивал. С Лалой Амине тем вечером оказалось найти общий язык проще, чем с остальными.

Первым делом, все члены семьи обняли Мира, поздравляя его с тем, что стал еще на год опытней. Дамир же в свою очередь поздравил новоиспеченных родителей с рождением первенца, вручил им заготовленный подарок.

На вопрос, где его тезка, Сара ответила, что малыш спит.

Как оказалось, в доме родителей у него была своя специально купленная колыбель, пеленальный столик и прочие вещи первой необходимости.

Хоть Наира и собиралась заниматься ребенком самостоятельно по мере сил и возможностей, Кяриму приходилось часто уезжать в командировки в связи с работой, поэтому Сара настояла на том, чтоб в такие поездки дочь с внуком перебиралась к ним.

Она и сама перебиралась бы к дочери в новую квартиру, но кто тогда присмотрит за ее ребенком? На это замечание жены и игривый скошенный на мужа взгляд, Сабир ответил цоканьем языка.

После знакомств, приветствий, поздравлений, семья села за богатый стол. И если садясь, Амина опасалась, что обидит хозяев, ведь есть совершенно не хотелось, даже попробовать каждое из блюд не удалось бы, так их было много, но стоило взять ложечку плова… баклажанный рулетик… укусить предложенный Миром кусочек запеченного картофеля, как перед глазами поплыло от самого настоящего кулинарного экстаза и жадности! Жадности узнать все секреты хозяйки, завладеть ими и научиться не хуже.

Услышав похвалу Амины ее кулинарных талантов, Сара оттаяла окончательно. Решила, что эта невестка будет ее любимой. И все равно, что сын-то у нее всего один, значит, и невесток больше не предвидится. А потом они с Аминой пропали для остального мира, тихонько переговариваясь обо всех представленных на столе кулинарных изысках и о тех, которые хранили в своей памяти.

— Сын, а ты пробовал вот это все безобразие, о котором они там шепчутся? — вернуть из обратно в компанию никто не пытался. Только Сабир в очередной раз вздохнув, обратился к сыну.

— Долму пробовал… — Амина на секунду отвлеклась, метая игривую молнию взглядом в мужчину. Мол, только попробуй сказать, что не понравилось. Получилась подстава. Когда сидишь за столом с мамой и любимой — назвать лучшим в мире борщ одной — значит стать огромным разочарованием для другой. Поэтому пришлось изворачиваться. — Мало было, надо больше, чтоб распробовать…

Миру казалось, что вышло дипломатично, судя по тому, что Амины хмыкнула, тоже ответ оценила.

В то время, как Амина с Сарой обсуждали чудеса кулинарии, Наира рассказывала о первых днях жизни своего маленького Дамира. Как спит, как улыбается, что спокойный, что на папу похож…

— Вот проснется, сам оценишь… — обращалась Наира в основном к брату, ведь остальные успели уже познакомиться с новеньким. Мир же ощущал одновременно и страх, и предвкушение. Не помнил уже, как это — знакомиться с новым человеком, который только родился… и сразу родной. Да еще и маленький такой, хрупкий, закричать может.

Он не то, чтобы боялся детей, но как себя с ними вести — абсолютно не знал.

Хотя теперь-то опыта было где поднабраться. Наира родила, Настя Имагина вон тоже на днях. И обе пацанов. Новоиспеченного Имагина Мир тоже пока не видел. Но в ближайшее время собрался наведаться с визитом. Знал только, что Глеб абсолютно счастлив и уже о втором мечтает, а Настя смеется и говорит, что мужа непременно попустит — пара бессонных ночей, «ароматных» подгузников в ночной тиши и свежести, и показания будут изменены.

Может… поднабравшись этого самого опыта и о своем подумать будет можно… Мир вновь глянул на Амину… Залюбовался.

С ее носиком, с ее глазками, с ее талантом, но боже, только не с ее характером…

— Проснулся, — из одной из комнат донесся детский плач. Сара с Наирой понеслись к младшему Дамиру, остальные же напряглись в ожидании, ведь это значит, что скоро малыш будет тут.

Он оказался хрупким, маленьким, сладко пахнущим… пакетом. Именно таким Мир увидел его впервые. Даже на руки взял, покачивая, как показала мама.

— Привет, — и ни на кого он похож не был. Сладко спал, втягивая воздух через трепещущие маленькие ноздри, почмокивал губками, пытался ручку достать, чтобы потереть глазки…

— Красивый, — Амина рассматривала его так же, как Мир, стоя за его плечом. Улыбнулась Наире, для которой, кажется, эта похвала имела значение, а потом вновь залипла на младенце.

Ей казалось, что она не испытывает к ним особых чувств и сантиментов. В ее окружении мам с младенцами не было. Да и сама она в последний раз имела дело с детьми еще в Краснодаре, когда у старшего брата Ильи по очереди родились два сына.

А с тех пор… О своих Амина не думала. С Ильей они не успели, а дальше и речи не шло. Конечно, на старости лет она могла бы впасть в унынье по поводу того, что не оставила после себя никого и ничего, но считала, что это не ее путь.

Ее путь — Бабочка. А в Бабочку ребенка не приведешь. Да и от кого? И не менее важный вопрос? Для кого?

— Но громкиииий — жуть, — ребенок был аккуратно извлечен из рук Мира, он аж вздохнуть себе позволил. Ведь, как оказалось, пока держал — не дышал. — Певцом будет, наверное, — после Мира ребенка взяла на руки Лала, тут же начиная профессионально агукать и укачивать. Амине стало даже как-то стыдно — девочке-то явно не тридцатка, как ей совсем скоро, а умений больше…

— Или танцором, мы когда музыку включаем, он начинает ножками так… — Сара показала, как умела, а все дружно рассмеялись.

— Это называется «эшапе с заносками», детки долго тренируются, очень сложное… — Амина заметила, а потом пожалела, что не смолчала — во взгляде окружающих зажегся интерес, но рассказывать о собственной работе она была не готова. Вот только поздно.

— Амине, а вы и народные танцуете? — вопрос задал Кярим. Задал так просто и бесхитростно, что Амина не сомневалась — подвоха тут нет. Только интерес. — Я просто со свадьбы помню… И это было…

— Мощно, — за мужа закончила Наира, остальные же закивали.

К щекам Краевской прилила кровь. Похвала была приятной. И гордость в глазах Мира тоже. Хоть и неправильно это. Нечего ему ей гордиться. Как и ей незачем знакомиться с его семьей.

— Спасибо. Да. Народные танцую. Я в детстве танцевала в бакинском ансамбле «Гранат»…

— Да вы что?! — только передавшая Наире ребенка Сара всплеснула руками. — Вот это да! Это же Аббасика нашего ансамбль! Это мой двоюродный брат, Амина! — после этих слов… у Амины отвисла челюсть, а Сара залилась звонким смехом. — Вот это да! Вот это новость! Вот это жизнь!

Жизнь действительно крутила судьбами как могла.

— И что? И как? И… — сначала Сара завалила Амину вопросами, на которые та просто не могла не ответить. Рассказывала, рассказывала, рассказывала.

Об Аббасе, о котором могла говорить только хорошее, потому что неистово любила, до сих пор каждый день вспоминала и благодарила, об их выступлениях — на городских праздниках, на свадьбах, на фестивалях. О всяких интересностях, которые сопровождали их трудовые танцевальные будни.

А потом задавала миллион вопросов, чтобы узнать как там Аббас, как там ансамбль, как новые зернышки.

Оказалось, они переживали сложные времена, что и неудивительно. Лет десять тому важный Бакинский чин почему-то обозлился на Аббаса, и прилагал все свои усилия для того, чтобы задушить его «Гранат». Их не приглашали больше никуда, у них отобрали зал, родители начали понемногу забирать оттуда детей, ведь по городу пошли ужасные слухи и о самом ансамбле, который называли чуть ли не публичным домом, и об Аббасе, который вроде как на этом-то и зарабатывал.

Бесследно это не прошло, подкосило здоровье учителя, но он не был бы собой, если бы не смог восстать из пепла.

— Какой бы поклеп на него не наводили, профессионал-то он знатный. Начал понемногу, по чуть-чуть, отстраивать и репутацию, и коллектив. И вот сейчас снова гремят. Даже дальше пошли — на прошлой неделе взяли гран-при в международном фестивале в Турции. Мы очень гордимся своим Аббасиком.

Амина и не сомневалась, что гордится. Сара с таким жаром рассказывала, что Краевская прочувствовала это до самых костей. Ответить, правда, сразу не смогла, потому что в горле встал ком. Это ведь из-за нее… Все из-за нее…

Но Мир выручил. Поддержал маму, а потом и тему перевел.

— Я ему завтра же позвоню, Амине, расскажу о нашей встрече… — судя по энтузиазму, Сара и сегодня бы позвонила, но время было позднее.

— Не надо, Сара… Можно, я позвоню…

Она давно уже почти решилась. Решалась долгих десять лет. И недавно поклялась окончательно — что позвонит.

Родителям пока нет — не была готова, а ему да.

— Хорошо, дочка. Звони ты.

* * *

Позже был торт с тридцатью двумя свечами. Мир задул все. Были танцы — обычные, семейные, парные, иногда сольные или даже коллективные. Веселились от души.

Амина учила Лалу, оказавшуюся очень способной. Учила Мира с Кяримом, которые вдруг воспылали желанием стать хорошими танцорами. Смеялась, хватаясь за живот, когда следила за плодами своего труда, сидя на диване. С первого раза редко у кого получается, но у них не получалось так потешно, что сдержаться было невозможно.

Потом уже ее учили. Учили особой Бабаевской тактике игры в нарды.

Но с Аминой их тактика почему-то работать отказывалась. Амина делала вид, что это все потому, что новичку всегда ведет, а сама-то знала — на любую Бабаевскую тактику есть контраргумент — тактика Джафаровская…

Вечер получился небывалым.

* * *

— Амина, спасибо вам, что пришли, — прощались они уже обнимаясь, а не только пожимая руки.

Сара была счастлива. Искренне счастлива, ведь до последнего опасалась, а потом познакомилась с избранницей сына и будто отлегло.

Сабир разглядел в Амине умную женщину, а в сыне — любовь к этой умной женщине.

Наира с Кяримом тоже одобрили выбор брата.

Лала же просто влюбилась. Весь вечер провела, заглядывая в рот загадочной танцовщице из клуба Баттерфляй. А после решила, что непременно должна еще встретиться с ней наедине. О чем, в принципе, Амине и сказала. Краевская против не была. Пообещала втихаря, что устроит экскурсию по Баттерфляю, в котором, как Лала шепотом призналась, она уже была — инкогнито, конечно, но на выступление бабочек не попала, о чем очень жалела.

— Это вам спасибо… — сама Амина пребывала в такой эйфории, что проанализировать свои ощущения и понять, довольна ли она — не могла.

Она будто попала на день домой — в Баку. Напиталась родным языком, родными лицами, родными забавами, родной атмосферой.

А теперь очень не хотелось уезжать, но надо было.

До машины их с Миром провожали всей семьей. Всей семьей махали на прощание…

— Тебе очень повезло с семьей, Мир.

— Спасибо, — он вел машину неспешно. Они будто прогуливались по ночному городу, но на машине. — Ты можешь стать частью этой семьи… — Мир хмыкнул, бросая на Амину быстрый взгляд, она же отвернулась к окну.

Он не раз уже говорил ей такое. И в ответ всегда тишина.

А что сказать? Нечего…

Краевские были предупреждены, что ночевать она не придет. Почему именно — Амина не уточняла. Была слишком запутана во всем этом. Но ее и не спрашивали, чем значительно упрощали жизнь.

Поэтому после такого насыщенного вечера Амина с Миром направились прямиком к нему.

Квартира встретила их прохладой и тишиной…

Амина сбросила туфли, который умудрились натереть даже, когда она просто сидела в машине, прислонилась к стене, испуская протяжный стон.

Дамир посмеялся, поцеловал ее, а подхватил на руки, неся к кровати, опустил, сделал шутливый реверанс.

— Госпожа довольны?

— Да, — госпожа были очень довольны.

И вечером, и своим покорным слугой.

Слуга же в это время успел снять рубашку, аккуратно повесить на спинку стула, а потом тоже опуститься на свою кровать-подиум, приближаясь лицом к лицу сидевшей и растиравшей свои многострадальные ножки Амине.

— Он такой маленький, Амин…

— А ты такой большой… — улыбнувшись, девушка коснулась кончика его носа поцелуем.

— И как они с ним все это… — видимо, знакомство с племянником впечатлило мужчину не на шутку.

— Практика, Дамирсабирыч. Ты тоже когда-то научишься…

— Да, практика. Буду на нем практиковаться, чтоб на своих потом не опозориться…

Выпалив, он вновь встал с кровати, направился в душ.

Амина же практически все время, пока его не было, смотрела перед собой, думая… А ведь он действительно когда-то станет отцом. Чьих-то детей. Хорошим отцом. Любящим, строгим, но справедливым. И жену любить будет… На руках носить.

В груди защемило. Стало жалко, что это не ее судьба. Очень жалко…

А когда Мир вернулся, Амина уже спала. Стянула платье, надела его футболку, обняла подушку, и тихо спала.

Он потушил свет, лег рядом, поцеловал в основание шеи сзади, вдыхая запах ее волос, закрыл глаза блаженно…

Он был счастлив. Держа ее в руках и вынашивая в сердце множество планов.

* * *

Проснулся же Дамир еще ночью.

Амины рядом не было. Она сидела на полу, перед журнальным столиком, за которым они иногда обедали.

Мир встал с кровати, протирая глаза и фокусируя взгляд, опустился рядом с женщиной, посмотрел туда, куда смотрела она — прямо перед собой на вазу с гранатами.

Амина взяла в руки спелый плод — вроде бы не выбирала, брала верхний, но в руках у нее оказался самый насыщенный кроваво-красный гранат, сначала взвесила, потом схватила лежавший тут же маленький ножик, надрезала кожуру.

Мир не вмешивался, не спрашивал, что она делает, просто молча следил за тем, как Краевская сначала очищает фрукт, а потом начинает аккуратно выбирать из луз мелкие зернышки. Некоторые лопались, брызжа соком не только на ее пальцы, а и вокруг, но большая часть осталась целой и невредимой. Через добрый десяток минут на местном же блюдце образовалась приличная горсть зерен. Амина собрала весь мусор, встала, пошла в сторону кухни, выбросила, вернулась…

Все это происходило в тишине и полумраке комнаты, осветляла которую одна единственная стоявшая тут же свеча. Слышен был разве что шорох их дыхания, звуки движений Амины отголоски уличного ночного трафика.

Вернувшись, девушка вновь села у столика, на подушку, чуть дальше от Мира, чем было раньше, хотя тут же подвинулась, чтоб упираться ступнями в бедро мужчины.

— Ты когда-то спрашивал, как мне живется здесь, вдали от родного дома…

И наконец-то заговорила…

— Мне живется приблизительно так… — а потом зачерпнула в ладонь гранатовых зерен, отодвинула блюдце, освобождая прямо перед собой место на стеклянном столе, высыпала их, начала делать странные вещи — будто формировать из зерен какую-то картинку, Миру понять было сложно, поэтому он просто следил за происходящим и ждал, когда Амина закончит или вновь заговорит. Ждать пришлось недолго. — Вот, видишь? Похоже?

Девушка вскинула взгляд на Мира.

— На что?

— Это мой Азербайджан, — девушка начала вести пальцем по контуру такой своеобразной карты, а это была именно она — карта, теперь Дамир это понял. Амине-ханым создала гранатовую карту своей земли. — Земля огней всегда горит, Мир. — Рубиновой карты, которая действительно будто горела — грани гранатовых зерен отсвечивали бликами, создавая впечатление, будто там происходят огненные вспышки.

Обведя карту полностью, Амина взяла с блюдца одно из оставшихся там зерен, а потом положила его отдельно от карты. Положила далеко, вверху и левее, на северо-западе.

— А это я.

— Зернышко…

Амина кивнула.

— Да, как гранатовое зернышко, которое жизнь забросила очень далеко, слишком далеко от таких же зерен как оно. А это ты… — Амина взяла теперь уже горсть из шести зернышек, аккуратно положила где-то рядом со своим одиноким. — Видишь, ты тоже далеко, тоже наверняка чувствуешь то, что чувствую я, но вокруг тебя есть хотя бы самые близкие, хотя бы немного своих огненных бликов.

И действительно. Мир никогда не чувствовал той ностальгии, которая подчас одолевала даже его отца с матерью. Он не жил в Азербайджане, ему не приходилось оставлять свой родной дом и куда-то перебираться, он считал себя частью той традиции, культуры, приезжая туда чувствовал родство с той землей, но он никогда не ощущал тоски по ней. Такой, как наверняка просыпалась иногда в Амине — животной, дикой, неутолимой. Когда снится родной сухой грунт с трещинами из-за недостатка влаги, когда снятся ряды гранатовых насаждений со свисающими с ветвей еще зеленоватыми плодами, когда во сне слышен детский смех несущейся куда-то веселой толпы и ты кажешься ее частью, ты тоже куда-то несешься по родным улочкам, ступая по горячему камню босыми ногами, размазывая по лицу родную Бакинскую пыль, в которой выпачканы твои руки, а потом просыпаешься… Просыпаешься жестоко — в своей не своей Киевской квартире. Далеко-далеко и одиноко-одиноко…

Мир не чувствовал подобного никогда в жизни, рядом всегда были родители, сестры, друзья — такие же представители диаспоры как и он сам. А у Амины не было ни одного из упомянутых мостиков, способных связать с домом. Отчасти по ее вине, отчасти по вине судьбы, но сейчас это уже ничего не меняло.

— Мы поедем туда, Амине-ханым, обещаю тебе…

Это все не было сказано Аминой, но так ясно ощущено Миром, что не пообещать он не мог. Он почувствовал ту страшную боль, одиночество и тоску маленького гранатового зернышка, которое оказалось так далеко от родины.

— Не поедем, Дамир. Не поедем… — Амина же вдруг сгребла все рассыпанные по столу зерна, вновь ссыпала их в блюдце, встала, вышла. Мир слышал, как щелкнул замок в ванной. Идти за ней не решился. Лучше не надо.

А потом долго еще сидел вот так просто глядя на то, как блики свечи отражаются на боках гранатовых зерен. В каждом будто жила собственная душа и она рвалась наружу, рвалась на волю…

Бедное его зернышко…

Глава 19

В последнее время в жизни Амины произошла целая серия событий, которые окончательно ее запутали.

Она осознала, что их отношения с Миром перешли ту черту, за которой «просто прекратить» эти встречи — стало ой как непросто. Две недели, в которые Амина злилась из-за его разговора с Людмилой Васильевной, она страдала.

Каждый день Краевская просыпалась с мыслью, что именно сегодня разорвет порочный круг. Перестанет мучить Мира, который ведь явно влюблялся все сильней, планы строил, с родственниками вон знакомил. А она знала — никогда не сможет дать ему того, что он просит.

Никогда не выберет его. Навсегда останется женой Ильи Краевского. Вдовой Ильи Краевского, если быть совсем точной.

На самом деле, Мир был не первым мужчиной после Ильи.

Она совершила в своей жизни две попытки. То были действительно попытки. Следствие тоски и душевного холода, следствие желания разогнать кровь. Хоть немного потеплеть.

Первые такие ее отношения «после» продлились ровно месяц. Это был случайный знакомый, который подбежал к ней на улице и не отвязался, пока не заполучил номер телефона. Тогда Амина еще не умела отшивать так искусно, как сейчас.

Звали парня Сашей. Он не пытался взять ее нахрапом. Нет, он ухаживал, встречал ранним утром под работой, чтобы провести до дома, когда денег на такси не было. Караулил под домом, чтоб когда Амина выглянет из окна — разразиться ужасной серенадой.

Он подкупил ее наивностью и мальчишеством. В этом он чем-то напоминал ей Илью. Илью, когда они только познакомились, до обрушившихся на них проблем.

Месяц она не решалась подпустить его к себе ближе, чем на расстояние, необходимое для того, чтобы протянуть букет полевых цветов.

На тридцать первый день же подпустила. Он потерял голову, впрочем, как и она. К тому моменту Ильи не было уже четыре года.

Вот только утром, проснувшись рядом с чужим человеком, Амина почувствовала себя настоящим дерьмом.

Потому что обманулась. Потому что до последнего надеялась открыть глаза… а там Илюша. Лежит на соседней подушке, смотрит на нее и улыбается.

Саша пропал из ее жизни в то же утро. Точнее она пропала из его. Нет, он, конечно, пытался понять, в чем провинился, но довольно быстро плюнул на затею.

Второй же раз стал куда более значимым и, пожалуй, более болезненным.

Еще через год после Саши к ним в Бабочку зачастил один вип. Амина заметила его почти сразу. Он арендовал стол на балконе, занимал его один, а потом просиживал там ночи напролет, попивая виски с колой.

Мужчина был не слишком молод. Как Амина потом узнала — ему было сорок. За плечами — два развода и столько же подросших детей. Пришел в Бабочку… просто из любопытства. А задержался потому, что она его заинтересовала.

Это все Амина узнала позже, а изначально был только загадочный незнакомец и огромные цветочные корзины, которые доставляли в гримерную бабочек с записками, адресованными ей.

Первую корзину и записку она показательно выбросила. Мол, нашел, чем покорять. Вторую тоже, третью, четвертую…

А они с каждым разом становились все шикарней. Кроме записок в них начали находиться маленькие подарки. Маленькие, но дорогостоящие. Золотые серьги Амина выбросить не рискнула, но и носить не стала. Просто в какой-то момент занялась коллекционированием тех самых букетов с безделушками и ждала…

Она знала, кто преподносит все эти подарки, но не могла понять, почему сам не является вслед.

Иногда заедало такое любопытство, что хотелось самой подойти к столику и все узнать. Но гордость не позволяла. И чуйка — все равно рано или поздно что-то произойдет. Либо букеты закончатся, либо таинственный незнакомец выйдет из тени.

Он вышел. Ждал как-то ее на парковке рядом с Баттерфляем после одного из ночных выступлений.

Он был галантен и прям… А еще выглядел зрелым, самодостаточным мужчиной. Тогда в Амине возникло обычное даже в чем-то животное желание. Он предложил всего-то ночь провести… Она согласилась.

Амина готова была и к тому, что утром будет плохо, стыдно, и к тому, что утром-то все и закончится. Но прогадала. Стыдно не было. И не закончилось.

Мужчину звали Виктором. И она провела с ним полгода. Позволила почувствовать себе хоть немного той тьмы, которую ей и так приписывали.

Все почему-то считали ее приживалкой. Никто не верил, что она существует на свои деньги, зависит только от себя и позволяет себе исключительно то, что может.

Окружающим ее — Пирожку, бабочкам, прочим обитателям Баттерфляя хотелось видеть в ней циничную суку. И вот целых полгода она позволяла им быть абсолютно правыми. А себе позволяла реализовать то темное, что в ней скопилось за долгие пять лет.

Виктор выделил ей водителя. Собирался купить машину, но она отказалась. Продолжал дарить драгоценности и навещать в специально снятой для нее шикарной квартире.

Она не сношала ему мозги. А если сношала — то ровно так, как ему хотелось. Он не требовал от нее любви, не лез в душу, просто создавал комфортные условия для жизни и вместе с ней этой жизнью наслаждался.

Сейчас эти полгода Амина вспоминала с содроганием, ведь поверить не могла, что подобное действительно было в ее жизни. С другой же стороны, не будь того времени, вполне возможно, совсем скоро она сошла бы с ума.

