Давид Сафир

Баллада о Максе и Амели

Посвящается Максу.

А еще, конечно же, Марион,

Бену и Даниэлю.

Вы – мой свет

В ночь Золотого Света началась наша вечная жизнь. Наша вечная смерть. Наша вечная любовь

1

Я впервые увидела Макса, когда меня еще не звали Амели. Я увидела его на мусорной свалке возле того города далеко на юге. Увидела в то время, когда еще не знала, что есть и другие города, и даже другие страны. Еще до того, как впервые почувствовала запах морской соли, полюбовалась золотой листвой лесов и попробовала на вкус снег. И до того, как почувствовала ненависть человека, который нас преследовал.

До того, как узнала, что у меня есть бессмертная душа.

Солнце стояло высоко в небе и безжалостно выжигало бесчисленные холмы. Вороны летали туда-сюда, выискивая пищу, крысы шуршали в выброшенном людьми мусоре, посреди которого муравьи возводили одну за другой свои муравьиные кучи, а я лежала в тенистом углублении среди мешков. Один из них я разорвала зубами. В этом мешке нашлась банка от рыбных консервов, которую мне захотелось вылизать. Остатки рыбы, прилипшие к внутренним стенкам банки, еще не настолько испортились, чтобы от них начал болеть живот. Как раз когда я засунула в банку язык (очень осторожно, чтобы не порезать его об острые края), я вдруг услышала, как какая-то другая собака бежит вверх по горе мусора с другой ее стороны. Шаги были более тяжелыми, чем у меня или у моих братьев и сестры, а потому эта собака наверняка была крупнее и сильнее меня. Ага, это чужак.

Я посмотрела на верхнюю часть горы мусора и увидела в жарком мареве незнакомого пса на самой вершине. Такой мне еще никогда не встречался: он превосходил размерами всех четвероногих, которые бродили по этой мусорной свалке, и был покрыт длинной черной шерстью. В моей своре у всех был короткий мех песочного цвета. Только у меня было немного более темных волос на одной из выпуклостей спины. Именно из-за них моя мать дала мне при рождении кличку «Пятно». А еще из-за них мои братья и сестры меня высмеивали, толкали и иногда даже издевались надо мной. Впрочем, именно благодаря этому обстоятельству я еще в детстве стала бойцом, который себя в обиду не даст. Я была такой вплоть до того дня, когда наша мать так сильно захворала, что мой старший брат Гром стал претендовать на лидерство в своре.

Мне не следовало бы этому сопротивляться.

Самой быть лидером мне совсем не хотелось. Однако не хотелось и подчиняться своему брату. Слушаться маму для меня всегда было чем-то само собой разумеющимся. А вот признавать превосходство над собой кого-то из братьев – и уж тем более Грома, который постоянно надо мной издевался, – было для меня невыносимо. Настолько невыносимо, что в тот самый день, когда он попытался стать среди нас главным, я вызвала его на поединок.

И вот мы стояли вдвоем с Громом друг напротив друга холодным зимним утром и рычали. Ночью прошел дождь, а потому земля под нашими лапами была мокрой, да и мех влажно поблескивал. Я всячески старалась не выказывать страха, который, зародившись в моем сердце, постепенно охватывал меня всю, угрожая парализовать. В наивной надежде на то, что мне удастся запугать Грома, я рычала все громче и громче, хотя он уже вполне мог учуять охвативший меня страх. Так мы постояли некоторое время. Я не осмеливалась на него напасть. И тут вдруг Гром подскочил, запрыгнул на меня и повалил на землю. Его оскаленные зубы угрожающе приблизились к моей мордочке. Я задрожала от страха. Еще до того, как я успела подставить шею в знак того, что сдаюсь и подчиняюсь, он вырвал мне зубами левый глаз. Поединок закончился, так толком и не начавшись.

Я взвыла, потом заскулила. Мой брат отпрянул от меня, и я поползла с поджатым хвостом прочь, пытаясь укрыться за кучей досок. Меня охватила невообразимая боль. А еще мне стало очень страшно, что Гром сейчас снова набросится на меня и убьет. Но он этого не сделал.

Ночью у меня начался жар. Рана на месте вырванного глаза воспалилась, во мне пульсировала боль, похожая на вспышки огня. Я так ослабела, что несколько дней не могла подняться на ноги. Проведать меня там, где я лежала, пришел только Первенец. Он принес мне в пасти воды и аккуратно влил ее мне в рот. Тем самым он тайком не подчинился Грому, который заявил моим братьям, сестре и смертельно больной матери, что, дескать, пусть теперь природа решит, выживу я или нет.

Меня терзала зимняя стужа, хоть она и не была такой безжалостной, как та, с которой мне еще предстояло столкнуться во время путешествия вместе с Максом на север.

Мне вообще-то даже повезло, что я оказалась под ледяным ветром и моросящим дождем. Летом из-за начавшегося воспаления я наверняка бы околела. А в эту холодную пору я несколько дней спустя уже смогла отправиться на поиски пищи и утолить жажду из лужи. Прошло, однако, немало времени, прежде чем моя рана перестала гноиться, и еще больше, пока она полностью зажила. Когда я в конце концов вернулась в свою свору, меня стали называть уже не Пятном, а Раной.

Мне тогда даже в голову не приходило, что кто-то может счесть меня привлекательной.

* * *

У большого черного пса, который выбежал на вершину горы мусора, был испуганный и затравленный вид. Я услышала звуки человеческих шагов – не таких тяжелых, как у тех людей, которые сгружали мусор из своих движущихся пещер. Это, скорее всего, были шаги детей. Дети то и дело бродили маленькими группками по свалке, собирая металлические предметы. Что они потом с ними делали, ни я, ни мои родичи не могли себе даже представить, однако какую-то ценность эти предметы для детей явно представляли. Это было очень плохо, что они забредали на нашу территорию. Люди – что маленькие, что большие – то и дело оказывались у нас на пути и мешали нам. А ведь даже другие собаки, которые обретались на свалке, проявляли к нам уважение. Им была известна история о том, как Гром вырвал зубами глаз своей собственной сестре. Иногда я утешала себя мыслью, что моя утрата, по крайней мере, делала жизнь нашей своры более безопасной…

На вершину горы мусора выбежало пятеро детей, в том числе девочка с черными волосами, собранными в пучок. Мне сразу же бросился в глаза один из мальчиков. Он, в отличие от остальных, не был облачен в ненастоящую шкуру на все тело. Такой шкурой были покрыты только его ноги, а верхняя часть безволосого тела оставалась голой. Я могла рассмотреть практически все его кости – таким худым был этот мальчик.

Как и от всех человеческих детенышей, с которыми я до сих пор сталкивалась, от этих пятерых пахло страхом. Где-то неподалеку, видимо, находился вожак их своры – отец, мать или такой, как Гром, брат, – которого мы никогда не видели и который приучил их бояться. От девочки с черными волосами пахло еще и недавно обожженной плотью. Когда она оказалась ко мне поближе, я заметила на ее руках маленькие ранки.

Скоро эти дети смогут догнать незнакомого пса. Какая собака бегает медленнее, чем двуногие? Только та, которая вот-вот околеет.

Пес этот выглядел изможденным: он высунул язык так, будто уже давно страдал от жажды. Однако на ребрах у него было сейчас больше мяса, чем у меня когда-либо за всю мою жизнь. Стало быть, он был отнюдь не слабым – по крайней мере, физически. Тем не менее от него пахло страхом. Правда, в отличие от этих детей, запах страха у которых, казалось, был врожденным, страх черного пса явно возник недавно. Он как будто чего-то испугался впервые в своей жизни.

Как такое могло быть? Может, это было связано с его внушительными размерами, из-за чего на него до сих пор никто не нападал? Безусловно, этот пес не был бойцом, поскольку от него не исходило даже намека на запах зарубцевавшихся ран, – а значит, у него никогда серьезных ран и не было. Дети бросали в него все, что попадалось им под руку: консервные банки, мусорные пакеты, дощечки.

Почему этот черный пес на них не рычал? Почему он не укусил кого-нибудь за ногу, чтобы они поняли, кто здесь хозяин? Что это был за пес, если он позволял себя так обижать?

Вообще-то он хромал. Хромал не потому, что кто-то из этих детей отдавил ему лапу, а потому, что он своей задней лапой наступил на острый металл. Раны я не видела, но зато чувствовала запах крови. И этот запах усиливался. Каким бы предметом он ни поранился, этот предмет с каждым шагом все глубже врезался ему в лапу.

Дети наконец-таки догнали этого пса. Окружив его со всех сторон, они стали бросать в него уже камни и явно этим наслаждались. Того, что неподалеку от них я поднялась на ноги, никто не заметил. Пес тоже на меня никак не реагировал – не смотрел в мою сторону и не лаял. Вообще-то он уже должен был меня учуять, но, по-видимому, все его внимание заполонил охвативший его страх.

Почему, о прародительница собак, он не защищался? Из-за этого я прониклась к нему презрением. Мое презрение усилилось, когда он начал жалобно скулить. Пес не должен скулить, какой бы сильной ни была испытываемая им боль. Это ведь равносильно признанию себя слабаком.

Мою мать целое лето, целую осень и половину зимы терзала болезнь, но она ни разу на это не пожаловалась и оставалась нашим вожаком вплоть до того дождливого дня, когда испытываемая ею боль стала попросту невыносимой.

Этому псу, будь он проклят, следовало прекратить скулить!

Он беспомощно ковылял туда-сюда в попытке найти лазейку, через которую можно было бы ускользнуть. Но даже если бы ему это удалось, он со своей раненой лапой не убежал бы далеко. Она должен был, в конце-то концов, начать защищаться!

Девочка с черными волосами подняла с земли доску и медленно, просто-таки с удовольствием, стала приближаться к псу, а все остальные дети перестали на него кричать. Черный пес, похоже, не понимал, что сейчас произойдет. А вот я понимала.

Я в один прыжок оказалась стоящей на вершине кучи мусора. Однако эти дети могли бы сейчас заметить меня только в том случае, если бы посмотрели в моем направлении. А еще они могли бы учуять меня, если бы их носы не были такими немощными.

Я, однако, пока еще не лаяла, чтобы предупредить пса. Я медлила. Этот пес ведь не принадлежал к нашей своре. С какой стати я должна ему помогать? За каждого из своих братьев и свою сестру я вступила бы в бой. Даже за Грома. А за этого презреннейшего пса?

Девочка нанесла удар.

Черный пес взвыл и пошатнулся, но все же удержался на ногах. Ему, по-видимому, было очень больно. От него запахло уже не страхом, а паникой. Девочка снова его ударила. Уже сильнее. На этот раз – по голове. И еще раз. И еще. Она била черного пса, пока тот не рухнул наземь.

Дети радостно закричали. Черный пес был еще в сознании, но он уже не выл, а лишь тихонько скулил. Девочка с торжествующим видом обошла вокруг него, держа в руках окровавленную доску.

На виске у пса теперь зияла рана. Девочка, похоже, собиралась ударить еще раз: она занесла доску над головой. Хотела ли она забить пса до смерти, потому что он не мог сопротивляться вожаку людей, который этим детям, по-видимому, причинял немало страданий? Радовались ли сейчас дети потому, что им хотелось увидеть, как кого-то изобьют до крови или вообще убьют – в отместку за их страх и их страдания?

Да уж, этот черный пес был слабаком. Однако я не хотела безучастно смотреть на то, как люди убивают собаку. Девочка, подстрекаемая криками других детей, замахнулась. И тут я залаяла. Залаяла громче, чем кричала эта мелюзга. Более зычным голосом. Дети ошеломленно повернулись в мою сторону. Затем я начала рычать и увидела, как на их лицах появился испуг. Со шрамом вместо одного глаза и оскаленными зубами я выглядела, видимо, очень даже устрашающе. Я стала к ним приближаться, и дети бросились наутек. Однако я не позволила им вот так легко отделаться. Я хотела, чтобы они уже больше никогда не осмеливались приходить в эту часть мусорной свалки.

Я пробежала мимо черного пса. Он лежал на боку, вытянув ноги. Тот мальчик, что был по пояс голый, споткнулся и упал. Он стал бы для меня легкой добычей. Однако мне нужна была черноволосая девочка, бившая пса доской, и поэтому я побежала дальше. Эта девочка, уже почти добравшись до вершины мусорной горы, оглянулась через плечо и увидела, что я ее вот-вот догоню. Она резко остановилась, повернулась ко мне и, громко заорав, стала размахивать своей доской. Мне пришлось действовать осторожнее, чтобы она не ударила меня доской, иначе меня постигла бы та же участь, что и черного пса. Однако мне очень хотелось проучить эту девочку, чтобы она уже никогда не осмеливалась появляться здесь. И чтобы она никогда не осмеливалась бить собак! Я ведь Рана. Собака-боец. Мне не страшны никакие опасности. Я совсем ничего не боюсь, даже смерти! В моей жизни ведь бывали мрачные ночи, в которые мне хотелось умереть.

Я бросилась на девочку и сбила ее с ног. При этом доска выпала у нее из рук. Я встала над ней на всех своих четырех лапах. Из глаз девочки потекла вода, пахнущая солью. Такое происходит с людьми, когда они заглядывают смерти в лицо.

Девочка захныкала – захныкала почти так, как скулит собака, – и инстинктивно подставила мне шею. Цапнуть за нее было бы очень легко. Гром так бы и сделал. Только после такого укуса я могла бы быть уверенной в том, что эта девочка и ее приятели уже никогда больше здесь не появятся. Собственно говоря, я была попросту обязана ее укусить.

Раньше я убивала только насекомых. Животных – нет. Ни мышей, ни ворон. Я не трогала даже кошек, хотя они из всех животных пользуются у нас, собак, наименьшим уважением и хотя иногда эти твари слоняются по нашей территории так, будто она принадлежит им. И уж тем более я никогда не убивала людей.

Моя слюна капала на девочку. Я зарычала на нее, оскалила зубы и затем широко разинула пасть. Однако я ее не укусила. Я ведь не такая, как Гром. Я не могла поступать так, как поступал он. Да и не хотела. Поэтому я отошла в сторону, тем самым показывая девочке, что ей следует убраться отсюда. Я услышала позади себя, как этот ребенок поспешно поднялся на ноги и, добравшись до вершины горы, побежал вниз по ее противоположному склону. Я же пошла к черному псу, который к тому времени уже почти потерял сознание. Я обнюхала рану у него на голове. Кровь на ней уже подсыхала. Значит, рана эта была неглубокой. Я внимательно осмотрела заднюю лапу пса и увидела, что в нее впился маленький ржавый кусочек металла. Если он будет оставаться там и дальше, этот пес может серьезно заболеть. Он, конечно, вел себя по отношению к детям очень глупо, но это ведь отнюдь не означает, что он должен умереть.

Я приблизила свою мордочку к его лапе, аккуратно ухватилась зубами за край металла и вытащила его из раны. Черный пес взвыл. Из раны потекла кровь. Я сказала: «Тихо, даже не шевелись».

Хоть я и не надеялась на это, мой голос, похоже, подействовал на него успокаивающе. Я сначала вылизала кровь из раны на его лапе, а затем втерла языком в эту рану свою слюну, чтобы не началось воспаление. Все это черный пес покорно терпел, хотя ему, конечно же, было очень больно.

Закончив, я выпрямилась. Он посмотрел на меня быстрым взглядом, затем глаза его снова закрылись. Мне показалось, что он что-то пробормотал. Может, поблагодарил меня? Или хотел рассказать мне, кто он такой?

Я легла к нему так близко, что моя мордочка почти касалась его морды. Так близко я не лежала еще ни с одним псом не из нашей своры. Когда меня еще звали Пятном, я иногда мечтала о том, чтобы прикоснуться своей мордочкой к морде какого-нибудь пса. С тех пор, как меня стали звать Раной, я знала, что эти мечты так и останутся мечтами.

За мгновение до того, как веки незнакомого пса вздрогнули в последний раз и он потерял сознание, я наконец-таки поняла, что он сказал. «Я хочу домой».

2

Черный пес перебирал во сне лапами и тихонечко скулил. Ему, по-видимому, снилось, что за ним гонятся дети. Я стояла рядом и смотрела на него, не зная, что же мне сейчас следует делать. В животе у меня урчало. Могла ли я попросту оставить этого пса лежать и вернуться к той консервной банке с остатками рыбы? Я терзалась сомнениями, хотя и осознавала, что ему угрожает очень большая опасность. Опасность эта исходила не от тех детей, хотя и не исключено, что они могли вернуться с подкреплением. Главным источником опасности для него было яркое солнце. Если он так и останется без сознания, ему придется пролежать весь оставшийся день на жаре. Слишком много тепла мы, собаки, выдержать не можем. Оно накапливается под нашей шкурой, и это вскоре приводит к тепловому удару. Хотя у черного пса и потели лапы, что обеспечивало небольшое охлаждение, он был без сознания, а потому не мог себя вылизывать. Даже в том – надо сказать – маловероятном случае, если он сможет продержаться весь этот жаркий день до наступления темноты, к вечеру он так ослабеет, что не сможет отогнать от себя крыс, которые ночью выползают из своих нор. Одну крысу, может, даже двух или трех, ему еще удастся отогнать, однако когда эти зверьки чуют добычу, они появляются целой стаей.

В животе у меня заурчало еще сильнее, и это напомнило мне, что было бы все-таки неплохо вернуться к той консервной банке. Однако если бы я оставила черного пса лежать здесь без сознания, вся моя предыдущая забота о нем пошла бы насмарку. С таким же успехом я могла бы позволить той девочке и дальше дубасить его доской. Поэтому я наклонилась к черному псу и сказала:

– Если ты не встанешь, ты умрешь здесь.

Он этого, конечно же, не услышал.

Я ткнулась своей мордочкой в его морду и потребовала:

– Вставай.

Он даже не вздрогнул.

Я ткнулась еще раз – посильнее:

– Вставай!

Пес продолжал лежать.

Я укусила его за ухо.

Он лишь чуть-чуть пошевелился.

– Вставай, а не то сдохнешь! – рявкнула я и укусила еще раз, но уже так сильно, что на ухе у него выступила кровь. Пес взвыл во сне, на мгновение слегка приоткрыл глаза (проснулся он в этот момент или нет – этого я понять не смогла) и закрыл их снова. Что мне было делать? Вцепиться в него зубами и оттащить его в тень я бы не смогла: он ведь был не каким-нибудь мешком с мусором, а большим и тяжелым псом. Я встревоженно обошла вокруг него. Не следовало ли мне, по крайней мере, слегка утешить его, раз уж я не могу ему помочь? Даже если он, возможно, этого и не заметит?

Я не очень сильна в словах. Этим даром обладала скорей моя сестра, которую звали Песня, потому что она пела очень красивые песни-истории. Тем не менее я могла бы сказать этому псу-чужаку что-нибудь утешительное. Или, еще лучше, подыскать слова, которые придадут ему силы, необходимые, чтобы подняться. Я не хотела бросать его на произвол судьбы.

Когда в свое время я лежала в лихорадочном бреду и с гноящейся раной, мне помогала держаться и не умирать одна мысль. Это была вовсе не мечта отомстить Грому. И даже не воспоминание о былой любви ко мне моей матери, которая так ни разу и не навестила меня в моем убежище. Нет, это была надежда на то, что мне еще удастся увидеть ночное небо не сквозь марево лихорадки и мысленно представить себе, как звезды – об этом нам часто рассказывала в своих историях Песня – разговаривают друг с другом.

Надежда. Да, именно. Я должна дать этому чужаку надежду! Но как? Я ведь о нем ничего не знаю. Ничего, кроме того, что он хочет домой. Где его дом? Этот черный пес был довольно упитанным, не таким худющим и жилистым, как мы, которым всякий раз с трудом удавалось находить себе пищу. Там, откуда он пришел, еды, должно быть, навалом. Однако там есть и что-то ужасное – что-то такое, от чего ему пришлось убежать. Иначе он оставался бы там и не пришел бы сюда, к нам, на мусорную свалку. С другой стороны, если у него дома так страшно, то почему он тогда хотел домой? В этом не было никакого смысла. Как не было смысла в том, чтобы и дальше ломать над этим голову. Я должна дать черному псу надежду, что он вернется к себе домой. Должна сказать ему, что я его туда отведу.

То есть я должна ему соврать.

Собаки – во всяком случае, те, с которыми я знакома, – никогда не говорят неправды. Своими поступками мы лжем, причем очень часто. Мы рычим, чтобы скрыть свой страх. Или же лаем, чтобы продемонстрировать силу, которой в действительности у нас нет. Если собака не рычит и не лает, то у нее имеются и другие способы скрыть правду. Например, ничего не говорить. Именно так поступала моя мама, когда была уже очень больна. Моя сестра Песня спрашивала ее, хорошо ли она себя чувствует, а мама вместо того, чтобы ответить, молча укладывалась в каком-нибудь углублении среди мусора.

В общем, ложь нам чужда. Тем не менее я, поразмыслив, решила, что в данной ситуации она будет оправданной. А потому я наклонилась к черному псу и прошептала ему на ухо:

– Я отведу тебя домой.

3

Веки пса дрогнули, и он открыл глаза. Они были похожи на отполированную дождем черную гальку. Он посмотрел на меня. Беспомощно. И с надеждой.

– Я отведу тебя домой, – снова сказала я, чтобы он не закрыл глаза.

– Правда? – еле слышно спросил он.

– Правда. Но для этого ты должен встать и пойти за мной.

Он медленно встал: сначала перевернулся на живот, а затем поднялся на дрожащих ногах. Я заметила, что ему потребовались для этого все его силы и что ему все еще было больно становиться на раненую лапу.

– Значит, ты знаешь дорогу, да?

Его голос стал более отчетливым. Надежда, похоже, придала ему сил.

– А ты не знаешь? – удивленно спросила я.

– Нет, – грустно ответил он.

Этот черный пес, похоже, заблудился. Если я перестану ему лгать, он опять упадет духом и уляжется на землю. А потому я ответила:

– А я вот знаю, как тебе добраться домой.

– Прекрасно, – с облегчением сказал он, и его ноги тут же стали дрожать меньше.

Он мне поверил. Мне сейчас нужно было отвести его на несколько шагов в сторону, в тень, чтобы спрятать от солнца. Там этот черный пес сможет набраться сил, чтобы пережить ночь. Но тут мне вдруг пришла в голову пугающая мысль: если Гром обнаружит его здесь, он станет защищать нашу территорию от непрошеного гостя изо всех своих сил. Против моего брата этот безобидный пес явно не выстоит. Гром ему не то что вырвет глаз – он его убьет. И я не смогла бы уговорить его пощадить черного пса. Гром меня попросту не стал бы слушать. Он меня никогда не слушал, и с тех пор, как я не доставила ему удовольствие увидеть меня мертвой, он ни разу со мной не разговаривал. Этот мой брат (так мне, во всяком случае, казалось) ждал лишь подходящего повода, чтобы выгнать меня из своры. Я ведь была единственной, кто воспротивился его стремлению стать вожаком. Если я стану заступаться за этого чужака, Гром вышвырнет меня. И куда я тогда пойду?

– Сначала нам нужно найти для тебя укромное место, в котором ты мог бы переночевать, – сказала я черному псу.

– Но я же хочу домой!.. – запротестовал он.

Его голос был удивительно низким и даже более глухим, чем у Первенца. Он, должно быть, звучал впечатляюще, когда этот чужак лаял.

– Ты слишком слаб для того, чтобы отправляться в долгий путь.

Черный пес снова хотел что-то возразить, но, похоже, осознал, что я права. Я же лихорадочно думала над тем, где он мог бы безопасно провести ночь. На этой свалке таких мест не имелось. Мне необходимо отвести его к реке. Мама всегда запрещала нам подходить к водоемам. Она говорила, что если мы шлепнемся туда, то пойдем на дно и задохнемся. Чтобы продемонстрировать нам, что вода не даст нам возможности дышать, она заставила нас в грозу стоять, подняв голову к небу и разинув пасть. При этом нам надлежало выплюнуть воду только после того, как мама даст на это разрешение. Наши пасти наполнялись водой. Я видела широко раскрытые от испуга глаза своих братьев и сестер. Это был первый случай, когда я почувствовала, что могу быть самой смелой среди всех нас. Лишь после того как мама разрешила нам выплюнуть воду, мы почувствовали облегчение. С того самого дня мы относились к реке более чем уважительно – мы ее смертельно боялись.

Я тогда подумала, что мама, устроив для нас это испытание, заботилась о том, чтобы мы не утонули, но мой тщедушный брат Мыслитель – однозначно самый умный среди нас – был другого мнения. Он подозревал, что наша мать хочет не допустить, чтобы кто-то из ее детей когда-нибудь побежал в город, в котором она, по-видимому, немало натерпелась от людей – натерпелась такого, о чем ей не хотелось нам даже рассказывать. Мыслитель полагал, что мама от нас что-то скрывает. Она то и дело называла его Малышом, хотя у него было совсем другое имя. А Грома она иногда называла Волком. И это не были новые имена, которые она им давала, – она называла их так словно по ошибке. И при этом всегда слегка смущалась. А затем она становилась очень печальной – такой, как будто все ее тело вдруг погружалось в полумрак. Когда она в один из дней назвала Мыслителя Малышом два раза подряд, он, уже засыпая вечером, сказал мне:

– Я думаю, у нее до нас уже были дети. По ту сторону реки. В городе. И все они погибли.

С тех пор я вспоминала эти его слова каждый раз, когда мама по вечерам смотрела с вершины мусорной горы на огни города…

– Пойдем! – сказала я черному псу, пошла впереди и лишь после нескольких шагов заметила, что он со своей раненой лапой способен лишь ковылять. Я замедлилась так, чтобы он за мной поспевал, и пошла впереди на расстоянии двух собачьих туловищ от него. При этом я задалась вопросом, что он предпочел бы – пойти напрямик через гору мусора или же обойти вокруг, хотя маршрут в этом случае явно удлинялся. Не успела я об этом подумать, как удивилась самой себе: зачем я вообще ломаю над этим голову? Я иду впереди, а он должен следовать за мной! Я выбрала путь напрямик через гору мусора, и черный пес пошел за мной, даже не пикнув, хотя ему сильно докучали его рана и жара. Мне тоже стало жарко, как только мы вышли из тени и стали взбираться на солнцепеке вверх по склону. Черный пес не говорил ни слова. Я тоже молчала, поэтому мне больше не приходилось ему лгать.

После того как мы преодолели три горы мусора, черный пес остановился в тени. Мне следовало бы его подгонять, ведь вела я, однако я и сама была рада возможности передохнуть.

– Меня зовут Макс, – вдруг сказал он с непосредственностью собаки, у которой в ее жизни была только одна кличка.

– А что это означает – «Макс»? – спросила я, поскольку еще никогда этого слова не слышала.

– Это просто мое имя.

– Но у него должно же быть какое-то значение.

– Это просто имя, которое мне дала моя хозяйка.

– Хозяйка? Ты имеешь в виду свою мать? – спросила я, снова трогаясь в путь.

Теперь мы, однако, шли уже рядом.

– Моя мать никогда не давала мне никакого имени, – сказал он.

– Она что, умерла при родах?

Мама рассказывала мне и моей сестре Песне, что такое иногда случается. В отличие от Песни, у меня это ее предупреждение не вызвало ни малейшего страха. Я со своим вырванным глазом вряд ли сумею найти пса, у которого вызову интерес.

– Нет, моя мама была живой и здоровой, – ответил черный пес с необычным именем. – Она сказала нам: «Я рожаю много детенышей, и со всеми ими мне приходится расставаться. Поэтому я вам имен давать не буду».

Это показалось мне ужасным. И бессмысленным. Бессмысленность делала это еще более ужасным.

– А что происходило с детенышами твоей матери? – спросила я.

– Меня она подарила моей хозяйке.

– Ты мне все еще не объяснил, кто это – хозяйка?

– Ты не знаешь, кто такая хозяйка?

– Не знаю!

– Это человек, который почти всегда находится возле тебя, – пояснил черный пес с таким видом, как будто это была самая что ни на есть обычная ситуация. О чем он вообще говорит? Мать, которая дарит кому-то своих детенышей? Человек, который почти всегда находится возле тебя? Это же какая-то чушь! Солнце, должно быть, подействовало на этого пса сильнее, чем я предполагала. Я посмотрела ему в глаза. Его взгляд был вовсе не безумным, а, наоборот, осмысленным. Во всяком случае, более осмысленным, чем у моей матери, когда она называла моих братьев и сестер какими-то другими именами или же – незадолго до своей смерти – почти выла в ночное небо, произнося эти имена: «Малыш. Волк. Танцовщица. Стеклышко».

Мама дала имена щенкам своего первого выводка. И нам тоже. Моя мать меня любила. По крайней мере, большую часть времени. Возможно, до самого своего конца. Если только та боль, которая ее терзала, не убила в ней всю ее любовь. Но в это я не хотела верить даже в самые мрачные часы своей жизни.

– Что случилось с твоим глазом? – спросил черный пес.

– Тебя это не касается, – прошипела я.

– Это, наверное, было очень больно, – ласково сказал он.

Сочувствие. Никто из моих братьев и сестер никогда не выражал по отношению ко мне сочувствия. Даже Первенец этого не сделал, когда принес мне воды. Он просто не хотел, чтобы я умерла раньше мамы, и рассказывал что-то о естественном чередовании смертей, которого следует придерживаться. Но мне и не хотелось никакого сочувствия. Этот черный пес меня разозлил. Потому что из-за его слов я почувствовала себя слабой. А я не была слабой!

Я снова пошла вперед. Я молчала, надеясь, что черный пес последует моему примеру. Когда он снова заговорил, это прозвучало так, как будто проявленное им сочувствие придало ему самому сил:

– Так все-таки что же произошло с твоим глазом?

– Я уже сказала, что тебя это не касается! – рявкнула я.

– Я вовсе не хотел тебя сердить. Прости.

Прости? Когда собака совершает ошибку, она об этом помалкивает! Просить прощения – это признак того, что ты слабый (точно также как скулить – признание того, что тебе больно). Мне следовало бросить этого слабака на произвол судьбы. Посмотрела бы я, как он сумеет справиться с крысами. Или с Громом.

– А как тебя зовут? – спросил он.

Я презрительно фыркнула.