В ней накопилось слишком много боли, тоски, неистраченной энергии, замкнутой за тремя замками нежности. В ней накопилось слишком много яда. В ней скопилось слишком много мыслей об неоправданных ожиданиях. Ожиданиях родителей, Ильи, Краевских, Аббас-бея, своих собственных.

А тогда она просто позволила себе пожить без оглядки на мир. Тот самый мир увидев. Виктор часто по работе должен был куда-то летать, и ее непременно приглашал с собой.

Закончилось же все уже не утром — а ночью. Как-то ночью Виктор слово в слово повторил слова Шахина.

Она тогда, по его мнению, в чем-то провинилась. И он предложил ей попросить у него прощения, потом это самое прощение заслужить и вернуться под хозяйское крыло. Еще похлопал так рядом с собой на кровати, на которой возлежал в тот момент.

А Амину аж перекосило. После тех слов она смотрела на него, а видела Шахина. Полгода ее черной реабилитации закончились.

Она собрала вещи и ушла из той шикарной квартиры.

Виктор, в отличие от Саши, даже не пытался преследовать и выяснять. Пропала — ее дело.

Он был уверен, что ничего лишнего никому она не взболтнет, да и не знала-то она толком ничего лишнего. А больше его ничего не заботило. В ту же квартиру совсем скоро была поселена новая девочка, получившая подарки не хуже.

Амина же, вернувшись из этого «запоя», поклялась, что больше никогда…

Никогда продлилось до Мира. И стало куда более пугающим. Он поймал ее в силки лучше, чем Виктор. Отношения с ним заставляли чувствовать стыд больший, чем отношения с Сашей.

Амина чувствовала себя загнанным зайцем… И не с кем было поговорить.

* * *

— Аббас-бей…

— Слушаю.

— Это Амина. Амина Джафарова. То есть Краевская…

Аббасу она позвонила на третий день после ужина у Бабаевых.

Было очень страшно, до одури.

У него изменился голос, у нее, наверное, тоже.

Больше всего страшно было, что им не о чем будет поговорить. Так ведь бывает, когда раньше близкие люди становятся чужими. Но их эта беда миновала.

Он своим красивым бархатистым низким голосом долго рассказывал ей о том, как жил после их побега, упуская те моменты, которые могли ее расстроить, но о которых она и так знала и за которые извинялась, как только могла. Она рассказывала о своей жизни после. Не особо-то таясь, но тоже избегая тех мест, которые способны были расстроить уже его.

Амина благодарила его за переданные через Краевских гранаты и клялась, что когда-то они непременно свидятся.

Он же просил, чтобы не просто свиделись — чтобы он когда-то увидел, как его зернышко танцует. Очень он это любил…

Положив трубку, Амина чувствовала, будто затянувшаяся вроде как рана вновь раскрывается, начинает кровоточить… Она словно вернулась в свое мятежное детство, вновь переживая все те ужасы и все то счастье.

Краевская понимала — она окончательно запуталась. Бесповоротно.

И так же прекрасно понимала, что нуждается в чьем-то совете. Но чьем?

Старшие Краевские через две недели должны были возвращаться домой. Как бы Амина их не уговаривала — остаться еще на месяц они не могли. Им предстоял последний вояж — втроем в Одессу, к морю, а потом неделька в Киеве и поезд до Краснодара.

Обещанную давным-давно экскурсию по Баттерфляю провел для них Мир.

Инициатором, как ни странно, выступила Амина. Зачем? Хотела посмотреть, как они будут на него реагировать. Опять-таки зачем? На этот вопрос Амина не отвечала даже себе.

Дамир оказался отличным экскурсоводом. Да и показать, по правде, было что. Вместе с деньгами в Бабочку пришли явные улучшения. Починили сцену, обновили систему вентиляции, открыли летнюю террасу, которая с дня на день должна была заработать сезонным кафе. Нужные разрешения у них имелись, кухня тоже, но чаще всего она простаивала, как и официанты. Амина занялась рекламой открытия в соцсетях. Идея должна была выгореть.

Как оказалось, в тандеме, да при поддержке Имагина, они были способны на чудеса. И это с одной стороны жутко радовало Амину, а с другой… А с другой Бабочка менялась. И если раньше они обе — Амина и Бабочка, были похожи. Обе оказались в яме, из которой никак не могли выбраться. То теперь Амина чувствовала, что Бабочка ее перерастает. Бабочка выходит из своего кризиса. А она? А она всеми силами пыталась в нем остаться.

— Амиша, и ты тут танцуешь? Упасть же можно… — Людмила Васильевна с наивным, живым интересом разглядывала тумбы, на которых приходится выплясывать гоу-гоу, чем вызвала невольную улыбку и Амины, и Мира.

— Амиша больше не танцует… Почему-то… — Дамир приподнял бровь, глядя на младшую Краевскую.

Она действительно давно уже не выходила с бабочками на сцену. Почему? Не хотелось. Перегорела что ли… Может, переросла, а может, постарела даже.

Не было больше того кайфа, который она испытывала раньше, купаясь в лучах софитов и теряясь в громе местной музыки.

Мир имел свои предположения относительно того, что она заменяла этими своими ночными сумасшествиями, но предпочитал деликатно молчать на этот счет. Какая разница, если теперь большинство ее ночей — его?

Перебираться к нему она напрочь отказалась. Как он ни пытался — уперлась рогом и ни в какую. Но Мир собирался продолжать давить. Понимал, что после отъезда Краевских станет проще. Хотя и не мог сказать, что ждал их отъезда, как манны небесной.

Нет. У них сложились довольно таки интересные отношения. Если Амина задерживалась, первым делом Краевские звонили ему. И вот если он заверял, что их драгоценная дочь под пристальным присмотром, то спали спокойно. Амину это раздражало, но свои претензии она почему-то высказывала исключительно Бабаеву. А он за это время привык с ними жить.

Кроме того, Людмила Васильевна звонила ему время от времени, справляясь, как у них дела. И если своей матери он ни в жизни бы не докладывался, то с Краевской все было иначе. Он просил советов и заряжался верой от этой мудрой женщины. И нет, свою мать он считал не менее мудрой, просто она и капли не знала об Амине из того, что знала Людмила.

С Николаем они тоже несколько раз разговаривали. Тут, конечно, речь о телефонных беседах не шла. Просто у Мира была одна просьба, которую озвучить он мог только мужчине.

Сказал все как есть — начистоту.

Николай тогда нахмурился, губы сжал, кулаки тоже…

— Ты хорошо подумал? — посмотрел серьезно. Мир кивнул. — Тогда делай, что должен.

— И будь, что будет…

А больше ему и не нужно было. Заручиться поддержкой и убедить их поддаться на уговоры Амины насчет поездки на море. Ему нужна была эта неделя. Очень…

Вот так и жили.

Мир — полнясь уверенностью и стремясь к цели, Амина — в сомненьях. И в попытках их развеять.

* * *

— Тихо, милый… Тихо, — Настя Имагина сидела на лавке в парке, покачивая ногой коляску, в которой раньше мирно спал, а теперь решил проснуться Владимир Глебович Имагин. Их с Глебом молодой богатырь, будущий то ли танцор, то ли хоккеист, то ли пловец… — Я слушаю тебя, Амина.

Настя оторвала взгляд от коляски, теперь смотря на сидевшую рядом Амину.

Отметила, что она сильно изменилась. Не столько внешне, сколько взгляд и поведение. Во всяком случае, раньше Настя и предположить не могла, что их такая опытная, умная, видавшая жизнь главная бабочка обратится к ней за советом.

— Наверное, это не очень тактично, но… твоя мама… она же так и не вышла замуж после смерти вашего отца?

Настина мать — единственный близкий пример ситуации, подобной той, в которой оказалась сама Амина.

Вопрос Настю, наверное, удивил, но ее эмоции всегда было сложно прочитать. Даже Амине. Она всегда оставалась довольно замкнутой. Впрочем, как и Краевская. Но если Настя никак не маскировала эту свою закрытость, но Амина прятала ее под показушной громкостью и язвительностью.

А еще Настя никогда не жеманничала, не ломалась на ровном месте и честно отвечала там, где могла ответить, а если нет — просто молчала.

— Нет, не вышла… Я понимаю ее. Представить не могу, что я делала бы, случись что-то с Глебом.

Амина кивнула. Вот и она так думала. Думала долго. Искренне считала тех, кто подобные мысли хотя бы допускал — предательницами. Пока сама не попала в силки. Хотя и после попадания продолжает так думать. Настя не представляла, что сделала бы… Амине же приходилось решать, а не представлять.

— Но…

— Что «но»? — вопрос получился немного саркастичным. Ведь в принципе, нужный ответ Краевская уже получила.

Любая здравомыслящая действительно любящая своего единственного мужчину женщина поступит именно так — будет любить и дальше. Пока сама может. Пока сама дышит.

— Но я вижу ее одиночество, Амина. Невыносимое одиночество. У нее есть Андрюша. У нее есть я. Теперь есть Володя, но как только мы расходимся по своим жизням, она остается совершенно одна. В ее мире пусто. Там не с кем поговорить. Там нет плеча, на которое можно опереться. Там нет любимой шеи, в которую можно уткнуться, надышаться родным человеком и заснуть. Там пусто и тихо. Мне очень жаль, что все именно так. Я очень люблю нашего папу. Я верю в то, что так она полюбить больше не сможет, но… Любить ведь не обязательно «так»… Любить можно иначе…

Амина отвернулась, начиная быстро моргать. Расплакаться не хотелось. Стыдно это.

— И еще, Амина, — Настя не знала толком, к чему Амина задала свой вопрос, но интуитивно чувствовала, что ее ответ сейчас очень важен. — Мир тебя любит.

— С чего ты взяла? — главная бабочка вновь повернулась к Насте, заглядывая в глаза.

— Помнишь, ты мне когда-то говорила, что только слепая может не видеть, как Глеб на меня смотрит?

Амина помнила. Там действительно все очевидно было.

— В вашей ситуации так же. Не делай глупостей, прошу тебя. Он очень хороший человек.

— Потому что с твоим Глебом дружит? — Амина съехидничала, но не зло, просто чтоб ком из горла прогнать.

— Нет. Потому что тебя рассмотреть смог, — но куда там? Один ком прогнала, а другой тут же встал, — и полюбить…

Что ответить — Амина не знала. Кажется, зря она все это затеяла. Ой зря. Хотела ведь, чтоб Настя развеяла ее сомненья, а получилось, что только еще больше заставила засомневаться.

— Покажешь ваше «произведение»? — поэтому Краевская кивнула на коляску, в которой сейчас вполне мирно мурлыкали.

— Это ребенок, Амина, а не «произведение». Да и если произведение, то какого искусства, стесняюсь спросить?

Но жадничать Настя не стала. Извлекла на свет божий Владимира Глебовича.

— Возьмешь? — сделала, как казалось самой Амине, слишком щедрое предложение, но от таких не отказываются.

Поэтому Амина кивнула, аккуратно забирая из маминых рук младенца.

— А на кого он похож? — маленький улегся на руки новой для него женщины… и тут же заснул.

— На моего папу. И на Глеба. Поровну. А на меня — совсем нет…

Настя вздохнула тяжело. Не то, чтоб была недовольной, но ей не нравилось вечно проигрывать Глебу в игре «а чьи это глазки?», «а чьи это ушки?» и тому подобное. Заканчивалась эта игра обычно Настиными обидами и показательными уходами из комнаты вместе с ребенком и со словами «кто рожал — того и глазки!».

— Второй твой будет, — Амина же, глядя на маленького Глебыча, почему-то заулыбалась. Все же дети — это счастье.

— Возможно, — Настя пожала плечами, тоже глядя на собеседницу. — Тебе идет ребенок, Амин. Подумай об этом…

Амина думать об этом не хотела. Благо, современные технологии позволяли избежать такой возможности на все сто процентов.

Разошлись они с Настей, думая кардинально отлично.

Настя чувствовала, что скоро их с Глебом ожидает приятное известие — и касаться оно будет Амины с Миром.

Амина же чувствовала, что никаких приятных известий никому не светит. Настина мама знает больше дочери и на своей шкуре ощутила то, о чем Имагина может только рассуждать. Значит, выбор ее сознательный и… правильный.

Глава 20

— Вы завтра в два летите, да, Амине-ханым?

— Да…

Последнюю ночь перед отъездом в Одессу решено было провести у Мира. Чемоданы были собраны, организационные вопросы в клубе решены, поэтому Дамир отказался слушать любые протесты, которые, конечно же, были.

Но стоило им переступить порог квартиры, как Амина успокоилась. Они мирно поужинали, потом мирно посидели у большого окна, потушив свет, включив тихую музыку, потом же не менее тихо устроились на кровати, чтобы предаться страстному… сну.

Но почему-то предаться никак не получалось. То Амина не могла улечься по-человечески, то Миру, когда ей это все же удавалось, не хватало места на вроде бы широкой кровати, приходилось укладываться заново.

В процессе тех самых укладываний было решено предаться и еще чему-то страстному на дорожку.

После этого, конечно, улечься оказалось проще.

— А ты что будешь делать?

— Заменять незаменимую тебя в клубе.

— А еще?

— А еще знакомиться ближе с племяшом.

— А еще?

— Есть… Спать… В туалет ходить… Одеваться, раздеваться там… Дышать еще собираюсь.

— Ну дыши…

Мир улыбнулся в темноте. У Амины, похоже, нереальная чуйка. Иначе с чего такой допрос? Никогда ведь подобных не устраивала.

— Ты знаешь, Аббас-бей приглашает меня к себе…

— Куда? На выступление какое-то?

— Нет. В ансамбль к себе. Они сейчас разрослись. Он сам не справляется, вот и набирает хореографов для филиалов из прежних зернышек. Большинство не может — кто замужем и с детьми, кто ушел с головой в работу, бизнес. А я…

— А ты со мной. Тут. В Киеве.

Мир отреагировал неожиданно резко. Обычно ее разговоры, касавшиеся временности всего происходящего, мужчину не задевали.

— Сегодня да, а завтра…

— А завтра к батарее прикую, Амина, — Мир вдруг перекатился на кровати, прижимая ее спиной к простыням, а сам навис. Глаза блестели, смотрели серьезно, и пусть понятно было — шутит, но в каждой шутке есть доля шутки. Маленькая. — Надо будет — тут филиал откроем. В Бабочке. Я все сказал, — закончив, поцеловал сильно. Так, чтоб даже если хотела что-то ответить — забыла бы. Так и случилось, в принципе.

Только бабочки чертовы еще долго порхали в животе, стоило вспомнить эту его угрозу. Неужели не об этом положено мечтать любой нормальной женщине? Неужели она сама не об этом мечтает?

Держит в руках то, в чем так нуждается, но и тут умудряется страдать, сомневаться, мучиться…

Амина окончательно запуталась. Бесповоротно. И что делать — совсем не знала.

* * *

— Все, пошла… — Мир оставил на лбу Амины поцелуй, попытался отступить, да где там? Вцепилась руками в рубаху, сминая, и в глаза заглядывая. Таким взглядом — что прямо не узнать. Никакой тебе чертинки, никакого подвоха. Глаза хоть и черные, но практически прозрачные.

— У меня плохое предчувствие, Дамир. Очень плохое… Давай ты с нами поедешь, — Мир бросил взгляд поверх Амининой макушки. Людмила с Николаем стояли неподалеку, что-то негромко обсуждая и поглядывая на них. Николай кивнул, поймав взгляд Дамира, Людмила через секунду тоже.

Амина искренне считала, что это она везет их отдыхать, остальные же знали — из Киева увозят ее.

— Чего ты боишься? — Мир вновь заглянул в лицо любимой женщины. Сегодня она была такой, какую он любит особенно — нежной, ласковой, мягкой. Вместо каблуков — кроссовки, вместо обтягивающего платья — светлые джинсы и футболка с каким-то зайкой на груди. Все под стать взгляду — беззащитному, так и хочется обнять, домой отвезти, в одеяло завернуть и весь день по ложке откармливать вареньем, пока в себя не придет — скандал не закатит.

— За тебя. Пообещай, что никуда не вляпаешься за неделю. Прошу тебя… — руки все никак не хотели отпускать рубаху.

— Да куда я вляпаюсь, Амине-ханым?! — Мир хохотнул. — У меня жизнь — скучнее некуда, единственный человек, в которого я «вляпался», сегодня отчаливает в Одессу. Так что не бойся, милая, вернешься — вляпаешь по полной, а пока я буду вести себя образцово.

И снова поцеловал в лоб, потом в губы, снова в лоб, в щеку, в другую…

— Иди, — одна Амина знала, каких усилий ей стоило разжать пальцы, отступить, развернуться и пойти к старшим Краевским. И не оглядываться, когда на душе становилось все тревожней и тревожней…

Мир же стоял еще долго после того, как его туристы прошли регистрацию на рейс и скрылись из виду. Тоже на душе было как-то тяжко. Не так, как у Амины — от незнания, а от понимания, что от нее скрыть все равно не выйдет, а когда она узнает… страшно представить, что будет.

* * *

Той дракой конфликт с Шахином не закончился и закончиться не мог. Никто не остался удовлетворен. Никто не чувствовал себя ни победителем, ни проигравшим, ни отмщенным, ни извинившимся. Поэтому дело должно было быть решено. Решено так, как давно повелось. По правилам, придуманным не ими, но ими принятым.

У восточных народов очень сильное чувство общности. «Брат за брата» — для них не пустые слова и не повод дать в морду, когда другого, более внятного, нет.

Обращение друг к другу «братик» и «сестренка» — не дань традиции, никем толком не понимаемой сегодня. Нет, все намного глубже и сложнее.

Оскорбление одного члена общины — оскорбление для всех. А когда внутри, среди своих, происходит конфликт, решаться он тоже должен внутри. И вынесен должен быть на суд внутренний.

Их конфликт с Шахином закончиться должен был именно так.

* * *

Они решили «решать» не словами — дракой. Проведение приведет к победе правого, а в чем весь сыр-бор знали уже все. Из общины секреты не выходят, хранятся, а вот внутри распространяются быстро. Вот только если вся заваруха началась из-за выступления, теперь дело уже было не в нем. Драться должны были за Амину.

Драка была назначена на тот же вечер, в который Амина с Краевскими улетели в Одессу.

Она позвонила Миру, когда Бабаев подъехал к залу, в котором должно было происходить действо. Машин вокруг было много — для честного боя и не менее честного определения его результатов важно было большое количество свидетелей. Да и многие искренне болели за одного из них.

— Все хорошо? — в голосе ее по-прежнему была тревога. Да и неудивительно, Мир не сомневался в том, что у нее исключительно сильная интуиция, и его она знает как облупленного, чувствует…

— Да, сейчас на пробежку, потом завалюсь фильм смотреть какой-то. Выходной как-никак, — отвечал Мир максимально легко, сверля напряженный взглядом пространство перед собой. Сложно одновременно и ее в заблуждение вводить, и на бой настраиваться. — А вы что там?

Обычно не особо разговорчивая Амина сегодня повела себя крайне необычно — вдруг начала описывать все дневные события с такой точностью и детальностью, что будь Мир менее погружен в свои мысли, непременно пошутил бы по этому поводу и схлопотал обиду с обещанием «больше никогда и ничего важного ему не рассказывать».

— Люблю тебя, Амина, — в какой-то момент Мир перестал вслушиваться в содержание ее пламенных речей, а просто ловил интонации, будто впитывая ее в себя и в миллионный раз понимая, что именно он сегодня будет защищать. Ее спокойствие, свое право на нее перед другими, их право на счастье, пусть даже она это часто отрицает.

— Будь осторожен, Мирка, — и действительно ведь чувствует. Сомнений нет.

Дамир скинул, вышел из машины, направился в помещение.

Заходя в зал, шепнул:

— Иншаллах[16].

На все воля божья. Все будет так, как должно быть. А правда на его стороне. В этом Мир не сомневался.

* * *

Народу собралось знатно — мужчин пятьдесят в небольшом душном зале. Мир оглянулся, кивнул пару раз, видя знакомые лица друзей, но ни сам ни к кому не подходил, ни к нему никто не лез. Все понимали, что сейчас ему не до того.

Как и Шахину, который был уже здесь. Стоял на ринге, на котором им предстояло сцепиться, в майке, штанах-спортивках, как и у Мира, в кроссах, наматывал на руки бинты. Так, по идее, и рукам и морде, по которой собирались бить, должно было бы стать полегче. У Мира в сумке лежали такие же.

Они с соперником даже кивками не обменялись. Просто встретились взглядами — одинаково тяжелыми, а потом разошлись, оба сжимая от злости кулаки.

Если изначально речь действительно шла о защите чести в связи с инцидентом в Бабочке, то после того, как Мир узнал у Людмилы все подробности произошедшей с Аминой и ее родными трагедии, причина для драки сменилась.

Ставки были повышены. Теперь речь шла о полной свободе Амины. Ведь Шахин до сих пор считал ее чуть ли не своей собственностью. Мир же чаял надежды на то, что она когда-то посчитает его своим… пусть даже собственностью. В этом случае формулировки не так важны. Лишь бы лед начал таять.

Весь ужас ситуации состоял в том, что и Мир, и Шахин считали себя одинаково правыми. Мир ни за что не позволил бы ему приблизиться к Амине, Шахин же не считал, что предъявленные на нее Миром права имеют хоть какой-то вес.

А победить в схватке сегодня должен был только один. И второму придется смириться. За соблюдением решения будет следить вся община.

Бой начался в тишине. В тишине длился и в ней же закончился. Никто не кричал, подбадривая Мира или Шахина, все присутствующие морщились каждый раз, когда один из бойцов попадал по другому, когда брызгала кровь.

Братьям по крови было сложно смотреть на то, как их изнутри разъедает вражда, а Мир с Шахином чувствовали друг к другу только ненависть.

— Она моя, Дамир, с четырнадцати лет мне обещана, — Шахин провел по рассеченной брови, стирая заливающую глаза кровь, а потом замахнулся, всаживая удар Миру под дых. Так, что Дамир отступил на три шага, впечатавшись в канаты, но тут же ответив Шахину очередным ударом в лицо.

— Никогда твоей не была, в том-то и дело. Всегда меня ждала… — и еще одним ударом, и третьим… Болело все, перед глазами кружилось, на языке чувствовался привкус крови, но драться нужно было до последнего. Пусть и пропуская практически все удары, но пытаясь в ответ бить в два, в три, в четыре раза сильней…

Шахин рассмеялся, сплевывая — так же кроваво, как сам Мир недавно. Потом замахнулся, не попал, еще раз замахнулся — промазал, третий раз совершить ошибку Мир не дал — заехал в печень. Вот только собирался сильно, а получилось только слабо чиркнуть.

— Ждала… как же, — Шахин отскочил к канатам, создавая в их драке небольшую паузу. — К русскому гниде в постель она прыгнула… а не ждала, — и снова сплюнул, но теперь уже с искренним презрением.

А Мир не выдержал — заревел, рванул навстречу, стал не драться, а избивать. Бил за себя, за Амину, за Илью, как бы странно это не звучало. В какой-то момент понял, что его оттаскивают, попытался протереть залитые кровью и потом глаза, увидел, как Шахин сползает по канатам на пол, понял, что победил, отрубился…

Дальше доказывать никому ничего не нужно. Его победа засвидетельствована. Провидение признало его правым. Амина свободна. Шахин прав на нее не имеет, впрочем, как и сам Мир. Но ему права на нее сейчас и не нужны, лишь бы простила…

* * *

Он не помнил, как оказался дома, не знал толком — лицо Лалы, которая суетится над ним — сон или явь, сколько проспал — не знал, сколько звонков от Амины пропустил — не ведал. Только когда выныривал из бреда, пытался сложить несколько слов в связную мысль — «Амине ни слова»… И надеялся, что окружающие ее поймут.