– Ты не хочешь мне говорить?

– А ты не можешь угадать?

– Нет, не могу, – удивленно ответил он.

– Рана, – прошипела я еще более презрительно.

В его глазах появилось еще больше сочувствия. Я зарычала, давая ему понять, что хочу, чтобы он наконец-то заткнулся. Мы стали молча взбираться на последнюю гору мусора. Уже чувствовался запах воды, и черный пес прошептал:

– Спасибо.

– Спасибо?

Мыслитель был последним, кто меня за что-то благодарил. В ту ночь, когда ему стало ясно, что у мамы до нас был другой выводок и что она потеряла тех своих щенят. Хотя тогда была теплая летняя ночь, Мыслитель попросил меня позволить ему ко мне прижаться, и я разрешила ему это сделать. То, что мне в ту ночь тоже хотелось прижаться к нему, я от него утаила.

– Ты меня спасла, – продолжил черный пес, и его низкий голос стал ласковым.

Это мне понравилось, хоть я, в общем-то, должна была воспринять это как еще одно проявление слабости. Затем он сказал печально:

– Я еще никогда не сталкивался с такими детьми, как те.

– А мне известны только такие, – сказала в ответ я.

– Лилли – совсем другая.

– Лилли?

Еще одно странное имя. Такое же странное, как и «Макс». Я все еще не знала, что оно означает, и мне было даже не так-то просто его произносить.

– Это маленькая девочка, которая живет с нами в доме.

Я с трудом могла себе такое представить. Этот черный пес обитает в одном из людских жилищ? В одном из тех огромных ящиков, которые мы можем видеть с вершин самых высоких мусорных гор и которые ночью светятся и затем кое-где гаснут?

– Лилли добрая, и она всегда позволяет мне спать в ее постели, хотя хозяйке это и не нравится, – его голос стал еще более ласковым. – Однако хозяйка все-таки разрешает это делать, потому что у Лилли по ночам случаются кошмары, но когда я сплю рядом с ней, ей ничего плохого не снится. Когда хозяйка прогоняла меня из кровати Лилли, я просто ложился перед кроватью, а после того, как хозяйка выходила из комнаты, снова забирался в кровать. Я думаю, что хозяйка об этом знала и мирилась с этим, потому что она хотела, чтобы Лилли не испытывала во сне страха.

Я не поняла почти ничего из того, что он говорил. Кровать была вроде бы тем местом, в котором спят человеческие детеныши. И Лилли черному псу нравилась. Это мне было вроде бы понятно. Но почему собака спала не рядом с другими собаками, а рядом с человеком? Может, именно поэтому от черного пса исходил такой сладковатый запах? Сейчас, когда из его лапы уже не сочилась кровь и он больше не потел от страха, я почувствовала остатки этого сладковатого запаха. Я, в общем-то, знала этот запах только по пластиковым бутылочкам, которые люди выбрасывали на мусорную свалку. В бутылочках этих были остатки какой-то горькой кашицы – иногда небесно-голубого цвета, иногда розового. Разорвал ли черный пес одну такую бутылочку зубами и вывалялся в ее содержимом, или же это люди втерли содержимое бутылочки в его шерсть? Еще более странным было другое: как могла собака жить вместе с людьми и даже считать это приятным?

Мы достигли вершины кучи и увидели реку, которая тянулась впереди нас внизу. Осенью и зимой ее течение было бурным, но сейчас она текла спокойно. Мы – я, мои братья и сестра – пили из этой реки, но нечасто. Между горами мусора было достаточно много дождевых луж, и даже когда летом от жары они становились совсем маленькими, воды в них хватало на всех нас. Иногда мы также лакали сладкие липкие соки из не до конца опорожненных бутылок. Некоторые из этих соков были сплошным наслаждением, от других у нас потом болели животы. Различать их мы научились еще в детстве.

Пару лет назад той горы мусора, на которой мы сейчас стояли вместе с черным псом, еще не существовало. А вот теперь мусорная свалка добралась до самой реки. Может, когда-нибудь и эту реку завалят мусором?

– Нам нужно туда, вниз, – сказала я черному псу и побежала вперед, чтобы уже не слушать больше его нелепые рассказы о Лилли, кровати и хозяйке. На его хромоту уже можно было не обращать внимания: он и сам видел, куда нам следует идти.

Подбежав к реке, я стала пить. Вода в реке была чище, чем в лужах, хотя над ее поверхностью вились мошки и по ней плыл мусор. Осенью и зимой это были стаканчики и консервные банки, а сейчас, летом, – маленькие пластмассовые шарики, которые, похоже, никогда не шли на дно, в отличие от белой бумаги и цветного картона, которые пропитывались водой и тонули. Поскольку с нами, собаками, могло произойти то же самое, нужно было бы быть сумасшедшими, чтобы решиться залезть в реку.

Черный пес подошел ко мне и стал жадно пить из реки. Утолив жажду, он посмотрел на меня своими иссиня-черными глазами и спросил:

– Почему ты не залезаешь в воду?

– Я должна залезть в воду?

– Ну конечно. Я всегда с удовольствием плавал. Если бы не моя раненая лапа, я бы уже давно залез в реку, – ответил он, и вид у него впервые стал хоть немного радостным.

Плавать? Этот черный пес, наверное, рехнулся!

– Ложись вон там.

Я показала на куст, росший на берегу. На нашей стороне реки этот куст был единственным большим растением, которое торчало из пыльной земли. На другом берегу кусты образовывали целые заросли.

Черный пес послушался меня и заполз под куст, держа ноги полусогнутыми – так, чтобы в случае чего можно было быстро дать деру. Затем он спросил:

– А завтра ты отведешь меня к Лилли, да?

– Конечно, – снова солгала я, прежде чем он закрыл глаза.

Я пока не хотела говорить ему правду. Скажу завтра.

4

Солнце висело в небе над мусорной свалкой уже довольно низко, когда я, довольная собой, вернулась к своей своре. Никто из моих родичей не обратил на меня внимания – даже Гром, который лишь презрительно фыркнул. Ему, наверное, понравилось бы, если бы я по неосторожности слопала что-нибудь ядовитое. Как это когда-то произошло с нашим братом Царапиной, который родился вторым и которого мама назвала так потому, что он, когда сосал щенком из нее молоко, очень сильно упирался ей когтями в живот и царапал его. Как-то раз мы нашли Царапину мертвым и с кровавой пеной у рта. Он лежал возле остатков куска мяса, от которого пахло чем-то горьким. На куче мусора вокруг него валялись такие же остатки мяса. Иногда мы видели, как люди, которые привозят на свалку мусор, разбрасывают куски отравленной еды. Надеюсь, тот черный пес будет не настолько глупым, чтобы позариться на такую еду, когда проснется. Мои братья и сестра – Гром, Мыслитель, Первенец и Песня – наслаждались последними лучами солнца, лежа на куче туго набитых чем-то мусорных мешков. Я остановилась чуть поодаль. Я ложилась рядом с ними только в очень холодные дни, когда мне было жизненно необходимо их тепло. Сегодня мне в ноздри – как это часто бывало – ударил острый запах их презрения ко мне. От Грома этот запах всегда был очень сильным. От других он становился все сильнее и сильнее день ото дня. Моя рана напоминала моим братьям и сестре о том, что их плоть тоже уязвима и что жизнь длится не бесконечно долго, и это было для них невыносимо.

Мыслитель уже спрашивал весной, почему бы мне не пристать к какой-нибудь другой своре. Он спрашивал не со зла – просто это казалось ему разумным. Хотя Мыслитель был среди нас самым умным, он, задавая этот вопрос, не учел того, что ни одна другая свора не приняла бы к себе калеку вроде меня.

Песня, как и в другие вечера, принялась петь песню-историю. Она частенько пела о давно прошедших временах, когда первые собаки враждовали с первыми волками. В одном почти бесконечно долгом противостоянии обе своры понесли большие потери, и, возможно, никто из них не остался бы в живых, если бы волк-отец и собака-мать не встретились тайком и не заключили бы договор. При свете луны, сопровождаемые только самыми близкими и верными родственниками, они обменялись своими первенцами. Собака-мать приняла в свою семью волка-сына, а волк-отец принял в стаю собаку-дочь. Тем самым был обеспечен мир, потому что если бы какая-нибудь из этих двух свор напала на вторую, то их первенцы были бы убиты. В общем, собака-дочь и волк-сын выросли в ранее чужих для них семьях и многому в них научились. Став достаточно взрослыми, они заняли место вожаков в этих своих новых сворах и заключили друг с другом вечный мир, по условиям которого они вместе зачинали и растили щенят. Песня исполняла такие баллады о старине с большим старанием. Иногда она пела также о том, как наша мама начала жить здесь, на мусорной свалке, как она отказывалась примыкать к какой-либо другой своре и не попадалась на ухищрения людей.

Грому истории о маминой жизни не нравились. Ему пришлись бы больше по душе героические легенды, которые восхваляли бы его, Грома. Однако его жизнь пока что не была так богата мужественными поступками, как жизнь мамы. Гром, в отличие от нее, не находил нам новое место для жизни, и ему не приходилось защищать нашу территорию от вожаков других свор. Самой крупной схваткой в его жизни была схватка с его собственной сестрой. По ночам, когда я лежала в стороне от остальных, я иногда слышала, как Песня с удовольствием пела ему об этом его поступке. Когда она затягивала такую песню, я уходила еще дальше, на какую-нибудь другую гору мусора, до которой ветер уже не доносил ее голос.

– Что мне спеть вам сегодня? – спросила Песня.

Первым ответил Первенец:

– Спой о звездах.

Звезды. Мне очень нравилось, когда Песня о них пела. Когда какая-нибудь собака умирает, ее сердце улетает на небеса и становится там звездой. Песня завыла тоскливым голосом историю о звезде, которая искала свою любовь:

Лапа любил Черное Ухо,

Черное Ухо любила Лапу.

Лапа умер,

Черное Ухо завыла.

Каждую ночь она смотрела на звезды,

Она хотела к своему возлюбленному.

Однако Черное Ухо жила до старости,

Жила без Лапы.

Когда Черное Ухо в конце концов умерла,

На небе появилась новая звезда.

Однако ни одна из звезд вокруг нее не была Лапой.

Она спросила у звезды, сиявшей рядом с ней:

«Ты знаешь Лапу?» Звезда ответила:

«Поищи звезду, которая светит для тебя ярче всех!»

Черное Ухо осмотрелась по сторонам,

Она обыскала все небо.

Среди всех других звезд одна светила ярче всего.

Это и был Лапа.

И теперь уже Черное Ухо

Стала светить ярче всех.

Она хотела к Лапе.

Однако Черное ухо была звездой,

А потому не могла двигаться.

Она могла лишь светить своему возлюбленному.

Завывания Песни затихли в сгустившихся сумерках. Я, не пожелав своим братьям и сестре спокойной ночи, поплелась прочь. Они тоже не пожелали мне спокойной ночи. Они никогда этого не делали.

Я улеглась на другом склоне горы мусора, между двумя мусорными мешками, и стала смотреть на звезду, которая светила ярче всех. Светила для другой звезды, которую она любила. Ей, конечно же, было одиноко. Тем не менее я ей завидовала. Мне такую любовь никогда не встретить. Ни как собаке, ни как звезде.

Я перевела свой взгляд на город. Огни жилищ светились не так, как светят звезды, но зато их свечение было разноцветным. Откуда-то оттуда пришел сюда тот черный пес. Он живет там рядом с девочкой Лилли, которая так много для него значит. Я задалась вопросом, за каким огоньком скрывается его дом. А еще я размышляла о том, какой звездой на небе стала моя мама.

5

Хотя солнце поднялось на небо не так давно, уже стало жарко. Когда я вскарабкивалась на последнюю гору мусора на своем пути к реке, ветра не было вообще, никакого. Даже малейшего ветерка, который донес бы до меня запах того черного пса. Волнуясь гораздо больше, чем мне в данном случае следовало бы, я размышляла над тем, как прошла для него эта ночь. Пришлось ли ему отгонять от себя крыс? Не умер ли он от воспаления в своих ранах?

Взобравшись на вершину мусорной горы, я наконец смогла его учуять. От него уже не пахло ни страхом, ни свежей кровью. Его раны быстро заживали. А еще я смогла его услышать: я услышала, как он лакает воду из реки. Наконец, когда я дошла уже почти до основания горы, подключился и самый слабый из моих органов чувств: я увидела, как черный пес повернулся в мою сторону. Похоже, он меня тоже заметил. Он сделал несколько шагов по направлению ко мне. Он уже больше не хромал. Едва подойдя, он начал меня обнюхивать. Вчера он был для этого слишком слаб. Теперь же казался бодрым и полным сил, и ему хотелось знать, с кем он имеет дело. Отпрянув затем от меня, он слегка наклонил голову в сторону – так, как будто все никак не мог понять, кем же ему меня считать. Я ждала, что он что-то скажет, но он молчал.

– Как прошла ночь? – спросила я его.

Я, наверное, ожидала, что он расскажет мне о крысах или о терзавшей его боли, но он вместо этого сказал:

– Я видел во сне тебя.

– Меня?

– Нас.

Его, похоже, это удивляло не меньше, чем меня. Более того, вид у него был очень взволнованный. Прямо-таки взбудораженный.

– Ты видел во сне, как я спасла тебя от детей? – спросила я. – Или как привела тебя сюда?

Когда мне снились сны, они были в основном о событиях, произошедших накануне. Лишь очень редко я видела в сне что-то такое, что случилось уже давно. Как, например, сон об одном дне из моего раннего детства. В тот день какая-то серая ворона хотела отнять у меня заплесневелый кусочек хлеба. Я так сильно ударила ее лапой по крылу, что она больше не смогла летать. Ее отчаянное карканье снилось мне несколько ночей.

– Мне снилось кое-что другое.

Что другое? Ничего другого во время нашего вчерашнего общения не было.

– Вокруг нас повсюду лежал глубокий снег.

– Снег? Как снег может лежать? – удивилась я.

На мусорной свалке те снежинки, которые падали зимой с неба (если они вообще падали), тут же превращались на земле в воду.

– В моем сне снег падал несколько дней. Наш мех стал совсем белым. Снег, который лежал на земле, доходил мне до колен, а тебе – почти до живота. Ветви деревьев даже прогибались под его весом. И эти деревья были самыми большими из всех, какие я когда-либо видел. Высотой в сотню собак.

Деревья я видела только издалека. Их можно было рассмотреть, хотя и не очень отчетливо, лишь с вершин самых высоких гор мусора. Однако ни одно из них, насколько я могла судить, не было высотой в сотню собак.

– Мы бежали по снегу.

– Мы за кем-то гнались?

– Это за нами гнались.

– А кто? – поинтересовалась я.

– Один человек.

От черного пса вдруг снова запахло страхом.

– Какой человек?

– У него была голова ворона.

– Он был вороном?

– У него была голова ворона. Это была ненастоящая голова. Этот человек надел на себя маску из металла. И в его длинном клюве были зажаты пахучие лепестки цветов. Роза. Земляника. Сирень.

Это все были незнакомые мне запахи.

– Он вдыхал их, чтобы не чувствовать запах трупов. И от него пахло ненавистью.

– Я еще никогда ни в одном сне не чувствовала никакого запаха.

– Я тоже, – тихо сказал в ответ черный пес. – А у тебя… у тебя…

– Что у меня?

– У тебя в утробе были наши с тобой детеныши.

Его слова прозвучали для меня так, как будто меня ударили. Детеныши. Я никогда даже и не мечтала о том, что у меня будут детеныши. Я ведь была Рана. И вот теперь этому псу приснилось, что у меня появились детеныши. От него.

– В первый раз мы почуяли этого человека в маске ворона на узенькой улочке в городе, в котором жили. Он был единственным человеком, который не испытывал страха, хотя вокруг свирепствовала эпидемия. Как будто с ним не могло произойти ничего плохого.

Я догадалась, что эпидемия – это болезнь, похожая на ту, от которой умерла моя мама.

– Он стоял со своим конем перед нами. Его голос, несмотря на маску, был громким.

– И что он сказал?

– Он сказал, что сначала отнимет у нас наших детенышей. А затем и жизнь.

Мне на мгновение показалось, что что-то внутри меня уперлось во внутреннюю стенку моего живота.

– Этот человек достал длинный острый нож. Я встал перед тобой. Я хотел защитить тебя и наших еще не родившихся детенышей. Человек засмеялся дребезжащим голосом и сказал: «Бегите!» И мы побежали. Побежали, спасая свою жизнь и жизнь своих нерожденных детенышей. Мы промчались по переулкам мимо трупов, покрытых множеством черных выпуклостей, из которых сочился гной, и достигли городской стены. Ворота были распахнуты настежь. Стражники уже давно бросили свой пост. В отличие от нас, собак, они даже не подозревали, что эту болезнь им принесли крысы. Выбежав за ворота, мы тут же помчались в лес. Там снег был еще более глубоким. Снежинки падали все гуще. Откуда-то издалека до нас донесся стук лошадиных копыт. Я сказал тебе: «Не бойся, Фрейя».

– Фрейя? – спросила я.

– У нас были другие имена. Меня звали Бальдр. Гончар, у которого мы жили до этой эпидемии, дал нам имена богов из давно прошедших времен [1].

Я не знала, кто такие боги, а потому – в отличие от всех остальных слов, используемых черным псом, – понять значение этого слова не могла.

– И выглядели мы совсем по-другому, – продолжал рассказывать черный пес. – У тебя была длинная темно-коричневая шерсть и оба глаза.

Я ощутила пустоту в своей глазнице так отчетливо, как уже давно ее не ощущала.

– А я был овчаркой.

Как только черный пес произнес это слово, я тут же стала себе мысленно представлять, как выглядит овчарка.

– Это были не мы… но это были мы!

– Я всего этого не понимаю.

– А ты думаешь, я понимаю? – пролаял он. – Этот был очень даже необычный сон! Ничего подобного мне еще никогда не снилось!

Он отступил от меня на несколько шагов и встряхнулся с таким видом, как будто хотел отогнать от себя воспоминания об этом сне.

– Ты очень сильно боялась, Фрейя…

Он назвал меня именем из своего сна.

– …Да и я боялся намного больше, чем вчера, когда меня преследовали дети. Намного больше. Такого страха я еще никогда не испытывал.

Каждая пора черного пса источала страх из его сна. Запах этот был похож на запах обуглившейся древесины.

– Мы пробирались сквозь вьюгу все дальше и дальше в лес. Позади себя мы слышали звуки копыт лошади, которая тихонько наступала на снег. Размеренно. Без спешки. Как будто у человека в маске ворона было полным-полно времени. Небо изменило цвет с темно-серого на черный. Ты все чаще проваливалась в снег. Я каждый раз подталкивал тебя вперед, чтобы ты продолжала бежать. «Фрейя, – кричал я, – Фрейя, ты не должна сдаваться!» Но ты так ослабела, что легла на снег и прошептала: «Я больше не могу». Я стал орать: «Ты должна! Ради наших детенышей!» В конце концов ты встала с силой, которая может быть только у матери. Мы бежали все дальше и дальше, и вдруг нам не стало ничего слышно. Вообще ничего. Ни звуков лошадиных копыт. Ни голоса человека в маске ворона. Мы его больше уже и не чуяли. Мы в изнеможении легли под каким-то деревом на снег. Твой живот прислонился к моему, и я почувствовал, как бьются сердца наших еще не родившихся детенышей.

Я снова ощутила, что во внутреннюю стенку моего живота что-то уперлось. Уперлось сильнее, чем раньше.

– Хотя мы были на волосок от смерти, я был счастлив как никогда от того, что нашел тебя.

Он посмотрел на меня сияющими глазами. Еще никогда ни один пес не смотрел на меня таким взглядом – пусть даже он, собственно говоря, смотрел сейчас не на меня, а на Фрейю из своего сна.

– Однако едва мы закрыли глаза, как снова раздались звуки лошадиных копыт. Этому человеку не требовался собачий нос для того, чтобы нас разыскать, – он мог просто идти по нашим следам на снегу. Он не спешил, потому что понимал, что мы в конце концов выбьемся из сил. Он просто играл в какую-то игру с нашей надеждой. Ты, вместо того чтобы прийти в отчаяние, заговорила с детенышами в своем животе: «Все будет хорошо, мама с вами. И папа тоже». Мне захотелось быть таким же сильным, как ты, и я вскочил на ноги и приготовился защищать свою семью. Несмотря на сильный ветер и снег, прилипавший к морде, я почуял запах этого человека. Почуял запах его ненастоящей шкуры. Почуял приятные запахи, исходящие от его ненастоящего клюва. Роза. Земляника. Сирень. Я почуял запах его ненависти к нам. Я не понимал, чем вызвано это его чувство. Мне казалось, что его враждебность по отношению к нам может испепелить нас, несмотря на холод. Испепелить! Понимаешь?

Всего лишь сон. Это мне, возможно, следовало бы сказать черному псу. Однако он воспринимал это не как сон – а значит, и я тоже воспринимала это не как сон.

– Я уже мог видеть нашего преследователя. Он медленно приближался к нам на своей лошади. Его маска ворона, его сильное тело, его длинные волосы – все это было покрыто снегом. Я залаял так громко, как только мог. Его лошадь испуганно встала на дыбы и попыталась было броситься прочь, но человек в маске ворона заставил ее успокоиться и снова идти вперед. Ты дышала уже спокойнее. Ты как будто уснула. Ну что же, ты, по крайней мере, умерла бы во сне. Однако для нас было еще не все потеряно! Мы были еще живы! Человек в маске ворона спешился и вытащил из-за пояса нож. Его глаза в отверстиях маски блеснули. Я сконцентрировал внимание на его горле. Оно ничем не было защищено. С каждым его шагом по направлению к нам я все сильнее напрягал свои ноги, готовясь к прыжку. Я не чувствовал, чтобы от него исходил хотя бы малейший запах страха, и это мне даже понравилось. Я чувствовал только смесь запаха его ненависти и приятных запахов, исходящих от его маски. Роза. Земляника. Сирень. Я бросился вперед так быстро, как только мог, и прыгнул. Прыгнул высоко. Так высоко, как еще никогда не прыгал. Человек в маске ворона отреагировал очень хладнокровно, когда я с открытой пастью летел к нему. Он сделал быстрое движение рукой и вспорол мне на моем лету живот ножом. Я рухнул наземь. Мои внутренности вывалились у меня из живота, и на снег хлынула моя кровь. Человек в маске ворона подошел к тебе, наклонился и сказал: «Проснись, девочка». Его голос был ласковым, хотя из-за металлической маски казался дребезжащим. Его голос был почти таким, как будто ты была для этого человека давнишней подругой. Ты ничего не ответила. Он слегка потряс тебя и сказал не более громким, а, наоборот, более тихим голосом: «Твоя любовь уже истекает кровью». Ты, забеспокоившись обо мне, открыла глаза. «Бальдр», – прошептала ты. Я хотел тебе что-то ответить, но смог лишь тихонько вздохнуть. Ты прошептала чуть более отчетливо: «Бальдр». Человек в маске ворона вогнал тебе нож в живот. Раздался ужасный звук. Ты не крикнула. Ты лишь заскулила. Заскулила не от боли. Заскулила от жалости к твоим детенышам. Нашим детенышам. Я почувствовал запах их крови. И твоей крови. А еще запах земляники. И розы. И сирени. Человек в маске ворона выпрямился. Он не довершил свое дело. Ему хотелось, чтобы мы истекали кровью на снегу, лежа на расстоянии лишь в несколько собачьих туловищ друг от друга и будучи не в силах придвинуться друг к другу.

«Как те звезды, – подумалось мне. – Как те звезды».

– Он подошел к своей лошади, вскочил на нее и поехал прочь, произнеся следующие слова: «Мы еще увидимся».

– Еще увидимся?

– Я тоже этого не понял. Как мы могли бы еще увидеться? Увидеться снова мы никак не могли! Мы с тобой умирали, лежа на снегу… И тут я проснулся и увидел, что лежу здесь, под кустом, и дрожу всем своим телом. Почти так же, как сейчас.

Черный пес и в самом деле весь дрожал. Я тоже. Из его сна я очень многого не поняла. Не поняла, что такое нож, и что такое земляника, роза и сирень. Не поняла, каким образом черный пес мог в своем сне чувствовать запахи. И откуда он знал, что Фрейей была именно я? Однако больше всего мне было непонятно то, что в этом сне мы были друг для друга возлюбленными. Если бы я когда-нибудь кого-нибудь полюбила, это наверняка был бы не какой-то там слабовольный пес.

Тем не менее его описание сна показалось мне более правдоподобным, чем любая из старинных историй, которые когда-либо пела Песня, и даже более правдоподобным, чем ее песни о нашей маме, в правдивости которых мы не сомневались, так как некоторые из воспеваемых в них событий пережили сами.

– «Мы еще увидимся».

Черный пес еще раз произнес последние слова того человека, как будто ему хотелось в них получше вдуматься, почувствовать на языке горечь этого обещания.

– Это был всего лишь сон, – попыталась я его успокоить. Его и себя.

– Всего лишь сон, – тихо повторил он, как заклинание.

– Не бывает никаких людей в маске ворона.

На этот раз он ничего не сказал в ответ.

– Ты не Бальдр, а я – не Фрейя. Мы – Макс и Рана.

После всего, что мы с ним пережили – хотя это и происходило всего лишь во сне, – он уже больше был для меня не «чужаком» и не «черным псом», а Максом. И Макс повторил мои слова:

– Макс и Рана.

6

У нас в ушах еще какое-то время звучали наши имена, пока, наконец, они окончательно не стихли и мы не стали слышать лишь звуки нашего дыхания и легкого ветерка, который никак не мог ослабить жару, становившуюся невыносимой уже даже сейчас, утром. И тут вдруг я почуяла, что с другой стороны горы приближается мой брат Гром.

– Беги отсюда! – рявкнула я Максу.

– Почему?

– Сюда идет мой брат, – сказала я. – Если он тебя увидит, тебе не поздоровится.

– Не поздоровится?

– Мой глаз.

Макс догадался, что я имела в виду.

– А как же ты?

– Я… я как-нибудь выкручусь, – ответила я, хотя не очень-то в это верила.

– Кто этот чужак? – рявкнул Гром, появившись на вершине мусорной горы.

– Да беги же ты! – буркнула я Максу.

Он, однако, принял такую позу, как будто хотел меня защитить, – так, как в его сне Бальдр защищал свою Фрейю.

– Ты нас предала, сестра! – прорычал мой брат и побежал вниз по склону горы мусора.

Он уже давно искал повода, чтобы меня убить, и вот, наконец, нашел. Он разорвет мне горло и затем заявит нашим братьям и сестре, что я переметнулась в другую свору, которая хотела отнять нашу территорию.

– Не трогай ее! – рявкнул Макс.

Мой брат уже достиг основания горы мусора и теперь с надменным видом подходил к нам с Максом.

– Ты хочешь со мной сразиться? – прорычал Гром.

Макс ничего не ответил. Вместо этого он отступил к реке. В своем сне он вообще-то вступил в схватку. Он, правда, затем потерпел в ней поражение, но все же он в нее вступил. Однако в действительности он не был Бальдром, а я не была Фрейей. Мы были Максом и Раной. И каждый из нас был по-своему слабее, чем Гром.

– Не трогай его, – рявкнула я Грому с таким угрожающим видом, на какой только была способна.

– А иначе что будет? – презрительно спросил Гром.

До меня донеслось его учащенное дыхание.

– Не трогай ее, – тихо сказал Макс, стоя возле самой реки.

Он просил за меня. За меня, а не за себя.

Гром повернулся к нему.

– Кто ты? Твоя свора где-то поблизости? – спросил мой брат.

Макс попятился еще дальше и оказался стоящим всеми четырьмя лапами в воде.

– Нет, – с презрительным видом констатировал Гром. – Если бы твоя свора была где-то здесь, ты не описался бы сейчас от страха.

Он убьет Макса. А затем вырвет мне и второй глаз. От охватившей меня паники я закрыла свой единственный глаз. Мне захотелось взвыть. Я могла вытерпеть что угодно – да-да, что угодно, – но не такую боль, которую тогда испытала. Я услышала, как Гром подходит к реке. Медленно. Именно идет, а не бежит. Макс стоял по колени в воде. Это удерживало моего брата на берегу. Мама ведь внушила нам, своим детям, что глубокая вода – это смерть.

– Сестра… – Гром произнес это слово так презрительно, что мне показалось, будто он его не произнес, а выплюнул. – Ты – предательница.

Мой здоровый глаз отчаянно дернулся под закрытым веком.

– Твой здоровый глаз… – прорычал Гром.

Ему не нужно было ничего больше говорить: мне и так уже стало понятно, что он сейчас собирается с моим глазом сделать. Сейчас было лето, и оправиться от такой раны я не смогу. Гром шаркал передними лапами по песку, готовясь к нападению. Макс тяжело дышал и переминался в воде с одной передней лапы на другую.

Вода!

Мне вспомнилось то, что как-то раз сказал мой брат Мыслитель: возможно, мама пугала нас рекой потому, что не хотела, чтобы мы перебрались через реку и отправились в город, в котором она пережила так много ужасного. Возможно, мама нас обманывала. Возможно, собаки могут выживать и в воде. Макс, во всяком случае, воды совсем не боялся. Кроме того, мне уже нечего было терять. Я, пятясь, зашла в реку. Вода стала омывать мои лапы. И охлаждать их.

– Вода! – фыркнул Гром. – Ты хочешь утонуть?

Хотя от него и не пахло страхом, его голос слегка дрожал. Тот, кто не знал его, как я, с самого детства, этого даже не заметил бы.

Я услышала, как Макс снова стал переминаться в воде с одной передней лапы на другую. Он все-таки хотел вступить в схватку, чтобы меня защитить? Гром, во всяком случае, воспринял это именно так.

– Если у тебя есть хоть какой-то ум, то лучше тебе утонуть! – насмешливо сказал он.

Макс стал приближаться к нам.

Сумасшедший! В схватке у него нет никаких шансов!

Я рявкнула Максу:

– Беги глубже в воду. Быстро!

Я не стала ждать Макса, а открыла глаз, повернулась и вошла в реку. Макс, немного посомневавшись, устремился вслед за мной.

– Чтоб вы утонули, трусы! – крикнул нам с берега Гром.

Броситься вслед за нами он, однако, не решился. А может, он догадался, что я в этот момент впервые поняла? Я поняла, что он еще больший трус, чем я, потому что он не осмелился зайти в реку. Макс, который меня уже обогнал, забежал в реку так далеко, что вода теперь доходила ему до самой морды. Мне подумалось, что он вот-вот уйдет под воду целиком. Однако он как бы завис в воде, стал дрыгать всеми четырьмя лапами и… не утонул?

Я от удивления даже остановилась. Я вдруг осознала, что это и в самом деле возможно – быть в воде и не утонуть. Мама оказалась обманщицей.

– Возвращайся сюда! – крикнул мой брат. – Пусть этот чужак утонет, и все будет позабыто!

– Рана, плыви! – потребовал Макс.

Из его рта мое имя прозвучало не как «рана», не как напоминание о моем увечье, делающем меня неполноценной, а просто как имя. Как «Царапина», «Малыш», «Волк».

Мне захотелось поплыть, но… как? Движения Макса я скопировать не могла, потому что я его ног не видела: мне была видна только его голова, которая торчала над водой. Я шаг за шагом пошла вперед. Мои передние лапы вдруг потеряли контакт с дном, и моя мордочка погрузилась в воду. Вода хлынула мне в нос. Чтобы получить доступ к воздуху, я задрала голову. Это была ошибка: попавшая в нос вода зашла в него еще глубже. Тогда, когда мама заставила нас собирать в пасти дождевую воду, я в любой момент могла эту воду выплюнуть. Сейчас я тоже попыталась это сделать, но вода затекала все глубже и глубже. В мой живот. И в легкие. Я с задранной головой шла ко дну, которое, возможно, находилось на расстоянии в три собачьих туловища от поверхности воды. Дно реки было песчаным и заросло зелеными растениями. Надо мной поднимались вверх пузырьки. Они что, выходили из моего тела?

Я, погружаясь все глубже, попыталась схватить их своей пастью, но при этом мне только попало еще больше воды в рот. Я разглядела вверху Макса и его ноги, совершавшие маленькие быстрые движения. Может, и я смогу так двигаться?

Для этого, однако, мне сначала нужно оказаться на поверхности. Тем или иным образом. Мои передние лапы коснулись дна. Вскоре после этого я ткнулась мордой в песок. Прямо передо мной покачивалось из стороны в сторону какое-то растение. Другие растения касались моих ног – так, как будто они хотели их погладить и затем обхватить покрепче, чтобы навсегда притянуть к себе.

Надо мной плавал по кругу, загребая лапами, Макс. Он ждал меня. И звал меня. Я слышала его как-то странно приглушенный голос. А вот голоса Грома я не слышала.

Я надеялась, что Макс спустится ко мне, чтобы помочь, хотя я и не знала как. Однако Макс лишь плавал наверху по кругу. Мне срочно требовался воздух. В моих легких – да и во всем моем теле – возникло ощущение жжения. Легкие, казалось, вот-вот разорвутся на части. Я почувствовала, что силы меня оставляют. Я не хотела умирать. Я хотела посмотреть на мир, из которого пришел Макс!

7

Я встала, как могла, на песчаное дно. Вокруг моих ног колыхались растения. Я посмотрела вверх, отчаянно оттолкнулась лапами ото дна и подняла морду, стараясь как бы пронзить ею воду в своем движении к поверхности воды. Мое тело устремилось вверх быстрее, чем я могла предположить. Птицы испытывают такое же ощущение, когда летят?

Мне навстречу проникал сквозь воду мерцающий солнечный свет. Вода превращала его в танцующие звезды. Или это и были настоящие звезды, только не такие, как на небе? Звезды животных, умерших в воде? Буду ли и я тоже, если мне не удастся вынырнуть, вечно танцевать в воде в виде звезды?

Мерцающий солнечный свет ослепил мой глаз. Я его закрыла. Я уже была уверена, что мне не хватит сил выбраться на поверхность. Я уже вот-вот снова пойду ко дну. Я задохнусь. И стану звездой.

Моя мордочка вынырнула из воды. Я тут же открыла глаз и жадно втянула в себя раскрытым ртом воздух.

– Двигай ногами! – крикнул Макс.

Его голос уже не был приглушенным, хотя в моих ушах все еще была вода.

Я начала двигать ногами. Поначалу у меня получалось очень плохо, затем – лучше.

– Ну вот, хорошо, – похвалил меня Макс.

Он мог бы плыть гораздо быстрее меня, но он подстроился под мою скорость. Ко мне постепенно вернулась способность чувствовать запахи. Я почувствовала, как исходивший ранее от Грома сильный запах гнева исчез. Неужели он почувствовал облегчение от того, что я не умерла?

Мне, впрочем, это было все равно. Я сконцентрировалась на всех окружающих меня запахах – запахе воды, запахе мокрой шерсти Макса… Я почувствовала и еще один – слабый, но приятный – запах, который был мне незнаком и который исходил от противоположного берега. Запах, который еще больше усилил мое желание познать новый для меня мир.

На другой стороне реки Макс первым делом нашел лапами дно, чуть позже дна коснулись и мои лапы. Когда мы рядом брели по мелководью к берегу, отряхиваясь на ходу, я осознала, что уже никогда не вернусь в свою свору. Я никогда больше не увижу Грома, и мне никогда больше не придется его бояться.

8

Мой брат крикнул, что я должна вернуться. Немедленно. Без своры я – ничто. И без него я – ничто. Если я не вернусь, то он меня убьет. И чтобы это сделать, он меня разыщет. Разыщет где угодно. Везде, куда бы я ни направилась!

Мои другие братья и сестра, встревоженные громким лаем Грома, сбежались из разных уголков нашей территории. Хотя нет, теперь это была их территория. Их, не моя. Чем ближе они подходили к Грому, тем громче и отчаяннее он лаял. Его голос срывался. Он становился все более и более тонким, и его слова становились какими-то бессмысленными. То, что я ему, Грому, не подчинилась, уже почти вывело его из себя. Он инстинктивно чувствовал, что уже никогда не будет таким сильным вожаком, как раньше, если его сестра не только осмелилась проигнорировать его распоряжения, но и вообще ушла из своры, потому что решила, что жизнь где-то в другом месте может быть лучше, поскольку там нет его. Сколько пройдет времени, прежде чем кому-нибудь из других его родичей придет в голову та же мысль?

Мое незавидное место в иерархии своры, безусловно, придется занять Мыслителю. Первенец для этого слишком силен, а Песня – слишком мила. А вот мой умный, но, к сожалению, не очень-то сильный брат Мыслитель и так уже то и дело вызывал у Грома ощущение, что он, Мыслитель, явно умнее.

Устав от плавания (Макс лишь немного, а я – очень сильно), мы подошли к какому-то кустарнику. К нашим мокрым лапам прилипал песок. Моя влажная шесть уже начинала потихоньку высыхать на солнце. Макс отряхивался энергичнее, чем я: потребуется немало времени для того, чтобы его длинная черная шуба высохла. Приятный запах, который я учуяла еще раньше, стал более сильным, но я все еще не могла определить, откуда он исходит.

По другую сторону реки Первенец и Песня добежали уже до последних куч мусора, отделяющих их от воды. Они вот-вот увидят чужого черного пса и весьма удивятся тому, что их сестра, слабачка с унизительным именем Рана, сумела сделать то, чего они сделать никогда не осмеливались, – пересечь реку.

Я оказалась самой смелой среди нас всех!

Или самой отчаявшейся.

Возможно, смелость и отчаяние держатся вместе. Однако в историях Песни герои никогда не приходили в отчаяние. Но не могло ли быть так, что Песня и сама понимала свои истории неправильно и изображала их героев не так, как следовало бы? Собака-мать отдала свою дочь, а волк-отец – своего сына только ради того, чтобы между двумя сворами установился мир. В какое же отчаяние должны были прийти они оба от взаимной вражды, если решились пожертвовать своими детенышами?..

Лай Грома тем временем стал слегка хриплым. Следовало ли мне проститься со своими братьями и сестрой? Но что я бы им сказала? «Живите и здравствуйте»?

Я могла бы предложить Мыслителю пойти со мной. Это было бы для него в любом случае лучше, чем занять мое незавидное место в своре. Такой смышленый пес, как он, вполне мог пригодиться нам с Максом в нашем путешествии. Возможно, Мыслитель даже сумел бы помочь мне выполнить данное Максу обещание – отвести его домой. Как я смогла бы сделать это в одиночку?

Однако, во-первых, Мыслитель никогда не делал ничего для того, чтобы мне помочь, и, во-вторых, я навлекла бы на него смертельную опасность. Гром ведь не позволил бы еще кому-то покинуть его свору, потому что тогда она распалась бы и весь его авторитет как вожака сошел бы на нет.

Мыслитель остался стоять на вершине горы, а Первенец и Песня уже встали на берегу рядом с Громом и вместе с ним кричали, что я не должна уходить из своры и что мама бы этого не одобрила.

В своем отчаянии они лаяли так громко, что иногда даже заглушали слегка охрипший голос Грома. Только Мыслитель не призывал меня вернуться. Он сразу же понял смысл произошедшего, причем лучше всего он, видимо, осознал, что я уже никогда не вернусь в свору. И поэтому он пролаял с такой дружелюбностью в голосе, какой я уже давно не чувствовала в голосах своих братьев и сестры: «Удачи тебе, малышка Рана!»

«Малышка Рана». В другом случае от таких слов я разозлилась бы, потому что не хотела считаться малышкой, однако сейчас эти слова согрели мне сердце. Я ведь почувствовала проявление любви со стороны одного из своих братьев. На прощание.

Гром зарычал. Это его рычание адресовалось не мне, а Мыслителю. Гром, видимо, почувствовал, что его предали. Мыслителю ведь следовало уговаривать меня остаться в своре. Или даже, подобно Грому, угрожать меня убить. А он вместо этого проявил ко мне братскую любовь, которой к Грому никогда не проявлял. Никто из нас не любил Грома. Мы восторгались его быстротой и ловкостью – да, восторгались. Мы его боялись – да, боялись. Мы, конечно же, выполняли его распоряжения, ведь не выполнять их было бы безумием. Но любили ли мы его? Никогда, ни капельки.

Гром отомстит Мыслителю за этот бунт. Не сразу. Когда-нибудь потом. Если он и не был любим своими братьями и сестрой, то он, по крайней мере, мог и дальше их запугивать. Это не принесет ему счастья, но даст ощущение собственной силы и власти. Это хотя и хуже, чем любовь, но лучше, чем бессилие.

Я не решилась что-либо ответить Мыслителю, пусть даже мне хотелось это сделать. Я ничего не сказала и пошла вслед за Максом в заросли кустов. Вскоре мы уже оказались за пределами зоны, где нас могли видеть, а затем – и зоны, где нас могли чуять. Когда мы, наконец, оказались и за пределами зоны, где нас могли слышать, я тихонько сказала: «Желаю тебе удачи, малыш Мыслитель».

9

Макс, возможно, не понял, что же сейчас происходило с моими братьями и сестрой. У него самого братья и сестры были только тогда, когда он был еще совсем маленьким щенком, и он, видимо, их вообще не помнил. Чуть-чуть раньше я бы позавидовала ему в том, что никто из братьев и сестер никогда не ранил, не презирал и не калечил его. Однако после прощальной фразы Мыслителя все изменилось. «Удачи тебе, малышка Рана!» – эти слова я буду носить в сердце до самой своей смерти. Это я знала точно.

Теперь мне было жаль Макса, потому что ему в его жизни никогда не пережить того, что только что произошло со мной: он никогда не почувствует, что его любит его брат. И что он любит брата.

Мы пробежали в кустарнике расстояние в несколько собачьих туловищ. Сладкий запах становился все сильнее, пока мы в конце концов не оказались перед растением с красными цветами, каждое из которых состояло из пяти лепестков. Съедобным оно не было – это я почувствовала сразу, потому что в его удивительном запахе был оттенок сладкой горечи.

Я сконцентрировалась на запахе красных цветов и глубоко его вдохнула. Вдохнула несколько раз. Это был самый чудесный из всех запахов, которые я когда-либо чувствовала. На мусорной свалке такие растения не росли. Там можно было встретить только сорняки, крапиву, чертополох и – кое-где – одуванчики. Каждый вдох, казалось, пробуждал к жизни что-то такое в моем носу, что до сего момента пребывало в спячке. Уже только ради одного этого ощущения стоило покинуть мусорную свалку. С какими еще удивительными явлениями мне предстоит столкнуться?

Макс лишь чуть-чуть понюхал один из цветов. Его этот запах, похоже, впечатлил не так сильно, как меня.

Когда мы дошли до последних кустов, моя шерсть уже почти высохла, а вот длинные волосы Макса все еще поблескивали от влаги. Рана на его голове была хорошо видна на солнце.

– В каком направлении нам нужно идти? – спросил Макс.

Это меня слегка разозлило, потому что он, получалось, интересовался только дорогой домой, а не мной и не тем, что я оставила позади себя – братьев, сестру, свору и родину. И в то же время я удивилась: почему меня это злит? С какой стати пес-чужак должен интересоваться моими чувствами? Только потому, что он видел удивительный сон, в котором мы принадлежали друг другу? С какой стати для меня должно быть важно, как он ко мне относится? Потому что он теперь стал моей сворой? Он что, единственный пес в моей жизни?

Мы вышли из кустов, и я увидела перед собой… Я понятия не имела, что это такое, и потому остановилась.

– Что случилось? – спросил Макс.

Следовало ли мне признаться, что я не знаю, где в данный момент нахожусь? Он тогда понял бы, что я вовсе не знаю дороги к его дому и что я ему солгала. И он бы меня бросил.

Я не смогла бы остаться одна! Не смогла бы после всего, что только что пережила. Возможно, у меня хватит сил во всем признаться завтра. Или послезавтра. Надеюсь, что хватит. Но уж точно не сейчас.

Поэтому я попыталась понять, что же передо мной. Это был плоский камень. И тянулся он до самого горизонта. Справа и слева от него росли отдельные кустики. Из них до меня доносились стрекочущие звуки, издаваемые насекомыми.

– Я дойду по этой дороге домой? – спросил Макс.

«Дорога» – это, видимо, что-то вроде большой тропы. Проложенной людьми. Я прикоснулась к этому камню передней лапой. Его нагрело солнце, и прикосновение к нему было приятным. Я ступила на камень всеми четырьмя лапами. Макс сделал то же самое и нетерпеливо посмотрел на меня:

– Так куда мы идем?

Путь справа от нас, похоже, вел обратно, на мусорную свалку. Во всяком случае, я учуяла ее слабый запах именно с этой стороны. Поэтому я показала своей мордочкой налево, сказала: «Вон туда!» – и повела за собой Макса именно в этом направлении. Я была уверена, что таким образом мы дойдем до города, из которого сбежала моя мама.

10

Эти собаки нашли друг друга. Я это чувствовала. Чувствовала благодаря нитям, которые связывают наши души друг с другом. Я лежала, вытянувшись, на скамье, стоявшей на торговой улице в Гамбурге, небо над которым было занавешено облаками. Здесь было не так жарко, как в том месте, где я сделала свои первые шаги по земле, однако и не так прохладно, как в Ирландии, где мой последний ребенок замерз насмерть голодной зимой, в то время как тело его горело от жара. Шон. Если мне не изменяет память, его звали именно так. Ему было пять лет от роду. Когда я хоронила своего сына в замерзшей земле, в которой выкопала яму при помощи кирки, я поклялась, что у меня никогда больше не будет детей.

Прохожие не удостаивали меня даже мимолетным взглядом. Они обходили стороной скамью, на которой я лежала. Может, у них вызывал отвращение исходящий от меня запах, а может, они боялись, что я начну клянчить у них деньги. Однако мне было наплевать на деньги, потому что они не смогли бы ослабить мою боль. Ее могла бы облегчить только классическая музыка, да и то ненадолго. Когда я ее слушала, я пребывала в гармонии со своей собственной вечностью. Поэтому в свои предыдущие три жизни я училась играть на скрипке, пока не стала в этом – самом абсурдном из всех – столетии владеть им мастерски. В свои лучшие времена я была первой скрипкой в симфоническом оркестре польского радио, а во время Второй мировой войны – в различных кафе в гетто города Лодзь и затем в концлагере. Там я каждый божий день проклинала судьбу за то, что в этой жизни моя бабушка оказалась еврейкой. Изнемогая от голода и с трудом перебирая занемевшими от холода пальцами, я преподносила свое искусство офицерам концлагеря до того ноябрьского дня, когда эсэсовец раздробил мне молотком ладонь, потому что счел неудачным исполнение концерта Бетховена для скрипки, который лагерный оркестр вообще-то исполнял лучше всего. Конечно же, его нападки были ничем не обоснованы. Этот эсэсовец просто слишком много выпил, а потому вообще не соображал, что делает.

Когда я вспоминала о том ударе молотком, у меня начинала болеть ладонь. Фантомные боли моего предыдущего тела время от времени меня беспокоили. Ладонь моей руки теперь была меньше. А еще она была очень грязной из-за жизни в лесу. Пришло время помыться, подстричь длинные волосы, раздобыть себе одежду, автомобиль и нож и отправиться на охоту. Охоту на собак.

11

Солнце поднималось все выше и выше. Шерсть у Макса полностью высохла. Мимо нас время от времени проезжала какая-нибудь из движущихся людских пещер, которые везли мусор или же ехали обратно порожняком, без мусора. Поначалу я еще пугалась, когда они ко мне приближались, потому что они были очень быстрыми. Они были даже быстрее Грома. Вскоре я, однако, поняла, что мы этим чудовищам не интересны. Чем дальше мы шли, тем чаще мы видели также и другие движущиеся пещеры, которые Макс называл «легковыми автомобилями» и в которых тоже сидели люди. Эти движущиеся пещеры были размером поменьше, однако от их задней части пахло так же, как и от больших, хотя и не столь сильно. Сидящие в них люди тоже не обращали на нас ни малейшего внимания. Лишь одна маленькая девочка засмеялась, глядя на нас, и помахала нам рукой. Эти ее действия показались мне дружелюбными.

– А каково это – жить с людьми?

– Очень даже хорошо.

– Хорошо? – удивилась я.

– Они все ко мне добры. Хозяйка. Лилли. Даже хозяин. Он по вечерам ходит со мной гулять.

– Гулять?

– Да, чтобы я мог опорожниться.

– Ты опорожняешься вместе с человеком?

Уже одна эта мысль показалась мне абсолютно нелепой.

– Нет, он просто выводит меня из дому, чтобы я опорожнился.

– Он водит тебя это сделать? А сам по себе ты этого сделать не можешь?

Я, не удержавшись, рассмеялась. Собаки смеются совсем не так, как люди. Когда мы сталкиваемся с чем-то комическим, мы сопим и машем хвостом.

– Я не могу опорожняться у нас в доме. Даже мочиться. Поэтому мне приходится ждать, когда кто-нибудь выведет меня из дому. По вечерам это делает мой хозяин.

– Тебе приходится долгое время терпеть?

– А иначе хозяйке придется чистить ковер – как тогда, когда я был еще совсем маленьким.

Мы на своей мусорной свалке опорожнялись тогда, когда хотели. Интересно, а трудно ли терпеть, когда тебе хочется опорожниться?

– Хозяин сначала всегда дает мне что-нибудь вкусненькое, и пока я это ем, он надевает на меня ошейник…

– Ошейник?

– К нему он прикрепляет поводок.

– Поводок?

Я то и дело задавала вопросы, потому что все это казалось мне какой-то чушью.

– Когда я бегу в каком-нибудь направлении, которое ему не нравится, хозяин тянет за него, и ошейник начинает давить мне на шею…

– Он тебя душит? – испуганно перебила я Макса.

– Иногда, когда он тянет очень сильно. Я тогда обязательно иду в том направлении, которое его устраивает.

Я с ужасом слушала все это. Я даже почувствовала, как сдавливается моя собственная шея, хотя на ней не было никакого ошейника.

– В этом нет ничего ужасного, – сказал Макс, однако по его голосу было заметно, что ему это отнюдь не нравится.

– А ты разве не хотел бы бегать так, как тебе самому хочется? Не хотел бы сам решать, когда тебе опорожняться и где?

– Бегать на поводке – это для меня вполне нормально.

– Об этом я не спрашивала.

– Я думаю, хозяин боится, что иначе я убегу и попаду под автомобиль, и поэтому он держит меня на поводке. А вот хозяйка очень часто позволяет мне бегать без поводка.

– Ты так и не ответил на мой вопрос.

– Приятным я это не считаю. И однажды хозяин чуть не задушил меня, когда потянул слишком сильно. Но вообще люди относятся ко мне хорошо. Даже когда спорят друг с другом, они при этом находят время, чтобы меня погладить или потискать.

– А что это – «потискать»?

– Они прижимаются ко мне – прижимаются крепко и ласково.

Я не знала, что на это сказать. Я не могла себе даже представить, как можно делать такое с людьми. Если бы Макс не был по своей природе таким добродушным, я сочла бы его предателем своих сородичей-собак.

– А еще они дают мне еду.

– Дают еду? – удивилась я.

– Два раза в день.

– И этого хватает?

– Да.

Макс был довольно хорошо упитанным. Что бы там ни давали ему люди в качестве еды, это, видимо, было обильным и питательным. На мусорной свалке нам приходилось почти целый день заниматься поисками пищи, которая еще не испортилась и которую можно было бы есть.

– И тебе не нужно ее было искать?

– Нет. Зачем бы они стали ее от меня прятать?

Мой вопрос удивил его почти так же сильно, как меня то, что ему не нужно прилагать никаких усилий для поиска еды. Ему не приходилось каждый день бродить туда-сюда с пустым животом и рыться в мусоре. Еду ему, по сути дела, дарили. Я ради этого тоже пожертвовала бы свободой и возможностью опорожняться тогда, когда хочу, и, наверное, я ради этого вытерпела бы и такие вещи, как поводок и ошейник.

12

За время жизни на мусорной свалке мне еще никогда не приходилось идти так долго. Там я бродила туда-сюда и ложилась отдохнуть тогда, когда мне хотелось, так, как мне хотелось, и там, где мне хотелось. Ни за что бы не подумала, что мне когда-нибудь придется проделать такой долгий путь. Мой инстинкт требовал, чтобы я сделала остановку и отдохнула на плоском камне под солнцем. Однако я не поддавалась этому своему желанию. Я не хотела проявлять слабость перед Максом. Я ведь была сильнее его, изнеженного пса, который спал с людьми и позволял им себя кормить.

Солнце позднего лета висело низко над нами на небе. Меня мучила ужасная жажда. Макса, возможно, тоже. Он все чаще и чаще почесывался. А никаких источников воды вокруг не было видно. Чтобы отвлечься от жажды и усталости, я сконцентрировалась на окружающих меня запахах. От бесконечно длинного камня пахло на солнце чем-то горелым, а от высохших кустов по краям этого камня – еще большей жаждой. Однако откуда-то издалека до моего носа донесся запах чего-то сладкого. Каких-то ягод, которые были мне незнакомы. Да, пахло свежими ягодами. Я не могла определить, откуда доносился этот запах. Оглядевшись по сторонам, увидела лишь большую гору неподалеку от города. Мама как-то раз рассказала нам, что это вулкан. Когда я была щенком, который еще только начал видеть мир более-менее отчетливо, я думала, что эта гора состоит из мусора – что она такая, как горы на нашей родной свалке. А из чего еще может состоять гора? Однако мама объяснила нам, что это гора из сожженного камня и что на ней растут деревья. Во всяком случае, она слышала об этом от старых собак. Я не могла себе даже представить, чтобы что-то было настолько могущественным, что могло сжечь камень, однако мама объяснила мне и это: огонь исходил из середины горы.

Уже одна мысль об этом показалась мне ужасной. Это, получается, была никакая не гора – это было существо, которое само себя ненавидело! Ненавидело себя даже больше, чем я после того, как стала Раной. Однако я никогда добровольно не сожгла бы саму себя. Да и никакая другая собака не сделала бы такого. И никакое животное. А люди – они сделали бы это?

Ненависть горы к самой себе вызвала у меня такой страх, что я, насколько я могла помнить, старалась на нее не глядеть. Я старалась не глядеть на нее и сейчас. Мне не хотелось, чтобы эта гора появилась в моем сне, как это уже бывало раньше, когда я, прежде чем заснуть, случайно обращала на нее свой взор. После этого мне каждый раз снилось, что гора приходит в движение, перемещается в сторону мусорной свалки, плюется огнем и раздавливает нас всех своей массой.

Но в данный момент у меня хватало страхов и без этой горы. Я боялась, что мы так и не найдем никакого питья. И никакой еды. А еще я боялась, что разочарую Макса, потому что я в действительности не знаю, в каком направлении нам следует идти. Я боялась, что он меня из-за этого бросит, и я останусь одна. Я боялась, что буду чувствовать страх и ужас от того, что оказалась в тени ненавидящей саму себя горы, и что мне придется повернуть назад и пойти по плоскому камню в обратном направлении. Придется пройти весь путь – через кусты, мимо удивительных красных цветов, через реку. Мне придется плыть по воде, чтобы достичь того берега, на котором находится мусорная свалка, придется бежать то вверх, то вниз по горам мусора, пока я не найду Грома. И затем мне придется броситься перед ним на землю и подставить ему свою шею в надежде на то, что он прислушается к моим жалостным мольбам о пощаде.

Поэтому вместо того, чтобы смотреть на гору, я снова сосредоточила свое внимание на запахе незнакомых мне ягод. С каждым шагом, который мы делали, он становился все сильнее. Поскольку меня мучили голод и жажда, этот запах показался мне заманчивым. Он как бы обещал мне насытить мой живот. А еще он обещал, что мир за пределами мусорной свалки окажется очень даже неплохим. Я ведь натолкнулась уже на второй фантастически новый запах. Как много нового мне еще предстоит узнать?

Макс, конечно, тоже почувствовал этот сладковатый запах.

– Думаю, я знаю, что это за ягоды, – весело сказал он и пошел быстрее.

Поскольку ноги у меня короче, чем у него, мне, чтобы не отстать, пришлось бежать.

– Туда!

Он махнул мордой на песчаную дорожку, которая уходила в сторону от плоского камня и вела к большому скоплению кустов. Эти кусты выглядели совсем не так, как те, которые я когда-либо видела раньше: они росли длинными рядами и покрывали собой целый холм.

– Виноград! – радостно воскликнул Макс и припустил вприпрыжку.

Его черная шерсть при этом слегка развевалась на ветру. Я старалась от него не отставать, но он мог бегать намного быстрее, чем я. Именно так – этот слабак был быстрее меня! Да и при долгой ходьбе по плоскому камню он тоже проявил большую выносливость, чем я. До этого я все время полагала, что из нас двоих сильнее я, однако теперь уже отнюдь не была в этом уверена.

И вдруг Макс резко остановился.

– Что случилось?

– Принюхайся, – сказал он и замахал хвостом. – Принюхайся!

Я стала принюхиваться.

– Вода!

Теперь уже я бросилась бежать первой. Вверх по склону и в ряды кустов, из гущи которых на нас повеяло свежестью воды. В ней сильно чувствовался запах ягод, которые Макс называл виноградом, однако учуять ее было совсем не трудно. Жажда мучила меня сильнее, чем голод. Поэтому сначала – вода, а потом уже эти красные ягоды.

Макс последовал за мной. Однако пространство между кустами было слишком узким, чтобы он мог меня обогнать. Впрочем, если его и раздражало то, что я бегу впереди, то он этого не показывал. Гром в подобном случае от злости уже вцепился бы мне зубами в зад.

Примерно через двадцать собачьих туловищ я увидела грязную красную пластмассовую ванну, в которой собиралась дождевая вода. Она была такой большой, что я могла бы в ней улечься. Воды в этой ванне хватало для нас обоих. Она пахла виноградом.

– Люди, похоже, собирают в нее свой урожай винограда, – сказал Макс, обнюхивая ванну.

– Урожай винограда? – переспросила я.

– Смотри, – сказал он, показывая мордой налево.

Я увидела сквозь ряды, что на некоторых кустах поодаль от нас уже нет винограда. Лишь на самых верхних их веточках еще висели совсем маленькие ягоды. Они, возможно, показались людям уж слишком маленькими, а потому бесполезными.

– Люди приходят сюда, чтобы есть? – спросила я.

– Нет, они уносят виноград в таких вот контейнерах к себе домой. Или в супермаркет.

Мне уж слишком сильно хотелось пить для того, чтобы выяснять, что такое «супермаркет». Я и так уже потратила довольно много времени на вопросы. Я наклонила морду над ванной и стала жадно лакать воду.

Хотя вода была застоявшаяся, она показалась мне вкуснее всего, что я когда-либо пила на своей родине. Причина заключалась в привкусе винограда. Не удивительно, что люди добавляли в свою воду этот привкус. А они отнюдь не глупые, эти люди! Они подлые. Жестокие. Но не глупые.

Макс встал рядом со мной и тоже стал лакать воду. Затем мы стали есть. Каждый выбрал себе несколько кустов. Их тут для нас двоих было более чем достаточно. Хватило бы и на десять свор. Разве это не похоже на тот рай, в котором собака-мать и волк-отец стали жить вместе после установления мира?

Почему наша мама родила нас не в этом удивительном мире? Ягоды здесь сытнее, а вода приятнее. Даже птицы, кружащие над нами, – и те красивее. У них желтое оперение, и они, вместо того чтобы, подобно воронам, бросаться на мусорной свалке на нашу еду, щебечут радостные песни.

Одна из птиц уселась на веточке куста неподалеку от нас. Ее оперение было на брюшке и голове красным, как заходящее солнце, а во всех остальных местах – серым. Эта птица пахла свежим ветром и, казалось, была не из числа тех, которые, сделав в небе над нами несколько кругов, улетали куда-то в сторону.

Она наблюдала, как мы едим. Никаких других птиц с подобной внешностью поблизости видно не было. А может, она была разведчиком какой-то стаи, и ее отправили обследовать эту территорию?