Ему повезло — поняли. На третий день оказалось, что Лала — не сон. Ее к нему выдернули друзья. И если бы не она — лежать ему сейчас в больнице, объясняя, откуда столько синяков, гематом, кровоподтеков и прочих красот.

Хотя сестра и пыталась вразумить ребят — отвезти брата в больницу на такси, но они не дали. Вот так и лечила студентка первокурсница своего непутевого любимого старшего брата…

На четвертый день он сам набрал Амину — соврал, что замотался на работе, поэтому все забывал перезвонить, отвечал смс-ками, которые на протяжении этих трех дней за него строчила Лала, напридумывал с три короба каких-то новостей, стоя в ванной и внимательно разглядывая свое заплывшее местами синее лицо, придерживаясь одной рукой за раковину, передал приветы Краевским, пообещал, что встретит… Через три дня… Положил трубку и потерял всякую надежду на то, что до ее приезда успеет «зажить».

* * *

Скандала не было. Как ни странно, еще до начала отношений Амина закатывала их с превеликим удовольствием, а уже будучи вместе — куда реже, но уж если скандал — то по поводу.

А в этот раз она просто все поняла… и ничего не сказала.

Мир встретил их в аэропорту. Она увидела его издалека — ускорилась, потом еще ускорилась, расплылась в улыбке, но стоило подойти достаточно близко, чтобы разглядеть «узоры» на лице — запнулась. На мгновение во взгляде мелькнул вопрос, а потом потух — зато зажглась дикая злость.

Молча подошла — вручила чемодан, обогнула по крутой дуге, направилась к машине.

Молчала всю дорогу, не поддерживала попытки Людмилы с Николаем как-то их разговорить.

Молчала, когда они уже выгрузили Краевских с чемоданом в квартире Амины.

Мир думал, что Амина так тут и останется — но женщина удивила. Пока они с Краевскими чаевали, Амина собрала уже другую сумку — поменьше. Вышла из квартиры, вернулась в машину, села…

Видимо, это было указание ему идти следом и ехать дальше — к себе домой. Мир так и сделал.

Амина молчала, волоча ту самую новую сумку к лифту в доме Мира самостоятельно. Нарушила молчание только чтобы ответить на попытку мужчины забрать ее.

— Тебе нельзя, придурку, — полоснула взглядом, словно кнутом, а потом поперла дальше — сама.

Молча ехали в лифте, молча вошли в квартиру. Молча начали жить.

Мир готов был к тому, что подобное может случиться. Но готовился к скандалу, к битой посуде и тому, что она видеть его не захочет, а получилось, что наоборот — осталась у него… но их мир погрузился в молчание.

Он желал ей доброго утра, она морозила его взглядом, он пытался поцеловать — получал по морде. Он смотрел на себя в зеркало, видел, как синяки сходят, и надеялся на то, что ее злость тоже отпустит.

За что злилась? Ему было понятно. Она-то считала Шахина слишком опасным. А он подставил себя под слишком большой риск. И случись с ним что-то — она бы себе не простила.

Десять дней не прощала. Из его квартиры поехала провожать Краевских. Вернулась лишь на следующее утро.

Он-то тоже собирался их проводить, но не посмел. Поэтому только позвонил. Поблагодарил и пообещал, что все у них будет хорошо.

Они тоже его поблагодарили — за Амину… И за Илью. Вот так.

Иногда Мир видел, как Амина выходит из ванной с красными глазами, но на его очередное извинение и попытку поговорить реагировала привычным уже злым взглядом, а потом уходила — в себя, в Баттерфляй, в свою пустую теперь квартиру.

Потепление наступило как-то неожиданно.

Мир проснулся однажды ночью, слыша тихие всхлипы. Амина сидела в кровати, смотрела не него — раскрывшегося во сне, на желтые уже синяки, которые выглядывали из-под футболки, и горько плакала.

— Иди сюда, — он сел, прижал к себе, стал укачивать, но успокоиться это не помогало, она расплакалась еще сильней, попыталась даже оттолкнуть, убежать, но не вышло.

— Ты идиот, Бабаев! — смахнула с лица слезы, заглянула ему прямо в глаза, будто бросая вызов, чтоб не думал, что она как любая другая слабая баба тут же сахаром растаяла от его тепла. А он и не думал. Его Амине-ханым — точно не сахар.

— Да, но иначе нельзя было, — а потом прежде, чем вновь возмущаться начнет — поцеловал. И так уж случилось, что то ли соскучились безумно, то ли Амина так до сих пор и не поняла — от чего ее сейчас больше разрывает — от нестерпимого желания и счастья, что он жив-здоров, или от злости, но вместо того, чтобы оттолкнуть — прижалась, вместо того, чтобы зубами цапнуть, со всей силой ответно прильнула к губам, вместо того, чтобы щипать, кусать, колоться, стала гладить-гладить-гладить. Синяки все, ссадины, ушибы.

Но нежности надолго тоже не хватило — секс у них вышел практически такой же схваткой.

Смяли к чертовой матери постель, перецеловали друг друга — он ее загорелости, она его синяки, губы поприкусывали, парочку новых синяков заработали, а еще дышали тяжело и кричали даже. Всю ночь успокоиться не могли. А утром Амина все же затихла. Вновь стала как бархатной, кошкой, которую гладишь по спинке, а она мурлычет и ластится. И ласки эти разительно отличаются от ночного безобразия. Но взлетаешь по утрам не ниже…

А потом можно и поговорить.

* * *

— Как ты проводила родных? — Амина лежала на животе, закрыв глаза и тихо наслаждаясь ласковыми поглаживаниями Мира от самого затылка и до копчика. Он тоже наслаждался — глядя на нее и чувствуя, насколько переменилось ее настроение. После шторма у них наступил полный штиль. Амина стала будто глиной, которую можно было мять в руках, создавая самые невообразимые фигуры. Конечно, штиль тоже обещал быть временным, но мгновение надо было ловить.

— Грустно… — Амина ответила, а потом замолчала, вспоминая…

Провожать Краевских действительно было безумно грустно.

А еще все было как-то впопыхах и скомкано. Она не могла расслабиться и полностью сосредоточиться только на них. Все ее мысли постоянно возвращались к Миру. Миру, которого ей одновременно хотелось убить… И за которого было так страшно…

Увидев его в аэропорту, Амина действительно тут же все поняла. Ну не из тех Мир мужчин, которые дерутся без причины. А причина у него могла быть одна. К сожалению, Амина даже знала ее имя и периодически встречалась с ней взглядом… в зеркале.

Еще когда-то давно, в Баку, Амина долго вычитывала Илью за то, что полез из-за нее в драку. Объясняла, что оно того не стоит. И она этого не хочет… Краевского тогда ее слова не проняли. У них, у мужчин, своя система координат в этом плане и свои понимания — что делать стоит, а что нет.

Позже, когда Шахин избил Илью уже в Краснодаре, Амина долго не могла простить себе, что мужу пришлось пережить такое из-за нее. Краевская представляла, как это могло происходить, как он потом — избитый — лежал в подворотне, ожидая то ли смерти, то ли спасения, и чувствовала себя ответственной за это.

Не будь в жизни Ильи ее — не было бы тех драк, крови и боли. Прожил бы он дольше? Одному богу известно, тут Амина запретила себе гадать и предполагать. Но вот то, что оставила любимого наедине с опасностью, которая звалась Шахином и его дружками, так себе и не простила.

А теперь судьба во второй раз проиграла тот же сценарий. Только теперь в главной роли был Мир.

И стоило Амине увидеть его разбитое лицо, как в душе вновь поднялась волна злости в первую очередь на себя. За то, что теперь уже этот мужчина испивает чашу боли из-за нее.

И уже его Краевская не могла оставить ни на секунду. Она откровенно боялась. Боялась, что с ним что-то случится. Что судьба может быть еще более цикличной, чем кажется на первый взгляд.

Поэтому-то и не осталась дома после возвращения, а собрала сумку со всем необходимым, чтобы потом днями и ночами быть рядом — в постоянном напряжении и под пристальным надзором.

Уходила только тогда, когда сил больше не было. Когда грудь просто разрывало от боли и рыданий.

Когда-то запечатанный поток горя как-то сам вновь освободился. Она вновь готова была рыдать днями и ночами напролет — будто снова оплакивая Илью и продолжая бояться за Мира. Но главное — ненавидеть человека, который до сих пор не оставил ее в покое.

Краевские все это понимали. И внимания-то особо не требовали. Кажется, даже удивлены были, когда она ворвалась в квартиру за час до их отъезда.

Чемодан был собран, сами они — готовы. Сидели тихонько на кухне, обсуждали что-то негромко, смотрели друг на друга…

— Мамочка, папочка, простите меня…

Она же действительно ворвалась. Долго обнимала, просила простить, просила не уезжать, а если уж нужно — то непременно вернуться.

Они в свою очередь тоже просили — не закапывать себя живьем, простить Мира, понять, что он все правильно делает, не плакать, а если очень сильно хочется — то плакать только от счастья…

— Мам, а фотография…? — уже выходя из квартиры, Амина заметила, что их с Ильей совместной свадебной фотографии на привычном месте нет. Остался только практически незаметный след на стене.

— Пришло время другую фотографию вешать, Амиша. А эту мы будем хранить, — ответил ей Николай Митрофанович, глядя при этом так, что сердце сжалось.

Они все понимали. Все ее метания и сомнения. А еще они ее благословляли и умоляли идти дальше. Не стоять, как вкопанная, на развилке, а броситься в нужную сторону.

Фотографию же забирали потому, что жить прошлым — удел стариков. В том, что их Амиша никогда не забудет свою первую любовь, они не сомневались. Вот только помнить — не значит запретить себе жить дальше. Восемь лет — это и так слишком долгий срок. И теперь ее сердце придется долго и усердно отогревать.

Людмила Васильевна не сомневалась, что тот человек, на которого она возложила огромные ожидания по такому отогреву — со своей задачей справится, нужно только, чтоб Амина его к себе подпустила.

А потом вновь была поездка на такси до вокзала, слезы у вагона и в нем. Амина даже за поездом бежала. А когда он скрылся из виду — почувствовала ужасную пустоту.

Она жутко боялась этой минуты — не представляла, как будет жить после того, как они снова уедут. И первые мгновения новой серии одиночества действительно оказались для нее страшными. Вот только дальнейший смысл был обретен практически сразу — где-то там, в квартире, ее ждал Мир. К нему-то она и понеслась — чтоб одновременно жутко злиться и благодарить небеса за то, что жив, а скоро будет здоров…

— Ты им звонила уже? — услышав новый вопрос Мира, Амина вынырнула из воспоминаний.

— Да. Все хорошо. Добрались, теперь вновь привыкают к родной квартире, скучают…

— И ты скучаешь, — Мир приблизился к голому женскому плечу, коснулся поцелуем.

— Да.

— И я… — а потом еще раз, аккуратно улыбаясь.

Странно до одури — но он успел действительно почувствовать к, казалось бы, посторонним людям своего рода привязанность.

Не познакомься он с Людмилой Васильевной — никогда не понял бы Амину настолько хорошо. Не узнай он Николая Митрофановича — возможно, не хватило бы силы отстоять ее в бою. Силы не столько физической, сколько духовной.

После их отъезда, еще до пересечения границы, успел тоже позвонить — извиниться, что не приехал проводить лично и пообещать, что никогда не даст их Амишу в обиду, никогда не сдастся, сделает все необходимое, чтобы изменить и ее, и свою жизнь к лучшему.

Людмила Васильевна ему поверила — это было слышно по голосу. И предавать это доверие он не собирался.

— Расскажи мне, как это было, — в какой-то миг Амина открыла глаза. В них горела решительность. Как-то сразу стало понятно, что именно ее интересует. Да и скрывать уже смысла особого не было.

Мир рассказал. Не приукрашая историю драки каким-то своим особым геройством. Какой смысл? Она-то его видела, знала, что в стычке досталось Бабаеву сильно. Но и скрывать, что победил он честно и безоговорочно, Дамир не стал. Она слушала молча, не перебивая и не выражая никаких эмоций. Только спина была немного более напряжена, когда он продолжал по ней аккуратно водить.

— Он трус… — а потом выплюнула слово, немного приподнимаясь и отворачивая голову в другую сторону. Раскрывать свои эмоции, глядя на Мира, ей до сих пор было очень сложно. Невыносимо практически. Но и смолчать сейчас не вышло бы. — С детства был трусом. Знаешь, как мы познакомились с ним? Он убегал от мальчишек из соседнего двора, и не придумал ничего лучше, кроме как спрятаться уже у нас во дворе. У нас там растет огромная яблоня — красивая, через год плодоносящая, да так щедро, что все диву даются. И вот под ней, в тени, стоит стол. За ним, когда погода позволяет, мы всем двором гуляли праздники. Днями же этот стол становился для нас — для самых мелких — лучшим местом для игр. И вот мы как раз там и играли, когда Шахин влетел, тут же нырнув в укрытие — под стол за скатерть. Он нырнул, а нам пришлось выгораживать уже тогда здорового парня перед соседскими ребятами, у которых он свистнул какие-то фишки и смысля… И видит бог — я хотела его сдать. Хотела выдернуть скатерть из его вспотевших ладошек, поднять и позволить ребятам хорошенько его поколотить, но он так трясся, что даже мне стало его жалко. Мы тогда его не выдали. И что ты думаешь? Он хотя бы поблагодарил? Нет. Он вылез, отряхнул коленки, надел на лицо маску такой важности, что аж смешно стало. Перед кем он выпендривался?! Перед детьми, которые две минуты тому видели на его лице гримасу самого настоящего страха? Но и молча уйти он не смог. «Молодцы… Правильно… Если бы сдали, я бы вам… Ух…». И кулаком так потряс… Мол, всем мало не показалось бы. И ушел — держа подбородок гордо вздернутым. Мне и десяти лет не было, но уже тогда, с первого взгляда, я поняла, что добра от него ждать не стоит. И угадала ведь. Трусом был — трусом и остался. Самоуверенным трусом.

— Жалеешь, что не выстрелила тогда?

Мир задал вопрос, сам толком не зная, какой хочет услышать ответ. И хочет ли?

— Жалею, что скатерть не подняла… И не выстрелила тоже…

Амина же ответила правду. Жизнь давала ей уже не один шанс хоть как-то поквитаться с подлецом. А она все эти шансы бездарно растрачивала.

— Не жалей. Считай, что моей рукой била.

Мир же своим единственным шансом воспользовался.

Амина развернулась, села на кровати. Мир опять засмотрелся — свет из окна за ее спиной создал настоящий ореол вокруг голого женского тела. Любимого. Главная бабочка взяла его руку в свои, потянула к губам, поцеловала.

— Спасибо. За все. И прости. Тоже за все.

В мужской груди защемило. Он ведь не ждал благодарности. Совсем не ждал. Знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать — первичными в этой ситуации для нее будут страх и злость.

— Мы дрались не совсем за тебя, — Мир же решил сказать то, что ей все же следовало бы знать. — Мы дрались за твою свободу. Я победил, значит, ты теперь свободна…

— От него? — Амина хмыкнула. Признание его звучало горько. Свобода, отвоеванная одним у другого — всегда условная.

— Вообще. Он к тебе больше не подойдет. Наши не поймут и не позволят. Ему и так ничего хорошего не светит. Он в жены выбрал девочку из влиятельной семьи. Отец девочки обо всем узнал и поставил ему ультиматум — если еще раз услышит хоть что-то подобное — разбираться не станет.

— Думаешь, этим можно его напугать? — Амина очень сомневалась.

— Думаю, да. Как я понял, у самого Шахина с семьей сейчас не лучшие времена. Что у него в бизнесе, что у отца. А свекор — единственный, кто держит их на плаву. Ну и не дурак он — прежде чем начать кредитовать, заставил переоформить все на дочь. Так что Шахин не посмеет рыпаться. Разве что…

— Разве что ценит меня больше денег? — Амина хмыкнула. А что? Звучит красиво. Это ведь действительно будет крайне романтичным доказательством чувств — если преследовавший ее большую часть жизни Шахин вдруг появился бы на ее пороге — раскаявшийся, без гроша за душой, зато с искренним признанием в любви. Проблема в одном — романтично это только звучит. А о любви речь тут не идет. Максимум — желание обладать трофеем.

— Разве что совсем слетит с катушек.

Дамир улыбнулся, Амина тоже.

Постельный разговор получался странным. У всех нормальных людей в спальне сплошные зайки с котиками и интим, а у них чужие мужики на устах.

— Ну а если все же явится. Что делать будем?

— Подумаем, когда явится. А сейчас иди ко мне, пожалуйста, — Мир протянул к девушке руки, она не отказал в просьбе — приблизилась, обняла, дала поцеловать, — любить тебя буду.

Штиль ведь… Пользоваться надо. Об этом Мир не забывал. А обо всяких Шахинах уже наговорился.

Да и проблемы ведь действительно можно решать по мере их поступления. Если явится — будут думать. А пока думать не было никакого желания. Было желание любиться. Пока есть силы. И когда сил уже нет.

К сожалению, думать таки пришлось. Но чуть позже. Через пару дней. Когда Шахин все же явился…

Глава 21

Синяки и ссадины потихоньку сходили. Возвращались силы. Спать хотелось меньше, больше хотелось работать.

На исходе второй недели пребывания у Мира дома Амина начала порываться вернуться в свою квартиру. Теперь пустую и холодную, но свою. Перебраться к нему для Краевской было сродни полной капитуляции. А она не готова была капитулировать.

Дамир, конечно же, был против.

— Зачем? Ты все равно здесь проводишь времени больше, чем там. Да и из Бабочки бы сразу ехали сюда, это же экономия времени, Амина.

— Затем. А будешь много выступать — первый аргумент отпадет сам собой, — Амина ответила, глядя на мужчину прямо, вздернув бровь. Вот ведь бесовка. Вбила себе в голову и все — не переубедишь.

Обсуждали они этот вопрос долго. В какой-то мере мучительно. Даже ругались немного. Но победительницей вышла все равно Амина.

Поэтому-то в один из свободных вечеров Дамир сидел на кровати, всем своим видом выражая недовольство и абсолютную неготовность ударить палец о палец ради помощи, Амина же порхала по квартире — собирая привезенные раньше вещи.

— Ты вообще сюда возвращаться не планируешь, да? — собиралась так, будто действительно боялась что-то забыть, а потом уже никак не смогла бы вернуть. Мира это бесило. Бесила та легкость и воодушевленность, с которой Краевская носилась по квартире. Хотелось схватить ее в охапку, сначала по мягкому месту надавать, а потом к кровати за ногу пристегнуть, на свое место посадить и уже самому заняться сумкой. Только не сборами — а наоборот. Так же радостно, как она сейчас ее пакует, по одной доставать оттуда вещи и с улыбкой на лице разбрасывать их по квартире. Что-то подсказывало Миру, что Амина тогда сидела бы на его месте с таким же выражением на личике, как у него сейчас.

— Я оставляю зубную щетку. Не начинай… — Амина отмахнулась, остановилась посреди комнаты, оглядывая ее. Вроде бы все взяла. Это хорошо. В размышлениях Мира все же была доля правды. Может, завтра сюда она и вернется, но рано или поздно наступит момент, когда уже нет. Момент этот и без того будет трагичным. Для обоих. Поэтому к нему нужно быть всегда готовой. И готовым тоже. — Я все, — вроде бы все взяла, ничего не забыла. Можно с вещами на выход…

Амина застегнула сумку, глянула на злющего Мира.

— Ты меня проведешь или как? — он так насупил брови и надул губы, что Амина прямо не знала — плакать или смеяться. Выглядела его обида безумно искренней и глубокой.

— Зараза ты, Амина. Бессовестная. — Выразив свое недовольство, Мир все же встал, подошел к сумке, взял ее в руки, а потом отвесил заразе хлесткий шлепок по попе. Хоть немного душу отвел.

— А ты членовредитель, — Амина же ответила, потерев пострадавшее от шлепка место, а потом повернулась к Миру, обнимая же шею и целуя. — Спасибо.

Понимала, что поступает по отношению к нему очень некрасиво и нечестно. Чувствовала свою вину. А еще прекрасно знала — он имеет право реагировать куда более жестко. Имеет право ставить ультиматумы. Имеет право порвать первым, ведь ее поведение не лезет ни в какие ворота. Но он почему-то каждый раз находит в себе силы, мудрость и терпение на то, чтобы позволять ей творить то, чего требует ее потерявшая всякие ориентиры душа.

Ее штормило не на шутку. И она абсолютно не знала, куда ее повернет уже завтра. Не знала, как отреагирует, стоит Миру начать давить сильнее. Не знала, как жить.

Дамир все это понимал. Поэтому-то и подстраивался под нее. Уступал, хотя все его нутро протестовало. Ему-то виделся прямой и просто путь — он, она, они, вместе, рядом, всегда. Ссорятся и мирятся. Ласкаются и бьют посуду. Работают, спят, едят, живут, дышат. Все это очевидно и элементарно. Для него. Но, к сожалению, не для нее.

Людмила просила не давить на Амину. Он пытался, как мог.

Поэтому-то и позволял сейчас уехать.

— Идем, — забросив сумку на плечо, а другой рукой сжав Аминину ладонь, Мир направился к двери.

* * *

Во дворе было уже темно, но до сих пор душновато. Такая жаркая погода не мотивировала людей на поздние вечерние прогулки — Амина с Миром вышли в пустой двор.

Еще от двери парадной Мир клацнул ключом сигнализации, на что машина отреагировала, радостно мигнув фарами.

— И дался тебе это переезд посреди ночи… — а потом продолжил бурчать, даже уже не глядя на Амину. Какой смысл? Ее все равно не пронять. Как бы ни хотелось.

— Бабаев… — Амине же и ответить-то толком нечего было.

— Что «Бабаев»? — Мир успел уже подойти к машине, открыть багажник, забросить в него сумку, а потом развернулся к девушке.

— Не смотри на меня так, — и одного его взгляда — такого беззащитного, в котором явно читалось — он любит, а вот она заставляет его страдать — было достаточно, чтобы сердце Амины дрогнуло. И сердце, и руки, и решительность…

Взгляд любящего мужчины — ни с чем не спутаешь. В нем не прочтешь готовность сворачивать горы, в нем нет страстной жадности, в нем нет превосходства, там другое — там полная беспомощность и беззащитность. Когда смотришь в глаза любящего тебя мужчины — понимаешь, что он полностью в твоей власти. И каждый твой ответ на важный для него вопрос — это либо казнь, либо помилование.

К сожалению, Миру от Амины чаще всего доставались именно казни…

Но сегодня был шанс получить хоть одно, хоть маленькое помилование. Сердце Краевской на самом деле дрогнуло — захотелось забрать сумку из багажника, а потом молча вернуться в его квартиру. Пусть не навсегда, пусть даже не разбирая потом вещи, но хотя бы сегодня не вгонять очередной нож по самую рукоять в то сердце, которое так искренне и так сильно ее любит…

— Хорошо, — и она даже руку протянула, чтобы именно так и сделать, вот только…

— Салам… — что Амина, что Мир вздрогнули, разрывая зрительный контакт и резко разворачиваясь в ту сторону, откуда прозвучало приветствие.

* * *

— Тебе тут не рады, Шахин.

Он вышел из тени находившегося тут же, во дворе, дерева. Что Амина, что Мир понятия не имели — как давно он там стоял и что слышал. Но отреагировали на его появление они приблизительно одинаково — у обоих сжались кулаки и челюсти, обоим захотелось закрыть другого, а потом в очередной раз выгнать его из собственной жизни вроде как навсегда, но, скорей всего, ненадолго.