Я съела виноград с трех кустов, но не полностью: до самых тоненьких веток с самыми маленькими виноградинами в верхней части кустов я своей мордочкой дотянуться не могла. Это удавалось только Максу, когда он приподнимался на задние лапы. Он, однако, сделал это только пару раз и затем заявил, что проще будет ходить от куста к кусту и поедать лишь те виноградины, которые свисают на уровне головы.

Когда мы, наконец, насытились, птица все еще наблюдала за нами. Я стала раздумывать над тем, как бы ее прогнать. Если я залаю, она, наверное, улетит прочь. Однако я для начала лишь сказала:

– Почему ты все время на нас глазеешь?

– Я жду, – ответила птица красивым певучим голосом, и я невольно задалась вопросом, каково бы это было, если бы моя сестричка Песня могла не завывать, а петь, как птица. Ее истории, видимо, стали бы еще более захватывающими.

Песня. Я ее уже никогда больше не увижу. И уже никогда больше не услышу ее историй. Кто еще когда-нибудь пропоет мне такие истории?

– И чего же ты ждешь? – вмешался в разговор Макс, откусывая еще несколько виноградин, от сока которых волосы у него на подбородке стали блестящими.

– Жду, когда у вас начнется понос, – весело сказала птица.

13

Я посмотрела на виноград. У меня что, и в самом деле от него начнется понос? Он ведь вообще-то был очень даже свежим и вкусным. Я, правда, съела очень много. А Макс еще больше. Он ведь покрупнее меня. Птице с красным брюшком охватившие меня сомнения, похоже, доставили большое удовольствие.

– Проваливай, – рявкнула я.

– А иначе что? – спросила птица.

– А иначе я тебя укушу!

– Вот как? – насмешливо чирикнула она и стала летать надо мной по кругу на такой высоте, на которой я не достала бы ее даже в прыжке. Я залаяла. Птица продолжала летать надо мной, не выказывая ни малейшего страха. Она была совсем не такой, как вороны, – меньше, симпатичнее и – самое главное – намного смелее их. Вороны улетали прочь уже оттого, что кто-то на них слегка цыкнул. А вот эта птица уселась на расстоянии всего лишь в несколько собачьих туловищ в стороне от нас на ветку одного из кустов. Если бы она меня так сильно не раздражала, я бы прониклась к ней уважением.

– Пойдем отсюда, – сказала я Максу.

Эта птица вряд ли последует за нами ради того, чтобы посмотреть, как у нас начнется понос. Да и откуда вообще пернатая тварь об этом знает? Может, она сама уже ела виноград, и у нее затем начинался понос? Если такое и бывало, то эта птица не могла знать наверняка, что понос от винограда бывает и у собак. Мы ведь совсем не такие, как птицы. Ни у одной собаки никогда не было перьев. Ни у одной собаки, кроме Пера, брата собаки-матери.

– Но скоро наступит ночь, – ответил Макс и показал мордой на солнце, медленно погружающееся где-то вдалеке в землю. – Или до моего дома уже недалеко? Если мы доберемся до него еще до наступления темноты, то сможем спать возле Лилли.

Я, по правде говоря, не могла себе даже представить, что люди возьмут к себе и меня: Макс ведь был симпатичным черным псом, а я – уродливой калекой. От меня пахло мусорной свалкой, и так от меня будет пахнуть, возможно, всегда. Я провела на мусорной свалке всю свою предыдущую жизнь, и мне не удалось бы избавиться от этого специфического запаха, даже если бы я целый сезон провалялась на куче винограда. Кроме того, я не имела ни малейшего представления о том, далеко ли мы находимся от дома хозяев Макса или близко. И какие бы насмешливые птицы здесь ни водились, спать в этом месте будет намного приятнее, чем на бесконечно длинном плоском камне. Там мы можем угодить под вонючие автомобили с сидящими в них людьми, а вот на этот холм они забраться не смогут. А еще один аргумент в пользу того, чтобы остаться здесь, заключался в том, что кусты здесь заслоняли от меня гору, ненавидящую саму себя.

– Мы остаемся здесь, – решительно сказала я.

– А где ваш дом? – спросила птица.

– Тебя это не касается, – сердито рявкнула я.

Ей не следовало знать, что у меня вообще-то нет никакого плана насчет того, как я отведу Макса домой. А еще мне не хотелось, чтобы мне напоминали, что у самой меня дома больше нет.

– Мой дом – там, где Лилли, – ответил Макс птице и лег на землю между двумя кустами, с которых он объел виноград.

– Это здесь или во Франции? – спросила птица.

Солнце постепенно приобретало такой цвет, как у этой птицы на животе и голове.

– А что такое Франция? – поинтересовался Макс.

– А-а, значит, не во Франции, – констатировала птица.

Мне тоже захотелось найти себе место, где я буду спать. Вопрос заключался в том, что же мне лучше для себя выбрать. Тот факт, что я впервые в жизни буду ночевать не на мусорной свалке, вдалеке от своей своры, вселял в меня больший страх, чем я готова была себе признаться. Я испытывала желание к кому-нибудь прижаться, однако я не могла и не хотела прижиматься к Максу. Он ведь, несмотря ни на что, был для меня чужим черным псом. Я не боялась, что Макс станет ко мне приставать, как это делали псы из других свор, с которыми я сталкивалась, когда они забредали на нашу территорию в поисках самки. Некоторых из них мне удавалось прогнать самой, а остальных – при помощи моих братьев, которые всегда своевременно прислушивались к моему лаю и бросались на защиту сестры. Во всяком случае, так было в то время, когда меня еще звали Пятном. После того как я стала Раной, моим братьям уже не было нужды меня защищать.

С Максом было что-то не так, хотя я не могла точно сказать, что именно. Возможно, он слишком долго прожил среди людей для того, чтобы заинтересоваться самкой.

Я улеглась неподалеку от него немного выше по склону. Птица так и осталась сидеть на ветке. Солнце уже почти полностью исчезло, и вместо него на небе показалась более чем наполовину выщербленная луна. И тут вдруг Макс сказал:

– У меня болит живот.

Вскоре после этих его слов начался понос – сначала у него, а затем и у меня. У Макса он был посильнее: его желудок ведь был не таким закаленным, как мой.

Мы нашли каждый для себя укромное место. При подобных обстоятельствах любая собака предпочитает оставаться в одиночестве. Однако в полном одиночестве ни ему, ни мне остаться не удалось, поскольку эта птица порхала то надо мной, то над ним, чтобы над нами насмехаться. При этом она чирикала:

– На юге есть птицы, которым весьма подходят их названия. Они называются «какаду».

Или же:

– Вы хотите удобрить весь этот склон?

Или же попросту:

– Может, еще немного винограда?

В конце концов она стала летать только надо мной, потому что Макс, похоже, мучился уж очень сильно, и птица, хотя она и была весьма ехидной, все же прониклась к нему сочувствием. Я, как могла, игнорировала ее болтовню. Она была назойливее целого роя мух. Вот только мух можно было поймать пастью и проглотить, а эту птицу ни одна собака не смогла бы заставить заткнуться.

Прошло довольно много времени с момента захода солнца, прежде чем мой живот наконец-то успокоился, да и Макс вроде уже приходил в себя. Мы поискали себе выше по склону новое место, в котором можно было бы поспать, в том ряду, где люди уже собрали виноград. Здесь тоже ощущался сладковатый запах, но он уже не был таким интенсивным. Этот запах был сейчас настолько же отталкивающим, насколько он был притягательным до того, как мы поели винограда.

Макс время от времени тихонечко скулил. Его живот, похоже, еще полностью не успокоился. Я не знала, как мне в подобном случае следует себя вести. Макс ведь был для меня чужаком. Но при этом он был единственным псом, с которым я когда-либо оказывалась наедине.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать? – спросила я, думая о том, что погрею его, а для этого улягусь рядом с ним.

– Да, можешь.

Он что, и вправду хотел, чтобы я легла рядом с ним?

– Расскажи мне какую-нибудь историю, – добавил Макс.

– Историю? – удивилась я.

Я еще никогда не рассказывала никому никаких историй. Это ведь было прерогативой Песни.

– Да-да, расскажи какую-нибудь историю! – вмешалась в разговор птица, которая опять уселась на ветку куста неподалеку от нас. Я уж лучше врезала бы ей своей лапой, чем рассказывать истории.

– Хозяйка всегда рассказывала Лилли перед сном истории о маленькой королеве Амели, которая правила в стране Аметист и боролась со старой злой ведьмой, которая всегда превращала своих врагов в пиццу.

– Я об этой Амели еще никогда ничего не слышала, – проверещала птица.

– Лилли вообще-то хотелось послушать историю о какой-нибудь прекрасной принцессе, но хозяйка говорила ей: «Я лучше расскажу тебе об одной сильной королеве. Такие истории лучше россказней о прекрасных принцессах».

Птица слегка наклонила голову в сторону и спросила меня:

– Ты знаешь такие истории?

Во время поноса я приняла твердое решение никогда больше с этой птицей ни о чем не разговаривать, а потому ничего ей не ответила. Единственные королевы, которых я знала, правили в муравейниках и термитниках, и имен у них не было. Впрочем, откуда нам, собакам, знать, есть у них имена или нет? То, что мы не давали им никаких имен, еще, пожалуй, не означало, что у муравьев и термитов и в самом деле их не было. Нам и о жизни людей было известно отнюдь не много, да и люди не имели ни малейшего представления о том, что мы, собаки, думаем и чувствуем и каким мы видим окружающий нас мир.

– Да, ты знаешь такие истории? – с надеждой в голосе спросил Макс.

Ему, похоже, очень хотелось их услышать – возможно, потому, что в них шла речь о сильном существе, а он как раз чувствовал себя слабым.

– Нет, не знаю.

– Тогда расскажи мне какую-нибудь другую, – попросил он, и вид у него при этом был слегка разочарованный.

Может, мне и в самом деле спеть ему какую-нибудь историю? Спеть своим голосом, который гораздо грубее, чем у Песни? Что подумает обо мне Макс? Станет ли он еще более разочарованным?

Мысль о том, что я выставлю себя в неприглядном виде, была для меня такой неприятной, что я тут же нарушила данное самой себе обещание не разговаривать с птицей.

– А ты можешь нам что-нибудь спеть? – спросила я у нее.

– Ой, вообще-то я лучше послушала бы твой рассказ, – весело прочирикала она.

Мерзкая птица уже заметила, как это все для меня мучительно.

Я обругала себя за то, что заговорила с ней. Почему эта сволочь не сидит сейчас в своей стайке таких же птиц с красной шеей, как она? Возможно, другим птицам так надоели ее насмешки, что они ее прогнали.

От Макса опять слегка запахло страхом. Это было не удивительно: он ведь не привык спать под открытым небом. Кроме того, у него явно все еще болел живот. Мне захотелось избавить его от страха, немного развеселить.

Я стала подбирать для нас подходящие истории. Вообще-то я хорошо помнила только одну, а именно историю о Пере, брате собаки-матери.

Эту историю я на мусорной свалке частенько пела самой себе – особенно когда мне было очень грустно. Пела я ее, конечно же, негромко, а наоборот, очень даже тихо, чтобы мои братья и сестра не могли меня услышать. Поэтому сейчас впервые кому-то предстояло услышать эту историю в моем исполнении.

Я разволновалась. Очень сильно разволновалась. Я боялась показаться смешной. Мои первые звуки:

У собаки-матери был младший брат,

– прозвучали фальшиво. Как и следующие:

Совсем не такой, как другие волки.

Птица засмеялась:

– Кто тебя учил петь? Кошка, угодившая хвостом в огонь?

– Закрой свою пасть! – рявкнула я.

– У меня нет пасти.

– Тогда морду!

– Ее у меня тоже нет.

– Закрой то, что у тебя есть. И не издавай ни звука!

– Я не собираюсь исполнять твои распоряжения!

Ну вот, теперь и птица слегка рассердилась. Это нравилось мне больше, чем ее веселые насмешки.

– Пожалуйста, птица, помолчи, – сказал Макс. – Я хочу послушать песню.

Невероятно. Кто-то хотел послушать, как я пою. Я, а не моя сестра Песня. Я!

Птица, видимо, почувствовала, как сильно Макс жаждет утешения, а потому замолчала.

Макс посмотрел на меня ободряюще. От осознания того, что он очень хочет послушать мое пение и даже в этом нуждается, мой голос стал тверже:

У собаки-матери был младший брат,

У которого росли перья.

Все собаки смеялись и называли его Пером.

Перо был грустным,

Перо сердился,

Перо не хотел больше жить.

Он выл на луну:

– Почему у меня перья?

– Иди ко мне, – отвечала луна, – я тебе это разъясню.

– Идти к тебе? Но как?

– Расправь свои перья!

Перо расправил свои перья,

И под них нырнул ветер.

Собака-мать крикнула:

– Лети, братик, лети!

Перо подскочил и полетел,

Полетел мимо облаков

К луне.

И луна сказала:

– Перья у тебя для того, чтобы спасти свою свору!

Перо тут же увидел, что приближаются вороны.

Они стали бросать в свору камни.

Собаки выли,

Собаки кричали,

Собаки умирали.

Перо подлетел к воронам,

Укусил ворона-отца за шею,

И ворон-отец упал на землю.

Вороны улетели.

Никто больше не смеялся над Пером,

А собака-мать сказала:

– Ты уже больше не младший брат мне.

– Не младший брат?

– Нет, ты просто мой брат!

Я всегда надеялась, что мое коричневое пятно, отличающее меня от моих братьев и сестры, может быть чем-то вроде оперения. И что луна скажет и мне, что я спасу свою свору, потому что я – особенная. Но луна никогда мне ничего не говорила. Я, тем не менее, не теряла надежды. И сейчас терять ее мне уж точно не хотелось.

Я посмотрела на Макса. Он заснул, и от него уже больше не пахло страхом. Я сумела отвлечь его от его страха. Я гордилась собой. Хотя я и не могла петь так красиво, как Песня, мне, возможно, с течением времени удастся этому научиться. А если я могу научиться петь, то разве я не могу научиться и многому другому? Возможно, я смогу стать такой сообразительной, как Мыслитель. И такой быстрой, как Гром. И такой сильной, как Первенец. Сейчас, когда их не было рядом со мной и они не могли продемонстрировать мне, насколько они лучше меня, мне все казалось возможным. Абсолютно все!

Казалось до тех пор, пока птица вдруг не сказала:

– От твоих завываний у меня тоже может начаться понос.

Я посмотрела на нее, сидящую в свете луны на своей ветке. Я слишком устала для того, чтобы что-то сказать ей в ответ. Сегодняшний день был весьма утомительным. Таких дней раньше в моей жизни никогда не бывало. Дыхание Макса стало тихим. И равномерным. Мне было приятно его слушать. И я надеялась, что смогу послушать его и в следующую ночь.

14

На следующее утро Макс ткнулся в меня своей мордой:

– Проснись!

Я тут же встревожилась и стала прислушиваться и принюхиваться, но от Макса страхом не пахло. Птицы нигде видно не было. Я попыталась ее учуять. Безрезультатно. Она, значит, улетела. Прекрасно!

Макс снова ткнулся в меня мордой:

– Мне опять приснился сон.

Я встала и отошла от него чуть в сторону вдоль ряда кустов. Мне не хотелось еще раз выслушивать такой ужасный сон, как тот о человеке в маске ворона. Мне не хотелось снова мысленно представлять себе, как собакам вспарывают животы.

– Дай же я тебе расскажу!

Макс умоляюще посмотрел на меня. При этом его глаза сверкнули, как два отшлифованных черных кремня. Ну как я могла устоять перед таким взглядом?

– Пожалуйста, расскажи только то, что в этом сне есть хорошего.

– Хорошо, только хорошее, – ответил он. – Я плыл на корабле.

– А что это такое – корабль? – спросила я.

– На море, – продолжал Макс, не отвечая на мой вопрос. – На широком-широком море. Со всех сторон вокруг меня можно было увидеть только воду. До самого горизонта.

Я попыталась представить себе, что вокруг меня лишь вода. От одной только мысли об этом у меня начала кружиться голова.

– Корабль был огромный. И сделан он был из одного лишь дерева. На нем находилась целая сотня людей. Сотня людей и один пес. Я. Мой хозяин взял меня с собой…

– Тот самый, который надевал на тебя поводок?

– Нет, это был другой человек. В другие времена и…

– В другие времена? Что это значит?

– Пожалуйста, перестань меня все время перебивать! Это довольно трудно объяснить, но я наконец-то понял, что должны означать эти сны.

Макс помолчал несколько мгновений в ожидании, что я опять что-нибудь скажу. Но я ничего не сказала. Тогда он продолжил свой рассказ:

– В этом сне я был коричневым курчавым терьером с черной спиной. Меня звали Ровер, и моим хозяином был капитан английского торгового флота.

Мне очень хотелось спросить, что такое «терьер» и что Макс имел в виду под словами «Ровер», «капитан», «английский» и «торговый флот», однако я промолчала.

– Он взял меня в свое долгое путешествие на какой-то остров, находящийся в южном море. Когда мы туда прибыли, я стал сопровождать своего хозяина на суше. В гавани мы проходили мимо мешков, от которых исходили удивительные запахи. Кофе, какао и бананы. Нам встречались также женщины с коричневой кожей, которые хотели привлечь моего хозяина. Но он был верен своей умершей возлюбленной. А я хотел быть верным ему. Всегда! Я даже не подозревал, что несколько минут спустя буду думать и чувствовать уже совсем по-другому.

– Ты перестал быть ему верным?

– И стал верным тебе.

– Мне?

– Мы с хозяином шагали по улочкам города мимо маленьких цветных домов, большинство из которых были красными или желтыми – лишь один был синим, – пока хозяин не уселся за стол и не сказал какому-то мужчине принести ему мяса, которым он со мной потом поделился. Оно было восхитительным на вкус. Слопав мясо, я улегся под стол и хотел закрыть глаза, потому что их слепило солнце, но тут вдруг мой нос учуял слабый – еле заметный – приятный запах. Он исходил от тебя.

– Откуда ты знаешь, что это была я?

– От тебя пахло точно так же, как тогда, когда мы спасались бегством от человека в маске ворона.

– Пахло страхом?

– Нет. У тебя в тот момент не было никакого страха. Это был твой собственный запах. Очень приятный.

Приятный. Я невольно задалась мыслью, пахнет ли от меня так и сейчас.

Я, однако, не решилась его об этом спросить. Это было бы смешно. Мой запах не нравился никому.

– Ты мне совсем не рассказывал о том, чем от меня пахло в твоем первом сне, – сказала я.

– Пахло страхом перед человеком в маске ворона, страхом за саму себя, страхом за наших еще не родившихся детенышей…

– У нас нет никаких неродившихся детенышей! – возразила я.

– А в том сне были. Запах страха оттеснил все остальные запахи. Поэтому я тебе о них не рассказывал.

– А этот новый сон не был страшным? – с надеждой спросила я.

– Был, но лишь частично, – ответил Макс.

– Помни о том, что ты намеревался рассказать мне только хорошую его часть.

– Сначала хорошую, а потом и все остальное.

– Нет, только хорошую!

– Ну ладно. Я почувствовал твой запах, вскочил и бросился бежать. Мой хозяин крикнул, чтобы я вернулся. И мне следовало его послушаться…

– Ты слушался людей? – снова перебила я его.

– Да, конечно.

Не важно – во сне или в жизни, – но Макс подчинялся людям. Я не могла поступить иначе, кроме как счесть его из-за этого слабаком.

– Я никогда не буду слушаться людей, – заявила я и затем добавила: – Я никогда не буду слушаться вообще никого!

Вчерашний день, когда компанию мне составляли лишь Макс да надоедливая птица, был первым днем в моей жизни, когда я никому не подчинялась. Ни маме, ни Грому. Я заметила, что могу дышать привольнее. Мне на грудь ничего уже больше не давило. Не давило то, что раньше мешало мне дышать. Однако лишь сейчас я осознала, что раньше мне на грудь что-то давило. Я ведь раньше даже и не подозревала, что такого давления может не быть.

Макс посмотрел на меня, размышляя, видимо, над тем, каким образом ему следует отреагировать на мою реплику, а затем абсолютно спокойно сказал:

– Когда я снова окажусь у себя дома, я с удовольствием буду слушаться хозяйку, хозяина и Лилли.

Теперь наконец-то стало понятно одно: если мы когда-нибудь разыщем его дом, он уж точно не станет моим домом. Не только потому, что эти люди не захотят терпеть рядом с собой такую вонючую и изувеченную собаку, как я, но и потому, что я никогда не соглашусь слушаться их, какую бы удивительную еду они мне ни предлагали.

– Я побежал по узким улочкам, на которых было очень жарко. Я бежал мимо еще более маленьких и еще более цветных домов. Перед их дверьми сидели в тени люди. Некоторые что-то ели. Другие – пили. Большинство – дремали. Мой хозяин бежал вслед за мной. Бежал он довольно быстро, если сравнивать его с другими людьми, но не так быстро, как бежит пес, учуявший такой приятный запах, как у тебя.

«Приятный запах», – вздохнула я.

– Я пробежал по улочке, на другом конце которой я натолкнулся на пальмы и песок. Это был пляж – прекрасный, как само небо. Нет, он был даже прекраснее неба, потому что на нем – у кромки воды – лежала ты.

– Ага, – усмехнулась я.

Слово «прекрасный» по отношению ко мне звучало попросту смехотворно.

– Ты была очень щуплой, и тело твое было меньше, чем сейчас. Твоя шерсть была более светлой – светлее песка, почти белой, а мордочка длинной, – рассказывал, как зачарованный, Макс.

Хотя выражение его глаз в этот момент показалось мне не менее смехотворным, для меня было весьма необычно, что меня воспринимают подобным образом. Необычно, но приятно. Настолько приятно, что я не смогла этого выдержать и отвела взгляд в сторону.

– А у меня были… – начала было я, но тут же замолчала.

– Оба глаза?

– Да…

– Да, у тебя были оба глаза. Они весело поблескивали, как роса при свете солнца.

Уже одного этого хватило, чтобы я окончательно сконцентрировала все свое внимание на описании его сна.

– Ты лежала и дремала. Однако когда я залаял, ты тут же проснулась. И залаяла мне в ответ. Ты как будто сразу меня узнала. А я – тебя. Мы до этого еще никогда друг друга не видели, но мы друг друга знали! И мы побежали навстречу друг другу. Однако еще до того, как мы смогли поздороваться, до меня донесся сзади крик моего хозяина: «Иди сюда! Сейчас же иди сюда!» Однако я его не слушал. Мы обменялись приветствиями и уже не могли друг от друга оторваться. Мой хозяин мог бы меня схватить, ударить. Так поступали другие хозяева, когда их собаки их не слушались. Они били своих собак палкой. Или ремнем. Все это я уже видел. Однако мой хозяин меня еще никогда не бил. И сейчас он этого не сделал, хотя я и стал таким непослушным. Когда мы закончили друг друга приветствовать, я посмотрел на него. И он понял, что я хочу навсегда остаться рядом с тобой. Рядом с тобой, а не с ним. При этом я еще совсем недавно был абсолютно уверен в том, что не брошу его до самой своей смерти. Или его смерти. Мне стало совестно. Он потерял свою жену, детей у него не было, и вот единственное живое существо в его жизни, которое он любил и которое любило его, вдруг захотело уйти от него к какой-то незнакомой самке. На острове, который не был Англией. Хозяин погладил меня по спине и сказал: «По крайней мене, хоть один из нас двоих будет счастлив в своей жизни».

– И что произошло потом? – спросила я.

Теперь уж точно не произойдет ничего плохого – уж слишком ярко для этого горели глаза Макса. А я так сильно увлеклась его сном и тем счастьем, которое чувствовал Макс, что мне захотелось услышать больше. Намного больше!

– Ты назвала мне другое свое имя. Айме. И мы с того момента стали жить вместе.

– На песке?

– И возле пальм.

– А чем мы питались?

– Фруктами, которые падали с деревьев и от которых у нас не болел живот. А еще тем, что мы находили съедобного на улочках города.

– Люди позволяли нам это делать?

– Один повар давал нам раз в два дня кости, на которых еще оставалось мясо.

– Он был хороший человек?

– Да, хороший человек.

Чтобы человек был хорошим – такое мне было трудно себе даже представить.

– Мы никогда не мерзли. Там было не так, как в Англии, где то и дело идет дождь. А о снеге ты вообще ничего не знала, потому что всегда жила на том теплом острове.

– А мои братья и сестры?

– Они жили на другом конце острова. Ты покинула свою свору, потому что почувствовала, что скоро появлюсь я. Хотя ты точно и не знала, что в твоей жизни появлюсь именно я, ты предчувствовала, что твоя жизнь изменится. Ты шла два дня. Через кусты, мелкую поросль и лес. Один раз тебя чуть не укусила змея. Придя на пляж, ты легла на песок и стала глядеть на море и ждать меня. Ты ждала меня почти три месяца.

– А у нас были…

Я не решалась задать этот вопрос.

– Детеныши?

– Да. Они у нас были?

– Мы замечательно проводили время, – уклонился Макс от ответа. – Три сезона, которые на этом острове отличались друг от друга лишь тем, что иногда по несколько часов в день лил дождь. Как-то раз, когда дождь был особенно сильным, ты сказала мне, что у тебя будут детеныши. И я стал еще счастливее, чем раньше.

Макс, однако, выглядел сейчас отнюдь не счастливее, чем раньше.

– А наши дети…

Я очень за них боялась, хотя они вообще-то были не моими, а всего лишь какой-то самки по имени Айме из какого-то сна.

– Я ведь должен рассказывать только хорошую часть…

Макс снова уклонился от прямого ответа, но, в принципе, он на мой вопрос своей репликой ответил.

Мне стало больно. Так больно, как будто мне вспороли живот.

– Человек в маске ворона? – спросила я.

– Мы ведь договорились, что я рассказываю только хорошую часть сна.

– Ты все равно уже рассказал больше, чем следовало. Так что рассказывай теперь все до конца.

– Это был он. И это был не он.

– Что ты имеешь в виду?

– Это был тот же самый человек. Но он уже не был человеком в маске ворона. На нем не было никакой маски. И эпидемии никакой не было. Волосы у него были рыжие. Он заплел их в косичку. А еще у него была длинная борода. Этот человек выглядел так, будто он горел изнутри. И будто он мог извергать из себя огонь.

Как гора, которая ненавидела саму себя.

– Он разговаривал, как ирландцы, которые служили на корабле моего хозяина. Его зубы были кое-где гнилыми. Однако они у него, похоже, не болели.

– У этого человека был с собой нож?

– У него было с собой кое-что похуже.

– Что именно?

– Кнут.

Макс, как мне показалось, едва не взвыл от горя. И если бы он это сделал, я последовала бы его примеру. Однако мне не хотелось выть. Ни в коем случае. Я ведь не могла выть из-за нерожденных детенышей из сна чокнутого пса. Да, Макс был, видимо, чокнутый, потому что ни одному нормальному псу не приснились бы подобные сны, и ни один нормальный пес не стал бы пересказывать эти сны так проникновенно, что ты едва не начинаешь верить в этот бред и видеть его перед собой, чувствовать своим собственным носом соответствующие запахи и слышать своими собственными ушами соответствующие звуки.

– Что такое кнут? – спросила я. – И что этот человек им делал?

– Мы же договорились, что я рассказываю только хорошую часть, – ответил Макс.

Он хотел оградить меня от боли, связанной с его воспоминаниями о своем сне, хотел меня защитить – так, как псы в его снах пытались защитить своих самок.

– Почему этот человек так с нами поступал?

– Он говорил, что это была месть.

– Месть? – удивилась я. – Месть за что?

– За то, что мы отняли у него его любовь.

15

– Его… любовь?..

– Я тоже этого не понимаю!

– Что это должно означать? – спросила я.

– Мне кажется…

Макс, начав отвечать, запнулся. Он, похоже, все еще пытался понять смысл своего собственного сна.

– Что?

– Мне кажется, что никакие это не сны.

– А что же это тогда такое?

– Воспоминания.

– Воспоминания?

– Воспоминания о другой жизни.

– Какой еще… другой жизни?..

– На пляже. И в снегу. Это были мы. С нами это реально происходило. Реально!

– Это какой-то бред!

– Нет, это с нами реально происходило!

– Ты что, не слышал? Я сказала, что это какой-то бред!

– А если нет?..

– Есть только одна – вот эта – жизнь! – я показала мордочкой вокруг себя – сначала на виноград, а затем вверх, на небо. – А затем, после смерти, еще одна жизнь в качестве звезды.

– В качестве звезды?

– Когда собака умирает, она превращается в звезду. Тебе ведь это известно!

– Я об этом никогда даже не слышал.

– Ты ничего не знаешь о жизни. Потому что твоя мать отдала тебя людям!

Макс, уязвленный, отвел взгляд в сторону. Я сделала ему больно. И мне стало от этого не по себе. Но я была слишком взволнована, чтобы извиняться. Мы оба замолчали, отошли друг от друга на два-три шага и встали в двух разных рядах. Некоторое время спустя он посмотрел на меня и очень тихо сказал:

– Я и в самом деле думаю, что мои сны – это воспоминания.

Именно потому, что он сказал это таким спокойным тоном, мои ноги начали дрожать.

– И если это в самом деле так, – продолжал Макс ласково, – то означать это может только одно.

Мои ноги задрожали еще сильнее.

– Мы с тобой…

Он подошел ко мне.

– Мы?

Мои ноги уже едва могли меня держать.

– Мы принадлежим друг другу.

16

Принадлежим друг другу. Зачем Макс это сказал? Я еще никогда никому по-настоящему не принадлежала. И никто не будет принадлежать мне. А тем более Макс. Я была Раной с мусорной свалки, а он – псом, который хотел вернуться к людям. Поэтому я сказала:

– Все это – лишь сны. Не более того!

– Когда я вижу сны, в них все совсем по-другому. Мне снится, как хозяйка бросает мне мячики, и я ей их приношу. Или как почтальон дает мне пряники, которых хозяйка никогда бы мне не купила. И я, когда просыпаюсь, всегда осознаю, что это был всего лишь сон. И точно так же я теперь осознаю, что мои сны о том, как мы были в снегу и как мы были на пляже, не являются обычными снами.

– Я не знаю, что ты там себе воображаешь, – рассердилась я, – но у меня с тобой никаких детенышей не будет!

Я понятия не имела, действительно ли Макс этого хочет, и не могла себе этого даже представить. Раньше у меня возникало чувство, что он затеял какую-то гнусную игру с изувеченной самкой. Возможно, Макс был самым отъявленным лжецом среди всех нас. Он мне еще ничего не рассказал о том, почему он покинул свой дом. Возможно, не существует никакой девочки по имени Лилли, никакой хозяйки, никакого хозяина с поводком, и Макс – всего лишь чокнутый пес, который слоняется туда-сюда и развлекается тем, что терзает других собак разными россказнями.

– Я думаю не о детенышах…

В голосе Макса чувствовалась грусть, которая, однако, не смогла ослабить мой гнев. Я, наоборот, рассердилась еще больше, потому что даже такой чокнутый пес, как Макс, не мог себе вообразить, что я могу стать матерью его детенышей.

– Почему ты сейчас не в доме у тех людей? – спросила я. Мне хотелось разоблачить его как лжеца. – И как ты вообще попал к нам на мусорную свалку?

Макс молчал.

– Что ты утаиваешь?

– У нас с тобой не будет детенышей, – очень печально сказал Макс.

– А я и не хочу иметь от тебя детенышей! – выпалила я ему. – И ни от кого другого!

Он смущенно потупил взор.

– Что случилось?

Он молчал.

– Да скажи же ты! Скажи!

– Я не могу… я не могу зачать детенышей.

– Что?

– После того как я пробыл три сезона в доме у тех людей, хозяйка привела меня к другой женщине, и та ткнула в меня какой-то иголкой. Я вскоре как бы заснул, но при этом не спал.

– Заснул, но при этом не спал?

– Глаза у меня были открыты, но мое тело стало таким уставшим, что не могло даже пошевелиться.

– У тебя был жар?

– Нет. Я был как в тумане. Как в тот момент, когда ты уже вот-вот заснешь. И когда я вырвался из этого тумана, самки уже никогда не пахли для меня так, как раньше.

Макс отошел от меня в сторону. Он явно стыдился. Точно так же, как я стыдилась своей раны.

И мне стало его жаль. Очень сильно жаль. Мой гнев тут же бесследно улетучился.

– Ты в этом уверен?.. – осторожно спросила я.

– Я ведь знаю, что я чувствую, когда что-то нюхаю, – ответил он и пошел прочь от меня вверх по склону.

Нет, Макс вовсе не был чокнутым. Ни один чокнутый не смог бы выдумать ничего подобного.

Я пошла вслед за ним, но успела сделать лишь пару шагов, когда он вдруг сказал:

– Нет.

Я остановилась.

– Ты ведь не хочешь быть рядом со мной.

– Почему ты думаешь, что я не хочу быть рядом с тобой?

– Я ведь калека.

– Никакой ты не калека, – возразила я, хотя именно это слово несколько мгновений назад пришло мне на ум. Я, получается, врала ему.

– Для людей я не калека. А вот в глазах собак-самок – калека.

– Я – собака-самка. И для меня ты никакой не калека, – снова соврала я.

– Правда? – спросил он, поворачиваясь ко мне.

В его глазах засветилась надежда. Надежда на то, что какая-то самка смотрит на него совсем по-другому. А также, видимо, на то, что я поверю ему, что мы раньше прожили какие-то другие жизни и при этом и в самом деле принадлежали друг другу. Однако этого сделать я не могла.

– Нет, я соврала, – призналась я.

Макс ничего не сказал в ответ. Однако я почувствовала, что к его глазам подступила соленая вода.

– Мы не принадлежим друг другу так, как в твоем сне.

К его глазам подступило еще больше соленой воды.

– Но, – продолжала я, – мы принадлежим друг другу иным образом.

– Каким именно?

– Мы оба – калеки.

– Да, это точно.

– И если мы не будем стоять друг за друга горой, никто другой за нас этого не сделает.

И тут уж Макс не смог больше удерживать соленую воду в своих глазах.

17

Когда уже наступила полуденная жара, мы дошли до окраин города. Мы пошли мимо огромных чудовищных зданий из камня, большинство из которых были серыми и грязными. Внутри этих каменных сооружений, наверное, было так же темно, как ночью. Мне подумалось, что люди в них живут, видимо, как крысы в норах. Однако Макс сообщил мне нечто иное:

– Люди изготавливают на этих фабриках вещи, в которых нуждаются.

Муравьи что-то изготавливают, термиты что-то изготавливают, но что и люди тоже – это было для меня новостью. У них, получается, было гораздо больше общего с насекомыми, чем с нами, собаками. Мы были существами, которые живут сворами, состоящими из нескольких особей. Люди жили вместе сотнями и даже тысячами, а иначе им попросту не удалось бы достичь всего того, чего они достигли. Одна особь не могла у них иметь такого значения, как в своре. Она не могла быть очень важной для себе подобных. Когда умирает какая-то собака, это навсегда изменяет общую ситуацию и иерархию в своре. Когда умирает какой-то муравей, весь остальной муравейник продолжает жить так же, как и раньше. Когда умирает какой-то человек, это тоже мало волнует остальных двуногих.

– А мы правильно идем? – то и дело спрашивал Макс, когда мы шли то по одному, то по другому плоскому камню, и от каждого следующего все сильнее пахло выхлопами автомобилей.

– Да, правильно, – каждый раз отвечала я.

А что же еще я должна была отвечать?

– Ты здесь что-нибудь узнаешь? – время от времени спрашивала я, в частности когда мы проходили мимо какого-то огромного здания с двумя трубами, из которых устремлялся в небо дым. Если бы эти трубы торчали из плоти, а не из камня, я сочла бы их отростками какого-то монстра из древних времен. От дыма нам стало трудно дышать. И как только люди могли выносить такую вонь? Они, должно быть, более выносливые, чем все собаки, муравьи и термиты, вместе взятые.

– Нет, я ничего не узнаю, – каждый раз отвечал Макс и тут же интересовался, а не узнаю ли тут что-нибудь я. Поначалу я врала ему, что мы идем правильно, а затем решила больше таких вопросов не задавать.

Мы держались теперь сбоку от плоского камня – на маленькой тропинке с поверхностью из песка и глины. Во многих местах на ней росла пожелтевшая от солнца трава. Мы видели также несколько зданий поменьше, которые частично состояли из стекла. Большинство из них были, однако, полуразрушены. Я сунула свою мордочку в одну из дверей и увидела внутри здания обломки металла, бумагу и мусор. Людьми там не пахло. Они, должно быть, уже давно покинули эту территорию.

Тропинка привела нас к небольшой речке, которая была намного чище той, что протекала возле нашей мусорной свалки. Макс остановился и стал пить из речки. Я последовала его примеру. Свежая вода позволила мне на несколько мгновений забыть о своей низости – то есть о том, что я лгу единственному псу, который есть у меня на этом свете. После того как мы утолили жажду, Макс сказал:

– Давай залезем в воду.

– Что?

– Давай поплаваем!

В ту реку возле мусорной свалки мы запрыгнули для того, чтобы спастись. Лезть же в глубокую воду просто так – это показалось мне, как и многое другое, связанное с Максом, каким-то безумием.

– Пойдем! – сказал он и бросился в воду, не дожидаясь меня.

Он поплыл – сначала по прямой линии, а затем – оказавшись уже посередине реки – по кругу.

– Ну же, Рана! Лезь в реку!

Солнце вообще-то уже очень сильно нагрело мою шерсть, а потому мне было бы неплохо охладиться в воде, но я все еще испытывала страх перед ней. Хоть я и осознавала, что мне хочется поплавать, этот страх удерживал меня на берегу.

– Чего ты ждешь? – спросил Макс таким тоном, будто плавать в реке было самым обыденным занятием. – Не бойся! – крикнул он добродушно и ободряюще. Он не насмехался надо мной, как мои братья и сестра. – Тебе совсем не нужно бояться! – сказал он еще раз.

Я медленно вошла в воду. Ощущения были приятными, и они становились все более приятными буквально с каждым шагом. Я зашла в реку на такую глубину, на которой еще могла стоять на дне. Вода стала перекатываться через мою спину. Во мне нарастала паника. Что будет, если в этот раз я не смогу грести лапами, когда начну идти ко дну, и у меня уже не получится выплыть на поверхность? Я заскулила от страха, слегка разинув при этом пасть, и мне в рот попала вода. Но тут Макс произнес слова, которых я еще никогда ни от кого не слышала:

– Я рядом, я с тобой.

Я перестала скулить.

Макс был рядом со мной.

Я выплюнула воду, сделала глубокий вдох и выдох, продвинулась на один шаг вперед, и мои передние лапы потеряли контакт с дном.

Макс был рядом со мной.

Я оттолкнулась задними лапами от дна.

Макс был рядом со мной.

И я начала грести лапами. Мне стало радостно от того, что вода была такой замечательной. Я ощущала ее благотворную прохладу. Мы с Максом стали плавать по кругу. Сначала медленно, а затем все быстрее и энергичнее. От радости я даже начала лаять, пока снова не набрала в рот воды. В этот раз ее набралось больше, чем тогда, в реке возле мусорной свалки. Однако я уже больше не боялась. Я попросту выплюнула эту воду и еще громче залаяла от радости. И Макс залаял вместе со мной. Весь мир должен был слышать, как сильно мы радуемся. Макс сделал мне самый большой подарок за всю мою жизнь – он забрал мой страх и превратил его в радость.

18

Когда вскоре после этого (долго барахтаться в воде не может ни одна собака) мы стали отряхиваться на берегу и ради забавы брызгали друг другу на морды, Макс посмотрел на меня. Его глаза поблескивали, но не от соленой воды, а от какого-то света, исходящего изнутри. Так, должно быть, псы из его снов смотрели на своих самок. Так Бальдр смотрел на Фрейю, прежде чем человек в маске ворона их прикончил. А Ровер – на свою Айме. Надеялся ли Макс, что я тоже буду так смотреть на него – со светом в глазах? Следовало ли мне ответить на его взгляд? Следовало ли мне быть такой же чокнутой, как он, и верить в какие-то другие жизни? Верить в то, что мы когда-то принадлежали друг другу, но не как калеки, а как самец и самка?

Нет.

В том магическим цикле событий, которого мы оба не понимали и о котором Максу было известно только из его снов, мы вовсе не были предназначены друг для друга. Предназначение – этого не существовало для таких собак, как мы. Только для предков собак из песен. Вожаков. Героев. Мы с Максом не были героями. Для нас существовали только жизнь и смерть. О таких собаках, как мы, никто песен не поет.

Я зарычала, и Макс отвернулся. Наконец мы пошли дальше – пошли вдоль реки. Макс больше на меня не смотрел. И это было хорошо. Отныне я буду рычать каждый раз, когда он станет на меня смотреть.

Вдалеке виднелись высокие сооружения из камня и бетона, которые, казалось, доставали до самого неба. Макс, впервые повернувшись ко мне за весь наш путь вдоль реки, пояснил, что в этих высоченных строениях живут люди. Получалось, что на земле живет гораздо больше двуногих, чем я раньше могла себе представить. Двуногих, возможно, даже больше, чем термитов и муравьев. Мир собаки-матери и волка-отца теперь показался мне очень маленьким. Мы, собаки, живем в мире, который принадлежит людям.

Чем ближе мы подходили к гигантским строениям, тем больше слева и справа от нас валялось мусора. Среди него нам удалось найти и кое-что съедобное. Не виноград и не какие-нибудь другие ягоды или фрукты, а обкусанное мясо между двумя обкусанными ломтиками хлеба. Макс принюхался и сказал:

– Лилли всегда оставляла мне немножко вот такого.

Я хотела было схватить зубами эти остатки, но Макс меня опередил. Это меня и удивило, и рассердило. Я рассердилась не столько на него, сколько на саму себя: этот пес, который слушался людей, оказался проворнее меня. Однако он, к моему превеликому удивлению, съел только половину, а вторую половину оставил мне.

– Лилли всегда со мной делилась.

Ребенок делился с ним своей едой? Меня удивило, что человек на такое способен. И что на такое способна собака. Макс был первым, кто поделился со мной своей добычей, хотя он и сам был голоден. В моей своре одна собака делилась своей добычей с другой собакой только в том случае, если сама была уже сыта. А иногда не делилась даже и в этом случае.

Я проглотила свою долю, и затем мы нашли другие съедобные остатки, которые были Максу знакомы: картофель, наггетсы, что-то неприятное под названием «фишбургер», а также удивительный хлеб, который называется «пицца».

И тут вдруг я учуяла какую-то другую собаку. Макс ее тоже учуял, но намного позже меня. Он не усмотрел в этом ничего особенного. Я же насторожилась, предчувствуя опасность:

– Какая-то другая свора.

– Собаки здесь живут поодиночке, у людей.

– И не бывает свор? – удивилась я.

– Твоя свора была единственной, с которой я столкнулся в своей жизни.

Такими были порядки в этом новом мире? Собаки всегда жили поодиночке у людей? Я не могла в это поверить, однако когда мы пошли дальше, то увидели лежащего на обочине большого старого пса. Его шесть была такого же песочного цвета, как у меня. Примерно так, наверное, будет выглядеть Первенец, когда он станет таким же старым.

А может, этот пес был… нашим отцом?

Я в жизни не видела своего отца и всегда надеялась, что он когда-нибудь придет на мусорную свалку. Мама никогда о нем не рассказывала. Ни разу. А если мы спрашивали, молчала. Упорно молчала. И мы перестали ее спрашивать. Когда я была еще Пятном, я воображала, что мой отец подобен волку-отцу. Порядочный, величественный и всегда готовый защищать свою свору. Всегда готовый защищать меня.

Однако этот пес – я была вынуждена признать – никак не мог быть моим отцом. Его запах был совсем не таким, как у нас. Запах у всех у нас был немного похож на запах мамы, а потому он также должен был бы быть похожим и на запах отца.

Старый пес отдыхал на теплом плоском камне, освещенном начинающим клониться к закату солнцем. Перед ним на доске, установленной на двух камнях, сидел очень пожилой мужчина. Он держал в руке небольшой светящийся предмет, на который смотрел, не отрываясь, а из его рта торчал дымящийся окурок. Хотя от него пахло и не так жутко, как от автомобильного дыма, у меня все же неприятно зачесалось в носу.

Старый пес зарычал на нас. Мне тут же захотелось залаять. Если он осмелится на нас напасть, то увидит, что из этого выйдет! Однако Макс стал меня успокаивать:

– Все хорошо. Многие собаки рычат. Некоторые лают. Но никто из них не кусается.

– Никто не кусается?

– Вообще-то есть такие, которые хотят это делать. Но у них надето на морду кое-что такое, что не позволяет им кусаться. Люди внимательно за этим следят.

Это было уму непостижимо: люди, похоже, обладали полной властью над собаками. Они решали, когда собаки могут или не могут кусаться, есть, пить и даже опорожняться. Мы, похоже, должны радоваться тому, что нам вообще позволено жить в мире людей.

Пожилой мужчина ненадолго оторвал взгляд от своего светящегося предмета и цыкнул на пса. Тот перестал рычать. От его плоти немного пахло гнилью – как будто он скоро умрет. Этот пес прожил уже долгую жизнь. Может, ради этого собаки и шли в подчинение к людям? Чтобы дожить до глубокой старости? А может, ради того, чтобы жить вечно? Кто сказал, что живущие у людей собаки когда-нибудь умрут?

– Чушь, – сказала я вслух, как только мне пришла в голову эта нелепая мысль, и пошла мимо старого пса и мужчины, стараясь держаться от них подальше. Мужчина снова уставился на свой светящийся предмет.

– Какая чушь? – спросил Макс, догоняя меня.

– Я… Ой, не обращай внимания. Забудь.

– Что? – снова спросил он.

Его голос был дружелюбным и ничуть не нетерпеливым.

– До какого возраста доживают у вас собаки?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Я еще не видел, чтобы какая-нибудь из собак умерла.

– А может, – я с трудом решилась спросить такое, – нам удастся стать возле людей бессмертными?

– Ну… – задумался Макс. Ему такая мысль, похоже, еще никогда в голову не приходила. – Я об этом даже понятия не имею. Люди, во всяком случае, умирают. Дедушка Лилли умер. Она из-за этого плакала целыми днями и по вечерам, прежде чем уснуть. А я, когда она плакала, скулил. Скулил не потому, что скучал по дедушке Лилли. Он меня не любил. Я скулил, потому что смерть дедушки заставила Лилли так сильно страдать.

– Люди меня не интересуют! Как обстоит дело с собаками?

– Они, по крайней мере, могут заболеть.

– Чем заболеть?

– У Отто на моей улице сильно болит спина, и он может ходить только очень медленно. А вот Фиона…

Макс замолчал.

– Кто такая Фиона?

– Маленький пудель.

Я не могла себе представить, как выглядит пудель. Было, однако, ясно, что Максу эта самка очень нравится. И мне, к моему большому удивлению, было неприятно, что она ему нравится.

– Фиона никогда не болела.

– Но…

– Наши хозяйки всегда ходили вместе с нами гулять. И потом мы бегали за мячиками. Моя хозяйка бросала их, и мы бежали за ними. Я каждый раз был быстрее. Однако я время от времени как бы случайно выпускал мячик из пасти, чтобы и у Фионы тоже было развлечение. А чтобы она не думала, что я ей поддаюсь, я делал вид, что мне невольно пришлось разинуть пасть, чтобы отдышаться после очень быстрого бега, и что именно поэтому мячик выпал.

Она ему в самом деле очень нравилась, эта Фиона.

– Но потом мы перестали гулять вместе. И когда мы с хозяйкой проходили мимо дома, в котором жила Фиона, я чувствовал ее запах. Он доносился из палисадника, но с каждым днем становился все слабее и слабее. Ее хозяйка, хозяин, прочие люди все еще жили в том доме, и из него до меня доносились все новые и новые запахи. А вот запах Фионы постепенно исчезал. Чем больше осенью лили дожди, тем сильнее мне приходилось принюхиваться, чтобы почувствовать остатки запаха Фионы. А после зимних снегопадов он полностью исчез.

– Ты не веришь, что она еще жива?

Макс ответил не сразу. Помолчав некоторое время, он в конце концов сказал:

– Нет, не верю.

– Но она ведь не болела.

– Нет, не болела.

– Значит, вполне может оказаться, что она еще жива, – попыталась я его подбодрить.

– Может, она и в самом деле еще жива, – ответил он, но отнюдь не уверенным тоном. – Однако…

Он замолчал.

– Что?

– Если Фиона еще жива, то почему у меня в груди черная дыра, которая никак не уменьшается?

Потому что Фионы больше нет.

Как-то по-другому объяснить себе это я не могла. Получалось, что собаки умирают и в мире людей. В одиночестве. Другие псы при этом не присутствуют, и попрощаться перед своей смертью собаке не с кем. Она не может попрощаться даже с теми, кто жил с ней рядом. Даже с теми, кто ее любил. Ради долгой жизни у людей собакам приходится обрекать себя на оторванность от других собак.

– У тебя теперь какой-то грустный вид, – сказал Макс.

Я ничего не ответила.

– Ты права, конечно же, и Фиона все еще жива, – сказал он, пытаясь подбодрить скорее меня, нежели самого себя.

Да уж, этот пес был чокнутым. Однако совсем не в том смысле, в каком я считала его чокнутым раньше. Ну кто на свете счел бы более важным утешить кого-то другого, кто грустит, если его самого еще сильнее терзает грусть?

Только Макс, который поделился со мной едой.

19

Человек – единственное живое существо, которое может сойти с ума. Я сходила с ума три раза. Я, возможно, до сих пор еще сумасшедшая. А может, была ею всегда.

Я смотрю на свое лицо в зеркале в туалете железнодорожного вокзала Цюриха. Умытая и с подстриженными волосами, я выгляжу довольно цивилизованно. Я пошевелила своей длинной шеей и спросила саму себя, не следует ли мне вогнать в нее ножницы, которые я держу в руке, после того, как я разделаюсь с собаками.

Такого я еще никогда не делала. Я прыгала с крыш, топилась, травилась разными жидкостями – и все ради того, чтобы никогда не стать старой. Я считала, что уж лучше мне вернуться после выполнения своей задачи в промежуточный мир, в котором души – каждая отдельно – ждут следующей жизни. Это ведь так мило – скользить по барашкам морских волн, покоиться на камнях какой-нибудь горы или же колыхаться на ветру, уцепившись за листок дерева.

Но больше всего я любила летать со своей душой над облаками.

Там я была близко к звездам, и воспоминания были для меня не такими болезненными. Сразу после рождения они вообще исчезали и возвращались лишь с наступлением половой зрелости. В течение двенадцати лет мне в моей нынешней жизни довелось прожить в маленьком секционном доме в Исландии, не чувствуя на себе тяжести прошлого.

В самую короткую ночь года мне впервые приснился сон о тех собаках. Поскольку эти сны снились мне все время в новых вариантах: я была то вором в период Кофун[2], ночевавшим у подножия могильных курганов в лесу Аокигахара, то избиваемым илотом[3] в Спарте, то епископом в Шартре [4], не верящим в Бога, – мои родители начали беспокоиться. Ребенку снятся сны, в которых он все более жутким способом убивает собак?

Мои родители, которых я уже давно не считала таковыми и которые были по сравнению со мною детьми, привели меня к одному одновременно и безразличному, и назойливому психологу. В безразличии его вполне можно было упрекнуть, а вот в назойливости – нет. Ну как он мог хотя бы в малой степени догадываться о том, что скрывается за моими снами?

Во времена Зигмунда Фрейда детей, которым снятся такие жуткие сны, сочли бы сумасшедшими. А в еще более ранние эпохи их сажали под замок, били, даже сжигали на кострах. Все это со мной в моих прежних жизнях уже происходило.

Сжигали на кострах.

Живьем. Запах собственной плоти и экскрементов стоит у меня в носу, и в ушах у меня звучат мои крики. Это был момент, когда я во второй раз сошла с ума.

Это произошло примерно в 275 году до нашей эры, на одном из кельтских костров для сожжения в южной Англии. Меня по распоряжению друидов привязали к столбу. Верховный жрец прошептал мне на ухо, что моей матери очень повезло, что она увидит, как сжигают на костре ее ребенка, которым овладели демоны. Затем он поднес факел к дровам. Те вспыхнули ярким пламенем, и я закричала. Я кричала до того момента, когда уже не смогла больше кричать.

Я долгое время думала, что после смерти моей самой большой любви это было самым ужасным из всего, с чем я могла столкнуться на земле. Я так думала, пока не попала в концлагерь. Я пробыла там два года и возненавидела собак еще больше, чем раньше. Ведь это из-за них мне приходилось так сильно страдать.

Я попыталась почувствовать, куда поведет меня связывающая нас нить. Однако мое предчувствие указывало мне лишь самое общее направление. Пройдет некоторое время, прежде чем я смогу точно определить местонахождение этих животных. Как странно! В предыдущих жизнях мне всегда удавалось разыскать их довольно быстро. Даже когда они находились на другом конце света – на одном из Карибских островов – и мне, после смерти моего сына голодной ирландской зимой, пришлось наняться матросом на судно, чтобы до них добраться. Этот момент был таким странным, что мне стало ясно: в этой моей жизни все будет не совсем так, как во всех предыдущих.

20

Улицы стали уже, а постройки меньше. Между некоторыми из них были протянуты веревки, на которых висели ненастоящие шкуры людей. Мы шли уже не по одному огромному плоскому камню, а по множеству маленьких камней, по которым сновали туда-сюда бесчисленные автомобили. Большинство встречавшихся людей уступали нам дорогу. Один ребенок хотел нас погладить, но мать оттащила его в сторону после того, как я на него зарычала. Затем нам повстречалась женщина, лицо которой – особенно вокруг рта и глаз – было покрыто яркими красками. От нее пахло незнакомыми мне цветами. Я с удовольствием принюхалась бы к ним. В руке она держала поводок, который был прикреплен к кожаному ошейнику малюсенькой собачки. Собачка была размером чуть больше крысы. Это крошечное существо – мне было трудно считать его собакой, – похоже, совсем не возражало против того, чтобы хозяйка им понукала.

– Это просто выглядит хуже, чем есть на самом деле, – сказал Макс, почуявший мою неприязнь к тому, что я увидела. – К этому привыкаешь.

Я не могла себе даже представить, как к такому можно привыкнуть, и шла дальше, испытывая еще большую неприязнь. Макс принюхивался по сторонам и разглядывал все вокруг. Его тоже, похоже, охватило чувство неприязни, но совсем по другому поводу:

– Здесь все не так, как у нас дома. Дома более светлые, люди разговаривают как-то по-другому. Почти у всех у них темные волосы. У нас волосы у людей более светлые, и одежда более плотная. Я никогда раньше не бывал в этом месте.

Мы уже давно были в пути, но Макс не чувствовал себя ни на йоту ближе к своему дому. Чтобы как-то его отвлечь, я у каждого строения, мимо которого мы проходили, просила его пояснить, что это. И он снисходительно объяснял:

– Это балконы…

На многих из этих каменных ящиков висели цветы. Люди, похоже, подчиняли себе всех других живых существ.

– Это супермаркет. А это – пиццерия. Вон там люди покупают мороженое…

– Замерзшую воду? – спросила я.

Я лишь один-единственный раз видела замерзшую воду за те три зимы, которые я уже прожила на белом свете, и она покрывала очень тонким слоем поверхность какой-то лужи.

– Нет, я думаю, что это замерзшее молоко. Так хозяйка сказала Лилли о мороженом.

– А зачем нужно замораживать молоко? Оно ведь вкусное только когда теплое. Прямо из соска.

– Мне известно только то, что Лилли любит мороженое.

– Больше, чем тебя? – слегка съязвила я.

Мне ведь совсем не нравилось то, что когда Макс говорил об этой девочке, его голос становился очень нежным. Мне хотелось ему показать, что ни один человек не достоин любви собаки и что Максу не следует быть таким покладистым, как те жалкие создания, которые встречались нам на пути.

– Лилли любит меня больше всего на свете. Кроме хозяйки. Ее она любит еще больше.

– Ты ее слуга, – презрительно сказала я.

– Нет, не слуга.

– Еще какой слуга!

– Я – ее друг.

– Тебе приходится выполнять ее распоряжения!

Это вызывало у меня ярость. Когда Макс соизволит признать, что находиться рядом с Лилли для него было плохо, и решит больше не подчиняться людям? Когда поймет, что ему не следует уже больше никогда позволять цеплять на себя поводок?

– Ты – слабая собака! – заявила я.

– Ничего подобного.

– Ты любишь человеческого детеныша.

– Да, люблю.

– Значит, ты – слабак!

– Любовь никого не делает слабым!

Макс впервые посмотрел на меня сердито. Это мне понравилось. Возможно, в этом большом черном псе скрывался боец, который станет кусаться ради того, кто ему дорог. Ради Лилли. Ради Фионы, если она все еще жива, и, возможно, также ради… меня?

– Скажи мне, наконец, – пробурчал он, – как долго нам идти к Лилли? Здесь все не так, как возле моего дома.

– Запасись терпением.

– У меня его больше вообще нет!

– А должно быть! – рявкнула я, причем так резко, что люди, уже было приблизившиеся к нам, предпочли свернуть и обойти нас стороной.

Я хотела идти дальше, но Макс преградил мне путь.

– А ну-ка расскажи мне прямо сейчас, по какой дороге мы должны идти ко мне домой. Шаг за шагом!

Если бы я сейчас его не разозлила, то могла бы до самой ночи водить Макса по городу в надежде, что мы каким-нибудь чудом набредем на его дом. А если и не на его дом, то, по крайней мере, на какое-нибудь надежное место, в котором можно было бы переночевать.

– Как мне прийти к Лилли?

Макс стал скрести передней лапой. Его когти чиркали по камню и производили неприятные звуки, сильно резавшие мне ухо.

– Нам нужно идти вперед на расстояние во много-премного собачьих туловищ вон туда! – я показала мордочкой в направлении, в котором мы и так уже шли.

– Твой голос дрожит.

Да, он и в самом деле дрожал. Дрожал лишь чуточку, но вполне достаточно для того, чтобы это заметила любая находящаяся рядом со мной собака.

– И ты пахнешь уже как-то по-другому, – добавил Макс.

Это тоже было правдой. От меня не пахло ни гневом, ни яростью, ни страхом. От моей шерсти исходил неприятный запах – такой, будто я вывалялась в моче. Это был запах стыда – стыда из-за того, что я все это время врала Максу. Врала, потому что боялась, что он оставит меня одну в этом чужом для меня мире. Может, мне и дальше ему врать? Как долго это будет еще у меня получаться? До вечера? До ночи? До завтрашнего утра? Но явно не дольше. Мне нужно ему во всем признаться. Но что тогда произойдет? Я его потеряю? Может, и нет. Макс ведь верит, что мы предназначены друг для друга. Поэтому он не бросит меня даже тогда, когда узнает, что я ему лгала. Или все-таки бросит?

– От тебя пахнет… стыдом, – констатировал он.

Я очень сильно надеялась на то, что он не оставит меня сейчас одну в мире людей. «Ну, конечно же, не оставит», – изо всех сил убеждала я сама себя, вспоминая о том, как он смотрел на меня после своего второго сна. Наконец у меня хватило мужества признаться:

– Я не знаю, как дойти к тебе домой.

– Ты что, заблудилась?

– Нет.

– Я не понимаю…

Макс отошел от меня на пару шагов.

– Я этого никогда не знала.

– Но ты же говорила…

– Я солгала.

Макс резко остановился – так, будто раздался удар грома и он испугался.

– Я все время тебе лгала, – добавила я тихо. – Пожалуйста, прости меня.

– А зачем ты это делала? – ошеломленно спросил Макс.

– Иначе ты бы погиб.

Макс посмотрел на меня непонимающе.

– Ты остался бы лежать на мусорной свалке на солнце и околел бы от жары, – пояснила я. – Или же мой брат нашел бы тебя и убил.

Он продолжал таращиться на меня.

– Ты что, не понимаешь? – с отчаянием в голосе спросила я. – Я спасла тебе жизнь!

– Но разве тебе и потом было необходимо мне врать?

– Потом я просто боялась, – тихо сказала я.

– Боялась чего?

– Что ты оставишь меня одну.

– Я бы тебя не оставил.