Мир в этом плане оказался более проворным — выступил чуть вперед, загораживая собой Амину, дождался, пока Шахин подойдет, разглядел его внимательно — натурально жалкого с до сих пор виднеющимися ссадинами, бросил слова в лицо.

— Ты не рад, а она пусть за себя скажет… — Шахин заглянул за спину Бабаева, смотря с ухмылкой на Амину. — Или она что, так меня боится, что дар речи теряет и приходится за твоей спиной прятаться?

— Это не она боится, это я за тебя боюсь, Шахин. Если отойду — она тебя не хуже, чем я недавно, оприходует. Так что не гневи бога…

За Амину ответил Мир. Врал ли? Конечно, врал. Подпускать Шахина на пушечный выстрел к Амине не собирался. И так получилось, что слово свое не сдержал — этот крендель к ней и сейчас подойти не должен был.

— Чего тебе нужно? Хочешь, чтобы я со свекром твоим связался?

Услышав угрозу, Шахин скривился. К сожалению, такая перспектива его не радовала. Вообще, чувствовать себя пойманным на крючок ему было противно. А виновата в этом все та же чертова Эмине, которая с детства ему покоя не давала…

— Не угрожай мне, а дай лучше с невестой поговорить…

— К черту пошел… — тут уж не выдержала Амина. Бросила ответ со всем презрением, которое чувствовала в своей жизни, пожалуй, к нему одному.

— Она тебе не невеста. Давно. Считай, никогда и не была. Я же говорил…

— Да, — Шахин заулыбался. — Говорил. А еще говорил, что тебя ждала… Вот только помнишь, что я тебе тогда ответил? — Мир помнил. И очень не хотел, чтобы Шахин повторил это перед Аминой. — Не ждала она тебя, брат, она другого нам предпочла. Сначала мне, потом всем… Ты его видел вообще? Там же взглянуть не на что — щуплый, мелкий, светлоглазый какой-то, патлы длинные, ни обеспечить ее не мог достойно, ни даже от меня защитить — недоразумение одно. И вот это-то недоразумение она нам и предпочла…

— Заткнись… — Мир услышал голос Амины из-за собственной спины, и он звучал так тихо, и одновременно так страшно, что оглянуться Бабаев не решился.

— А то что? Эмине? Что ты мне сделаешь? Твой верный пес меня уже избил, мой же свекор скорей всего разорит. Что ты мне можешь сделать такого, что заставило бы меня прекратить говорить тебе правду? Правильно, ничего. Поэтому я продолжу. Одного понять не могу… Эмине, если ты так его любила — этого своего русского танцора, почему не побрезговала потом лечь под другого? Почему под него? — Шахин кивнул на Мира, глядя при этом прямо на Амину.

— Иди в машину, — Дамир же обратился к Амине, вот только шансов на то, что она послушается, почти не было. Так и вышло. Амина осталась стоять, так и не дав ответа.

— Ты же мне когда-то клялась, что либо он, либо никто. Даже после смерти его клялась, что больше никогда… Что тебя тошнит от одной только мысли… И я же четко помню, что речь не только обо мне шла — обо всех. Это ведь твои слова, что ты один раз в жизни любить можешь. Ну так что изменилось? Или в этом-то и есть вся ценность твоего слова? Сегодня — одного, завтра — другого…? — Шахин хмыкнул, а потом на Мира уставился. — Не верь ее словам, брат. Ой не верь… Видишь же — сама не знает, чего хочет. Тосковать по своему танцору или…

— Поехали, — не желая больше слушать этот бред, Мир взял Амину за руку, подвел к пассажирскому сиденью, усадил, дверь за ней закрыл. А потом вернулся. — Все сказал? Тогда езжай с богом. Ей жизнь ты испортил окончательно. Можешь радоваться.

* * *

До дома Амины они ехали молча. Очень напряженно.

Зайдя в квартиру Краевской, Мир даже не заметил, что на месте старой фотографии ничего не висит.

Они вошли в комнату, являвшуюся и спальней, опустились на кровать — рядышком, но друг друга не касаясь, руки сложили одинаково — сжав колени, уставились перед собой, думая о своем.

— Знаешь, я наконец-то поняла, — первой тишину нарушила Амина, — до этого все никак въехать не могла — почему, если уж он такой настырный, почему ни разу не попытался действительно в машину затолкать, отвезти куда-то и там уж жениться, ну или сделать то, что на самом деле его интересовало. Вот честно, миллион раз задавалась этим вопросом. Для этого-то в частности и оружие завела. И только сейчас будто прозрела. Я ему не нужна, ему нужно мне мстить. Не знаю уж за что, может, за то, что с детства отказывалась признать его авторитет и значимость. Но теперь не сомневаюсь в том, что права. Он столько раз появлялся в моей жизни, и после каждого хочется встать под душ и смыть с себя… кожу. Именно кожу, потому что после его слов я себя чувствую так, будто грязь не снаружи — а внутри, под ней…

— Это неправда. Ты хороший человек, Амина. В отличие от него.

— Да уж… Хороший, — Краевская тяжело прерывисто вздохнула. — Сначала сбежала из родного дома, подставив целую толпу близких людей. За столько лет не справилась даже, чем для них вылился мой побег. Сбежала ради большой любви, считая, что этим можно оправдать все, да только и любовь свою большую не сберегла. И оттуда тоже сбежала, чтобы осесть здесь. И здесь что? Здесь ни грамма пользы, ни грамма добра и света. Но самое ужасное, что он ведь совершенно прав.

— В чем? — Мир повернулся к ней, напряженно ожидая ответа. Он-то все сам прекрасно понимал, но хотел услышать от нее. Зачем? Чтобы потом долго переубеждать. Наконец-то в открытую. Переубеждать, что любя его, она не предает Илью, не изменяет ему и клятву свою не рушит.

Но Амина оказалась слишком упрямой.

— Ни в чем… — встала с кровати, подошла к окну. — Спасибо, Мирка, езжай домой, пожалуйста. Я сама побыть хочу. Подумать.

Конечно, тут же согласно свалить Мир не мог. Подошел сначала, плеча коснулся, почувствовал, как она тут же брыкнулась, как глянула — даже зло слегка. Вновь попросила оставить наедине с собой.

— А если я с тобой побыть хочу? То что мне прикажешь делать? — и это разозлило Мира. Впервые он позволил себе не заниматься «вхождением в ее положение», а разозлиться.

— Что хочешь, то и делай…

Ответ же ее взбесил окончательно.

Он таки ушел. Хлопнув громко дверью.

А потом поехал в тот парк, в котором когда-то катал ее на спине после свадьбы, того же мороженщика нашел, купил у него соленое карамельное извращенство, сел на ту же лавку, начал есть и злиться. Злиться и есть.

Зараза. И дура. И неизвестно, что хуже. Хотя в заразу-то он влюбился, а вот дуру из нее хотелось вытрясти. Вместе со всеми ее глупыми сомнениями и самоедством.

Откуда у нее времени-то хватает на то, чтоб постоянно себе рану расковыривать?

Она что, мазохистка что ли? Вот угораздило-то… Ой, попаааал…

Мир отгрыз кусок мороженого практически с остервенением, чтобы потом его с таким же остервенением и пережевывать, чувствуя, как кусочки соли хрустят на зубах.

И ведь бросить ее не сможет.

Только попытался представить себе, как появляется на ее пороге чтобы сказать, что он устал, что она его достала и в море слишком много рыбы, чтобы тратить столько времени и нервов на одну контуженную селедку, сразу же спасовал. Ну не сможет он уже от нее отказаться. Вроде бы немного времени прошло со знакомства, а он успел всей душой к ней прикипеть.

Все, как мечтал, получилось — совпали телами, душами, мыслями. Кроме одной — крайне навязчивой Амининой мысли о том, что любить его она не может.

— Дура… — Мир догрыз мороженое, салфетку бросил в мусорный бак со всей силы, к машине вернулся…

И к Амине тоже вернулся. Долго трезвонил, конечно. Был шанс, что она спит давно и он ее сейчас разбудит, но стыдиться Мир даже не пытался.

Открыла Краевская действительно не сразу, стояла — то ли заспанная, то ли заплаканная, завернувшись в большой байковый халат не по погоде, сложив руки на груди.

— Чего пришел? — спросила зло, изучая своим тяжелым взглядом. Будто искала, к чему придраться можно.

— Любить тебя хочу. Даже такую идиотку.

Не давая ей времени возмутиться, дверью перед носом хлопнуть, физически расправиться, зашел, за своей спиной хлопнул, обнял прямо такую — злую, над землей поднял и вглубь поволок.

Все же плакала, дура-то. Соленая вся.

Ну вот как с ней жить? Рядом — плохо. Ушел — плохо. Любишь — плохо. Не любишь — сразу в плач бросается… И сама не знает, чего хочет. И за себя решать не дает.

— Я тебя люблю, ясно? — не тратя времени зря, Мир развязал халат, ночную сорочку со странно дышащей, будто всхлипывающей, Амины стянул, теперь уже голое тело обнял, запрокидывая одной рукой голову, а другой все тело оглаживая. — И это не обсуждается. Поэтому если я дверью хлопаю, уходя, то это временно. Тоже ясно?

Амина кивнуть попыталась, но было тяжело, учитывая, что голову Мир фиксировал надежно.

— О Шахине своем сраном забудь наконец-то. Ничего он тебе не сделает. Никогда. Со мной будешь или без. Трусом был, трусом и остался, сама ведь говорила. Но другое меня удивляет. Как ты, Амина, умная женщина, можешь быть настолько глупой, чтобы принимать его слова близко к сердцу? Не мои. Не своим названных родителей. Не других близких людей, а его. Я говорю тебе, что люблю, а тебе важно, что он говорит. Как? Ответь.

Продолжая задавать вопросы, Мир и с себя рубашку стянул, на какое-то время отпустив Амину, ненадолго — снова скоро к себе прижал.

— Есть что сказать? — и заключительный вопрос задал. Наверное, единственный, на который действительно требовался ответ. Остальные-то так — для подумать…

— Нет.

— Кто бы сомневался… — после чего Мир бросил все попытки ее или себя вразумить.

* * *

Что Амина почувствовала, когда Дамир ушел, хлопнув дверью — панику. Вроде сама его об этом попросила, но стоило понять, что это мог быть конец, что их конец мог выглядеть именно так — его громкими шагами по полу спальни, коридора, а потом звучным хлопком двери, стало дико страшно.

Шахин вылетел из головы, вечные поиски повода для того, чтоб себя пожалеть вдруг оборвались. Потому что впервые за долгое-долгое время у нее на самом деле появился повод бояться и отчаиваться. Он ведь мог уйти навсегда…

Следующие часы, в которые Мир бродил по парку, расправлялся с мороженым, и ездил по городу, Амина пыталась заставить себя учиться — учиться жить без него. Снова одна. Но ничего не получалось.

Сердце рвалось к нему, а глаза все плакали и плакали. Когда же в дверь позвонили, захотелось разрыдаться уже от счастья — потому что только так, только почувствовал, насколько реально ей станет больно, если он уйдет, Амина поняла — без него уже не сможет.

Понять-то поняла, но сказать вслух это пока не решилась. Чуть позже.

Той же ночью, уже после того, как Дамир заснул впервые на ее кровати, лежа на животе, обняв руками подушку, отвернув лицо к окну, Амина с небывалой жадностью впитывала взглядом эту картину, пользуясь уверенностью в том, что он никогда не узнает, как она может смотреть на него — так же беззащитно и беспомощно, как он сам.

На место старой фотографии совсем не обязательно вешать новую. Дело ведь не в замещении одной любви другой. Но и неготовность заменить не означает неготовность вновь полюбить.

Амине казалось, что полюбить после Илюши она действительно уже не сможет, не захочет, не посмеет. А потом в ее жизнь ворвался один парень из клуба Баттерфляй, и все перевернул.

Каких сил ему это стоило — одному богу известно, но удалось ведь… Удалось.

— Я люблю тебя, Мирка… — коснувшись губами плеча мужчины, Амина тоже закрыла глаза, чтобы заснуть, встретить новый день, который неизвестно что несет. Главное, чтобы он больше не уходил. Чтобы с Шахином не дрался. Чтобы рядом был. Цел и здоров. И счастлив. И… И чтобы просто был. Всегда.

Глава 22

— Дядя Аббас, здравствуйте…

— Здравствуй, Дамир, здравствуй! Очень рад тебя слышать, дорогой мой мальчик… — как каждое его «зернышко», сколько бы лет им не становилось, оставалось для Аббаса ребенком, так и в родном племяннике он тоже до сих пор видел резвого мальчишку, который обожал бегать летом по их с женой двору, размахивая деревянным мечом. — Какими судьбами? С родителями все хорошо? А с сестрами? Племянник подрастает?

С Сарой-то они созванивались часто, а в последнее время так вообще практически ежедневно, но Мир звонил дяде куда реже. А сегодня ведь не праздник и не памятная дата, значит, повод должен быть серьезным.

— Все хорошо, дядя Аббас. Все здоровы. Лала как от вас вернулась, отойти не может. Все ходит какая-то загадочная, задумчивая… Вздыхает тяжело. Мы тут думаем, что влюбиться успела, пока вас и бабушек навещала, как считаете?

Аббас рассмеялся в трубку. Смеялся долго, заразно, от души.

— Все может быть, милый. Все может быть… Знаешь сколько у нас тут женихов-то завидных? Не стыдно вашей Лале предложить.

Мир тоже рассмеялся. Хотя звонил, если по правде, не затем вовсе. Сегодня волновало его другое. Что? Тянуть не стал…

— У меня просьба к вам, Аббас-бей. Очень важная. И очень большая. Амины касается…

— Говори… — голоса обоих мужчин стали серьезными. Сара, конечно же, первым делом рассказала брату о том, кто именно в скором времени непременно станет ее невесткой. Аббас… крайне удивился. Небывало, невообразимо, впервые, за долгие-долгие годы до такой степени. А еще обиделся слегка на Амину, которая, звоня раньше, и словом об этом не обмолвилась. А потом понял, почему. Его любимое зернышко «Граната» считала, что это постыдно.

Ведь и он, и она помнили, как ярко и красиво разгорались чувства восемнадцатилетних Амины и Ильи. И признаться, пусть даже через восемь лет после смерти мужа в том, что она решилась попытать счастье еще раз, для нее было тяжело.

— Амина сказала мне, что вы ей предложили место в Баку… — Мир тогда очень хорошо запомнил слова Краевской. И свою реакцию тоже помнил. Поклялся, что ни за что не пустит, но сейчас все немного изменилось.

— Было дело, предлагал… Но она пока согласием не ответила. Думает еще.

— Знаю, что не ответила. Я за нее ответить хочу. Скорей всего… она согласна. Так что ждите…

— Дамир, как так?! — и вновь удивление Аббас-бея было неподдельным. Ему сложно было понять, что творится в головах и душах этих молодых. Тем более сложно, их не видя. С Ильей когда-то было проще — они с Аминой постоянно мелькали перед глазами и все читалось на молодых лицах, а вот за отношениями Амины с Миром он мог следить только из рассказов. Сары и Людмилы Васильевны, которые подчас давали абсолютно противоположные показания.

— Так нужно, Аббас-бей. Поверьте.

— А ты?

— А я… А я к вам не пойду, — и если после первого «а я» Мир запнулся, то второе получилось даже в меру радостным и игривым. — Я в танцах не силен, вы же помните…

И вновь рассмеялся, явно пытаясь показать более легкомысленное отношение к происходящему, чем есть на самом деле.

— Ну ты же понимаешь, что выбор всегда будет за ней. Я, конечно, готов принять. Хоть завтра. Проблемы в этом нет. Но захочет ли она?

— Захочет.

Сам Мир в этом почти не сомневался. Верил в лучшее, конечно, но жизненный опыт подсказывал, что до счастья еще не один шаг.

* * *

— Людмила Васильевна, здравствуйте, — следующий звонок адресован был старшей Краевской. С ней созваниваться Мир не перестал.

— Здравствуй, Дамир. Как же мы рады тебя слышать, — а с ней — значит и с Николаем Митрофановичем, секретами от которого свекровь Амины не обзавелась. — Как ваши дела?

Как-то Людмила даже признавалась, что звоня ему, она получает информации о жизни любимой дочки больше, чем лично от Амины.

— Наши дела… Как всегда, кажется.

— Ссоритесь? — Людмила спросила с жалостью, а Мир же даже развеселился.

— Но каждый раз миримся, не волнуйтесь.

— Ну ты держись, Дамир. Сил тебе, ребенок… — в принципе, каждый их разговор проходил по подобному сценарию. Людмила чуть ли не молилась на Мира, видя в нем спасенье для своего ребенка от мучительного одиночества. К сожалению, для ребенка упрямого и часто глупого.

— Спасибо, — вновь улыбнувшись, Мир набрал в грудь побольше воздуха, а потом заговорил, — я вот что решил…

Позвонил к Краевским сознательно — для одобрения собственного плана и внесения кое-каких корректив. Они выслушали внимательно, не перебивали, хоть и слышно было, как иногда хотелось. А потом одобрили.

— Тебе виднее, Дамир, как лучше поступить. Главное, знай, что мы всегда поддержим.

Получив их напутствия, Мир даже почувствовал себя лучше, хоть на плечи и сильно давила усталость и сомнения.

Он откровенно устал бороться с ветреными мельницами. Обломал об них уже с десяток шпаг, а они все издевательски продолжали вертеться, срабатывая одновременно и неплохими вентиляторами, которые отбрасывали на приличное расстояние, стоило подобраться слишком близко к Амине.

Мир не чувствовал ревности к Илье. Принимал как данность, что стой перед Аминой он и мужчина из ее прошлого, но живой, выбор всегда был бы сделан в пользу Краевского. Это понимание делало больно. Больно невыносимо, но не заставляло возненавидеть давно умершего человека.

Сердцу ведь не прикажешь. Не прикажешь Амине любить себя сильнее. И себе не прикажешь разлюбить ее.

Другое дело, что она до сих пор отчаянно боролась с любыми его попытками окончательно и бесповоротно определить для обоих: кто они друг для друга? Все талдычила о том, как пройдет время и он устанет, сам уйдет… Чем раздражала до зубовного скрежета. Никак не собралась перебраться из своего угла в его, точнее в их общий. С Имагиным даже за спиной Мира поговорила… об увольнении.

Тот, конечно, свое добро не дал, отправил еще думать, но тут же Бабаеву позвонил, чтобы выяснить — что за чертовщина у них там творится?! И речь он вел совсем даже не о клубе. Больше ни для кого в целом мире, кажется, не было секретом, что главная бабочка Баттерфляя и его управляющий портят жизнь друг другу с раннего утра и до позднего вечера, а иногда и ночью, деля на двоих все время.

Миру и сказать было нечего. Он понятия не имел, что творится в голове Краевской. И откуда там мысли об увольнении, а значит, об очередном побеге…

Но тогда же, в принципе, у него и родился неплохой, как ему казалось, план. Не зря ведь говорят: хочешь победить преступность — возглавь ее. В принципе, применима эта теория поведения не только к преступности. Во всяком случае, Мир на это очень надеялся.

Вот для этого-то и совершал все эти звонки. Планировал возглавить Аминин побег…

* * *

— Алло, здравствуйте, Тахир.

— Здравствуйте… — теперь Миру ответили с опаской в голосе. Это и ясно. Звонят с неизвестного номера, да еще и по имени обращаются.

— Меня зовут Дамир Бабаев. Мне дал ваш номер Аббас-бей, руководитель ансамбля «Гранат».

— Слушаю… — после представления опаски в голосе Тахира меньше не стало. Тоже не странно — все же с Аббас-беем в жизни семьи Джафаровых связаны были не лучшие времена…

— Я хотел бы поговорить с вами относительно вашей дочери, Эмине…

— Слушаю-слушаю, — а стоило упомянуть имя любимой дочери, как Тахир стал крайне нетерпелив. С жадностью слушал, не перебивая, а потом засыпал вопросами. Как? Когда? куда? Откуда?

Кажется, в доме Джафаровых сегодня должен был быть очень необычный вечер. Ведь всем услышанным Тахир планировал поделиться с женой, а потом уж не знал даже — вместе с ней же плакать или смеяться…

* * *

Закончив свой марафон звонков, Мир положил на рабочий стол телефон, вздохнул.

— Ох, Амина… Почему с тобой так тяжело? Вот везет же другим мужикам. Бабы как бабы. А у меня… богиня.

Улыбнулся, когда представил ее лицо — как поморщилась бы, услышав такое, потом полез в верхний ящик стола, достал коробочку, открыл.

Колечко выбирал с Наирой. Звали с собой и Лалу, но у той не получилось. Хотя может и к лучшему. Наконец-то выдалась возможность спокойно поговорить с рассудительной и мудрой теперь уже не просто сестрой, а даже матерью.

Наира его выбор одобрила. Не кольца, а будущей жены. Подбодрила словами о том, что Амина кажется ей девушкой хоть и скрытной, но иногда все же не способной удержать все истинные эмоции в себе, и вот в такие моменты в ее взгляде, обычно довольно искристом, а то и колючем, мелькает нежность. Нежность адресованная не только конкретно ему, а всем подряд.

Значит, как сказала Наира, в ней скопилось очень много этого чувства, которое нужно кому-то дарить. И ему очень повезет, если сумеет убедить ее подарить нежность именно ему.

Ну а как именно убеждать — это уж вопрос не к ней.

Лала потом долго обижалась на Мира, что не дождались ее, но младший Бабаев все же выкрутился — заручился поддержкой младшей сестры в другом, не менее важном задании.

Дамир глянул на часы — как раз полдень — где-то там это задание потихоньку начинает исполняться. Значит, и ему пора двигаться.

Взяв все необходимое, Мир вышел из кабинета, а затем и из Бабочки.

Тихой-тихой, будто затаившейся. Кажется, это место тоже волновалось. Вряд ли за него, скорей за Амину.

— Не волнуйся, милая. Мы сюда еще вернемся.

Успокоив здание, Дамир забрался в машину, тронул.

* * *

Амина с Лалой стояли у входа в большой городской парк. Очутились они тут, как казалось Амине, чисто случайно. А вот по мнению Лалы, все шло четко по плану.

Ей было дано распоряжение вытащить главную бабочку Баттерфляя на дружеский обед где-то неподалеку, потом довыгуливать ее сюда, зайти в середину…

— Лала, мне скоро ехать нужно будет… — Амина глянула на часики на запястье, а потом извинительно улыбнулась девушке, с которой они сегодня так хорошо провели время.

Вообще, как ни странно, со всеми родственниками Мира Краевская чувствовала себя более чем комфортно. Иногда ей с кем-то из них было даже спокойней, чем с самим Дамиркой. Почему? Ответить несложно — Амина до сих пор не разобралась в себе и в своих чувствах к нему, поэтому видеть каждый раз в его взгляде беззащитность неподдельной любви было больно.

С Лалой же они абсолютно совпали. И тем, как мыслят, и тем — о чем, как на мир смотрят, как смотрят на… Мира. Им было легко общаться. И даже молчать легко. Они обнаружили это почти сразу после знакомства — как-то раз Лала приехала к Миру, у которого как раз гостила Амина.

В тот вечер Дамир расположен к беседам не был — бурчал только и супился, Амина же играла роль радушной хозяйки. И если еще первый час обе девушки пытались как-то повлиять на своего надувшегося джигита, то устав, в конце концов, плюнули, оставили его наедине с телеком, а сами отправились на кухню — гонять чаи с пироженками.

Там, на кухне, переобсуждали все на свете, насмеялись от души, косточки по одной перебрали — брату и парню. Разошлись союзницами, соратницами, единомышленницами и чуть ли не разлученными в детстве сестрами из индийского фильма.