У меня на сердце стало легче, но совсем ненадолго, потому что он добавил:

– Но теперь…

– Теперь что? – прошептала я еле слышно.

– …раз ты мне так долго лгала…

– Ты не можешь оставить меня одну! – взвыла я.

– Я не могу тебе больше доверять.

Макс повернулся, чтобы уйти прочь.

– Мы же принадлежим друг другу! – возразила я.

Он повернулся ко мне:

– Как два калеки?

– Да…

– Из которых один не может верить ни одному слову другого?

– Ты можешь мне доверять! Больше я уже не буду тебя обманывать. Обещаю.

Ему уже не было необходимости мне ничего говорить. Я почувствовала, что от него пахнет презрением. Мне захотелось лечь на камни, съежиться, показать Максу, что я ему подчиняюсь. Мои ноги уже слегка подкашивались, но тут меня стал наполнять гнев. Гнев на саму себя. Я ведь хотела никогда никому не подчиняться! Ни Грому, ни какому-либо человеку, ни тем более такому слабаку, как Макс. Я выпрямила ноги, приподняла свою мордочку и рявкнула:

– Ты меня тоже обманул!

– Я… тебя?.. – ошеломленно переспросил Макс.

– Я даже понятия не имею, почему ты вообще пришел на нашу мусорную свалку.

– Я не обманывал – я тебе просто этого не сказал, – заявил Макс.

У него при этом был вид собаки, которая чувствует себя загнанной в тупик.

– А почему не сказал?

– Потому что…

– Ну, давай, говори! – потребовала я.

Это было уже лучше, чем стыдливо прижиматься к земле. Намного лучше. Пусть даже я все еще не чувствовала себя хорошо.

– Потому что мой хозяин меня высадил.

– Высадил? – не поняла я.

Что это могло означать?

– Мы были в пути. Он остановил автомобиль. Остановил после того, как накричал на хозяйку, и она заплакала… Лилли тоже заплакала… Я стал громко лаять, чтобы он наконец перестал кричать, а Лилли и хозяйка наконец перестали плакать… И тогда хозяин схватил меня, открыл дверцу и вышвырнул меня наружу. После этого он закрыл дверь и поехал дальше. Я смотрел им вслед и ждал… Очень долго ждал… А еще я лаял, что они должны вернуться. Я лаял, лаял, лаял…

Макс не стал больше ничего рассказывать. В этом и не было необходимости. Я и без того поняла, что он тогда не просто лаял – он выл. Выл на небо.

– Мне жаль, что так случилось, – сказала я.

Я попыталась потереться своей мордочкой о его морду, чтобы его как-то утешить, однако Макс отпрянул от меня.

– О чем ты жалеешь? О том, что лгала?

– И об этом тоже… Но прежде всего о том, что люди с тобой так обошлись…

– Не люди, а только один человек. Лилли и хозяйка меня любят.

– Но они не помешали твоему хозяину тебя вышвырнуть.

– Они плакали.

– Они были слабыми.

– Хозяин был уж слишком сильным.

– Если бы они тебя и в самом деле любили, они помешали бы ему тебя высадить.

Макс с уязвленным видом отвел взгляд в сторону.

– Люди не любят собак, – заявила я.

– Ты о них ничего не знаешь! – возразил Макс.

– Я вижу, как они обращаются с собаками! И как обошелся с тобой тот мужчина. Ну как ты можешь их защищать? Только из-за того, что человеческий детеныш делился с тобой своей едой? Этого ведь явно недостаточно!

На это у Макса ответа не было. Этот спор я выиграла. Но я понимала, что у того, кто проиграл спор, возникает желание уйти. Макс и в самом деле повернулся и поплелся с опущенной головой прочь.

– Не уходи, – попросила я.

Он, ничего не отвечая, продолжал от меня удаляться.

– Пожалуйста!

Макс не остановился. Я вдруг почувствовала себя брошенной. Макс, должно быть, чувствовал себя точно так же, когда люди вышвырнули его из автомобиля.

– Мы принадлежим друг другу, – с мольбой в голосе сказала я. – Как в твоем сне.

Он с удивленным видом обернулся:

– Ты в это веришь?

Я не знала, что ответить. В данный момент мне хотелось в это верить. Ради того, чтобы он остался со мной. Однако хотеть во что-то верить еще не означает и в самом деле в это верить. Кроме того, это означало, что я снова буду врать Максу. Нет, врать ему я больше не хотела, тем более что я пообещала, что больше не буду этого делать.

– Мне просто подумалось… – сказал Макс, снова отворачиваясь от меня.

– Я в это верю! – поспешно соврала я.

Он посмотрел на меня. Принюхался. Прислушался к моему дыханию. И затем сказал:

– Ты опять врешь, не так ли?

Я не смогла этого не признать:

– Прости.

Но он не смог меня простить.

– Я ошибся. Мы не принадлежим друг другу, – заявил он.

Он пошел прочь. Мне не было никакого смысла идти за ним вслед. Я ему солгала, а затем пообещала, что не буду больше лгать, и опять солгала. От меня теперь еще больше пахло стыдом.

21

Я заскулила.

Заскулила впервые за долгое время.

Я не могла себе раньше даже представить, что когда-нибудь буду несчастнее, чем была на мусорной свалке. Когда Гром напал на меня, у меня еще была, по крайней мере, родина. Сейчас же я была абсолютно одна, без того пса, от которого я – вопреки всякому здравому смыслу – ожидала, что он отведет меня в новый мир. Как долго я смогу выживать в чужой для меня обстановке? Один день? Два?

Тихо скуля, я улеглась у защищенного крышей входа в супермаркет. Едва я умостилась, как из двери вышел толстый мужчина в белой ненастоящей шкуре. Он крикнул, чтобы я убиралась, и пнул меня. Да-да, он меня пнул! Он меня совсем не боялся.

Я была слишком уставшей и отчаявшейся, чтобы себя защищать. Заскулив, с опущенной головой я наугад побрела по улицам в поисках пристанища. От людей я старалась держаться подальше: ведь кто знает, не взбредет ли еще кому-нибудь из них в голову ударить меня ногой?

Лишь один раз я подняла ненадолго взгляд и увидела гору, ненавидящую саму себя. Чувствовала ли и она себя когда-нибудь такой униженной и такой слабой, какой я чувствовала себя в этот момент? Разгневаюсь ли я на себя так сильно, что захочу саму себя поранить?

На мусорной свалке я однажды видела, как маленькая девочка резала себе руки острым краем консервной банки – так, как будто ей хотелось почувствовать что угодно, лишь бы только не свою собственную беспомощность. Я сейчас тоже охотно отвлекла бы себя от мыслей при помощи боли.

Наступила ночь. Воздух, однако, не стал даже чуточку прохладнее. Эта ночь позднего лета была теплее, чем большинство дней года. Некоторое время спустя я уже выбилась из сил и легла у входа в одно из зданий. Я была слишком усталой, чтобы переживать, пнет ли меня кто-то или не пнет и не обожгут ли меня чем-нибудь горячим. И не вспорют ли мне живот ножом.

Мой глаз закрылся. Я буду спать очень долго, пока голод и жажда не станут сильнее усталости и не заставят меня проснуться. Возможно, это была моя последняя осознанная мысль, и я уже больше не проснусь. Однако я была так измождена, что эта мысль не вызвала у меня страха. А потом мне стали сниться сны.

Солнце светит так сильно и ярко, как еще никогда в моей жизни не светило. Ярче, чем оно светило на мусорную свалку. И жарче. Намного жарче. Везде, куда ни посмотрит глаз, – песок. Точнее куда ни посмотрят глаза. Я могу смотреть обоими глазами! Там, где раньше в глазнице под шрамом лишь пульсировала кровь, теперь снова здоровый глаз!

Это мои глаза. И в то же самое время не мои.

Вдалеке я различаю, что песок собрался в барханы, поблескивающие на солнце. Я наступаю на бесчисленные горячие бугорки. Взглянув вниз, я замечаю, что лапы у меня более светлые, чем мне помнится. Почти белые. А еще они больше, чем были раньше.

Это мои лапы, и в то же время не мои.

Моя стая ищет источник воды. Мы все страдаем от жажды. Мы чувствуем вокруг себя запах приближающейся смерти.

Стая состоит из двадцати собак. Мы крупнее Макса, у нас короткая шерсть цветом светлее песка и темно-коричневые морды. Наши тела поджарые. И жилистые. В нашу стаю входят также и люди.

Люди? Как такое может быть? Они выглядят совсем не так, как все те люди, которых я встречала раньше. У них темная кожа, и они втирают пепел себе в кожу лица, чтобы защитить ее от солнца. Мужчины идут впереди, а женщины следуют за ними. Некоторые из женщин держат на руках у груди своих детенышей. Мы, собаки, бежим перед ними, между ними, позади них.

Люди и собаки – они моя стая и в то же время не моя.

Я чувствую запах последней капли сладкого молока, которую высасывает человеческий детеныш из груди своей матери, запах прозрачных крыльев твердотелого жука, которые едва ли не плавятся на солнце, и запах страха смерти. А еще я чувствую запах крови. Моя левая задняя нога болит. Я смотрю назад и вижу, что она гноится.

– А ты высасывала яд из раны? – спрашивает меня какой-то мрачный голос.

Я смотрю в сторону. Один из псов со светлой шерстью и черной мордой отстал от остальных и теперь идет рядом со мной.

Это Макс, и в то же самое время это не Макс.

Я знаю, что его зовут Дьялу. А меня – Инала. Его имя означает «Стремительный ветер», а мое – «Отважная».

«Отважная» – это намного лучше, чем «Рана».

– Да, я это делала, – отвечаю я и снова чувствую на языке вкус отравленной крови.

Дьялу на пару мгновений, похоже, задумывается, не предложить ли мне, чтобы он высосал остатки яда из моей лапы, но он этого не делает. Мы принадлежим друг другу. Я слышу это по его сердцу, которое колотится, хотя мы не бежим. Да и мое сердце начинает биться сильнее всякий раз, когда Дьялу рядом со мной. Я чувствую, что он, стоит мне взглянуть на него, пахнет уже не иссохшейся плотью языка, а жизнью. Насыщенной событиями жизнью. А может, это запах… любви?

Я не знаю, как пахнет любовь. Если у нее есть какой-то запах, то он, видимо, примерно вот такой.

Я, приободрившись, ускоряю шаг. Однако проходит совсем немного времени – и я начинаю хромать. При этом я слышу, как барахтается в песке укусивший меня скорпион. Однако это попросту невозможно: мы уже оставили его далеко позади. Я постепенно отстаю от остальных. Вскоре я вообще не смогу за ними идти.

– Я тебя не оставлю, – говорит Дьялу.

– Даже когда я уже не смогу идти, оставайся со стаей, – говорю я в ответ. – Вы найдете воду. А возле воды – и животных, на которых можно охотиться. Вы сумеете выжить.

Дьялу улыбается.

– Почему ты улыбаешься? – спрашиваю я.

– Ты – особенная, Инала.

– Я – такая же, как все.

– Нет. Ты боишься, но при этом хочешь забрать у меня мой страх.

– Я хочу, чтобы ты выжил.

– А я не позволю, чтобы ты умерла.

Я, шагая дальше, опять сильно надавливаю на пораненную лапу и невольно взвизгиваю.

– Что случилось? – озабоченно спрашивает Дьялу.

Я не хочу говорить ему, что я могу теперь лишь ковылять на трех лапах. Я не хочу признаваться в этом даже себе самой. Я собираюсь с силами, делаю несколько шагов, но затем мне приходится остановиться. При этом мне опять кажется, что я слышу, как скорпион барахтается в песке.

Дьялу тоже останавливается. Последние из женщин, ведя за руку детей постарше и держа у груди младенцев, преодолевают пригорок, который мне одолеть уже не по силам.

– Иди, – прошу я Дьялу.

Он не уходит.

– Ты должен жить.

Он молчит. И продолжает стоять. Возле меня.

– Почему ты не уходишь? – рычу я.

И он – абсолютно спокойно – отвечает:

– Потому что я не хочу жить без тебя.

– Проваливай! – лаю я еще более сердито.

Из моих глаз течет соленая вода. Она течет и от счастья, потому что Дьялу любит меня так сильно, что остается со мной, и от горя, потому что он из-за меня умрет.

Дьялу подходит ближе ко мне.

– Что ты делаешь?

Он, ничего не отвечая, ласково трет кончиком морды под моими глазами, чтобы вытереть соленую воду. Мое туловище от его прикосновения дрожит.

– Пошевеливайтесь! – слышу я, как нас зовет один из темнокожих людей. Его голос доносится до нас из-за пригорка. Он говорит на языке, который похож на щелканье.

Я не слушаю этого человека, а закрываю глаза, чтобы еще лучше почувствовать запах Дьялу. Смерть не так страшна, когда знаешь, что тебя любят.

Я слышу звуки шагов человека. Он приближается к нам из-за песочного пригорка.

– Анатьяри нам поможет, – говорит Дьялу.

Я открываю глаза. Я все никак не могу привыкнуть к тому, что их у меня два. У этого человека не просто пепел на лице, а еще и две широкие желтые полосы на обеих щеках. От него, как и от Дьялу, совсем не пахнет страхом. Они оба надеются на то, что все будет хорошо.

– Анатьяри тебя спасет, – заявляет Дьялу, и его тело дрожит от радости.

Я не понимаю, что он хочет мне этим сказать. Я ведь уже больше не могу ходить. Как человек может мне помочь?

Человек по имени Анатьяри подходит ко мне, наклоняется надо мной, засовывает свои руки мне под живот и высоко меня поднимает.

Я позволяю ему это сделать. Да, я и в самом деле позволяю человеку взять меня на руки!

Дьялу взволнованно прыгает вокруг нас, пока этот человек меня куда-то несет. Из обоих моих глаз опять течет соленая вода. На этот раз от охватившего меня чувства благодарности.

22

Я проснулась после этого сна так, как еще никогда не просыпалась. Обычно я просыпаюсь медленно и забываю даже обрывки сна уже в тот момент, когда открываю свой глаз. А после кошмарного сна мое сердце колотится, как бешеное, но инстинкт каждый раз говорит мне, что это был всего лишь сон и что мне не угрожает никакая опасность. Мое сердце колотилось и на этот раз, однако инстинкт мне ничего не сказал. Мне это все и в самом деле лишь приснилось? Все это – пустыня, стая, Дьялу, человек по имени Анатьяри, который меня нес, – показалось мне настолько же реальным, насколько реальными были холодные каменные ступеньки входа в дом, у которого я сейчас лежала. Наверное, именно такое замешательство чувствовал и Макс, когда просыпался после тех своих снов. Для него они были воспоминаниями. О других местах. О других временах. О других телах. О другой жизни. И в каждом таком воспоминании мы с ним были вместе и принадлежали друг другу. В его снах мы друг друга любили. А вот в моем сне… в моем сне я любила Дьялу. А Дьялу любил Иналу.

Макса же я не любила.

Могла бы я этому научиться? Можно ли вообще научиться любить? Я не знала ответа на этот вопрос, но была уверена в одном: мы с Максом были двумя собаками, которые принадлежали друг другу. Возможно, не как влюбленные. Однако и не только как двое калек, у которых никого больше нет. Как две собаки, которым снятся подобные сны!

Я должна найти Макса. Я обязательно должна рассказать ему о пустыне, о Дьялу, Иналу и Анатьяри! Я вскакиваю и бросаюсь бежать в том направлении, в котором он от меня ушел. Да, он уже больше не хотел, чтобы я была рядом с ним, но теперь, когда и мне тоже приснилось нечто подобное, все может измениться!

Мне было совсем не сложно идти по его запаху вдоль по улицам, хотя на них уже чувствовались более свежие запахи других собак. С каждым углом, за который я поворачивала, с каждой улочкой, по которой я пробегала, запах Макса становился все более интенсивным. Я бежала все быстрее и быстрее. Бежала до тех пор, пока на одной улочке, на которой стояли баки с мусором и в конце которой виднелся высокий забор, этот запах не показался мне еще совсем свежим. Он как бы завис в воздухе. Он не вел ни в каком направлении – ни вперед, ни назад. Как будто Макс растворился в воздухе. И к этому запаху примешивался запах страха.

23

Кошка!

Здесь вдруг запахло еще и кошкой. Сильно запахло. И неприятно. Мне даже стало тошно. Кровь начала вскипать у меня в жилах. Я обернулась. Наверху, на одном из балконов, лежала жирная белая кошка, которая смотрела на меня сквозь решетку балкона.

– А ну прочь! – рявкнула я. – Проваливай!

Она продолжала спокойно смотреть на меня своими зелеными глазами. Это разозлило меня еще больше. Я боялась за Макса, а эта кошка вела себя так, будто весь мир принадлежит ей и будто я недостойна того, чтобы в нем жить. В глазах этой жирной твари полыхал зеленый огонь, грозивший в любой момент меня обжечь.

– А ну прочь! – рявкнула я что есть мочи.

Она ничего не ответила. Даже не зашипела. Мне захотелось впиться зубами ей в шею, и я прыгнула вверх так высоко, как только могла, но, конечно же, она была для меня недосягаемой.

– Иди сюда! – я уже едва не выходила из себя. – Иди сейчас же сюда, чтобы я могла тебя цапнуть!

– Если цапнешь, то я выцарапаю тебе твой здоровый глаз! – прошипела кошка и показала мне свои острые когти.

Она прекрасно знала, чем можно меня напугать. Теперь я уже не хотела с ней драться, но и убираться восвояси тоже не собиралась. Такого удовольствия я ей доставить никак не могла. Поэтому я просто продолжала лаять. Это не производило на нее ни малейшего впечатления. Я, с ее точки зрения, была недостойна даже того, чтобы на меня еще разок зашипеть. Кошка со скучающим видом закрыла глаза и сказала:

– Ты еще смехотворнее, чем тот пес, который был здесь только что.

Эта кошка видела Макса!

– Куда он пошел? – спросила я.

Она ничего не ответила.

– Куда он пошел? – снова пролаяла я.

Она открыла свои зеленые глаза, наслаждаясь моим отчаянием. При этом от нее очень противно запахло злорадством.

– Отвечай!

Кошка скривила рот. Насмешливо. Ехидно. Мерзко.

– Я же сказала: отвечай!

Мой лай стал надрывным.

– Его схватили ловцы собак.

– Ловцы собак… А кто это?

А может, его нашел здесь человек в маске ворона? Нет, такого быть не могло, потому что в тех снах этот человек был всегда один. С ним других людей не было. Кем бы ни были эти ловцы собак, это наверняка были совсем другие монстры.

– Домашних кошек они не трогают, – сказала жирная тварь и ухмыльнулась еще шире. Как будто это был ответ на заданный мною вопрос.

– И что они с ним будут делать?

Меня охватило сильное беспокойство.

– Понятия не имею, – небрежно сказала кошка.

– Нет, ты это знаешь! Ты это знаешь!

– Может, и знаю…

Эта тварь снова заухмылялась.

Я заметила маленькую лестницу, которая вела в дом. Если я взбегу вверх по ней, то, наверное, смогу запрыгнуть с одной из ее ступенек на балкон. Кошка заметила то, что заметила я, и насмешливо сказала:

– Ну-ну, давай. Прежде чем ты приземлишься, я отскочу в сторону, и ты сломаешь себе ноги.

– Что они будут делать с тем псом? – пролаяла я так громко, как только могла.

Кошка наклонилась в мою сторону и придала своей мордочке снисходительное выражение.

– Я и в самом деле не имею об этом ни малейшего представления.

Она немного подержала меня в напряженном ожидании и затем добавила:

– Но я, во всяком случае, никогда больше не видела ни одной собаки, которая попадала к ним в руки.

У меня похолодело сердце. Я тут же прониклась к этой кошке такой ненавистью, что мне очень захотелось перегрызть ей горло. Не потому, что она сообщила мне очень плохую новость, а потому, что она не проявила ни малейшего сочувствия в связи с тем, что собаки – в том числе, видимо, и Макс! – никогда уже не возвращаются из того места, куда их забирают эти люди.

Ловцы собак убьют Макса. Если они этого еще не сделали. Теперь стало как-то даже смешно думать, что мы с ним принадлежим друг другу. Как могут две собаки в этом жутком мире быть предназначенными друг для друга? И как вообще какое-либо существо может быть предназначено для другого существа? Лишь случайность свела меня с Максом, а потом этот мерзкий мир нас разлучил. Сны – это всего лишь сны.

Тем не менее, если я не хочу остаться в этом мире совсем одна (и чтобы надо мной еще, чего доброго, при моих последних вздохах поиздевалась вот эта вот кошка), мне нужно думать не о снах, а об окружающей меня реальности. Я при этом должна напрячь свою фантазию и поразмыслить над тем, как я могу спасти Макса. И тогда мы уже вместе сможем подумать о том, как нам устроить для себя жизнь получше.

Я стала принюхиваться. Запах Макса – хотя уже и ослабевший – все еще висел в воздухе. Кроме этого, пахло кошкой, мусором, птичьим пометом, ржавым металлом и пылью. А еще чувствовался запах пота двух мужчин, который смешивался с запахом Макса. Это, видимо, был запах тех ловцов собак.

Кошка продолжала глазеть на меня, но я на нее уже больше не смотрела. Какой бы мерзкой ни была эта тварь, я не хотела тратить время и силы на то, чтобы ее ненавидеть. То, что я уже не обращаю на эту кошку внимания, было для нее, похоже, невыносимо. Она стала царапать когтями металлическую решетку балкона, чтобы вынудить меня поднять на нее взгляд. Хоть я и услышала производимые ею звуки, мое беспокойство о Максе было слишком сильным для того, чтобы от него отвлекаться. Я не могла перестать принюхиваться. Те люди, похоже, покинули улочку вместе с ним. Сопротивлялся ли им Макс? Конечно же, сопротивлялся. Даже он не позволил бы так вот запросто себя схватить. Или те люди заманили его обманом? Я вообще-то не чувствовала в воздухе ни малейшего запаха крови. Я продолжала принюхиваться, хотя кошка уже так сильно царапала металл, что я невольно вздрагивала. Когда я затем пошла прочь, ориентируясь на запах тех людей, кошка крикнула:

– Ты попусту теряешь свое время!

Хотя мне и не хотелось обращать на нее внимание, я все же к ней повернулась. Возможно, она захочет рассказать мне, что произошло с Максом. Не из дружелюбия – конечно же, нет, – а потому что она знала нечто такое, что может причинить мне боль. Расскажет, что его сильно избили, что он уже умер прямо на этой улочке. Нет, такому ее рассказу я не поверю. Если бы он здесь умер, то я уже почувствовала бы запах его смерти. Но кошки отличаются от нас, собак. Они обманывают окружающих не только поступками, но и словами. И хотя я была уверена, что эта кошка мне соврет, я все же к ней повернулась. Ведь вполне возможно – да, возможно, – что она скажет мне что-то такое, что поможет мне разыскать Макса. Ради этого я в данный момент сделала бы что угодно.

– Почему я попусту теряю свое время? – спросила я.

– Я тебе объясню, если ты меня вежливо об этом попросишь.

Я заставила себя подавить свое самолюбие:

– Пожалуйста, расскажи мне это.

– Еще немного вежливее.

Глаза кошки засветились от еле сдерживаемой радости.

– Пожалуйста, прошу тебя… – пролепетала я.

Поскольку я старалась ради Макса, а не ради самой себя, у меня это получилось очень даже легко.

Кошка показала мне взглядом, что она хочет, чтобы я попросила ее еще более смиренно. Я поэтому легла на землю и вытянула вперед передние лапы. Эта тварь вполне могла бы сейчас спрыгнуть на меня со своего балкона, царапнуть мне спину и затем удрать обратно на балкон еще до того, как я успела бы попытаться себя защитить. Однако опасность быть исцарапанной меня не пугала. Свое самолюбие я тоже могла сейчас проигнорировать. Важно было только то, что может сказать мне эта кошка.

– Пожалуйста, – сказала я без каких-либо признаков гнева в голосе.

Кошка не стала больше испытывать мое терпение.

– Ты попусту тратишь свое время, потому что все собаки скоро умрут.

– Все? – не поняла я.

Максу, понятно, угрожала серьезная опасность. Другим псам, угодившим к ловцам собак, – тоже. Серьезная опасность будет угрожать и мне, если я отправлюсь по их следам. Но все собаки? Собаки на всем белом свете?

– Мы, кошки, станем господствовать во всем мире, – заявила жирная тварь.

Она говорила ничуть не взволнованным, а скорее деловитым тоном. Как будто речь шла о каком-то факте. Факте, подобном тому, что над нами находится небо и что шерсть от дождя становится мокрой.

– Станете господствовать?

– По всему миру кошки готовятся к этому. Так распорядилась Кассиопея.

– Кассиопея? А кто такая Кассиопея?

– Наша предводительница. Наша героиня. Мы прислушиваемся к тому, что она говорит. Она путешествует по всему миру, чтобы подготовить нас к нашему господству.

По всему миру. Я раньше думала, что мир простирается от горы, ненавидящей саму себя, до города и нашей мусорной свалки. Однако вчера я узнала, что мир вообще-то намного больше. Узнала потому, что очень много увидела. И потому, что назойливая птица спрашивала о каком-то месте под названием Франция, о котором не знал даже Макс. Но – самое главное – потому, что мне приснился тот странный сон. О пустыне. И потому что Макс рассказал мне о заснеженном лесе и о бескрайнем водоеме, называемом морем. Мир, получается, был очень большим. Насколько большим – этого я, возможно, никогда и не узнаю.

– А как вы сможете господствовать? Мы, собаки, крупнее вас. А люди – еще крупнее.

– Кассиопея говорит, что каждая кошка станет сильнее, когда на нее попадет Золотой Свет.

– Какой еще Золотой Свет?

– Он появится, – продолжала рассказывать эта тварь, не отвечая на мой вопрос, – и тогда наша жизнь станет раем.

Ее глаза загорелись радостью. И хотя я еще не видела ни одной кошки, которая была бы счастлива, я поняла одно: в ее глазах было не то счастье, которое чувствуешь, когда удается найти что-нибудь поесть или когда тебя окружает ночью тепло собак твоей своры. Нет, это было яркое, лихорадочное счастье ненависти.

– А где она находится, эта Кассиопея? – спросила я.

– В этом мире. Она несет известие о грядущих событиях.

– Когда она принесла это известие тебе?

– Мне? Никогда.

– Ты ее никогда не встречала? Тогда откуда же тебе все это известно?

– Мне известно это еще с моего раннего детства. Я узнала все это от своей матери. А она – от своей матери. А та – от своей.

– Но тогда…

– Да, именно так! Кассиопея – бессмертна!

Я встала. Мне больше не было необходимости слушать эту кошку.

– Куда ты уходишь? – спросила она. – Ты что, не хочешь услышать все пророчество?

Что я хотела – так это вышибить лихорадочное счастье ненависти из ее глаз и показать этой кошке, как глупо верить этой самой Кассиопее. Мне хотелось сделать это, пусть даже придется потерять немного того драгоценного времени, которое следует тратить на поиски Макса. Того времени, на которое я могу опоздать.

– Если Кассиопея и в самом деле существует и если она бессмертна, тогда почему кошки так до сих пор так и не начали господствовать?

– Скоро начнут.

– И тебе известно об этом с твоего раннего детства?

– Да!

– А твоей матери – с ее раннего детства?

– Да!

– И ее матери тоже?

– Да, и ее матери тоже!

– И все они умерли, так и не дождавшись исполнения пророчества Кассиопеи о господстве кошек?

Кошка замерла.

– Ну, тогда и ты тоже умрешь, не дождавшись его исполнения.

Свет в глазах кошки погас. Мне уже больше не нужно было доказывать ей, что она стала жертвой нелепых россказней.

Я снова настроилась на запах ловцов собак и пошла прочь. Кошка крикнула мне вслед:

– Мы все увидим Золотой Свет!

24

На другом конце улочки слабый запах Макса и тех людей полностью исчез. Вместо него я почувствовала слабый зловонный запах автомобиля. В этот автомобиль люди, по-видимому, зашвырнули Макса и куда-то увезли.

У каждого автомобиля – свой собственный запах. Точно так же, как и у каждой собаки. И у каждой кошки. И у каждого человека. Я пробежала по этой улице, затем – по улице побольше, затем – по улице поменьше и наконец оказалась на огромной улице, на которой было много автомобилей. Этот город оказался больше, чем я предполагала. Ноги у меня болели, но я не делала остановок – даже чтобы утолить жажду. Я и так уже потеряла немало драгоценного времени с той кошкой, и могло случиться так, что как раз из-за этой задержки я приду слишком поздно.

Когда эта огромная улица пересеклась с еще более огромной, запах ловцов собак стал особенно сильным. Он привел меня к серой стене и закрытым черным воротам. Перед этими воротами в воздухе чувствовался запах страха Макса. Он смешивался с запахами страха других собак, доносившимися до меня из-за стены. Мне едва не стало дурно от этого облака страха.

На дрожащих ногах я обошла вокруг стены, пытаясь найти какой-нибудь другой вход. При этом я обнаруживала то одно, то другое маленькое отверстие между камнями стены, через которое, наверное, могла бы прошмыгнуть птица, но мне так и не удалось найти отверстие, сквозь которое пролезла бы я. В конце концов я оказалась перед теми же самыми черными воротами и, улегшись в нескольких метрах от них, стала настороженно ждать. Однако едва мой живот коснулся теплого камня, как с той стороны стены на меня повеяло кое-чем еще. Это был пепел. Мелкий серый пепел.

Его было немного. Всего лишь мелкие хлопья. Они вызвали у меня в носу зуд. Мне пришлось чихнуть. Я опять чихнула, и опять. Как будто мой инстинкт изо всех сил пытался не допустить, чтобы я вдыхала этот пепел. Я не знала почему, но этот пепел нагонял на меня больший страх, чем что-либо другое из всего, с чем я до сих пор сталкивалась в этом новом мире.

Эти хлопья падали на улицу и на мою шерсть. Я встала и отряхнулась, но почувствовала, что полностью стряхнуть с себя эти хлопья мне не удалось. Мой инстинкт кричал мне: «Беги, Рана! Беги отсюда!»

Но я не убежала.

Мои ноги дрожали, но я не убежала! Бросить Макса в этой ситуации было бы предательством.

Черные ворота приоткрылись и затем сдвинулись в сторону, за стену. Через них выехал автомобиль с зарешеченными окнами. В нем сидел какой-то человек – видимо, один из ловцов собак. Он был облачен в ненастоящую синюю шкуру и ел булочку. Он увидел бы меня, если бы посмотрел в сторону. Однако он смотрел прямо перед собой на улицу.

Ворота стали медленно закрываться. Мне нужно было срочно принимать решение.

«Мы принадлежим друг другу», – сказала я себе.

Я вскочила и пробежала через еще пока открытые ворота. Они закрылись за мной. Оказавшись на территории, огороженной стеной, я увидела два здания. Из одного из них доносился запах собачьего страха, в котором чувствовался и запах страха Макса. На втором здании высилась каменная труба. Из нее струился дым и вылетал пепел.

Я осторожно подошла к зданию, в котором должен был находиться Макс. С каждым моим шагом запах страха становился все более неприятным. Меня затошнило, а ноги так и просились наутек.

Когда я находилась от этого здания на расстоянии лишь в несколько собачьих туловищ, дверь в нем медленно отворилась. Если бы меня сейчас здесь заметили, то схватили бы. Тем не менее я побежала к зданию, надеясь, что успею заскочить за его угол еще до того, как меня увидит какой-нибудь человек. Я бежала так быстро, как только могла, но оказалась недостаточно проворной. Из двери вышел человек, одетый точно так же, как и другой ловец собак. По лицу его стекали капли пота. Он нес на руках собаку. Она была маленькой, с коротенькими ножками и приплюснутой мордочкой. Ее ножки безжизненно болтались. Собака эта не дышала.

Я в ужасе остановилась.

«Беги, Рана, беги отсюда!»

Я не могла убежать.

– Как, черт побери, ты вылезла из клетки, а? Я тебя поймаю, когда разделаюсь вот с этой!

Он пошел с трупом собаки в руках к зданию, из каменной трубы которого вылетал в небо пепел. Мои ноги начали дрожать, потому что я лишь сейчас поняла, чей это пепел вылетает в воздух.

«Беги…»

Дверь здания, в котором находился Макс, осталась открытой.

«…малышка Рана…»

Я подошла к этой двери…

«…беги отсюда!»

…и заглянула внутрь. Там было полно собак – по две в каждой клетке. Они не лаяли, а просто лежали в запахе своего собственного страха. В дальнем конце помещения стояли два человека. Один из них был в синей ненастоящей шкуре, а второй – в белой. Они рассматривали Макса.

– Новоприбывший, – сказал человек в синей ненастоящей шкуре. – Его мы, в общем-то, можем усыпить прямо сейчас.

Та собака, которую только что вынесли из этого здания, уже никогда больше не будет спать.

– Это против существующих правил, – ответил человек в белой ненастоящей шкуре. – Мы делаем это по истечении трех месяцев, если за собакой никто не обращается.

– Но здесь ведь все битком набито. Чтобы такую большую дворнягу, как эта, кто-то отсюда забрал – такого в моей практике еще не было. На этого пса мы лишь попусту потратим три месяца времени и кучу корма. И если мы, черт побери, не прекратим кормить тех, кто все равно умрет, то снова окажемся в минусах. И тогда уже сожгут меня! А ты потеряешь здесь ценные заказы, потому как наймут другого ветеринара. Если пойду ко дну я, ко дну пойдешь и ты. Поверь мне!

– Ну ладно, ладно, успокойся, – сказал человек в белой ненастоящей шкуре. – Однако какую именно собаку усыплять – это пока что решаю я. Как насчет вот этого пса, а? Он долго не протянет.

Он показал на пса, находящегося в одной клетке с Максом. Это был темно-коричневый пес с короткой шерстью. Старый. И перепуганный.

– Вот его и усыпи. Главное – высвободить место, – сказал второй человек.

Он взял в руку какой-то маленький металлический предмет, засунул его в один из прутьев решетки и открыл клетку. Макс отодвинулся в дальний угол, а старый пес даже не пошевелился. Человек в синем схватил его за шею и задние ноги и прижал к полу. Второй человек достал из своей белой ненастоящей шкуры маленький длинный прозрачный предмет, внутри которого виднелась зеленая жидкость.

«Да беги же ты, наконец…»

Человек в белой ненастоящей шкуре подошел к клетке и приставил острый металлический кончик своего прозрачного предмета к шее пса. Жидкость вытекла из стеклянного корпуса предмета. Пес вздрогнул и попытался было высвободиться, но второй человек держал его крепко. Макс этому псу помогать не стал. Я тоже не пришла к нему на помощь.

«…малышка Рана…»

Я лишь неподвижно смотрела на то, как пес, удерживаемый людьми, теряет сознание. А вместе с ним – и свою жизнь.

Это люди решили, что ему уже пора умирать. И скоро они будут принимать подобное решение относительно Макса.

«Беги!»

И я побежала.

Я, лая, побежала к этим людям!

– Это еще что такое? – удивился убийца, который силой удерживал заснувшего – и уже почти умершего – пса.

Убийца, который приставил к шее этого пса иглу, испуганно посмотрел на меня. Я прикинула, смогу ли я сбить его с ног – так, как я сбила с ног маленькую девочку на мусорной свалке. Он был, конечно, покрупнее девочки, но положение его тела было неустойчивым, потому что он повернулся ко мне. Я набрала скорость, повалила с разбегу этого человека на холодный каменный пол, запрыгнула ему на грудь и быстро наклонила голову над его горлом. Я хотела впиться в него зубами.

– Ах ты тварь! – крикнул убийца в синей ненастоящей шкуре.

Он выпустил старого пса из рук, и тот шлепнулся на пол.

Макс продолжал неподвижно лежать в своем углу и лишь смотрел на меня – смотрел точно так же, как сейчас смотрели на меня все другие собаки, находящиеся в своих клетках. Я же, наоборот, рассвирепела. Мне захотелось убить этого человека. Он не скулил, а лишь попытался вести себя спокойно и даже немного подставил мне свое горло – так, как это сделала маленькая девочка на мусорной свалке. Рассчитывал ли он таким образом вымолить пощаду? Под страхом смерти всемогущие люди руководствовались инстинктами точно так же, как мы, собаки.

Моя слюна закапала на его шею. Я угрожающе зарычала. Я разинула пасть, мои зубы уже коснулись его шеи, и…

…и тут я получила от другого человека удар в живот. Удар был таким сильным, что я слетела с тела своей жертвы. Однако мне все же удалось слегка поранить шею лежащего на полу человека в белой ненастоящей шкуре.

– Ай! – вскрикнул он.

Его товарищ еще три раза ударил меня ногой в живот.

– А ты тварь! Чертова тварь! Ты самой первой отправишься в печь!

Его удары вроде должны были бы причинить мне сильную боль, но я в своей кровожадной ярости их почти не заметила. Я вскочила с пола и впилась зубами в его ногу. Он тоже вскрикнул от боли.

Краем глаза я заметила, что второй убийца прижал к своей шее платок, и тот тут же пропитался кровью. Свободной рукой он вытащил из своей ненастоящей шкуры тоненькую трубочку, в которой находилась та же смертоносная жидкость. Он, похоже, собирался сейчас вогнать ее мне в шею.

Я выпустила ногу второго человека. Тот стал, ругаясь, подпрыгивать на одной ноге.

Я переводила взгляд с одного человека на другого и обратно. С ними обоими мне явно не справиться. Я взглянула на Макса. Он все еще лежал в углу клетки – недалеко от того пса, который уже перестал дышать. Человек в белой ненастоящей шкуре стал приближаться ко мне с трубочкой в руке. Второй человек крикнул:

– Зафигачь это чертовой дворняге в шею!

– Макс! – отчаянно залаяла я.

– Рана, – тихо отозвался он.

Это был первый звук, который он издал с того момента, как я вошла в это здание.

– Макс, ты должен мне помочь. Пожалуйста!

Макс продолжал лежать. Убийца, держащий трубочку в руке, приближался ко мне сбоку. Второй попытался меня схватить. Из его ноги капала на пол кровь, но охвативший его гнев был, видимо, сильнее мучившей его боли. Макс все еще не двигался. Мой друг мне, похоже, ничем не поможет. Не спасет в трудную минуту. Он был не таким, как Дьялу из его сна. Как бы мне хотелось, чтобы сейчас рядом со мной был Дьялу! И как бы мне хотелось быть не Раной, а Иналой! А потому, глядя на то, как эти двое людей, выставив руки вперед, подходят ко мне все ближе и ближе, чтобы меня убить, я тихо сказала:

– Дьялу.

Макс тут же поднялся на ноги – так, как будто обратились к нему. И как будто он и был Дьялу!

Он вышел из клетки и зарычал на людей, угрожающе оскалив зубы. Я никак от него такого не ожидала. Когда оба человека испуганно оглянулись, Макс залаял так громко, что задрожали задвижки на решетках. Та сила, которая обитала в его большом теле и которая мне – а, возможно, и ему самому – была до сего момента неведома, заполнила собой все помещение. А тут еще все пойманные собаки, которые испуганно молчали, тоже начали лаять. Как будто Макс был их вожаком и подал им сигнал. Словно настоящий волк-отец.

– Беги! – рявкнула я Максу.

Макс даже не тронулся с места. Я пробежала мимо него по направлению к выходу и залаяла:

– Беги, если хочешь жить.

Но он продолжал стоять и лаять, как обезумевший.

– Беги, если хочешь жить со мной!

Макс тут же перестал лаять и замер. Он, похоже, услышал сквозь лай других собак мои слова. Вообще-то я была не меньше его удивлена тем, что произнесла их. Затем он бросился бежать и тут же оказался рядом со мной.

– А как же остальные? – спросил он меня.

Остальные собака начали отчаянно лаять:

– Возьмите меня с собой!

– Не оставляйте меня одну!

– Если вы нас оставите, то будете не лучше людей!

Но как мы могли их спасти? Мы ведь не могли перекусить прутья решетки.

– Нам придется оставить их здесь.

– Тогда их ждет смерть!

– А если мы станем пытаться их спасти, то смерть ждет и нас.

Макс посмотрел на собак и мрачно сказал:

– Ты права.

Мы побежали дальше по направлению к выходу. Собаки залаяли еще громче, потому что они думали, что мы не хотим им помочь. Они как будто не понимали, что мы этого сделать попросту не можем. В моих ушах загремело:

– Предатели!

– Вы заслуживаете смерти!

– Моя мама… Пожалуйста, передайте моей маме, что я погиб!

– У меня в утробе – детеныши! Вы понимаете? Детеныши…

– Детеныши… – сказал Макс еле слышно.

Он сказал это так, как будто ему прошлой ночью опять что-то приснилось. В моей груди что-то сжалось. Я невольно посмотрела на самку, которая пролаяла о своих детенышах. У нее была черная вьющаяся шерсть, и она была мельче меня: ее голова находилась на уровне моей шеи. Я увидела, как детеныши упираются ногами в стенки ее живота. Их мать умоляюще посмотрела на меня. Я остановилась напротив нее и тихо сказала:

– Прости.

– Рана!

Теперь уже Макс призывал меня бежать к выходу. Я отвела взгляд от беременной самки, которая так никогда и не увидит своих детенышей, и побежала с Максом к открытой двери. Но там – в дверном проеме – стоял третий человек. Однако он настолько растерялся, что вообще никак не отреагировал на то, что мы стремительно прошмыгнули мимо него во двор, а затем – по нагретому солнцем большому плоскому камню двора – к воротам. Позади нас раздавались громкие звуки: кто лаял, кто выл, кто скулил. Там, где раньше пахло страхом, теперь запахло еще и глубоким отчаянием. Я пульсирующими от напряжения ушами услышала, как трое убийц бросились за нами в погоню. Сквозь соленую воду, подступившую к моим глазам, я увидела, словно сквозь туман, как из здания, в котором собак превращали в пепел, выбежали еще двое людей. Они, конечно же, переполошились из-за поднявшегося громкого лая и теперь спешили на помощь своим собратьям-убийцам. Они все бросились вслед за нами. Мы с Максом бежали к воротам, которые все еще были закрыты. Если они сейчас не откроются – нам конец. Я на бегу смотрела, не отрываясь, на свои лапы и думала, что, что бы сейчас ни произошло, я приму все с достоинством. Я не буду ни выть, ни скулить. Такого удовольствия я этим людям не доставлю.

– Смотри! – крикнул Макс.

Я продолжала смотреть на свои лапы, не желая переводить взгляд на догоняющих нас преследователей.

– Да посмотри же ты! – крикнул Макс. – Ворота…

Ворота открывались. Они открывались! Через них заезжал автомобиль. В нем, видимо, везли новых пойманных собак, которые займут место убитых.

– Бежим! – крикнула я и помчалась дальше.

Макс, который вполне мог меня опередить, держался позади. Почему он это делал?

Ворота уже начали закрываться. Проход становился все уже.

– Почему ты не бежишь быстрее? – пролаяла я. Если бы Макс бежал так быстро, как только может, то он наверняка успел бы проскочить через ворота. Если же он будет бежать рядом со мной, то может получиться так, что проскочить через ворота он не успеет. – Ты ведь еще можешь спастись!

– Ты не оставила меня одного, Рана. И я тебя одну не оставлю.

Мы принадлежали друг другу.

Осознание того, что рядом со мной Макс, придало мне новые силы. Мы пробежали мимо автомобиля к воротам, которые уже почти закрылись. Через оставшееся свободное пространство мы проскочить одновременно не сможем.

– Ты первый! – крикнула я.

– Нет, ты! – ответил Макс и снизил скорость.

– Это должен быть ты! Ты бежишь быстрее. Я успею проскочить вслед за тобой, а ты вслед за мной – нет.

Я ведь бежала медленнее. Медленнее его. Поэтому я оставляла Максу только один выбор: если он хочет спасти мне жизнь (а мне ведь придется с ней расстаться, если он не побежит впереди меня), он должен проскочить через ворота первым.

Он, бросив на меня короткий взгляд, пробежал через свободное пространство в проеме ворот и оказался по другую сторону стены. Там он остановился, обернулся и пролаял:

– Беги сюда! Беги!

Когда я подбежала к воротам, они уже почти закрылись. Мне пришлось немного сбавить скорость, чтобы не стукнуться с разбегу о край движущихся ворот. Я попыталась протиснуться сквозь все еще остававшееся свободным пространство. Мне это уже почти удалось, когда я почувствовала, что мою левую заднюю лапу сжал металл. Я в ужасе дернула этой своей ногой вперед, немного оцарапав при этом лапу о металл, и мне удалось высвободиться – и тем самым спастись – еще до того, как ворота полностью закрылись. Нам с Максом удалось удрать от преследовавших нас убийц.

Но у нас, однако, осталось чувство вины за то, что мы бросили остальных собак на произвол судьбы.

25

Я стояла на мусорной свалке. На вонь мне было наплевать. Мне ведь доводилось выносить и много чего похуже. Ни один запах не может быть более едким, чем запах, исходящий из концлагерных печей, которые мне приходилось чистить после того, как меня лишили возможности играть в оркестре. Даже запах моей собственной плоти, сжигаемой на костре, не был таким ужасным.

В стороне стояли и наблюдали за мной несколько собак. Им вполне хватало ума не подходить ко мне ближе.

Ниточка, которая связывала нас, привела меня именно сюда. Я была уверена, что эти две собаки впервые встретились здесь, на этой свалке. Пройдя через нее, я оказалась у реки. Оглядевшись на ее берегу по сторонам, я обнаружила возле одного куста следы того, что там кто-то ночевал. Однако ночевал здесь только самец. Самка – где-то в другом месте. А-а, вот в этом-то и заключается отличие теперешней моей жизни от предыдущих: самка в этой парочке не любила самца. Или же, по крайней мере, любила не так сильно, как в прежние времена, когда она лежала рядом с ним каждую ночь.

Как такое могло быть? Разве их судьба не заключалась в том, чтобы друг друга любить? Точно так же, как мне было суждено пытаться не допустить того, чтобы они прожили свою жизнь в любви. Что произойдет, если я убью их до того, как расцветет их любовь?

Может, я тем самым разорву нить, связывающую их души? И тогда мне больше не придется снова и снова их преследовать?

В этом случае я уже больше не была бы подобна призраку, которому приходится бродить по земле, чтобы выполнить свою задачу. Я бы тогда свою задачу окончательно выполнила. Задачу, заключающуюся в том, чтобы навсегда отнять у них эту любовь.

И если бы моя душа снова явилась в этот мир… Я не решалась закончить эту мысль, потому что мне не хотелось распаляться надеждой, но я ее все же закончила, потому что надеяться – это инстинкт, подавить который не в силах даже такой рассудок, как у меня. Рассудок, который сталкивался со всевозможными безнадежными ситуациями. Итак, если бы моя душа снова явилась в этот мир, я наконец-таки перестала бы о них вспоминать.

Я этих собак забыла бы. Забыла бы об этом грузе, давившем на меня тысячелетиями. Забыла бы о ранах, боль от которых я терплю. О болезнях. О сожжении на костре. Мне не пришлось бы больше думать о спутниках жизни, которых я, пожалуй, не любила, но которые мне все же нравились. У меня, однако, не получилось прожить с ними счастливую жизнь. Не получилось потому, что меня отвлекала от них моя ненависть к этим собакам. Потому, что мне после выполнения этой моей задачи казалось, что уж лучше пребывать в промежуточном мире, нежели жить на этом свете без настоящей любви.

У меня уже не стояли бы перед глазами все мои отпрыски, из которых очень многие навсегда уснули на моих руках. Я смогла бы забыть тех детей, невольной свидетельницей смерти которых я стала в концлагере и воспоминания о которых заставили меня в третий раз сойти с ума. Они не были моими детьми, однако это не имело значения. Одна женщина, которую вели в газовую камеру, крепко прижимала к себе младенца, завернутого в кучу тряпок…

Забыть.

Я очень сильно этого хотела. Даже если это означало бы, что я уже никогда не вспомню свою первую и единственную настоящую любовь. Мне очень хотелось не испытывать больше необходимости в ненависти. Хотелось любить. Обзаводиться детьми. Наслаждаться жизнью.

Carpe Diem.

Carpe Vitam! [5]

Я хотела забвения.

Полного забвения.

Чтобы его достичь, я должна была найти собак до того, как эта самка влюбится.

26

Мы не останавливались, чтобы поискать что-нибудь съедобное. Мы не стали пить ту воду, которую какой-то человек разбрызгивал при помощи шланга на одной из улочек. Мы не останавливались ни разу даже для того, чтобы перевести дух, хотя от быстрого бега легкие у нас едва ли не выпрыгивали через глотку из туловища. Хотя ловцы собак нас уже, по всей видимости, не преследовали.

Я наконец остановилась лишь тогда, когда мы оказались в каком-то месте, которое Макс называл парком. В нем я увидела вокруг себя не только траву – причем удивительно зеленую, – но и деревья. Все это я едва различала. Почти не чувствовала я и маленькую рваную рану на своей лапе. Я всецело сконцентрировалась на том, что стала встряхиваться. Снова и снова. Мне хотелось стряхнуть со своей шерсти пепел сожженных собак. А еще я начала кашлять.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросил Макс.

Мой кашель становился все более громким и мучительным. Я не смогла ему ничего ответить, у меня даже начались судороги.

– Рана, да перестань же ты!

Макс оббежал по траве вокруг меня. Я дрожала всем телом и уже едва стояла на ногах.

– Перестань, иначе ты задохнешься!

Я едва слышала его лай. Он доносился до меня так, будто я опять оказалась под водой. Я не заметила даже того, как Макс остановился. Однако краем глаза вдали я увидела сквозь листву деревьев гору, которая сама себя ненавидит. У меня в голове мелькнула мысль, что эта гора, возможно, вовсе не ненавидит саму себя, а выплевывает жар и сжигает себя им потому, что с ней, как и со мной, случилось нечто ужасное. И пока я задавалась мыслью, не может ли желудочный сок, если он извергнется из меня от моего кашля, сжечь мою шерсть так, как извергавшийся из горы жар сжег ее камни, Макс вдруг замер. Да, он теперь стоял и не шевелился. И поскольку его запах был вытеснен запахом охватившей меня паники, его последующие действия стали для меня полной неожиданностью: он вдруг подбежал ко мне и изо всей силы ткнул своей мордой мне в живот.

Я упала. Придя в себя после охватившего меня ошеломления, я гневно гавкнула и вскочила на ноги.

– Ты что, хочешь подраться? – залаяла я. – Хочешь подраться? Ну давай! Давай!

– Я не хочу драться, – абсолютно спокойно сказал Макс. – Не буду драться с тобой. Никогда не буду.

– Зачем же ты тогда меня так пихаешь?

– Я не хочу, чтобы ты задохнулась.

А я ведь после его тычка перестала кашлять. Когда я это осознала, мой желудок вознамерился начать все сначала. Но Макс сказал:

– Нет.

Его голос был при этом еще более низким, и его зычное звучание сразу же успокоило мой желудок. В его голосе и манере держать себя чувствовались такая уверенность и такая сила, что я поняла – он защитит меня от любой опасности.

Хотя я и задышала спокойнее, мне все еще хотелось потереться своей шерстью о ствол ближайшего дерева, чтобы удалить с нее последние частички пепла. А были ли у меня на шерсти эти частички? Может, мне теперь всегда будет казаться, что они на мне есть? Ужасная мысль.

Я не стала тереться о ствол. Вместо этого я сказала Максу:

– Спасибо.

– Ты съела что-то похуже, чем виноград?

Макс был таким простодушным!.. Он, конечно же, видел, что произошло с псом, который находился с ним в одной клетке, но вот что потом произойдет с телом этого пса, ему было неизвестно. Он, по всей видимости, не понял, что пепел, который вылетал из каменной трубы того здания, был пеплом сожженных собак. Он не понял потому, что все произошло очень быстро, или же потому, что попросту не мог себе такого ужаса даже представить? Следовало ли мне ему об этом рассказать? И тем самым напугать его? Нет, будет лучше, если я ему ничего не расскажу. Иначе ему станет сниться кое-что поужаснее того, что снилось раньше.

Макс меня аккуратно обнюхал – не недоверчиво, а озабоченно, потому что я, по всей видимости, показалась ему нездоровой. Но я вообще-то была здорова. Однако кто после всего того, что я пережила, выглядел бы здоровым?

– Нам следовало бы здесь отдохнуть, – предложил Макс.

Я поспешно огляделась по сторонам. Людей нигде не было видно – возможно, потому, что солнце уже садилось. Тем не менее я опасалась, что ловцы собак смогут нас здесь найти.

– Нам нужно уйти подальше, – ответила я.

– Но ты же уже почти выбилась из сил.

– Но те люди…

– Если они смогут найти нас здесь, то они смогут найти нас и в том случае, если мы пройдем еще какое-то небольшое расстояние до наступления темноты.

Мне очень хотелось убежать еще дальше, однако Макс был прав. Я была изнурена. Кроме того, я, пожалуй, осознавала, что в данный момент во всем мире нет места, в котором я чувствовала бы себя в большей безопасности, чем здесь. Поэтому я подошла к какому-то дереву и улеглась в его тени.

– Тебе нужно чего-нибудь попить, – озабоченно сказал Макс.

– Я хочу просто закрыть глаза.

– Я принесу тебе воды, – сказал он и показал мордой на небольшой водоем. Тот был немногим больше лужи. Но меньше, чем ручей. И форма его была неестественно круглой.

– Я схожу к пруду и принесу тебе воды.

Поскольку мне не хотелось выглядеть слабой, я собрала все еще остававшиеся у меня силы, встала и поплелась к водоему, который Макс назвал прудом. Мы стали пить, утоляя жажду и смывая пыль с языков. Однако пепел в моих легких эта вода смыть не могла.

И тут вдруг Макс заметил неподалеку от нас мусорный бак. Этот маленький бак был переполнен, и вокруг него валялись хлеб и фрукты. Макс съел часть валяющегося на земле куска хлеба и крикнул мне:

– Тебе необходимо чего-нибудь поесть. Посмотри-ка, это сыр. Я люблю сыр. Нет ничего лучше сыра. Хозяйка всегда кормила меня сыром, когда все сидели за столом и ужинали. А Лилли считала, что сыр невкусный. Она всегда закрывала себе нос, говорила: «Хм!» – и съеживалась, когда я его ел. Потом она смеялась, и хозяйка всегда давала мне еще кусочек, потому что ей нравилось слушать, как Лилли смеется.

– Завтра, – ответила я, не удостоив сыр даже взглядом.

Я погрызла и проглотила немного травы, чтобы успокоить свой желудок, а затем подошла к дереву, улеглась под ним и посмотрела вверх. Я впервые в жизни смотрела на дерево строго снизу вверх. У этого дерева был прочный ствол, повалить который не смог бы никакой ветер и даже ураган. Между ветвей пробивался оранжевый свет заходящего солнца. Он освещал листочки. Дерево показалось мне таким благожелательным, как будто оно хотело мне сказать: «Я укрою тебя от всех напастей, но при этом ты можешь видеть сквозь мою листву небо».

Я никогда не столкнулась бы ни с чем таким вот прекрасным, если бы не ушла со своей мусорной свалки.

Макс тоже улегся под деревом – лишь чуть-чуть поодаль от меня. Затем он вдруг поднял голову. И хотя он молчал, я почувствовала, что ему понравилось смотреть на листья так же, как и мне.

– Рана!.. – сказал он некоторое время спустя.

– Что?

– Ты – самая отважная собака на свете.

– Что-что?

– Ты решилась пойти к тем клеткам, чтобы меня спасти.

– Ты… – я стала подыскивать слова, – поступил бы так же.

– Не думаю, что у меня хватило бы мужества на что-то подобное, – возразил Макс. – Ты – особенная.

Особенная. Я была такой все то время, когда меня звали Пятном. И когда меня звали Раной. Однако я никогда не была такой в хорошем смысле. Было замечательно, что Макс сейчас считает меня какой-то особенной, пусть даже я сама себя такой не считаю.

И было замечательно чувствовать его запах, который теперь казался мне еще более приятным, чем вчера вечером или сегодня утром. Сейчас, когда Макс лежал неподалеку от меня, от него пахло… ну да, от него пахло жизнью. Почти как от Дьялу в пустыне.

Я глубоко вдохнула его запах. Макс, конечно же, это заметил. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он вдохнул мой запах – так, как будто и от меня пахло жизнью. А от меня ведь до сих пор могло пахнуть желудочным соком…

Я чувствовала себя неловко от того, что ко мне принюхиваются, и мне стало стыдно, что от меня так плохо пахнет. Я отвела свою мордочку в сторону от Макса и снова посмотрела на крону дерева.

– Ты… – заговорил было Макс некоторое время спустя, но тут же запнулся и замолчал.

– Что?.. – спросила я, не отводя взгляда от листьев.

Как это, должно быть, здорово – находиться так близко от неба!

– Ты меня недавно назвала каким-то другим именем.

Я отвела взгляд от листьев и посмотрела на пруд.

– Дьялу, – продолжал Макс. – Когда ты произнесла это имя, во мне на очень короткое время что-то проснулось. Это не было воспоминанием. Это было что-то такое, что находилось в глубине меня и о чем я ничего не знаю.

Я молчала, потому что я и самой себе мало что могла объяснить. Тот мой сон, похоже, был чем-то большим, чем сон. Он казался мне чем-то таким, чем казались Максу его сны. По-другому быть уже не могло.

– Тебе тоже приснился такой сон? – спросил Макс. Возможно, он надеялся, что мне приснилось что-то такое же странное, как снилось ему. Тогда он был бы в этом уже не одинок. И не считался бы сумасшедшим. По крайней мере, не был бы одинок в своем сумасшествии. – Приснился, Рана?

– Да, но не такой, как у тебя.

– Не такой?

– Без злого человека.

– Это… – Макс немного подумал. – Это… хорошо.

– Да, хорошо.

– Мы в твоем сне тоже были вместе?

– Да, – ответила я. – Тебя звали Дьялу, а меня – Инала.

– Инала – красивое имя.

– Ну, явно красивее, чем Рана.

– Может, мне теперь называть тебя этим именем?

Я даже растерялась. Взять себе какое-то другое имя вместо того, которое я получила от мамы? Могу ли я так поступить? В первый раз она произнесла его после того, как я утратила глаз, и сказала она это презрительным тоном, которому затем стали подражать мои братья и сестра. Я в тот момент почувствовала к маме ненависть. Впервые в своей жизни. И, пожалуй, лишь сейчас пожалела об этом.

– Так называть тебя этим именем или нет? – снова спросил Макс.

Самой выбирать себе имя – ну что за нелепая идея! Но вообще-то было бы замечательно, если бы меня больше не звали Раной. Инала…

Нет, думать так попросту смешно. Раз уж у меня есть рана и я – собака без глаза, то до конца своей жизни я буду Раной. И никем другим. Макс то и дело навязывал мне какие-то бредовые идеи. И чем больше я его слушала, тем более восприимчивой я становилась к этим идеям… Я фыркнула, свернулась клубком, отвела взгляд в сторону и сказала:

– Меня зовут Рана.

– Ты – особенная, – ласково сказал Макс. – И когда-нибудь у тебя будет имя, которое тебе подходит.

27

Макс лег так близко ко мне, что волоски нашей шерсти едва не касались друг друга.

– Послушай, а ты не считаешь, что одним из ловцов собак… – сказала я.

– …был тот человек в маске ворона и тот человек с кнутом?

– Да.

– Нет, ни один из ловцов собак не был тем человеком из моих снов. Его ненависть была гораздо более сильной.

– Значит, его в реальной жизни не существует, – с надеждой сказала я.

– Думаю, существует, – возразил Макс. – Если мы – те собаки из снов, то, значит, тот человек в маске ворона где-то неподалеку.

– Если… – попыталась я было с ним поспорить, но запнулась и ничего больше не сказала.

Макс плотно свернулся клубком – так, будто хотел защититься во сне от тех снов. Я закрыла свой глаз, вдохнула запах Макса и уже почти заснула, когда вдруг услышала, как Макс заскулил:

– Лилли… Как же я ее теперь найду?