Мир по этому поводу потом пытался Амину подкалывать. Мол, бросила расстроенного мужика, ушла куда-то с сестрой, а он тут страдал, между прочим…

Амина же на мелкие провокации не велась. Популярно объяснила, что хитрость мужиковскую давно раскусила — и когда он действительно грустит, а когда просто на «пожалелки» напрашивается, различать научилась. Что «ушла куда-то» — это в соседнюю комнату, и как бы сильно он ни страдал, уж если б поскулил из комнаты о том, как во внимании нуждается, они вернулись бы.

Правда, Амина его хоть и отчитала, но потом все равно пожалела. Все-таки права была Зарина, когда рассуждала, что заводить мужика, которому не стукнуло тридцать — это усыновлять младенца. Так и есть. Но в то же время подруга и ошибалась… Когда младенцу стукает тридцать… ничего не меняется. У них продолжаются периодические приступы хандры, они все так же любят, чтобы их по головке погладили, загривочек почесали, чтобы рассказали, как он силен и могуч, как же всем вокруг повезло, что он вот такой вот есть, ну и что больше всех, конечно же, повезло той, которая удостоена чести чесать тот самый загривочек и целовать в носик. Здорового. Тридцатидвухлетнего. Мужика.

Вот такое оно бывает… Мужество. Но это так трогательно, что сердце щемит. У Амины каждый раз щемило. Действительно ведь сильный. Действительно ведь ответственный. Действительно ведь делает все и даже больше. Работящий. Добрый. Ласковый. Честный. Сильный. И нуждается иногда в перезагрузках. Как все. А что самое важное — перезагрузка для него — это ее ласка, а не виски с друзьями и девочками. Амина это понимала и ценила, поэтому относилась снисходительно.

А Лалу после того вечера без лишних сомнений занесла в небольшой список тех людей, общение с которыми для нее приятно. Поэтому, увидев сегодня ее номер на экране телефона, Краевская искренне обрадовалась и так же искренне с радостью согласилась на совместный обед.

— Да, без проблем, у меня тоже встреча на два, так что скоро поедем. Но я еще кое о чем спросить у тебя хотела. Пройдемся? — Лала посмотрела на Амину, улыбнулась застенчиво, кивая в сторону парка.

Ох, бедные у девочки родители… И мужик тоже бедный будет. Ей же нереально отказать, когда так смотрит! Даже Амина не смогла, что уж говорить о людях куда более близких.

* * *

Они прошли через арку, ведущую в парк, направились к первому разветвлению тропинок.

— О чем ты хотела меня спросить?

Амина видела, что Лала нервничает, ведет себя спокойней, чем обычно, не сыплет вопросами и рассказами, даже движения у нее более плавные, чем обычно. Амина сказала бы, что девушка взрослеет, но не так резко за неделю же? Видимо, ребенка что-то гложет…

— Я парня встретила одного…

— И что? — Амина заглянула в девичье лицо, сдерживая улыбку. Гложет… Еще как гложет…

— И влюбилась… Очень…

Дальше Амина шла молча, слушая… Слушая внимательно, и будто в каждом слове, в каждой фразе видя себя в юности, вспоминая… Она в семнадцать влюбилась так же — быстро, сильно, нежно. Но ей и поделиться-то было не с кем. А ведь ее разговор с подругой звучал бы приблизительно так же.

Лала рассказывала о своем любимом, а перед глазами стояло лицо Илюши. Его длинноватые волосы, серые глаза, тонкие кисти, длинные гибкие пальцы…

И на сердце становилось так хорошо. Не больно, не горько, не отчаянно, а хорошо. хорошо потому, что это было, а не из-за того, что было давно и недолго… Впервые, наверное, Амина вспоминала о муже вот так.

— Но я не понимаю его, Амина. Вот совсем не понимаю… — в какой-то момент Лала остановилась посреди тропинки, повернулась к Амине, заглянула в ее лицо, ища ответа там. — Я-то его люблю. А он меня?

— У него спросить нужно, Лала. Я-то точно за твоего кавалера ответ не дам.

Бабаева будто отмахнулась, а потом вновь заговорила:

— То есть ты у Мира спрашивала, да? Вот так подошла и спросила: а ты меня точно любишь?

Амина пожала плечами. На самом деле, нет. В его чувствах она давно уже не сомневалась. Не знала, что с ними делать, но не сомневалась, что делать что-то надо…

— Мы с Миром — это одно, а вы — другое.

Лала застыла на какое-то время, а потом опустила взгляд, прошептала себе под нос: «ну хоть у вас все будет хорошо, уже славно», а потом резко перевела тему.

И Амина вроде бы чувствовала, что никак не помогла ребенку разобраться с его проблемами, но в то же время понимала, что в таком возрасте все равно решения будут приниматься без оглядки на любые советы. Так какой в них смысл?

Минутная стрелка все ближе подходила к крайнему отведенному на прогулку времени, а Лала все продолжала заводить Амину вглубь парка.

— Знаешь, я думаю, что тебе повезло с Миркой.

— Думаешь? — Амина усмехнулась. Хотя, на самом деле, не сомневалась в том, что Лала говорит искренне.

— Да. Он хороший. И умный. И… И дальше ты сама иди, хорошо? Вон по той тропинке, — Лала указала пальчиком на одну из трех дорожек, — тебя там встретят. А я желаю вам счастья.

Сказала, и тут же развернулась, уносясь прочь.

Амина застыла от неожиданности. Такого поворота событий точно не ожидала. Проследила взглядом за уносящейся прочь младшей Бабаевой, а потом вновь развернулась лицом к тропке, на которую указала Лала.

И вариантов-то, на самом деле, целых два. Пойти туда и узнать — кто же там ее встретит и что же там произойдет. Или уйти, демонстрируя, что подобные сюрпризы ее не интересуют. Этот таинственный «кто-то», подговоривший сестру и устроивший пока что неведомое представление, конечно, будет жестоко обломан, обижен, но…

Никаких «но» он, пожалуй, не заслужил, поэтому…

Амина ступила на нужную тропинку, делая шаг за шагом. Ступала аккуратно, глядя под ноги. Не то, чтобы боялась подвоха, скорей боялась поднять глаза и увидеть что-то такое, что ей слишком уж не понравится…

Как казалось Краевской, шла она непозволительно долго — аж до следующей развилки, на которой ее ждал… Мир. Просто Мир.

* * *

Он видел, как медленно она идет, как внимательно смотрит под ноги, как старательно не поднимает взгляд.

Взгляд, который он любил смертельно сильно. Впрочем, любил-то он не только его. Он любил комплекс по имени «Амина». Состоял этот комплекс из моторчика — жутчайшего характера, тюнинга — прекраснейшей внешности, компьютерной системы управления — острого ума, блока питания — огромной души. И вот этот комплекс сводил его с ума.

Иногда хотелось схватить ее в охапку, обнять до хруста в ребрах, в себя через поры впитать, да так, чтобы потом ни в жизни никуда отпускать не пришлось. Чтобы вечно рядом была.

Сейчас сделать это хотелось особенно…

— Привет, — Амина подошла, вскинула взгляд, улыбнулась вроде и игриво, но осторожно. — Чего стоим, кого ждем? Это твое такси уехало? Я тут видела мальчика на детской машинке. Плакал бедный, видимо, недоволен клиентом остался.

Мир хмыкнул.

— Нет, Амина. Мой тот, который на трехколесном велике ехал. Прокатил с ветерком, спасибо ему. А ты что, пешком в наши края? Ножки не устали? Как обычно…

Оба вспомнили свои черепашьи бега в парке после свадьбы, оба заулыбались еще сильней.

Мир понял, что совсем не нервничает. Нервничал почти месяц до этого, а теперь успокоился. Совсем. Смирился, принял, осознал. Сделал это еще раньше, чем она определилась с выбором. Кстати, о выборе…

— А что мы тут делаем, Дамирка? — Амина окинула взглядом место их дислокации. Лала, конечно, завела ее в один из самых дальних парковых уголков. Вокруг ни тебе лавочек, ни детских площадок, привлекающих внимание посетителей. Даже детский визг сюда практически не доносился.

Мир стоял четко на дорожной развилке. Как казалось Амине, выбор не самый удачный. Если кому-то взбредет в голову прогуливаться тут же — придется освобождать дорогу, но Мира это, кажется, не волновало…

— Стоим, Амина. Вроде бы хорошо стоим, да? — Дамир развел руки, оглядывая парк, будто свои владения. Стояли действительно хорошо. Близко, рядом, мирно, улыбчиво…

— А если серьезно? — но ей этого было мало. Хотелось определенности. Пришлось давать.

— А если серьезно, то у меня к тебе два предложения.

— Каких же? — сердце девушки пропустило удар. Возможно, даже два. И душа ухнула в пятки…

— Начнем с первого, пожалуй, — а Мир же стал серьезным. Опустил правую руку в карман брюк, достал оттуда сжатый кулак, раскрыл… — Выйдешь за меня замуж?

А на ладони лежало колечко.

Дамир с горечью отметил, как в глазах Амины зажегся страх. И прекрасно знал, чем закончилось бы его предложение, будь оно одно…

Категоричным «нет», причиной которого стал бы тот самый страх и абсолютная неготовность идти дальше даже через восемь лет после смерти мужа. Даже через три проведенных вместе месяца.

Как-то раз Миру приснился жуткий сон. Наверное, именно этот сон и стал причиной для того, чтобы остановиться, задуматься, переосмыслить и свое поведение, и ее реакцию, и перестать переть танком.

В этом сне он делал Амине предложение. Происходило это прямо-таки сказочно. На носу какого-то огромного лайнера, на которым они и не были-то никогда, ночью, под звездным небом, без лишних свидетелей, зато под звуки плеска морских волн.

Мир опустился тогда на колено, достал коробочку с кольцом, открыл ее одной рукой, ведь другая была занята огромным букетом красных роз, вскинул на любимую Амину абсолютно счастливый взгляд, без малейшей доли сомненья, а потом выпалил, в принципе, то же, что говорил сейчас в реальности:

— Любишь меня? Станешь моей женой?

Но то, какой она дала ответ, даже там — в его сне, выбило из колеи в настоящей жизни на долгие дни…

— Любила я мужа, Мир… Единственного…

Там, во сне, Амины произнесла эти свои слова и ушла. А он так и остался на палубе корабля, чувствуя только жгучую боль в груди.

Все же больнее сделать она не могла бы. Даже нарочно, даже если пыталась бы…

Мир еле пережил тот свой сон. Проснулся, будто оплеванный. Не мог на Амину смотреть — все казалось, что она сейчас повторит.

И как же четко он понимал, что так и будет. Непременно будет когда-то, если он продолжить гнуть свою линию, а она так и не дозреет до того, чтобы признать — любовь к первому мужу не предполагает полный запрет на попытку полюбить еще раз. Иначе. По-новому. Уже его… Но для этого ей нужно захотеть к этому прийти. Поэтому…

— Это было первое предложение, а теперь будет второе.

Так и не дождавшись от Амины ни слова, Мир сжал кольцо в кулаке, а другой рукой достал из нагрудного кармана конверт, протянул…

— Что это? — Амина не спешила брать его, смотрела растерянно.

— А это билет домой, Амине-ханым. Я же обещал, что мы туда вернемся. Вот. Ты можешь вернуться.

* * *

Зачем он купил билет в Баку? Зачем переговорил с Аббас-беем, уверившись, что Амину там ждут, что для нее там будет место? Зачем связался с ее родителями, предупредив о скором приезде дочери?

Все это для одного — для нее. Ее переезд в Киев восемь лет тому — был побегом. Уже не первым. И вела себя она как беглянка — никакого постоянства, надуманные цели, жизнь — как преодоление коротких дистанций, а дальше снова планирование каких-то глупых целей, стремиться к которым нужно просто потому, что к чему-то нужно стремиться каждому человеку.

Амина совсем запуталась в своей жизни. И он ни капельки не помог ей в том, чтобы в ней же разобраться. Только усложнил все в разы. Хотя, как Мир искренне считал, и Людмила Васильевна его в этом поддерживала, на данном жизненном этапе Амина должна была сама все осознать.

Миру казалось, что такого осознания ей нужна пауза, а то и перемотка в далекое прошлое. Ей нужно было заново посмотреть на свою жизнь, дойти до того перекрестка, на котором они сейчас стояли и наконец-то решить, в какую-то сторону сделать шаг.

Туда, где он ждет. Ждет, чтобы подать руку, а потом уж позволить выбирать общее направление, если ей будет нужно иметь такую возможность.

Или туда, где всегда можно будет жить прошлым, лелеять память, упиваться тоской и светлой грустью.

Ее нужно было вернуть домой, в Баку. Дома и решения принимаются легче, и души лечатся, исцеляются, там можно выплакать все слезы, которые еще остались. Там можно вновь пережить историю Амины и Ильи Краевских, чтобы наконец-то понять, имеет ли право Дамир на свою историю с ней?

— Ты меня выгоняешь? — Амина пока так и не взяла билет в руки. Только вскинула на мужчину взгляд. Еще не понимает. Совсем. Даже, кажется, обидеться хочет.

— Я даю тебе временную передышку, Амина. У тебя есть два месяца на размышления о первом моем предложении. Если, конечно, ты не хочешь дать ответ сразу, — Мир хмыкнул, Амина же сглотнула.

Нет. Давать ответ сейчас она не хотела. Сказать «да» не смогла бы, а отказывать… Страшно было даже предположить, как больно она сделает мужчине, стоявшему напротив. Мужчине дорогому. Мужчине любимому, но… Но просто в ней еще не так много уверенности, чтобы позволить себе ответить утвердительно.

— А как же Баттерфляй?

— Я буду очень стараться, моя радость, — Мир улыбнулся. Представил почему-то, как будет строить бабочек, которым нужно репетировать, выступать, не лениться. Как кормить их будет — долмой… Придется, похоже, сложно. Но надо.

— А как же… А если я не хочу? — Амина насупила брови. До сих пор искала лазейку для ссоры, обиды и для того, чтобы пойти на попятные. Оно и ясно — давно привыкла к тому, что никто не имеет права принимать решения за нее. А тут нашелся штрих, решивший качнуть свои правила.

— В Баку не хочешь?

— Да, — и даже повелась на его провокацию.

— То есть, замуж сразу пойдешь? — и снова испугалась.

— Нет…

— Тогда Баку…

Мир тряхнул билетом, предлагая его взять.

Со стороны, наверное, казалось, что все это дается ему легко, что это для него развлечение, а на самом деле сердце рвалось. Ведь до последнего верил, что она согласится замуж выйти. Согласится сразу. Что в любви признается верил. Что заживут…

Но нет.

— Баку, — Амина взяла из рук Мира протянутый билет, прижала к груди, посмотрела на мужчину прямо, решительно, искренне… Подошла в два шага вплотную. Лбом ко лбу прижалась, в самые губы заговорила. — Спасибо тебе, Мирка, за все. И за это тоже спасибо. Я не знаю, за что мне так повезло в жизни, за что ты встретился на моем пути. Но это безумная удача для меня, — замолчала на секунду, чтобы поцеловать. — И я тебя… И ты… И я… И ты мне дорог. Очень.

— Только ты не путай, Амине-ханым, мы сейчас не прощаемся с тобой. Так что рано благодарить-то за все. Я отпускаю тебя на «подумать», а не на «сбежать». Ясно?

— Ясно, — Амина улыбнулась, вновь касаясь его губ. — Но все равно спасибо.

— И тебе, — а потом Мир все же не выдержал, прижал ее к себе так, как хотел — до такой степени обняв, что даже дышать, наверное, было сложно, в волосы ее зарылся, вдыхая и вдыхая… А ведь отпустить придется… И вполне возможно, что вообще отпустить… Как?! — Я очень завидую твоему Илье, Амина… Очень, — пожалуй, не стоило бы ей о таком говорить. Пожалуй, никому не стоило бы, но сдержаться Мир не мог. — Мне до одури хотелось бы, чтобы ты когда-то… хоть чуть-чуть… хоть немного…. но и меня полюбила… Вот так.

А потом он резко оторвался, развернулся, ушел. Забрав с собой дар речи Амины. Просто потому, что только сейчас она наконец-то поняла, насколько больно делала одному — живому — человеку, своей любовью к памяти другого…

Глава 23

«Милая моя Амина. Любимая моя ханым. Прости за это письмо. Но я думаю, что так будет правильно.

Пожалуй, я не первый человек, пишущий подобные послания. По-правде, есть в этом что-то пошлое. И написать его очень сложно. Поэтому ты читаешь далеко не первый вариант. Но ты просто знай, родная, что я очень старался.

Хотя чтобы сказать, что я тебя люблю — стараться не нужно. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю…

Ты сейчас ко мне придешь, и я скажу это тебе вживую. И поцелую — в самые сладкие, самые мягкие, самые лучшие в мире губы. А потом в лоб — на котором не место морщинкам. А ты в последнее время такая серьезная, моя Амина, что вечно хмуришься. Я каждую из этих морщинок поцелую. И пальчик каждый. И ладошку. Но речь ведь тут должна быть не об этом, поэтому прости… Отвлекся — на тебя.

Я знаю, что у тебя еще нет жизненного плана. Хотя это не твоя вина. В нашей семье ответственным за этот самый план должен быть я. Прости, кажется, мне вряд ли удастся реализовать эту свою функцию. Но я попытаюсь компенсировать. Попытаюсь, как могу. И очень надеюсь, что моя попытка выйдет удачной. Мои пометки тебе пригодятся.

Танцуй, Амина. Танцуй так, как никто больше не умеет и не научится никогда. Так, как ты делала всегда. Меня свели с ума твои танцы. Твой огромный талант. Пожалуйся, не отрекайся от него. Танцуй, что есть мочи.

Люби, Амина. Люби мир так сильно, как любила меня. Помни, я во всем. Я в тебе, в родителях, в городе, в солнце и небе, в воздухе. Со смертью меня не становится меньше, наоборот, я обретаю возможность быть с тобой постоянно. Касаться тебя с дуновением ветра и целовать твои волосы, скользя по ним солнечным лучиком. Хотя бы ради этого, Амина, не закрывая свое сердце на замок. Поверь мне, когда-то будет очень важно, чтобы оно — твое жаркое сердечко, было готово. К новой встрече, к новым чувствам, к новой жизни. Я очень хочу, чтобы именно так и случилось, когда придет время…

Живи, Амина. Живи долго, счастливо, с памятью обо мне, но не одной лишь памятью. Прости меня за то, что ухожу так рано. Прости меня и нашу судьбу. Но умоляю, не мсти ей, отрекаясь от полной, счастливой жизни, которая тебя ждет. А она будет непременно такой, моя радость. В этом я даже не сомневаюсь.

Я люблю тебя, Амина. И это, пожалуй, все…

Твой Илья»

* * *

Прошло чуть меньше двух месяцев.

Амина медленно шла по Бакинской набережной. Отчасти потому, что хотелось прогуляться, подумать, насладиться спокойным течением жизни вокруг, отчасти потому, что после тренировки гудели ноги, и нестись галопом было проблематично.

Погода радовала. Чем-то напоминала привычное киевское лето — когда на градуснике двадцать с небольшим, а над головой ласковое солнце. Только представить себя в Киеве практически невозможно — тут-то все другое. Другой воздух — пахнет нефтью, пятна которой плывут по морской Каспийской глади. Другие люди — которые гуляют по этой самой набережной и днем, и ночью, абсолютно не боясь, которые смотрят иначе, более открыто что ли. Язык другой. Другие деревья. И даже земля. Земля другая.

Амина вскинула голову, позволяя солнцу ласкать кожу своими лучами.

Сегодня у них с зернышками выдался сложный денек. Совсем скоро им предстоит выступать на Бакинском фестивале народного танца, и по этому поводу хандрили все. Она, дети, Аббас-бей, доверивший ей свой основной Бакинский ансамбль, а себе позволил наконец-то хоть чуть-чуть отойти от дел.

Их встреча прошла так, будто не было десятка лет по отдельности. Аббас заметно постарел, но не утратил главных своих отличительных черт — прямой осанки и молодости во взгляде. Амина пришла к нему в зал на следующий день после приезда. Пришла как раз к моменту, когда дети стаей начали вылетать из тренировочного зала. Аббас заметил ее не сразу, сначала Амина успела уловить то, с какой нежностью он провожает взглядом эту громкую толпу, вспомнить, как когда-то давно, еще в детстве, и на себе ловила этот взгляд, почувствовать, как сердце щемит, а потом и речь утратить — ведь старый друг, лучший учитель ее заметил. Удивился, а потом в его взгляде загорелась та же нежность, умноженная на миллион.

— Дорогая моя, — он сам к ней подошел, сам в объятьях заключил, а потом сам же слезы вытирал — и со своих глаз, и с ее. — Приехала все же, не соврал Дамир…

Не соврал. Приехала. И первым делом примчалась к нему. Еще до родителей, до сестер, до друзей.

Аббас не требовал от Амины подробного отчета о том, как жила, что делала, почему только теперь вернулась. Но отчет получился как-то сам собой. И не то, чтобы сухой, краткий, по делу… Нет. Они сели с Аббас-беем на низкую скамеечку, предназначенную для деток, он держал ее руки в своих руках, а она рассказывала, делилась, спрашивала. Возможно, даже слишком во многое посвятила, но сдержаться не могла. Он всегда вселял в нее желание говорить чистую правду. А чистая правда не предполагает избирательности.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог с работой, — он и не спрашивал-то толком, скорее констатировал. — Хорошо. Будешь этих моих зернышек до ума доводить. Давай завтра договоримся встретиться в девять, на двенадцать у них урок, я за это время тебя в курс введу, а потом сразу и с ними познакомлю. Зачем нам раскачиваться, правильно?

Амина кивнула. Раскачка ей была ни к чему. По правде, тогда она еще не до конца поняла, зачем ей эта поездка, в чем она должна помочь, что решить, но сидеть сложа руки уже не могла. Руки-то тут же сами тянулись к телефону.

Хотелось позвонить Миру, написать, вернуться… Но делать это было нельзя. Нельзя, пока не станет понятно — вернувшись, она будет готова посвятить себя ему. Поставить точку в прошлом и смотреть в будущее. Иначе может быть только хуже, а Дамиру только больнее.

Поэтому Амина держалась. Как бы тоскливо ни было без него. Как бы тяжко ни вздыхалось. Как бы сердце ни рвалось к нему, она должна была первым делом разобраться в себе.

На следующий день после встречи с Аббасом оказалось, что ноги, руки, голова до сих пор помнят все, чему Амина училась в юности. Дети встретили ее с интересом. Ей досталась сборная группа — и совсем кнопки, и девочки с мальчиками лет двенадцати-четырнадцати. В каждом личике горело живое любопытство. Иногда Амина замечала, как мелочь шушукается, обсуждая новую преподавательницу… Говорят, бывшую ученицу Аббас-бея… Говорят, жуть какую талантливую… Говорят, выскочившую замуж в восемнадцать и сбежавшую… Говорят, даже в ночном клубе работавшую… Много чего говорят.

Амина была искренне удивлена тому, какой фурор вызвало ее неожиданное возвращение.

Сразу же после визита в танцевальную школу Аббаса, она поехала к родителям.

Коленки задрожали еще задолго до того, как такси остановилось у нужного двора. Яблоня была на месте, вот только теперь две ее ветки поддерживали подпорки. Под ней все так же стоял стол, к сожалению, давно потерявший товарный вид. На нем больше не было скатерти, одна из лавок покосилась, лак потрескался. Видимо, надобности в нем больше не было, вот дружные когда-то соседи и забросили уход. Амина очень боялась вскинуть взгляд на родной второй этаж родительской квартиры.

А вдруг там давно забиты окна? Вдруг чужие занавески, вазоны чужие? Вдруг форточка открыта, только на улицу выходит пар из-под крышки чужой кастрюльки, а не одной из многочисленных блестящих кастрюль ее мамы?

Мир сказал ей еще в Киеве, когда провожал на самолет, что сообщил родителям о том, что она, возможно, приедет, но тогда Амина не в силах была спросить у него, все ли у них хорошо, не переехали? Хотят ли видеть?

Стыдно было. И перед ним, и перед родителями.

Вместе с этой поездкой на Амину обрушилось понимание того, как ее прошлая жизнь была эгоистична. Как эгоистично была ее зацикленность на горе. По отношению к Миру, по отношению к родителям — своим и Ильи.

Амина поднялась тогда на нужный этаж, нажала на звонок и стала ждать… Ждать, пока мама откроет дверь. Посмотрит с неверием, а потом сделает шаг назад, чтобы стоявший тут же папа смог убедиться — это она, их Эминка. Уехавший ребенок, который вернулся совсем взрослым.

Им было неловко. Амина смотрела в такие родные лица и отмечала, как сильно они изменились. И была уверена — мама с папой замечают то же — изменения в ней. И разговор почему-то не ладился сначала. Всё затухал, затихал, прерывался. Все понимали — впереди длинная дорога нового привыкания.

Они еще не смели касаться болезненных тем, а не болезненных, как оказалось, у них и нет практически… Разве что рассказы о сестрах и их детках. Выяснилось, что у Амины уже четверо прекрасных племянников.

И с ними она тоже познакомилась. Когда в первые же выходные родители устроили дома семейный пир. Снова, как в детстве, сестры Джафаровы с мамой крутили долму, пели песни, смеялись от души и иногда замолкали — глубоко вздыхая, глядя на Амину.

Они очень скучали по ней. Но давно уже смирились с тем, что, возможно, так больше и не встретятся. Поэтому ее приезд стал невообразимым сюрпризом.

В тот же вечер Амина узнала, что все сестрички замужем, счастливы, познакомилась с зятьями, которые оказались простыми ребятами, искренними, улыбчивыми, добрыми, любящими.

От души насладилась общением с племянниками и племянницами, которым очень понравилась их новая тетя. Она напоминала им куклу, о чем дети честно и признались за общим столом. Взрослые, конечно же, посмеялись над таким сравнением, но была в нем доля правды.

Родные тоже иногда смотрели на нее, приоткрыв рот. Они уже и забыли, какой она бывает, стоит заговорить, как плавно движется, как смеется, как смотрит… Фотографии, которые ими часто пересматривались, не способны были передать все те мелочи, из которых состояла их Эмине.

Уезжать никому не хотелось — ни детям, ни взрослым, но и остаться у родителей все не могли — места для такого количества людей все же было маловато.

Амина же ночевать в своей старой спальне не рискнула бы. Не была готова занырнуть сразу так глубоко в прошлое. Всему свое время.

Мир позаботился о том, чтобы ей было, где жить — снял квартиру. Снял такую, что зайдя туда, Амина вновь почувствовала укол совести. Он знал ее так хорошо. Знал, что ей нравится, а что раздражает. Знал, что нужно ей для удобства. А она же о нем не знала в этом плане практически ничего. Хорошо устроилась! Мужик ее любит, холит, лелеет, а она носом крутит… Дура.

И вновь хотелось тут же ему позвонить, но рано. Еще рано.

Первые несколько недель Амину волновала возможная встреча с Шахином и его друзьями. Волновала сильно, хоть Мир и сказал, что об этом беспокоиться нечего… Волновала, пока Амина не узнала страшную новость — Шахин больше никогда ей не навредит. Впрочем, не навредит он больше никогда и никому. Мужчина трагически погиб — несчастный случай на дороге. Ехал с семьей. К счастью, жена с ребенком остались живы.

Когда Краевская услышала об этом… Сначала забыла, как дышать, потом не поверила, а потом… запретила себе анализировать, какие эмоции эта новость у нее вызывает. Факт остается фактом — ее бывший жених теперь уж точно навсегда останется бывшим. Вот только жену его жалко и ребенка. Амина знала, как это — хоронить любимого мужа. И никому подобного не желала.

Так почти прошли те самые отведенные Миром два месяца.

Амина вновь привыкала. Ходила по тем местам, которые до сих пор остались неизменными. Но больше все же знакомилась с родным городом заново. Ведь за время ее отсутствия он преобразился кардинально. Все блестело, пылало и сверкало. На ветру развивался самый большой в мире национальный флаг, гондолы плавали по обновленной собственной небольшой Бакинской Венеции, в Баку появились свои пирамиды Лувра, в конце концов, теперь прямо из земли в небо бьют три пламенных языка. На месте гаражей, за которыми они с Ильей когда-то прятались, чтобы вдоволь нацеловаться, теперь находился школьный футбольный стадион.

Амина посетила все эти места. По крупицам восстанавливая самые яркие времена своей большой детской любви. Она ходила по улицам и вспоминала-вспоминала-вспоминала…

Иногда улыбалась, чувствуя, как начинают пылать губы или щеки. Иногда смахивала непрошенную слезинку. Часто доставала прощальное письмо Ильи, вновь перечитывая. Краевским звонила… Куда без этого? Оказалось, что для них ее возвращение в Баку — не новость и не удивление. Мир и с ними об этом поговорил.

— Амиша… Не мучай парня, зайка. Он такой хороший… — и пусть Людмила Васильевна понимала, что давить на дочку — неправильно, но не могла сдержаться. Как ей жалко было Дамира — не передать словами. Он дал Амине время разобраться в себе, а сам засыпал и просыпался с одним страхом — а вдруг разберется и поймет, что для него места в ее жизни нет?

— Очень хороший… — Амине же и ответь-то толком нечего было. Она скучала по Миру. Хотелось ему скандал закатить на ровном месте, подушкой в него швырнуть, укусить за нос, а еще… целовать-целовать-целовать. И в глаза смотреть. И любить… Очень хотелось. Но ему ведь не только это нужно. Ему нужна уверенность в том, что она полностью его женщина. Амина же за эти два месяца только шла по пути к этому осознанию…

Увидев свободную лавочку, Краевская направилась прямиком к ней. Прежде, чем совершать марш-бросок до дома, следовало немного отдохнуть.

Завтра у них с зернышками по плану очередная изматывающая тренировка, на выходных родители вновь ждали дома, на той неделе она пообещала одной из сестер, что вывезет племянников в горы. Планов было много, а еще…

Через семь дней заканчивался отведенный ей срок. И вот теперь Амина была уверена в одном:

— Быстрей бы… — сказала вслух, а потом вновь запрокинула голову, подставляя ее солнечным лучам. Она все решила. Все приняла. Осталось только дождаться.

* * *

В Баку не принято знакомиться на улицах. Вероятность того, что какая-то особь заведет свою призывную песню «кыс-кыс-кыс» или зайдет издалека со своим элегантным «девушка, а вашей маме зять не нужен?» крайне низка.

Тут и просто за руку-то пары ходили довольно редко, не говоря уж о том, чтобы позволять себе еще более откровенные нежности на людях. За два месяца Амина успела отвыкнуть от того, что кто-то может прямо на улице подойти, заговорить, окликнуть… Здесь на нее максимум посматривали с интересом, но предпочитали держаться подальше.

Ведь впечатление она производила неоднозначное. Не смогла отказаться от привычного своего, довольно эпатажного образа. Поэтому сегодня вновь рассекала по городу в своим любимых… сраных, как называл их Мирка… туфлях.

Когда услышала сзади оклик, Амина никак не отреагировала. Как-то не сопоставила тот факт, что кричат «Амина» с тем, что Амина — это вроде как она. И когда во второй раз окликнули, тоже не отозвалась. Третий, наверное, тоже пропустила бы мимо ушей, если не одна мелочь — прозвучал он совсем близко. В затылок практически. И уже шепотом.

— Амина…

— Мирка… — остановилась, как вкопанная, на каблуках крутнулась, а потом чуть ли носок к носу столкнулась с тем самым. С Миркой.

* * *

Ну что поделать? До двух месяцев он немного не дотерпел. Самую малость. Недельку. Но просто стало совсем сложно. Невыносимо.

Поэтому плюнул и приехал. В конце концов, он ведь не железный. Его жизнь тоже сейчас где-то в Баку решается. И бродит тоже где-то в Баку. Его жизнь…

Нашел он ее легко и быстро. Заглянул в школу дяди Аббаса, его там встретил, узнал, что с Аминой они разминулись, но уж на обратном пути до дому он ее точно поймает.

Так и случилось. Не заметить ее было сложно. Не заметить, когда так усердно ищешь — совсем нереально.

— Мирка… — увидеть же в глазах радость, а в голосе услышать неверие — просто сказочно.

— Он, — настолько, что даже руки задрожали, а губы в улыбке расплылись. — Сюрприз?

— Сюрприз, — они так и стояли — на расстоянии вдоха, глядя друг другу в глаза. Мир не знал, как выглядит сам, но Амина будто загорелась. Бесы. Те самые бесы, которые вечно плясали в ее глазах, завели совсем убийственный для него танец. — А как ты нашел-то меня?

Вопрос свой Амина задала далеко не сразу. Сначала зависла, улыбаясь, и глядя в милое сердцу лицо. Как же она все таки скучала! Как скучала! Но ни единой морщинки не забыла! Сейчас «инвентаризацию» провела и поняла — все на месте. Все к ней приехали. И как же хорошо, что на неделю раньше. Как хорошо…

— Сердце привело, — Мир улыбнулся, а потом не выдержал — сделал небольшой выпад вперед, коснулся губами кончика ее носа. Она сморщилась — не ожидала, а потом блеснула своими лукавыми глазищами, заулыбалась еще сильней. Явно ведь пакость родилась в шальном уме. Жуткая пакость, наверное. Для него — смертельная.

— Ты на честь мою покушаешься сейчас, Дамир-бей. Не положено у нас на улицах целоваться… — Говорила, а сама приближалась с каждым словом к его губам. — И за руки держаться не пристало, — сказала, а потом скользнула своей ладонью по его плечу вниз, сжала запястье сначала, а потом и пальцы переплела — свои и его. — И вообще, за то, что ты тут сейчас себе позволяешь, жениться на мне придется, — забросила его руку на свою талию, своими его шею обвила, последнее слово сказала прямехонько в губы, чтобы тут же их своими накрыть.

Зараза… Как иначе-то назвать?

Но любимая!

Боже, какая же любимая!

Баку не самый дождливый в мире город. Тут все же часто властвует зной. Но стоило Амине провернуть свою аферу, как прямо над их головами сначала знатно громыхнуло, а потом дождь упал стеной на буйные головы двух сумасшедших. Давая вдоволь нацеловаться, ведь прохожим теперь точно не до их нежностей — тут бы быстрей под крышу спрятаться, и слезы скрыть, а еще любые сомненья смыть и благословить. Наконец-то благословить.

На долго и счастливо. Нервно, своенравно, сложно, но вместе…

* * *

— Заходи! Ну заходи же! Чего ты стал на пороге?! — Амина потянула Мира за руку. А то действительно, мокрые оба, холодные, противные, хочется как можно быстрее шмотки снять, в душ горячий запрыгнуть, а потом в полотенце байковое завернуться. Дамир же встал как вкопанные на пороге ее квартиры, и стоит…

— Жду, когда хозяйка пригласит… Не могу же я вот так без спроса в дом ее вломиться… — Мир приподнял бровь, ухмыляясь.

Хитрый жук. Помнит, какой скандал она ему закатила за то, что в Киеве посмел вторгнуться на ее территорию. И теперь требует капитулировать. Официально пригласить, в ножки кланяться… Но врагу ведь не сдается наш гордый «Варяг», правда?

— Жди… Только дверь закрой, пожалуйста. А то дует…

Амина отпустила мужскую руку, отошла на пару шагов, повернулась к застывшему на пороге мужчине лицом, тоже усмехнулась как он.

Видимо, Мирка просто успел забыть за время их вынужденного расставания, с кем имеет дело. Но ничего. Ей не сложно. Она напомнит, кто из них главный провокатор-манипулятор…

— С какой стороны — сам решишь.

Глядя мужчине в глаза, улыбаясь все сильней, Амина взялась за пуговицы на блузке, начиная по одной их расстегивать.

Ткань была промокшей насквозь, липла к телу, поэтому снять одежду было самым настоящим кайфом, а снять, когда живот чуть ли не судорогой сведен от того, каким взглядом за происходящим наблюдает Дамир — изощренным издевательством.

Сняв блузку, Амина бросила ее на пол. Усмехнулась, когда дверь-то Мир закрыл, но с порога не двинулся. Спиной развернулась, берясь за молнию на юбке, которая находилась сзади.

Глаза закрыла, мечтая о том, чтобы самой справляться с той самой молнией не пришлось. Хотелось наконец-то его руки почувствовать.

И либо очень правильно мечтала, либо действовала очень правильно, но желание сбылось.

Мир приблизился, грудью в спину вжался, руками прошелся по голому животу, сжал грудь. Возможно, даже слишком сильно. Но оставшимися на молнии пальцами Амина чувствовала, что это он еще ласково, так как возбужден знатно.

Два месяца ведь. Для нее тяжелых. А для него? Для него вообще невыносимых.

Продолжая мять еще холодное, но такое мягкое, нежное, нужное тело одной рукой, другой Мир откинул со спины черные волосы, чтобы впиться зубами в кожу где-то на загривке.

Амина даже дернулась от неожиданности, а потом почувствовала, как от этого его порыва возбуждение множится, и тут же прижалась еще сильней, поворачивая голову, будто прося о том, чтобы поцеловал в губы.

Он вредничать, в отличие от дамы собственного сердца, не стал, отбросил ее руки, стягивая юбку, а потом развернул круто, на руки подхватил, в тот самый душ понес, о котором она мечтала… Когда-то мечтала, если честно. Сейчас-то уже другого хотелось. Его. Очень.

— Ты сама меня в дом пригласила, Амина, — Мир же, продолжая раздевать и ее, и себя, теперь уже в ванной, вдруг посмотрел серьезно, так, что Краевская даже сглотнула непроизвольно. — Сама в жизнь свою пустила. Сама замуж согласилась идти. Хотя мы потом этот вопрос еще раз с тобой обсудим. Расписку с тебя возьму официальную, чтоб не спетляла ближе к дате. Так вот, даже не пытайся больше сделать вид, что в чем-то сомневаешься или чего-то боишься. Ясно излагаю?

— Ясно.

Ясно было до предела. Что до предела любит, и до того же предела хочет. Что до предела скучала. И до самого предела не отпустит. Хотя тут все сложней — не отпустит вообще.

— Тогда говори… — что именно следует говорить, было понятно.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Душ бил по головам практически кипятком, но кровь разгоняло не это.

Амину глубоко ошибалась, когда думала, что уютно ей станет в байковом полотенце. Нет, уютно ей было бы хоть на морозе, да даже на разбитых стеклах, но только бы в обнимку с Дамиром Бабаевым.

Резковатым, хамоватым, самоуверенным, но таким мудрым, ласковым и нежным. Таким терпеливым. С такими глазами… С голосом таким… С душой такой… Любимым.

* * *

— Спишь? — Мир разлепил один глаз, тут же ловя на себе взгляд абсолютно трезвых глаз Амины. То, что она-то не спит и даже не думает об этом, было очевидно. Лежит на кровати, подперев подбородок руками и внимательно глядя на отрубившегося Мира.

Стресс, что тут сказать? Он вот уже два месяца, как спать спокойно не мог. А тут дорвался до заразы, долг свой супружеский исполнил в полном объеме — и тут же заснул. Заснул спокойно, сладко, хорошо…

Но Амина с таким энтузиазмом гипнотизировала его взглядом, что долго поспать не удалось. Проснулся. Вслед за первым и второй глаз разлепил, в окно посмотрел — еще день. Значит, ненадолго заснул.

— Нет, — сел в кровати, руки на груди сложил, приготовился слушать. Судя по тому, как лихорадочно горели глаза Амины, она хотела именно поговорить.

— Вот и хорошо… — Мир не ошибся, Амина тоже села, одеяло отбросила, с кровати спрыгнула, началась носиться по квартире. Белье свое нашла, его тоже — ним в мужчину и бросила, а потом и джинсами с тенниской. Спасибо, носками не стала. С ее стороны это благородно. Сама оделась, в каблуки вырядилась, волосы расчесала… — Пойдем, — а потом встала над Миром, который продолжал восседать теперь уже в свалке собственной одежды, посмотрела выжидающе…

— Куда?

— Нам много куда нужно, Мирка. К моим родителям. К твоим, к Аббас-бею. К детям моим. В Бабочку…

— Прямо сейчас нужно?

— Да.

Мир посмотрел на Амину с подозрением, но все же встал, оделся. Града во время дождя, кажется, не было, но вот главную бабочку одной единственной градиной по голове явно огрело. Контузило прямо-таки.

Естественно, идти на поводу у женщины, находящейся в состоянии стресса, Мир не собирался, но голым с ней разговаривать сейчас тоже как-то неправильно. Разговоры-то надо серьезные вести.

Поэтому Мир запрыгнул в джинсы, набросил тенниску, к Амине подошел, в охапку сгреб, поцеловал во все, до чего дотянулся.

Амина пыталась вырываться, но не слишком успешно.

— Краевская, ты меня сейчас послушай, а потом, если по-прежнему будешь куда-то рваться, то пойдем, куда скажешь. — Девушка засомневалась, но кивнула. — Хорошо… Тогда давай начнем сначала…

Мир отпустил Амину, в карман нырнул рукой, достал оттуда то самое колечко, которое когда-то уже испугало Краевскую, поднял на уровень глаз.

— Я никогда не стану твоим Ильей. Но я хочу стать твоим Дамиром. Не сомневайся, я буду любить тебя столько, сколько нам будет отведено. Я возьму на себя все твои проблемы, которые ты не захочешь решать сама. Я готов жить с тобой… и твоим характером, — Мир хмыкнул, Амина же вообще не сдержалась от нервного смешка. — Я готов жить в том городе, который определишь ты — будь-то Киев, Баку или любая другая точка мира. Очень хочу попросить тебя о том, чтобы ты подарила мне детей. Желательно, трех, но этот вопрос подлежит обсуждению. Если ты захочешь больше — я готов, — и вновь улыбнулся, поймав такую же улыбку в ответ. — Я не ставлю перед тобой условий кроме одного… Выходи за меня замуж.

Закончив, Мир крайне технично надел кольцо на нужный пальчик. Скользнуло как по маслу. Будто на своем месте оказалось… Ну или Мирка все эти два месяца усердно тренировался, чтобы натянуть символ цепей семейного счастья на безымянный палец Амины даже в том случае, если она будет брыкаться, кусаться, орать матом… Решительный мужчина, что тут скажешь?

— Я принимаю твое условие.

Увидев же, как небольшой камушек блестит на пальце, Амина почувствовала облегчение. Все определено, решено… И слава богу.

— И тоже хочу кое-что сказать.

— Я слушаю…

Набрав в грудь побольше воздуха, Амина посмотрела в глаза Миру прямо и честно. Когда-то, десять лет тому, и предположить не могла, что вновь вернется в Баку, чтобы делать признания незнакомому тогда Дамиру Бабаеву. Что жизнь так закрутится, сначала обласкает, а потом выбросит на обочину, не подозревала. Что обочина — еще не значит вылет в кювет тоже не знала.

— Думаю, ты достоин лучшей судьбы, чем прожить жизнь со мной. Это будет тяжело… но, подозреваю, нескучно. Ты все это прекрасно знаешь и без меня. Но знай еще одну вещь…

— Какую?

— Я люблю тебя. Я благодарна тебе и прости меня за то, что была жестокой.

— Прощаю.

— А еще…

— Что?

— Ты мой… Мир… — Амина выпалила, вновь повисая на шее и начиная целовать.

А Дамир ведь уточнить хотел, спросить, что имела в виду? Амина же решила иначе. И теперь как хочешь, так и понимай. Хотя в принципе, неважно. По-всякому приятно.

Мир. Ее.

* * *

— Дамир, познакомься, это моя ученица, Эмине.

Дом Аббас-бея находился на окраине Баку. Он сам долго и тщательно выбирал именно это место. Тут было тихо, сюда редко заезжали машины, зато детям всегда было, где развернуться. И своим, и племянникам, и ученикам.

Вот и сегодня мама Эмине отпустила дочь к учительским детям. Семилетняя девочка прихватила с собой лукошко с финиками и тут же понеслась в любимый двор.

Нет, гулять со своими соседскими ребятами ей тоже нравилось, но в таких походах была своя экзотика, свой авантюризм, здесь всегда была возможность поболтать и с самим Аббасом, и отведать вкуснейших оладушек его жены… Да и дети его принимали Эмине хорошо…

Вот только сегодня в их компании было неожиданное пополнение…

Мальчик, выглядевший года на четыре старше, окинул Эмине быстрым взглядом, кивнул, а потом отложил свой деревянный меч на лавку, подошел, протянул руку для пожатия. Делал он все это серьезно, хмурился даже. Но не было впечатления, что новый знакомый злится. Нет. Он просто не отличался задорностью, вот и все.

— Очень приятно, Дамир Сабир оглы Бабаев, — представился по имени отчеству, чем вызвал непроизвольную улыбку у Аббаса, пожал девичью ладонь.

— А я Эминка… Меня дома так называют…

Девочка же немного растерялась. Нет, она-то помнила свои отчество и фамилию, но еще ни разу в жизни называться с их помощью не приходилось.

— Будем знакомы, — Дамир кивнул, отпустил руку девочки, вернулся к своему мечу…

— Это мой племянник, Эмине-ханым. Приехал к нам на пару недель из Киева. Слышала о таком городе?

Эмине внимательно следила за тем, как мальчик вновь берет в руки деревянный меч, как замахивается, будто собираясь прямо тут и сейчас сразиться с невидимым соперником… Девочка поняла, что Аббас-бей задал ей какой-то вопрос, далеко не сразу.

— Нет. Не слышала.

— Красивый город. Очень. Почти настолько же, как наш с тобой родной.

— Неправда, — Дамир же был куда более внимательным, чем хотел казаться. Остановился, вновь посмотрел на них своих взрослым серьезных взглядом, подбородок вскинул гордо… — Киев красивее.

Ответом же своим вызвал у Аббаса новый повод для смеха, а в Эмине непобедимое желание доказать, что парень заблуждается.

— А у вас там море есть? — что она тут же и попыталась сделать. Поставила свою корзинку на траву, руки на груди сложила, глядя на паренька так же серьезно, как он на всех вокруг.

— Нет, моря нет. Зато есть река. Огрооооомная, — и он тоже меч отложил, чтобы с помощью рук показать, насколько же эта самая река большая.

— Нет-нет-нет! Река у многих есть, а вот море — редкость. А наше море — так вообще только у нас и есть!

— Ха… Море… Да его озером называют. Тоже мне… нашла, — Мир отмахнулся, считая, что спор побежден. Но где там!

Дети даже не заметили, что Аббас-бей отошел, с любопытством наблюдая за разворачивающимся диалогом, что меч давно отброшен в траву, что лукошко с финиками перевернуто, а два упрямых ребенка спорят до хрипоты в горле о том, о чем спорить смысла нет.

— Какая ты невыносимая! — в какой— то момент Дамир не выдержал, всплеснул руками, выражая свое крайнее недовольство. — Я тебе азербайджанским языком объясняю — Киев — лучше, я и там был, и тут. А ты была? Нет! Ну и как сравнивать можешь?!

— Могу! — ответ Эминки же был прост и безапелляционен.

— Бедный твой муж будет… Это же надо! Такая мелкая, а уже такая упрямая! Я бы тебя замуж с таким характером ни за что не взял бы!

— Больно надо! — Эмине же только сильней нахохлилась, смотря еще более грозно. — Я бы за тебя замуж и не пошла бы! За упрямого такого! — и ответила в том же духе.

Тоже нашелся… жених… С мечом деревянным да рассказами о каком-то чужом городе, который красивей их самого лучшего в мире Баку!

— Не ссорьтесь дети, — спасение же пришло откуда не ждали, жена Аббас-бея позвала всех обедать. На те самые оладьи. Вот только ссора так раззадорила молодежь, что даже рядом сесть они отказались, а потом сверлили друг друга взглядами, наперегонки поедая оладушки, чтобы конкуренту меньше досталось.

— А он скоро уедет? — Эмине обратилась к учителю, кивая на победившего в схватке Мира, последний блинчик достался именно ему. От щедрого предложения его разделить Эмина отказалась. Ей не нужны были подачки.

— Эмине! Это неправильно! Лучше бы ты подумала о том, как его переубедить, а не как выжить побыстрей. Будь мудрой, девочка моя. Будь мудрой… Вот только получится это уже разве что в следующий приезд нашего уважаемого Дамир-бея. Так как завтра мы всей семьей будем провожать его домой… Не хочешь с нами?

— Нет, — провожать этого наглого парня? Еще чего не хватало! Нет уж. Пусть едет в свой Киев и сидит там, любуясь своей речкой. А она уж как-то сама погуляет по берегу лучшего в мире моря… И невесту себе пусть там ищет. А то ишь какой! Замуж ее не возьмет. Ну-ну. Мама вон говорит, что любой возьмет. А он что, не любой?!

Эта встреча возбудила Эминку до такой степени, заставила провести настолько вдумчивую практически бессонную ночь, что следующим утром она прямо таки на рассвете побежала к дому Аббас-бея, тихонько открыла калитку, пробралась во двор. Оставила на уличном столе, рядом с тем самым деревянным мечом, книгу. Красивую. С картинками. Собрание сказок. Ее любимую. Прочитав которую, только последний дурак может не влюбиться в Баку. В Девичью башню, в стены старого города, в храмы. И записку: «когда ты приедешь в следующий раз, я готова буду услышать твои извинения и признание, что Баку лучше!».

Хотела еще написать, что замуж за него не выйдет даже после этого, но времени было мало, а писать они только учились, поэтому Эминка и так потратила уйму времени на то, чтобы получилось грамотно и красиво…

Через год, может, два эта встреча совсем стерлась из девичьей памяти. Эмине так и не узнала — забрал ли парень книгу с собой, прочитал ли записку, сменил ли свое мнение.

Не знала, кто такой был тот Дамир. Не знала, как они встретятся в следующий раз. Не знала, что он станет для нее спасением, любовью и… Миром. Целым сказочным миром.

Но вот прошло немного больше двадцати лет и…

* * *

Глеб Имагин стоял, сложив руки на груди, насупив брови, переводя взгляд с одного человека, находящегося вместе с ним в когда-то Пирожковом кабинете, на другого…

Глава 24

День большой Бакинской свадьбы приближался неумолимо. Мир… был к этому не готов. Жить после женитьбы — легко, а вот пройти все девять кругов ада прежде, чем оказаться в том самом «после женитьбы», как оказалось, нет.

Вокруг одни маньяки. Это он понял сразу. Амина — маньяк. Его мама — маньяк. Ее мама — маньяк. Людмила Васильевна — маньяк. Одного понять не мог — если все эти женщины — самые настоящие исчадья ада, то как они смогли захомутать таких замечательных мужиков-то?!

Возможно, дьявол не всегда носит Prada, но он всегда в юбке. Тут без сомнений.

Хотя Мир ведь искренне любил, уважал, питал нежность к этим женщинам, но абсолютно не был готов к тому, какую деятельности они развернут в рамках подготовки к свадьбе.

Играть ее решено было в Баку. Тут Мир с Аминой не спорил. В конце концов, для тех киевских друзей, которые не смогут добраться до Баку, они соберут еще один праздник поскромней.

Так вот, Мир с Аминой не спорил, а вот Сара имела на этот счет свое мнение…

Она поддерживала идею с Баку, но абсолютно не разделяла мнения будущей невестки относительно места, которое ею было выбрано.

— Дамирчик, ну это ведь неправильно! Что люди подумают?! — приехав в Баку за две недели до запланированной даты, Сара поселилась в доме брата — Аббаса, а потом названивала сыну, который в это время работал в Киеве, чтобы вразумить через него Амину.

Сама Амина-то территориально находилась в азербайджанской столице. Во-первых, к свадьбе действительно нужно было готовиться, а во-вторых, взяв на себя ответственность за зернышек Аббас-бея, она не собиралась их бросать на полпути.

Поэтому Миру пришлось вернуться в Киев самому, а потом посещать любимую набегами на выходных, ну и готовить почву для ее возвращения.

Окончательно вопрос о том, где их семья останется после свадьбы, решен не был. Но как Амина не могла бросить зернышек на полдороги, так она не могла и отказаться от своих амбиций в Баттерфляе. Это по-прежнему было значимое для нее место. Это был неотъемлемый кусочек ее души. Она безумно скучала по своей работе. Почти так же, как по Миру, но его-то хоть видеть удавалось — вживую или по скайпу, а вот клуб нет. Кроме того, она не готова была бросить учебу. А осенью ей грозила новая сессия.

Поэтому после завершения турнира она собиралась вернуться. После завершения турнира и после собственной свадьбы. Вернуться, возможно, не навсегда. Неизвестно ведь, что завтра в голову стукнет? Но пока что бросать Бабочку она не собиралась.

В принципе, как и уступать будущей свекрови в вопросе, который был для нее более чем принципиальным. В чем угодно, но не в этом…

— А что люди подумают? — когда мама позвонила Миру, он как раз ехал с одной встречи на другую. В квартире творился полный кавардак. Как-то так совпало, что стоило Дамиру дозреть до мысли, что его жилья может оказаться со временем недостаточно большим для их будущей семьи, как сосед тут же собрался продавать свою двухкомнатную. Действовать пришлось быстро. Купил, стены снес, а дальше… А дальше быстро не получалось, так как есть в мире непобедимые вещи. И перечень их не ограничивается щетиной восточных мужчин, как когда-то думала Амина. В частности, среди таких вещей — скорость строительных работ. Голова Бабаева была забита строительной пылью, рабочими засадами и некоторым мандражом от предстоящей свадьбы до отказа. Поэтому особой радости от необходимости еще и в разборки мамы и Амины встревать Мир не испытывал.

— Ну как можно свадьбу во дворе гулять, ну Мирка?! Я такой ресторан нашла! Такой! Все поместятся. Всё наготовят. Музыка, артисты, фейерверки! Ну как так?!

— Пусть делает, как хочет, мам. Она об этом долго мечтала, имеет право, а ты потом на Лале отыграешься, — Мир скинул, понимая, что в решении проблемы особо не помог.

Конечно, всем было бы легче, если свадьбой руководил бы кто-то один. Одна проблема — так не бывает.

Поэтому время от времени возникали пожары, обиды, даже скандалы. Сара делала что-то, не посоветовавшись с Аминой, Амина делала свое, Кямала и Людмила тоже что-то делали, но исключительно после предварительного одобрения дочери. Но и это не всегда спасало.

В общем, Мир очень надеялся, что свадьба не убьет все то теплое, что еще осталось между его многочисленными женщинами.

На празднике в собственном дворе Амина все же настояла.

За огромными столами под яблоней.

Она хотела именно там. И тут уж никто бы ее не переубедил.

Старый стол был отреставрирован, сооружен еще один такой же, сколочены недостающие лавки, куплены длиннющие скатерти, арендованы сервизы, бокалы, приборы. Еда заказана в том ресторане, о котором мечтала Сара, приобретен фейерверк. Закуплены удлинители, через которые положено было подключать сильную аппаратуру, расчищен двор, на территории которого теперь можно было выплясывать.

Свадьба, по азербайджанским меркам, должна была быть небольшой — всего-то до ста человек из числа самых родных… И слава богу.

Платье тоже приобретено. Настояв на месте проведения свадьбы, в вопросе наряда Амина поступила мудро — взяла с собой Сару, доверившись ее вкусу. Будущей свекрови было приятно, Амине же не страшно. Мир-то ее по-любому замуж возьмет. Да и вкус у его матери очень хороший. Выбрали кремовый наряд, без излишней роскоши и помпы.

Самыми сложными были последние дни перед торжеством.

Дамир приехал в среду, а свадьба была запланирована на субботу. Тогда же потихоньку начали подтягиваться гости, которых положено было встретить, поселить, внимание уделить… Не друг другу, после разлуки, а гостям…

Как-то раз, не выдержав этой беготни, утром в пятницу Амина закрыла квартиру изнутри, пока Мир спал, выключила и его, и свой телефон, спрятала ключ. Мир поначалу попытался возмутиться такому поведению будущей жены, но быстро согласился, что это очень неплохой вариант.

Конечно, целый день провести вот так — вместе и без всех — не удалось, но сладкое предсвадебное утро у них получилось.

Амина выслушала рассказы будущего мужа о делах в Киеве, поделилась своими новостями, покормила вкусно и на убой, а потом забралась на руки, голову на плечо положила, глаза закрыла и так чуть не уснула, чувствуя, как мужские руки нежно гладят по спине. Выходить замуж — это утомительно. Но надо…

Свадебная суббота же застала их по отдельности.

В съемную квартиру к Амине приехали Краевские, Мир отправился с торбами в дом к дяде.

Людмила Васильевна была счастлива выдавать дочь замуж не меньше, чем родная мать. Пожалуй, это сложно понять тем, кто знал их историю поверхностно, а вот для тех, кто стал частью этой самой истории, все было ясно как божий день.

Дамир просил благословение трижды. У родителей Амины — Кямалы и Тахира, у Людмилы и Николая Краевских, у собственного дяди — Аббаса.

С одной стороны, нервничать пришлось трижды, а с другой — ему трижды доверили Амину. Не подарили, продали, вручили, как это было давным-давно с другим молодым человеком, свадьба с которым так и не произошла, а именно доверили. И это доверие предстояло оправдать…

* * *

— Дамир, Амина… — Сабир Бабаев взял слово. Стоило главе рода Бабаевых заговорить, как галдеж за столами прекратился.

А галдеж стоял знатный. Баку порадовало новобрачных и их гостей погодой — ясной, солнечной, летней, но не жаркой. Ресторан порадовал ассортиментом блюд — обычно фраза «столы ломились» употребляется в переносном смысле, а тут хоть и реставрированный, но все же старенький уже стол натурально просел под весом расставленных в два, а иногда и три этажа блюд. Гости порадовали настроением.

За столами творился настоящий балаган — крики, смех, песни даже, иногда танцы… Но это уже не за столами, это уже на специально отведенном для этого месте.

Амина с Миром сидели во главе. Не ели почти, а только друг на друга смотрели. Амина язвила, как в лучшие свои годы. Смеялась иногда немного истерично, то и дело его руку хватала под столом.

Мирка понимал — у дамы стресс. Даму замуж взяли. И даже свидетельство о браке запретили припрятать, чтобы потом тихонько его сжечь где-то, и вроде как незаметно от оков освободиться… Нееееееет. Хранителем свидетельства была назначена Сара Бабаева. Значит, никуда уж птичка их не денется. Штампом к себе припечатал. Фамилией своей примотал.

Сам же Мир наконец-то излучал счастье и спокойствие. Если раньше все от него чего-то ждали, хотели, требовали, то теперь предстояло только до вечера за столом отсидеть, жене немного ноги оттоптать… И все. Свое отвоевал.

— Дамир, Амина… — к молодым пришлось обращаться дважды, так как после первого оклика они взгляды друг от друга не оторвали.

Убедившись, что сын с невесткой его слышат, Сабир улыбнулся. Смотреть на них было — одно удовольствие. Пожалуй, о такой невесте для своего старшего ребенка он и мечтал. Красивой, умной, сильной. Не мед, конечно, но медовых в настоящей жизни и не бывает ведь.

Опустив взгляд на стол, старший Бабаев нашел то, что помогло бы ему произнести заготовленную речь.

Сабир взял в руки гранат, покрутил его, демонстрируя всем и каждому, сидевшие затаились еще сильней, заинтригованные тем, что будет происходить дальше…

— Дети, я хочу пожелать вам, чтобы ваша жизнь была вот такой… — мужчина подбросил фрукт, а потом ловко вновь поймал его, заставив жениха с невестой и остальных гостей улыбнуться. — Сладкой вам жизни, как те зернышки, что внутри. Богатой вам жизни. Настолько же богатой, как богат цвет этого вашего плода. Разнообразной ваш жизни, надеюсь, вы сумеете познать столько оттенков счастья, сколько оттенков хранится в каждом зернышке. Плодородной вам жизни. Приводите в этом свет по одному, по двое, а может и по трое столько деток, сколько бог готов поручить вам привести в этот мир… И стремитесь к тому, чтобы он мог поручить вам их столько… сколько зерен в этом гранате… — за столом разнесся веселый смех. — Храните свою семью, как кожура граната хранит его сердцевину. Всегда будьте настолько сплоченными, как его зерна. Мы любим вас. И счастливы за вас.

Сабир договорил, обошел стол, чтобы вручить свой символический подарок новобрачным. Они приняли его с искренней благодарностью. Что Миру, что Амине хотелось стать именно такой семьей, о которой говорил старший Бабаев. Они готовы были ради этого на многое. Они уже сделали для этого многое…

После Сабира было еще много говоривших. Родители Амины, Краевские, на речи которых сердце Амины снова рвалось, дядя Аббас, не сдержавшийся в какой-то момент, подошедший к ним с объятьями, Глеб Имагин с Настей. На их визит Амина особо не рассчитывала, но как оказалось, Мир уговорил их совместить приятное с полезным — и друзей своим присутствием почтить, и развеяться немного, оставив на пару дней маленького Володю на попечение многочисленных бабушек.

Свадьба неслась паровозом. Через край лилось веселье, хрипли голоса, снимались и отбрасывались к чертовой бабушке туфли на высоких каблуках, которые только мешали танцевать от всей души.

Подарок невесте преподнесли и ее любимые уже зернышки — отплясали, как она когда-то в детстве на чужих, уже на ее свадьбе.

И счастью не было предела. Амине в тот день казалось, что она разорвется от этого самого счастья. Столько любимых людей вокруг. Столько сбывшихся разом мечт. Столько Мира, столько его взглядов, столько нежности и уверенности в его руке, которая почти всегда сжимает ее ладонь. Столько возможностей танцевать и веселиться так, как не веселилась никогда.

Танцевать самой, танцевать со своим любимым учителем, с Зариной, приехавшей на родину ради свадьбы лучшей подруги, со своими сестрами, с сестрами Дамира, с папой — своим и Миркиным, с Настей Имагиной. С Миркой тоже…

* * *

Вопрос о том, будут ли они танцевать на собственной свадьбе, поднимался не единожды. И вроде бы каждый раз к какому-то решению они приходили, но к теме то и дело приходилось возвращаться и решать заново.

Мир. Не умел. Танцевать. Совсем. Никак. Ужасно…

Это была не просто проблема — катастрофа.

Он хотел… Но не умел. Вот так мечты разбиваются о скалы жестокой реальности.

Они даже репетировать несколько раз пытались, когда Дамир попадал на выходные в Баку, но как-то ничего у них не получалось.

Мир смотрел на то, как порхает Амина, и влюблялся заново, а потом пытался присоединиться и чувствовал себя самым настоящим дровосеком. Ни тебе пластики, ни тебе ритмичности, ни тебе красоты… Даже намека на красоту.

А ведь так когда-то хотелось стать ее лебедем. И в жизни, и в танце…

Помощь пришла, откуда не ждали. Как-то раз за их репетицией подсмотрел Аббас-бей. Видимо, осознать, насколько все плохо, смог сразу.

Поэтому на следующий день, когда Мир уже вернулся в Киев, предварительно убедив Амину, что из совместных танцев им светит разве что медлячок в лучших традициях клуба Баттерфляй, к нему на телефон был отправлен номер Зарины. Она поклялась Аббас-бею, что сделает из Бабаева танцора любой ценой. Заодно и ближе познакомилась с будущим мужем подруги.

После двух недель для него ада, а для нее — работы, решила, что мужика Амина выбрала правильного — терпеливого… А Мир ее возненавидел. Хоть и благодарен был до несказанности, но простить всю ту боль, которую пришлось пережить во время их совместных тренировок, вот так сразу не мог.

Она мучила его часами. Причем часы эти часто выпадали на раннее утро, потому что в другое время их графики не совпадали. Она присобачивала к его спине палку. Потом все той же палкой его лупила по горбу, заставляя выпрямиться.

Она ломала его мозг, заставляя делать руками и ногами такие движения, для которых его тело явно было не создано.

Она ломала его волю, приказывая пересматривать записанные на видео уроки и самостоятельно осознавать, что он делает хуже всего…

Она ломала стереотипы. Ведь человека нельзя научить танцевать за две недели! Нельзя. Но если очень хочется — то можно…

Амине в своих страданиях Мир не признавался. Просто сказал, что танцевать они будут, но репетировать — нет. Краевская, конечно, таким ответом удовлетворена не была, но и в чудеса не верила. Поэтому смирилась, что замуж идет за хорошего мужика… но совсем не танцора.

Но сегодня, кажется, ее ждал сюрприз.

* * *

— Ну что, пошли, мой слоненок? — Амина поцеловала Мира в нос, вроде бы желая подбодрить, а потом взяла за руку, чтобы выйти с теперь уже мужем из-за стола и представить на суд людской их первый совместный танец.

— Пошли, — Мир же вздохнул тяжко, бросил быстрый взгляд на Зарину. Она кивнула. Мол, ну давай, не опозорь меня, а то я ведь палку достать могу…

В том, что палка у замечательной девушки с собой, Дамир не сомневался, поэтому спина как-то сама непроизвольно выпрямилась, уверенности поприбавилось…

— Прости меня… За все… — встав по центру дощатой танцевальной площадки, сооруженной специально для свадьбы, слыша, как начинает играть красивая музыка, под которую они с Аминой, а потом и с Зариной долго и усердно репетировали, Мир сглотнул, а потом…

Ему казалось, что все поначалу было ужасно. Даже зажмуриться хотелось, чтобы как в детстве — чего не видишь, того нет. Бабаев жутко мандражировал, казался сам себе неуклюжим, рук не чувствовал, ногами невпопад передвигал, Амине в глаза страшно заглянуть было. Казалось, в них будет полное разочарование…

Вот только в какой-то момент услышал, как им… хлопают.

Всей честной компанией хлопают в такт музыки, еще и улюлюкают подбадривающе.

Настолько весело и задорно, что аж глаза открыть захотелось, убедиться — это они так издеваются или кто-то увеселительный газ на их праздник пустил?

Мир рискнул — взгляд поднял, попал на Амину. А у нее в глазах — удивление… и восторг. Настоящий, неподдельный, искренний. И это так воодушевило, что обо всей своей деревянности и неталантливости Мир тут же забыл.

— Видишь, а ты не захотел… — хлопая в ладоши, Настя Имагина с восторгом отмечала, как выплясывает Бабаев. По-настоящему, по-восточному, двигаясь широко, раскидывая руки, словно ловушки, не давая Амине сбежать, а если все же умудряется — догоняя, и вновь ограждая от всего мира. Амина порхала в своем кремовом платье по самодельному паркету, Мир же делал все, чтобы ее полет был безопасным. Этот танец уже не имел ничего общего с теми, когда лебеди пытаются доказать партнершам, что именно они достойны заполучить ее сердце и душу. Нет, тут-то все было предельно ясно — танцует пара. И цели теперь у них другие. Защищать друг друга. Радовать друг друга. Ласкать взглядом. Случайными касаниями. Интимными улыбками.

— Я в гипсе был, Аська, при всем желании не смог бы, — Глеб тоже наблюдал за происходящим с нескрываемым восторгом. При случае решил, что руку Миру пожмет. Потому что преображение друга впечатлило его до глубины души. Он, конечно, знатоком не был, но наблюдая за танцем молодоженов, понимал, что ради своей любимой жены Дамир Бабаев готов на все и даже больше. Например, научился танцевать.

А стоило музыке прекратиться, как гости разразились самыми настоящими овациями. Гости и Амина.

— Ниче так, да? — Мир улыбнулся, подмигнул жене. По-правде, сам испытал от танца такой кайф, что больше не сомневался в том, как это выглядело. Наверняка хорошо.

— Бомба, Бабаев. Да я тебя в бабочки запишу! Да мы так поднимемся! — Амина же, не верящая еще, что ее слоненок, который буквально несколько недель назад казался ей безнадежным случаем, сегодня устроил самый настоящий мастер-класс, крепко обняла мужчину, а потом коснулась мочки уха поцелуем и теплым шепотом. — Спасибо тебе, Дамир-бей. Лучше танца в моей жизни не было…

* * *

Дальше гости вновь говорили, ели, пели, танцевали. На Баку потихоньку опускался вечер, во двор забрели дети из округи, разбавляя своей босоногостью и чумазостью и без того безумно душевный и простой праздник.

— Домой хочу, Мирка. Спать… — откинувшись на спинку своего стула, Амина бросила на мужа печальный взгляд.

Еще бы… Мира это ничуть не удивило. Он и сам успел устать, что уж говорить о женщине, которая доплясалась до сломанного каблука и насмеялась до хрипоты?

— Скоро поедем. Одна вещь осталась. У меня для тебя подарок есть… — Подмигнув, Мир встал, дождался, пока разговоры за столом вновь поутихнут, заговорил… — Амине-ханым, а я ведь тебе еще махр[17] не вручил-то. Непорядок это, согласна?

Поразмыслив пару секунд, Амина кивнула, чем заставила Дамира улыбнуться. Конечно… Какая женщина от подарка-то откажется, если предлагают? А в том, что его подарок жене понравится, Мир не сомневался.

— Вот и я так думаю, поэтому…

Выдерживая театральную паузу, Мир полез во внутренний карман пиджака.

Если честно, долго придумывать, что именно сможет порадовать Амину больше всего, Миру не пришлось. Все лежало на поверхности. Лежало там уже долгие годы. Загвоздка состояла в другом — чтобы заполучить то, о чем мечтала Амина, пришлось долго и усердно работать. А еще долго и усердно убеждать друга в том, что ей нужней…

— Говорят, что у предметов нет души. Мне кажется, это не совсем правда. У некоторых предметов душа есть. Она есть даже у некоторых зданий… Например, у клуба Баттерфляй, который находится в славном городе Киеве, душа определенно есть. Она… красива. Она… своенравна. Она… очень работоспособна, умна, хитра, добра, любяща. Она нежна, но, в то же время, является чуть ли не самым стойким оловянным солдатиком из всех людей, которых я знаю. Она честна. Она решительна. Она… любима. Очень любима мной, — Мир глянул на Амину ласково. — И я хотел бы сделать подарок, который помог бы душе реализовать одну ее очень важную мечту… Бабочка теперь твоя, Амина. Вот, — Мир достал на свет божий маленькую бумажку, протянул жене.

Она взяла, сначала, хмурясь, глянула на него, а потом на бумажку, вновь на него…

— Это визитка. Ну читай же…

Потом снова на бумажку.

«Бабаева Амина Тахировна — генеральный директор ООО „Баттерфляй“».

— А как же? — прочла, такой же хмурый взгляд перевела теперь уже на Имагиных, следивших за ней почти с таким же любопытством, как Мир…

Нельзя сказать, что Глеб вот так сразу легко и просто согласился на предложение Дамира продать контрольный пакет Бабочки. Ему было сложно принять это решение. Все же клуб значил для него много. Он был частью его истории. Но Миру удалось, казалось бы, невозможное. Бабаев победил не за счет денег, предложив баснословную сумму, не хитростью, посвящая в то, насколько убыточным место было до недавнего времени. Он просто рассказал о том, насколько Амина его любит. И насколько клуб отвечает ей тем же. Имагин сдался. И теперь их с Аминой любовь к Бабочке измерялась в пропорции: сорок на шестьдесят процентов. Контроль был у раньше Краевской, а с сегодняшнего дня Бабаевой. Осталась мелочь — дооформить все документы и привыкнуть. Это для Глеба. Амине же предстояло еще поверить.

— Спасибо… — прижав визитку к груди, Амина шепнула, глядя сначала на Глеба, а потом на Мира.

Весь день держалась. Весь день пьянела от счастья. Весь день чувствовала себя тем самым — самым счастливым человеком во всем мире, а получив этот подарок, сдержаться не смогла — на глазах выступили слезы.

Встреча с Миром и все, что случилось после, позволило наконец-то понять и поверить — чудеса случаются. Из самой глубокой ямы есть выход. Там, сверху, стоит человек, готовый спустить лесенку, подать руку, залезть на дно и лично вынести тебя на руках. Просто не нужно упираться и рыть все глубже и глубже.

— Спасибо… — скользя взглядом по родным лицам, собравшихся за столом, Амина поднялась, взяла за руку Мира, другой же по прежнему прижимала визитку к груди. — Спасибо вам, родные…

По давно уже исполосованным морщинами лицам родителей. Пожалуй, исполосованным слишком рано. Пожалуй, не столько от возраста, сколько из-за всего пережитого. Из-за совершенных ошибок и ожидания… Вот только сегодня они улыбались. И лица их светлели. И молодели. И плечи распрямлялись, ведь с них упал огромный груз…

— Спасибо… — по лицам Людмилы и Николая Краевских. Родителей, в чьи глаза всегда будет смотреть тепло и больно. Людей, любовь к сыну которых никогда и ни за что не умрет в ее сердце. О котором она всегда будет помнить. И всегда будет благодарна ему за то, что был. А им за то, что есть.

— Спасибо… — по лицам родителей Мира, за то, что воспитали такого сына, за то, что приняли ее в свою семью, за то, как мудро поступали вчера, поступают сегодня и будут поступать завтра.

— Спасибо… — по лицу Аббас-бея, за то, что сделал из нее и танцора, и человека. Что никогда не сомневался в ее праве любить — танцы, определенных людей, мир. За то, что всегда верил. За то, что всегда же был и будет готов принять, простить, успокоить и помочь.

— Спасибо… — Глебу за Бабочку, Насте за мудрый совет.

— Спасибо… — Зарине за танцующего мужа.

— Спасибо… — Всем. Каждому.

— Спасибо… — а главное — ему спасибо. Остановившись на лице мужа, Амина улыбнулась, заглядывая в бездонные любимые глаза. — За все.

* * *

В комнате было темно-темно.

Мужчина и женщина стояли в обнимку. Он гладил ее по спине, она же положила голову на его плечо, прислушиваясь к этой их уютной тишине.

— Как же хорошо, когда ты молчишь, Амине-ханым… Я бы эти минуты консервировал, ей богу, — Дамир хмыкнул, тут же получив тычок в ребро. Даже не сомневался, что ее спокойствие обманчиво. Его Амина всегда готова к труду и обороне — язвить, крушить, работать.

— Я охрипла просто, не надейся даже, — и действительно ведь охрипла. Три баяна, может, на их свадьбе порвано и не было, но невесту потрепало знатно. Впрочем, не ее одну. Мир эмоционально был так же истощен, как Амина.

Поэтому-то, попав домой, они тут же в порыве страсти не набросились вдруг на друга, пытаясь содрать одежду и потом ночь напролет любиться, ну или деньги считать, на худой конец. Нет, раздеться-то они разделись — с Амины платье стянули, с Мира пиджак и рубаху. Но потом так и остались стоять посреди комнаты, обнявшись, прислонившись друг к другу.

— Есть хочешь?

— Спать хочу, — подтверждая свои слова, Амина зевнула.

— Иди тогда.

— А ты?

— И я пойду скоро, только в душ схожу…

Даже не думая сопротивляться, Амина юркнула в постель, под ватное одеяло, вздохнула как-то блаженно… и тут же затихла.

Мир же хмыкнул, подумал, что утром надо бы пошутить о том, как она умеет страстно посапывать в первую-то брачную ночь, а потом направился в ванную.

Сполоснулся, посвежел, вышел, к окну приблизился, посмотрел на пылающий огнями город, залюбовался…

А потом вновь развернулся, теперь уже к кровати, и во второй раз залюбовался. Но уже куда сильней.

Обняв то самое одеяло, тут крепко спали его любимые ноги, его любимые руки, носик любимый, глазки обожаемые. Попа спала, заслужившая не одной жестокой расправы. Губы спали — сладкие. Ушки, которые вечно востро. Волосы — длинные, черные, разметанные по обеим подушкам. И характер тоже спал. Ужасный. Стервозный. Страшный. Но такой любимый.

Мир прилег рядом со всем этим богатством, обнял его — богатство, губами губ коснулся. Они ответили. Значит, не так уж крепко спали.

И руки ответили, тут же начали по телу шарить, одеяло на пол сбросили.

— Мокрый весь, — и голос не спал. Звучал тихо, но отчетливо. Только глаза открываться не хотели.

— Какой есть, — ощущая эти сонные прикосновения, Мир тоже закрыл глаза, улыбаясь. И почти заснул. Уже даже сон какой-то начал смотреть, кажется, когда еще один вопрос услышал. Тихий-тихий.

— Какой город — лучший на земле, Дамир Сабир оглы Бабаев, Киев или Баку?

— Тот, в котором меня ждешь ты, Эминка… — Амина улыбнулась.

Значит, помнит. Значит, судьба. Значит, все у них будет хорошо. И долго. И счастливо. И вместе. А зернышко больше никогда не будет одиноко.

— И я тебя люблю… — прижавшись лбом к плечу Мира, Амина заснула. Чтобы с завтрашнего дня начать уже новую историю.

Пожалуй, первый эпизод будет о том, как нежно они умеет любить друг друга утром спросонья, а вторая о том, как можно решить разводиться в первый же день после бракосочетания из-за того, что муж, как кажется жене, просит прощения недостаточно искренне. Третий о том, какой Мирка мудрый мужик, а четвертый о том, что страстно любить друг друга они тоже умеют, а пятый… Посмотрим. Важно только, что новая история тоже будет о любви двух гранатовых зернышек в огромном гранатовом мире.

Эпилог

Через пять лет после свадьбы…

— Дамирка… — голос Амины звучал угрожающе. Даже телефонная связь эту угрозу не искажала, не смягчала, не дарила надежду… — Я тебе самое дорогое оставила…

Бабаева стояла у выхода из терминала аэропорта, прижав к уху трубку и оглядываясь по сторонам. Глаз у нее был зоркий — видно до самого горизонта. Видно, что ничего не видно…

— Самое дорогое ты с собой забрала… Одно. А второе да, оставила… Погоди… Или ты не о детях, а о клубе своем любимом сейчас говорила?

Амине хотелось зарычать, в принципе, что она и сделала, в ответ же услышала только веселый мужнин смех. Издевается, изверг. Совести не имеет…

Лучше б просьбы ее исполнял с таким же рвением, как по телефону зубоскалит.

— Чего злишься, радость моя? — отсмеявшись, Мир пошел на попятный. Видимо, все дело в том, что рык-то не прекратился… Лучше не рисковать, а то жена у него и в обычном-то состоянии дама непредсказуемая, а после перелета, да в нынешнем положении, так вообще ходячая буря в стакане.

— Ты меня встретить обещал… — и в ответ тут же получил вместо рыка не то, чтобы претензию, но от резко сменившегося тона аж сердце сжалось. Сложно в это поверить, но его Амине-ханым умела говорить вот так жалостливо, обижено даже…

— Обещал, обещали точнее. Поэтому бежим…

И действительно на том конце провода было слышно, как бегут — не галопом, естественно, длинноногим-то во встречательной компании был только один, но в меру сил и возможностей несутся на встречу с прибывшей.

— А ты пока нам расскажи, как съездила…

Слыша невнятное копошение по телефону, Амина продолжала крутить головой, высматривая своим мужчин, а еще рассказывать, как просили.

— Хорошо съездила. С племянниками наигралась, Аббаса подменила, как просил, с артистами нам договорилась, кстати…

— Не нам, слава богу, себе договорилась… — тут Мир не сдержался — перебил. Шел уже пятый год, как к Бабочке он отношение имел крайне посредственное. Посредством… жены. Вручив ей тот самый контрольный пакет, сам Дамир умыл руки. Вернулся на свое теплое офисное местечко к Имагину, о Бабочке вспоминая только, если Амину совсем уж разрывает от желания с ним чем-то поделиться. Чаще всего, конечно, победами.

На какое-то время Амина сама себя назначила управляющей делами Баттерфляя. Оккупировала Миров кабинет… Поменяла там все, на стену свой же портрет повесила… Дамир долго над ней потешался тогда, мол, только Кым Чын Амина им в доме-то и не хватало, но по правде, был крайне рад наблюдать за тем, как жена расцветает.

Расцветает от его любви, от своей любви, от любви к делу, от любви к будущему ребенку…

Именно он — ребенок, появившийся ровнехонько через год после свадьбы, заставил главную управляющую бабочку Баттерфляя на время отойти от дел. Естественно, первым делом Амина просила взять клуб на себя мужа… Он поворчал, но согласился. Морально готовился к тому, что разрываться между двумя работами, женой и сыном придется долго и мучительно, оказалось же, что Бабаева долго не смогла.

Через три месяца после рождения сына — Бабаева Булата — взяла его в охапку, точнее в слинги умчалась обратно в свой родной кабинет. Вот так в Баттерфляе завелся еще и маленький кареглазый бабочкокарапуз.

Булату поставили манеж прямо под портретом мамы. И первых три года его жизнь проходила в окружении крайне интересных людей. Бабочки его обожали. Контрагенты еще поначалу удивлялись, когда Амина Бабаева приходила на встречи с малышом, а потом сами носили на те самые встречи погремушки, надеясь таким образом задобрить мать.

Вот только мать была не из тех. Бизнес есть бизнес, а погремушек в доме и так навалом, впрочем, как и в Бабочке.

Избежать же пересудов о том, какая ужасная она мать, Амине удалось с помощью двух аргументов: она не слушала пересуды и она была уверена в том, что мать она хорошая. Она мать, а Мир отец.

Булат рос, учился улыбаться, ползать, ходить, говорить, читать, писать. Родители же пытались подстроить свои сумасшедшие по плотности графики под то, чтобы успевать ловить каждый из этих моментов.

А еще, чтобы успевать ловить моменты общие.

Мир, например, обожал следить за тем, как Амина с Булатом читают. И то, что иногда вместо сказок мама читала сыну райдер очередных гостей Баттерфляя, при этом крайне витиевато, но дико литературно их же костеря, придавало процессу только еще большей изюминки.

Амина любила наблюдать за тем, как отец и сын ведут «серьезные» беседы. Причем вели они их еще со времен, когда Булату было немного сложновато отвечать на отцовские важные вопросы просто потому, что слов-то ребенок еще не знал. Но когда подобное останавливало Дамира Бабаева? Правильно. Никогда. Поэтому беседы эти велись часто.

Вот как-то так, ведя диалог с собственным агукающим ребенком, Мир иногда принимал важные деловые решения. «Что говоришь? Послать их на все четыре стороны? Я тоже так считаю. Спасибо, сын…».

Особенно потешными же они стали, когда Булат включился в эту игру куда активней. Года в четыре сам начал зазывать отца на «поговорить».

У Амины в такие моменты натурально замирало сердце от умиления. Бывало, они с Миркойстояли на кухне, поругивались от нечего делать. Не зло, без надрыва, просто для поддержания формы, а Булат подходил к старшему Бабаеву, за штанину дергал, смотрел сурово и вызывал в соседнюю комнату на «пагавалить нада».

Мир, естественно, ослушаться не рисковал. Шел на диван, сам садился, помогал Булату взобраться, штаны подтягивал, если сползли в процессе взбирания, смотрел на сына серьезно…

— Ты ее не выцитывай… Она зенсина… Она всегда плава… Даже если не плава, всьо лавноплава… Поняв?

Понять-то Мир это давно понял, но от сына услышать такую важную истину в таком раннем возрасте не ожидал. Гения растят — не иначе.

Потом-то они с Аминой смеялись над этим мужским разговором, когда Мир ей уже позже, ночью, когда Булат угомонился и спать улегся, рассказывал, о чем таком секретном они беседовали, но позволить себе пропускать вот такие моменты не могли.

Поэтому какими бы трудоголиками, карьеристами, работомазохистами не были, на сына время находили.

И друг на друга тоже. Чаще всего ночами. Прислонившись лбами, глядя друг другу в глаза, ничего не говоря или говоря так мало, но так многословно молча… Они любили смотреть в панорамное окно в своей спальне, любили изучать гранатовую картину на стене, любили сплетать пальцы, а потом сжимать один кулак на двоих.

Еще они любили любить друг друга. После разлуки длинной в день. Перед разлукой длинной в день. Вместо разлуки.

Они любили… А от любви часто рождаются прекрасные дети.

* * *

Амина все продолжала говорить, вот только мужчин своих на горизонте так и не видела… Бегут, блин. Чтоб она так бегала вокруг них, когда оба чешутся от ветрянки, или когда пальцы жгут, решив заняться высокой кулинарией. Настолько высокой, что есть ее произведения невозможно. Вот только не потому, что божественно красиво, а потому, что дико страшно за жизнь…

— Ну где вы?! — терпение кончалось. Руки чесались. Хотелось ребенка затискать. Мужа в объятьях задушить. Она ведь на целую неделю в Баку летала. В последний раз они на такой длительный срок расставались, только когда Амина с Булатом ездили в Краснодар к Краевским, а Мира не пустили дела.

Собирались на две недели, кстати, но что-то Амина к тому времени настолько одомашнилась, что совсем на пятый день истосковалась…

— Обернись… — и естественно, следить-то она следила, но в нужный момент смотрела не туда… Обернулась… И…

К ней на встречу неслись… Тут так сразу-то и не описать…

Несся сумасшедший мужик. Мужик такой родной! Такой любимый! Красивый такой! Только заросший немного… И несомненно сумасшедший — ибо с розой в зубах.

На шее у мужика на встречу к ней несся сын этого сумасшедшего любимого мужика. С пухлыми щечками! С ясными глазками! С девичьими ресничками и носиком-курносиком, как у мамы! Ну и тоже с розой в зубах… это уж как у папы…

Два джигита неслись к ней, при этом глаза их пылали, лица горели, руки были раскинуты, как у танцоров лезгинки, и сжимая по розе зубами, они умудрялись напевать ее же мотив.

Выходило так комично и так душещипательно, что Амина даже забыла о том, что планировала вычитать старшего Бабаева за опоздание.

— Мы тут, — цирк Бабаевых на выезде наконец-то оказался достаточно близко, чтобы его участников можно было разглядеть повнимательней, обнять, к сердце прижать, в бок ущипнуть… Некоторых…

А они, будучи мужчинами мудрыми… ну или продуманными… решили задобрить даму своих сердец цветами…

Первым изо рта розу достал Мирка — протянул…

— Мы ждали тебя, цветочек наш кактусный, как люди Новый год ждут ближе к концу ноября!

— Оцень здали, мамацька, — а вслед за отцом розу протянул уже и Булат…

— Две… — Амина взяла, пытаясь оставаться серьезной, перевела взгляд с роз на мужа, улыбнулась только, когда сыну воздушный поцелуй посылала…

— Третья у него… была… — Мир же указал на еще одного участника того самого цирка, который до этого момента оставался не самым заметным участником. — Людвиг… Ну что же ты?!

Людвиг был явно доволен. Даже больше — Людвиг был доволен уже потому, что родился таксой. А потом тому, что оказался в доме у странного семейства Бабаевых. Людвиг был доволен, что его любили, кормили, даже с собой в аэропорт взяли, чтобы встречать маму…

Шикарную женщину, как считал Людвиг! Добрую, милую, ласковую… К сожалению для ее мужа, куда чаще с ним — с Людвигом…

— Ты съел розу? — Амина грозно посмотрела на пса, а потом не выдержала, заулыбалась.

Как в их доме появилась собака? Элементарно!

Она появилась там так же, как и в большинстве домов на планете. Мужчина, который клялся, что ни в жизни в его красивую, чистую, свеже пахнущую квартире не ступит нога грязной собаки… как-то раз сам же эту собаку и приволок…

Почему таксу? По версии Мира, потому что слишком у них много в доме длинных ног — целых две Аминины. Надо как-то компенсировать. А на самом деле, просто потому, что ему до одури понравился щенок. Этот дикий, страшный, необузданный зверь. Его такие миленькие коротенькие ножечки… Такой хвостик-бубличек. Ушки такие…

И вот уже два года как этот самый щенок был членом их семьи. Людвиг Дамирович Бабаев. Ни больше, ни меньше!

Одна проблема — Людвиг обожал жрать все, что видел. В частности, розу он таки сожрал… Азадумка-то какая была! Трое мужчин — три розы. Одна дама… Эх… Людвиг абсолютно не романтик… Совершенно…

— Он съел, но я-то у тебя умею все предвидеть, поэтому… Давай… — Мир сжал ногу сына, продолжавшего сидеть на его шее, тот же достал из-за спины третью — вроде бы не пожеванную, розу, вручил матери.

— С плиездом, мамуль, — а потом с радостью соскользнул с отцовской шеи прямиком в мамины объятья вместе с цветком, позволяя целовать себя в те самые щечки, глазки, носик…

Людвиг залился звонким лаем, Булат смехом, а Мир… а Мир снова забыл в нужный момент вздохнуть…

* * *

— Дай мне, тяжелый ведь… — пока они шли до машины, Булат успел заснуть на маминых руках.

— Не тяжелый, все хорошо, — но отдавать сына Амина не спешила. И сын ее, и розы ее. Донесет.

Глянула на Мира с улыбкой, голову повернула, чтобы в губы поцеловал, укусила слегка…

— За что? — естественно, муж тут же возмутился.

— За опоздание.

— Так мы же сюрприз тебе готовили, женщина!

Людвиг гавкнул, подтверждая.

Амина же только плечами пожала. На самом деле, ей просто хотелось укусить. Вот бывает такое — адекватное беременное желание — взять и укусить собственного мужа. Но ему-то не объяснишь, поэтому приходится изгаляться — объяснения всякие придумывать.

— А у нас еда дома есть, Мирка? — сына мужу Амина передала уже совсем у машины, предварительно еще раз поцеловав в макушку.

Дамир усадил ребенка в кресло, Людвига пригласил чуть ли не церемониальным поклоном, как делал всегда. Это у них был такой особенный ритуал поклонения царю всех такс, Амина по этому поводу иногда крутила у виска, но… Когда ездила куда-то с сыном и собакой, делала так же, чем заставляла Булата заливисто смеяться, а Людвига практически биться в экстазе от осознания собственной важности.

— Есть, мама вчера приезжала — долму привезла. Ее будем?

Амина скривилась. Не то, чтобы не любила долму Сары. Любила, даже очень, просто в данный момент не хотелось. Может, домой доедут — и она еще передумает, но пока хотелось чего-то другого… Чего-то этакого…

— Ну яблок с хлебом-то я накупил, так что в случае чего… — Мир захлопнул заднюю дверь автомобиля, к жене подошел, тут же губами касаясь губ, обнял, задержавшись рукой на животе.

Когда Амина была беременна Булатом, кроме того, что мозг выносила всем… еще она обожала есть яблоки с хлебом. От них Бабаеву не мутило, даже, кажется, слегка попускало, подуспокаивало беременных тараканов.

Поэтому, как только Мир узнал о том, что месяцев через сэм-восэм у них родится еще один ребенок, первым делом закупил ящик яблок. И хлеба бы ящик закупил, но черствый она есть не станет, а вот сухарем запустить может. Это больно. К сожалению, Мир знал об этом не понаслышке…

— Знаешь, о чем я тут подумал, Амине-ханым? — коснулся кончиком своего носа ее, вдохнул тот воздух, которым, кажется, всего секунду тому дышала еще она…

— О чем?

— Люблю тебя — сил нет как…

— Тоже мне новость… Конечно, любишь.

— Конечно? — Мир хмыкнул, чуть отстраняясь. На его лице заиграло удивление, на ее — уверенность.

— Конечно! А как иначе? Если я-то тебя со всеми недостатками люблю, то у тебя какой выбор? Естественно любить… И помалкивать, — Бабаеву было, что ответить. Без сомнений. Он уже даже рот открыл, собираясь возмутиться, но Амина не дала — палец к мужниным губам приложила, и глаза округлила так, что стало ясно — его дело сейчас маленькое — молчать, любить, везти домой к яблокам.

Одну только вольность можно себе позволить…

Мир склонился к уху жены, куснул мочку, не сомневаясь в том, что нужный посыл по телу послал, шепнул тихо и как только мог томно…

— Как скажешь, милая, любить буду, пока пощады не попросишь…

Дверь ее открыл, практически усадил в машину, сам тоже сел и повез…

Куда? Зачем? Почему? Амина понятия не имела.

Только чувствовала, как жар по телу разносится, когда на Мира смотрит. И нежность, когда на Булата взгляд переводит. И радость, когда видит счастливо виляющую хвостом попу Людвига.

Вот такое у стервы Амины оказалось счастье — до зубовного скрежета простое, до него же женское, но бесконечно нужное. Ни за что не отказалась бы — ни за Бабочку, ни за билет в прошлое. Ни. За. Что.

Примечания

1

Армуд — оригинальная азербайджанская посуда, предназначенная для питья чая

2

Ханым — традиционная тюркская приставка к женскому имени, означает «госпожа», «дама»

3

Долма — блюдо, представляющее собой начинённые овощи или листья (как правило, виноградные), голубцы в виноградных листьях

4

Salam, qardaşım — привет, братик (азербайджанский язык)

5

Salam əziz — здравствуй, милый (азербайджанский язык)

6

Yeməkxana bir kafedra gətirin — принеси в столовую дополнительный стул (азербайджанский язык)

7

Бисмиллах — благословение перед приемом пищи (азербайджанский язык)

8

довга — блюдо азербайджанской кухни, представляющее собой кисломолочный суп

9

кутабы — мучное блюдо азербайджанской кухни, представляющий собой тонкий пирожок в форме полумесяца из пресного теста с начинкой

10

qardaş — брат (на азербайджанском языке)

11

найс — красиво (на английском языке)

12

Bunun üçün nə lazımdır? — За что мне это, господи? (азербайджанский язык)

13

Nədir? Anlamıyorum … — Что? Не понимаю… (азербайджанский язык)

14

Nə-nə-nə? Qız, səni anlamıram… — Что-что-что? Девушка, я вас не понимаю… (азербайджанский язык)

15

Bütün hüquqlar! Bütün bunlar! Bütün bunlar! Səni götürdü! — Ладно! Все! Все! Твоя взяла! (азербайджанский язык)

16

Иншаллах — на азербайджанском «на все воля божья».

17

Махр — в исламской традиции имущество, которое муж выделяет жене при заключении брака.

Content

Акулова Мария
ГРАНАТОВОЕ ЗЕРНЫШКО

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Примечания