Еще вчера я бы пролаяла ему прямо в его морду, что маленькая девочка – человеческий детеныш – не стоит того, чтобы собака ей доверяла. Однако Макс меня кое-чему научил. Иногда бывает так, что важнее ослабить тоску какой-то другой собаки, чем поддаваться своим собственным чувствам. Я попыталась подыскать слова, которые утешили бы Макса, и, так ничего и не придумав, сказала лишь одно:

– Я не знаю…

Макс еще плотнее сжался в клубок всем своим большим телом – так, как будто он хотел найти защиту и утешение в себе самом. Некоторое время спустя он опять заскулил, причем уже громче. Еще немного – и он начнет выть. У меня тут же возникло опасение, что это может привлечь к нам внимание ловцов собак. Однако до воя дело так и не дошло, потому что мы услышали чей-то голос:

– Возможно, я смогу вам помочь.

Этот голос раздался сверху, прямо над нами, и мы оба подняли глаза на крону дерева. В последних лучах солнца половина листьев приобрела темно-оранжевый оттенок. Другая половина уже погрузилась в темноту. На одной из ветвей сидела, как какой-то призрак, серая птица с красными перьями на брюшке и голове.

– Ты? – удивленно спросил Макс.

Я тут же мысленно выругалась. Нам не следовало бы обращать внимание на эту птицу. Заговорить с ней – значит снова подставить себя под ее насмешки.

– Я вижу, у вас опять проблемы с пищеварением, – сказала эта назойливая маленькая тварь и насмешливо показала клювом на то место, где меня стошнило.

– Если ты явилась сюда, чтобы над нами поглумиться… – вскочила я.

Птица тут же перелетела на пару веток пониже – как будто хотела показать, что нет никакого смысла в том, чтобы пытаться ее запугать.

– Нет, я здесь не для этого.

– Вот и прекрасно.

– Но это вообще-то неплохая идея – над вами поглумиться.

Я зарычала.

– Ты рычишь весьма убедительно, – сказала птица.

Я зарычала еще громче.

– Со словами у тебя получается явно хуже, – съехидничала птица.

– Спускайся сюда, и я повыщипываю тебе перья.

– Вообще-то нужно совсем не так разговаривать с тем, кто может вам помочь.

– Ты что, можешь отвести нас к Лилли?

Макс вскочил и взволнованно замахал хвостом.

– Ну, если твоя подружка будет продолжать на меня рычать…

Птица перелетела на самую низкую ветку – на то ее место, где я никак не смогла бы до нее допрыгнуть.

– Что тогда? – поинтересовалась я.

– Тогда я накакаю тебе на голову.

– Этого ты сделать не посмеешь!

– Хочешь напроситься?

Птица поднялась с ветки в воздух и стала летать по кругу как раз над моей головой.

– Я бы на это не напрашивался, – сказал Макс.

Я перестала рычать.

– Так ты можешь отвести нас к моей Лилли или нет? – нетерпеливо спросил Макс.

– Мы, птицы, обладаем очень хорошей способностью определять местонахождение. Если тебе известно, где она живет, и я уже бывала в этом месте, то я смогу показать вам дорогу.

От Макса вдруг запахло весенним ветром, который веет над холмами. Это был запах надежды. Я же не поверила ни одному слову этой птицы. Однако если бы я сейчас громко об этом пролаяла и попыталась прогнать птицу, я лишила бы Макса его надежды. Поэтому будет лучше, если я придержу свой язык и позволю Максу верить в то, что эта птица может ему помочь. Если эта маленькая тварь нас подведет, тогда я уж точно повыщипываю ей перья.

– Я вообще-то из города, в котором люди выглядят по-другому и разговаривают по-другому, – сказал Макс.

– Там есть лес? – спросила наша пернатая собеседница, снова расположившись на ветке над моей головой.

– Да. Со всех сторон этого города.

– А что еще есть?

– Еще там есть горы.

– А делают там люди такие глупости, как, например, съезжание вниз по снежному склону?

– Да, зимой.

Птица немного помолчала – как будто подыскивала следующий вопрос, но он никак не приходил ей на ум. Наконец она сказала:

– Мы отправляемся на север.

– И там мы найдем Лилли?

– Есть много мест, похожих на то, о котором ты рассказал. Нам остается только надеяться, что во время нашего путешествия ты узнаешь что-то такое, что приведет тебя домой.

Эта птица, в отличие от меня, не стала заявлять Максу, что точно знает дорогу. Она, получается, была честнее меня. Макс, похоже, счел ее слова вполне убедительными, потому что от него снова запахло весенним ветром, и он сказал:

– Тогда отведи нас, пожалуйста, на север.

Хотя я не могла себе даже представить, что эта птица и в самом деле может привести Макса к нему домой, я возражать не стала. Возможно, при помощи этой птицы мы доберемся до такого места, в котором ловцы собак уже не смогут нас схватить. А может, даже до такого места, в котором и я тоже почувствую запах надежды.

– Забавно, – прочирикала пернатая тварь после того, как мы все некоторое время помолчали.

– Что забавно? – поинтересовалась я.

– Какать на голову – вот что забавно.

– Ничего подобного!

– А еще забавно то, что я из-за вас полечу туда, откуда другие птицы сейчас улетают.

– Другие птицы улетают? – не поняла я.

– Они скоро прилетят сюда из земель, находящихся за горами, чтобы удрать от осенних холодов.

– А где твоя стая? – спросил Макс.

– Что?

Эта маленькая тварь так покрутила своей красной головой, как будто не поняла вопроса.

– Все другие птицы летают стаями, а ты – нет.

– Смотри-ка, солнце уже почти исчезло, – прощебетала птица и перелетела на ветку повыше. – Уже пора спать.

– Ты мне не ответила, – констатировал Макс.

– Ты можешь рассказать мне такую интересную историю, как в прошлый раз? – обратилась пернатая тварь ко мне.

– Опять не ответила, – сказал Макс.

– Думаю, мы так и не получим от нее ответа, – заявила я и почувствовала вдруг что-то вроде солидарности с этой маленькой птицей. Возможно, она была таким же изгоем, как и я.

– Ну так что там насчет истории?

Эта птица явно старалась уйти от темы, которая была для нее болезненной.

– Я расскажу тебе историю, – сказала я потому, что впервые почувствовала симпатию к этой птице. – Но сначала ты должна разъяснить мне кое-что такое, что мне хочется знать.

– Но я хочу послушать историю прямо сейчас!

– Как тебя зовут?

– Меня зовут «Красавица-каких-больше-нет».

– Так тебя точно не зовут.

– Я могу дать себе такое имя, какое только пожелаю. И я даю себе имя «Красавица-каких-больше-нет».

– Нельзя самому придумывать себе имя!

– Ну почему же нельзя? – возразил мне Макс. – Еще как можно…

– Почему тогда ты не назовешь себя как-нибудь по-другому? – перебила его я, чтобы не дать ему возможности снова заявить мне, что Инала – более красивое имя, чем Рана.

– Мое имя дала мне Лилли.

– А как тебя зовут? – спросила у меня птица.

– Рана.

– Не очень красивое имя. Но оно прямо в точку. А кто тебя так назвал?

– Так ты хочешь послушать историю или нет? – сердито спросила я.

– Хочу.

– Вот и хорошо!

Я улеглась поудобнее. Макс придвинулся ко мне поближе. Он теперь был от меня так близко, что часть его черных волос касалась моей шерсти. У меня вдруг все зачесалось. У меня еще никогда не бывало такого зуда – даже когда я лежала вплотную со своими братьями и сестрой.

Птица над нашей головой поправляла свои перышки. Я стала размышлять над тем, какую песню мне сейчас следует исполнить. Большинство из тех, которые я знала, были грустными. А мне не хотелось ничего грустного! Особенно после такого дня. Какая из тех историй, которые спела нам Песня, была самой веселой? А-а, это была песня о Плюхе:

У Плюха была большая задница,

– Неплохое начало! – прощебетала птица.

Побольше его спины.

Другие собаки были сильными, проворными и красивыми.

А Плюх все время плюхался на задницу.

Однажды появились термиты.

Они утаскивали всю еду.

Сильные стали уже и наполовину не такими сильными, как раньше,

Проворные – уже и наполовину не такими проворными,

Красивые – уже и наполовину не такими красивыми.

Страх умереть от голода был велик.

Плюх взобрался на термитник

И уселся на него

Своей большой задницей.

Термиты его кусали.

Он продолжал сидеть.

Термиты его глодали.

Он продолжал сидеть.

Термиты сдохли.

Он встал.

Все собаки восхищались Плюхом.

И каждая самка надеялась, что у ее детенышей будет такая же задница,

Как у Плюха.

– Еще одна история, в которой всеобщее посмешище всех спасает, – констатировала птица.

Да, это была именно такая история. Но я ее в таком свете еще никогда не воспринимала. Меня вместе с моими братьями и сестрой больше забавляло то, как толстую задницу Плюха кусали термиты. Однако теперь, когда птица произнесла эти слова, я заметила, что эта история похожа на легенду о Пере.

– Мне, так же как и тебе, нравятся истории такого рода, – заявила птица.

Закрыв глаза, она добавила:

– Меня зовут не «Красавица-каких-больше-нет».

– А как же тогда? – спросил Макс.

– Синее Перышко.

«Синее Перышко». Судя по имени, эта птица была самкой.

– Но у тебя же нет ни одного синего пера!.. – удивился Макс, который закрыл глаза еще тогда, когда я пела песню.

– На животе среди красных перьев есть одно синее. Если мы станем друзьями, я его вам покажу.

«Станем друзьями».

У меня никогда не было друзей. Свора – да, была. А друзья? Ну почему моей подругой должна стать именно птица? Глупости. Но раз уж я за последние два дня пережила так много удивительного, то почему бы мне еще и не найти себе подругу?

28

Наша стая останавливается на ночлег возле особенно высокой дюны. Анатьяри кладет меня на песок. Я обессиленно ложусь на бок и вытягиваю ноги перед собой. Над нами горят звезды, которые здесь, над пустыней, кажутся мне гораздо более яркими и отчетливыми, чем над моей мусорной свалкой. Их, наверное, тысячи, и одна сияет ярче другой. Это все умершие собаки? Стану ли я скоро одной из них?

Барахтанье скорпиона в песке тем временем стихло, да и моя лапа болит уже не так сильно. Возможно, я смогу пережить эту ночь.

В своей утробе я чувствую еле различимое биение сердец. Днем из-за жары и боли в ране я этого биения не замечала. Один удар сердца смешивается с другим, и еще с одним, и еще, и еще. Всего их пять. В моей утробе – пятеро детенышей. Я стану матерью.

Мне не хочется больше слушать ничего, кроме биения этих сердец. Я мысленно представляю себе, как мои детеныши будут выглядеть: самцы, конечно же, – как Дьялу, а самки – как что-то среднее между Дьялу и мной. А еще я представляю себе, как они все прильнут к моим соскам, чтобы напиться молока. Пять жизней у моей груди. Они будут оставаться возле меня, пока не станут достаточно большими для того, чтобы со мной расстаться. Тогда они уже будут охотиться самостоятельно. И бегать. И любить.

Я должна выжить. Ради своих детенышей.

Анатьяри жестом подзывает к себе какую-то женщину. Она крупнее его, мускулистее, сильнее. Кожа у нее еще темнее, чем у Анатьяри: она почти такая же черная, как ночная тьма. Она наклоняется надо мной и говорит:

– Ты выздоровеешь, сестричка.

При этом она гладит мою шерсть так, как будто она это делала уже много раз и как будто… да, как будто она меня любит. Она относится ко мне, как сестра. Но совсем не так, как относились ко мне мои братья и сестра на мусорной свалке. Здесь, среди песков пустыни, меня любят. Меня любит эта женщина, которая называет меня сестрой. Меня любит Дьялу, который скорее умрет, чем расстанется со мной. И я люблю их обоих.

Я люблю!

Люблю больше, чем я любила Мыслителя, когда он крикнул мне на прощание: «Удачи тебе!» И даже больше, чем маму.

Анатьяри садится рядом с нами и разравнивает песок возле себя, чтобы эта женщина – о которой мне известно, что ее зовут Йедда, – могла прилечь рядом с ним. Они принадлежат друг другу. Повсюду пахнет страхом, голодом, ужасом и смертью. Только эти два человека пахнут почти как одно единое существо. Правда, всего лишь почти. Когда Йедда отводит взгляд от своего мужа, Анатьяри смотрит на звезды так, как будто он по ним тоскует.

И тут я слышу, что внутри этой женщины бьется второе сердце. Мы, получается, не только сестры, но еще и обе станем матерями. Если выживем.

– Анатьяри, эти собаки… – начинает говорить Йедда и тут же замолкает.

– Что с ними? – Анатьяри переводит взгляд со звезд на Йедду.

– Если они умрут, их души тоже окажутся в промежуточном мире?

«Души? – удивилась я. – И что такое промежуточный мир?»

– Шаман говорит, что туда отправляются только души людей.

– Я знаю, что говорит шаман. А что думаешь ты? – поинтересовалась Йедда. – Если Инала умрет, успокоится ли ее душа на какой-нибудь скале? Будет ли она греться под лучами солнца? Нырять в воду ручья? Развеваться на ветру? Танцевать вместе с облаками? Делать все это до тех пор, пока снова не родится на белый свет щенком?

Душа – это то, что составляет мое существо? Душа, а не это тело?

Прежде чем я успеваю над этим хорошенько поразмыслить, Анатьяри отвечает:

– Шаман полагает, что только потомки наших предков, которые когда-то спали в земле и после своего пробуждения выбрались на поверхность, снова рождаются на белый свет. А не собаки.

– Я шаману не верю. У собак тоже есть души, – говорит Йедда и снова гладит мою шерсть.

– Ты любишь Иналу больше, чем человеку следует любить собаку, – констатирует Анатьяри и снова начинает смотреть на звезды. С тоской. Так, будто ему хочется отправиться к ним.

– А если наш ребенок умрет еще до того, как появится на свет, он попадет в промежуточный мир? – тихо спрашивает Йедда.

– Он не умрет, – тут же возражает Анатьяри и улыбается своей жене.

Он – настоящий оптимист.

Йедда, тело у которой вроде бы очень сильное, а психика, похоже, такая же уязвимая, как у любой будущей матери, пытается улыбнуться в ответ. Ей это не удается. Возможно, она опасается, что Анатьяри уклонился от ответа на ее вопрос, потому что душа неродившегося ребенка не может попасть в промежуточный мир.

Мне жаль ее, потому что она родит только одного детеныша. У меня в утробе – целый выводок. Я смогу назвать себя матерью и в том случае, если один или несколько из них погибнут, но при этом хотя бы один – самый крепкий – выживет. Тем не менее я Йедде еще и завидую. Ей придется оплакивать душу только одного детеныша, если он родится мертвым. У меня же могут погаснуть навсегда целых пять душ.

Но мы с ней не будем одиноки. Такие сестры, как мы с Йеддой, могут пережить вместе что угодно. Гибель неродившихся детенышей. Горе. Боль.

Но мы также можем и радоваться вместе всему-всему. Рождению детенышей. Любви. Счастью. Если только я переживу эту ночь, и если только наша стая наконец найдет какой-нибудь водоем.

Я открыла глаз. Надо мной горели звезды – горели почти так же ярко, как в моем сне. Их блеск не затмевался ни одним облачком. У меня возникло подозрение, что никакие они не умершие собаки. Насколько я поняла из своего сна, души собак попадают, как и души людей, в промежуточный мир, о котором говорили Йедда и Анатьяри. Если это происходит и в самом деле, то, возможно, душа моей матери или душа моего умершего младшего брата Царапины как раз в данный момент развевается на теплом ветерке, который ворошит листья на дереве.

Но что же тогда такое звезды, если они не души умерших собак? Об этом я могла только догадываться. Может, это души детенышей, которые так и не родились на свет?

Души.

Мысль о том, что во мне живет нечто бессмертное и что оно рождается снова и снова, была умопомрачительной. Однако в этом сне имелся один момент, который казался мне еще более значительным. Я прислушалась к своей утробе. Я знала, что не ношу в себе детенышей, но все же попыталась услышать то сердцебиение, которое в моем сне наполнило меня таким огромным ощущением счастья.

Я осмелилась на несколько мгновений себе это представить: детеныши в моей утробе. У моей груди. В моей жизни. Это вызывало и тревогу, и радостное волнение. Я почувствовала себя так, как будто я могу, словно птица, взмыть ввысь.

В этот момент Макс уперся мне своей лапой в зад. Он еще спал. И видел сон. Похоже, какой-то дурной сон. «Не запирайте! – с отчаянием вскрикнул он. – Не запирайте!»

Я подползла к нему поближе и крепко прижалась своим телом к его черному меху. Макс перестал вскрикивать и слегка подергал лапами, касаясь ими моей спины. Затем его дыхание сравнялось с моим, и я стала прислушиваться к тому, как мы дышим, пока и сама не заснула.

29

– Ох и любишь же ты поспать! – прощебетала Синее Перышко прямо мне в ухо, порхая возле меня. – Уже время вставать. Нам пора отправляться к морю!

– К морю? Нет, к горам! – вскочил Макс.

Его морда оказалась на одной высоте с птицей, на расстоянии менее чем одного собачьего туловища от этой пернатой твари. Я задалась мыслью, помнит ли Макс все еще о своем сне и стоит ли рассказать ему о том, что приснилось прошедшей ночью мне. Я решила этого не делать. То, что я узнала о душах, было таким поразительным, что при дневном свете показалось мне абсолютно нереальным.

Синее Перышко перелетела на ветку повыше и уже оттуда, сверху, – ей, похоже, очень нравилось находиться выше нас – ответила Максу:

– Эти твои горы находятся далеко отсюда. Прежде чем мы до них доберемся, нам придется двигаться вдоль моря, через леса и затем через холмы.

Прежде чем кто-то из нас смог ей что-то ответить, она крикнула:

– Кто доберется до моря последним, тот бестолковая собака.

Едва мы поняли, что Синее Перышко нас дожидаться не будет, как тотчас же устремились вслед за ней через парк, а затем по все новым и новым улицам, ведущим из города прочь. Мы бежали всю первую половину дня, не сделав ни одной остановки. Наконец мы оказались возле огромной реки, которую Синее Перышко называла Дунаем и величина которой произвела на меня сильное впечатление. Смогу ли я переплыть такой водоем, если это потребуется? Вряд ли.

Мы побежали вдоль берега реки, пока не оказались возле огромного плоского камня, который лежал на металлических конструкциях и тянулся от одного берега реки до другого. Синее Перышко уселась на одну из конструкций и прочирикала:

– Здесь вам нужно перебраться на другой берег.

Макс тут же побежал вперед, а вот меня это сооружение так напугало, что я осталась стоять на месте. Мне не верилось, что этот камень выдержит мой вес и что я не упаду в реку.

– Ну, давай, вперед, Рана! – прочирикала птица и полетела дальше.

Макс остановился и сказал:

– Ты не должна бояться, мост выдержит.

– Я не боюсь! – возразила я, не желая выставлять себя трусихой.

– Ну конечно, не боишься, – сказал Макс.

Хотя он наверняка учуял мой страх, но ничего больше не сказал, чтобы меня не унижать. Он просто медленно пошел вперед, чтобы продемонстрировать мне, что этот камень наш вес выдержит. Я последовала на мост за Максом, осторожно ставя одну лапу перед другой и ожидая, что вот-вот рухну в воду. Макс почувствовал, что я не могу подавить свой страх. Он сказал:

– Иди со мной по краю.

– Ты что, с ума сошел?

Он прошел дальше и просунул свою голову между двумя металлическими прутьями. Я остановилась на расстоянии в одно собачье туловище от него. Эти прутья уж очень сильно напомнили мне о тех клетках, в которых ловцы собак запирали своих жертв.

– Иди сюда и сделай то, что сделал я! Ты увидишь кое-что замечательное!

Хотя Макс и сам побывал в одной из тех клеток, его, похоже, ничуть не пугали прутья моста, между которыми он просунул голову. Я подошла к нему, просунула голову между двумя другими прутьями и посмотрела сверху на то, как струится вода и как у ее поверхности плавают туда-сюда живые существа. Макс сказал, что это рыбы, и пояснил, что он был знаком с такими существами благодаря предмету, который называется аквариумом и который стоял в его доме. Интересно, есть ли на свете существа, которых люди не старались бы подчинить себе?

Я увидела, как по поверхности воды плывут куски древесины, и заметила, что их мокрый запах, поднимаясь наверх и смешиваясь с запахами прибрежной травы и воды, преобразуется в запах, который вытесняет мой страх упасть в воду. Макс от этого страха уже избавился.

В этот момент, находясь на такой большой высоте, я вдруг получила кое-какое представление о том, что ощущает Синее Перышко, когда летит.

Я стала завидовать тому, что она может видеть мир с высоты. Если промежуточный мир и в самом деле существует, в нем мне хотелось бы парить в воздухе. Даже еще выше, чем Синее Перышко. Выше, чем любая птица. И любое облако. Мне хотелось бы находиться очень далеко от любой опасности. И от любой боли.

И пока я в своих мыслях летела высоко в небесах, Синее Перышко вдруг накакала мне на мордочку. Я потрясла головой, вытерла мордочку сначала об один железный прут, затем о другой, отошла от прутьев и пролаяла летающей надо мной вредной птице:

– Что это значит?

– Мы не можем позволить себе медлить, – ответила она, совсем не забавляясь тем, что только что сделала. – Нам необходимо сегодня вечером оказаться у моря. Только в том случае, если мы будем торопиться изо дня в день, нам удастся добраться до холмов за лесами еще до того, как начнутся осенние дожди. А затем – добраться до гор до того, как начнутся снегопады.

– Только попробуй еще хотя бы раз на меня накакать! – пролаяла я.

Мне было безразлично, что сказала Синее Перышко. Я высоко подпрыгнула и попыталась схватить ее зубами. Пусть даже это было бесполезно, я хотела показать этой птичке, что я могу разорвать ее зубами в клочья, если только захочу это сделать.

– Ты лишь попусту тратишь силы, – сказала Синее Перышко и полетела дальше.

Я некоторое время полаяла ей вслед, а затем перебежала по мосту, окунула свою мордочку в воду и стала тереть ее о траву. Я терла ее до тех пор, пока запах птичьего помета не стал более-менее терпимым. Макс подошел ко мне и весело замахал хвостом.

– Это не смешно, – рявкнула я.

Макс попытался заставить себя перестать махать хвостом, но это ему не удалось.

– Это… не… смешно! – повторила я.

– Пожалуйста, больше этого не говори, – попросил он.

– Почему?

– Потому что в таком случае мне придется сказать: «Да нет же, это очень даже смешно», – засмеялся он и еще веселее замахал хвостом.

И я – я! – попросту не смогла на него больше сердиться. Мне было приятно видеть Макса вот таким. Веселым. Я вдруг даже обрадовалась тому, что Синее Перышко накакала мне на мордочку. Я не стала бы возражать, если бы она сделала это еще разок. Ради этого пса, который сумел избавить меня от моего страха, я была готова стерпеть что угодно.

30

На берегу этой реки не жили люди, а потому съедобных объедков там не было. Во второй половине дня я была уже готова есть траву, лишь бы только как-то утолить свой голод (трава здесь возле воды росла высокая и ярко-зеленая). И тут вдруг я учуяла вдалеке незнакомых животных. Их запах пробудил во мне потребность, которая до сего момента была мне неведома: мне захотелось разорвать их на части! Мне захотелось их сожрать!

На мусорной свалке я пыталась убивать крыс и ворон, которые претендовали на нашу еду. Однако ни одну из них я так и не поймала. Единственными живыми существами, которых мне когда-либо доводилось убивать, были докучавшие мне навозные мухи. О том, что на животных можно охотиться, чтобы их убить и съесть, я знала только из историй.

Как только я точно определила, с какой стороны до меня доносится этот дурманящий запах, я тут же помчалась в этом направлении. Вскоре я уже услышала семенящие шаги животных, которых я, видимо, вспугнула. Удивленный Макс последовал за мной, а Синее Перышко недовольно прочирикала:

– Так мы сегодня до моря точно не доберемся!

Ее недовольство не вызвало у меня никакой реакции, потому что я увидела в траве трех маленьких светло-коричневых существ с длинными ушами и очень короткими хвостами.

– Зайцы, – констатировал Макс. – Поймать их невозможно.

Зайцы в панике бросились наутек. Я погналась за самым толстым из них. Он метнулся в сторону. Я бросалась на него на бегу, но он снова и снова уворачивался, и я оставалась ни с чем. Я залаяла. Залаяла от жажды крови. И от гнева, охватившего меня из-за того, что я попросту не могу его поймать. Некоторое время спустя я отказалась от попыток схватить этого толстого зайца, потому что учуяла нечто иное – слабость. Приближающуюся смерть.

Один из двух других зайцев был болен. Он попытался спрятаться в высокой траве – как будто я не могла его учуять, даже не видя. Я побежала вслед за ним. Этот заяц, испугавшись, выскочил из травы. Однако бегал он не так быстро, как другой. Возможно, это был отец. Или мать. Но для меня было важно лишь то, что он не такой проворный, как я.

Старый заяц метнулся в сторону. Затем еще раз. И еще. Его сородичи – я подозревала, что это были его дети, – тем временем убежали уже далеко. Трусы. Но поступили они вообще-то разумно. Старый заяц отвлек меня от них. Тем самым он проявил смелость. Но и глупость тоже.

Я подогнала его к реке. На склоне у воды он вдруг резко остановился и замер. Замер так, как будто в его – и без того больной – плоти начал действовать какой-то яд.

Я остановилась на расстоянии в одно собачье туловище от этого зайца, который, похоже, был готов пожертвовать собой ради своих детей, и залаяла.

Заяц уставился на меня умоляюще. Он просил меня его пощадить. Такого огромного страха я еще никогда не видела. Для этого зайца я была ужаснее, чем монстр из снов Макса.

Я лаяла и лаяла.

Заяц продолжал смотреть на меня с еще более умоляющим видом. Он просил, чтобы я дала ему возможность провести еще несколько дней со своими детьми. Я залаяла еще громче…

…в его глазах погасла всякая надежда…

…и я вцепилась зубами ему в шею!

Заяц не сопротивлялся. И не вопил. Даже не пикнул. Даже тогда, когда я стала его трясти. В его кровь словно проникло что-то такое, что парализовало его и избавило от необходимости чувствовать какую-либо боль. Если все и в самом деле было так, мне это не понравилось. Но его теплая красная кровь, потекшая по моим зубам, была ужасно вкусной.

Я трясла зайца до тех пор, пока он не перестал дышать. Затем бросила его на траву и стала рвать зубами. Я с жадностью поедала свою добычу. Наконец я насытилась. Получается, что я кого-то убила. И сожрала. И это было восхитительно!

Остатки тушки я предоставила Максу. Он сначала обнюхал его, а затем, сочтя вполне съедобным, стал есть, хотя и не так жадно, как я. Синее Перышко как бы между делом пролетела мимо моей вымазанной в крови мордочки. Она явно чувствовала себя очень уверенно, хотя и увидела только то, на что я способна. И тут вдруг она сказала:

– Твое место – не среди людей, а в лесах. Среди волков.

31

Прежде чем вечером мы добрались до моря, нам пришлось еще взобраться на зеленый холм. Хотя мы сильно устали и предпочли бы прилечь отдохнуть, мы продвигались вперед так быстро, как только могли, потому что ветер, дувший на нас с противоположной стороны холма, пах приятнее весеннего ветра. Макс сказал, что этот запах соли и свежести напомнил ему сон о путешествии на корабле. А для меня этот ветер пах свободой. Если я буду вдыхать его очень глубоко, то из моих легких, возможно, даже выветрится пепел сожженных собак.

Когда Макс уже бежал вниз по противоположной стороне холма, а Синее Перышко приземлилась на кусок древесины, лежащий на прибрежном песке, я остановилась на вершине холма. От вида моря у меня перехватило дыхание. Он было такое синее! И такое огромное!

В этот момент здесь, под этим небом, по которому плыли лишь несколько белых облаков и которое где-то там, далеко-далеко, казалось, сливалось в одно целое с морем, я почувствовала себя одновременно и маленькой, и значительной. Маленькой потому, что мир оказался гораздо более удивительным, чем я могла себе представить на своей мусорной свалке. А значительной – потому, что я была частью этого мира.

– Иди сюда! – крикнул мне Макс. Он уже ждал меня на песке. – Давай охладим свои лапы!

Только сейчас я заметила, что от охватившего меня благоговения задержала дыхание и довольно долго не дышала. Я тут же позволила морскому запаху хлынуть в мои легкие.

Я сбежала вниз по склону холма на светлый песок. Едва я оказалась рядом с Максом, как он побежал дальше, к воде, зашел в нее и стал бегать туда-сюда как раз там, где волны накатывались на берег и делали светлый песок немного темнее. Я последовала его примеру, удивляясь тому, какие глубокие следы оставляют на песке мои лапы. А еще я удивлялась этой воде! Она казалась мне живым существом. Она накатывалась на мои лапы, затем отступала назад и вскоре снова накатывалась, как бы ласково меня гладя. Казалось, она меня приветствует и хочет показать, что я и в самом деле являюсь частью всего этого чуда.

Это был первый случай, когда мы с Максом игриво носились туда-сюда, как щенки.

Заметив, что мои ноги побаливают после сегодняшнего – непривычно долгого – бега, я остановилась и попыталась было полакать воды, но тут же ее выплюнула.

– Да это же настоящий яд! – пробурчала я.

Вкус у морской воды был ужасный – совсем не такой, как у воды в дождевых лужах, ручьях и реках. Он был похож на вкус той соленой воды, которая иногда течет из глаз. Может быть, море возникло оттого, что какое-то огромное существо очень сильно загрустило и долго плакало?

– Покажите мне умную собаку, – прочирикала Синее Перышко, – и я покажу вам чудо природы.

Вместо того чтобы на нее залаять, я провела языком по песку, чтобы избавиться от жуткого привкуса. Как может то, что наполняет сердце такой радостью, быть при этом таким ужасным? В этом мире, похоже, и в самом деле нет ничего совершенного!

Когда я выплевывала песок, эта мысль стала для меня своего рода утешением. Если даже удивительное не является совершенным, то разве собака с вырванным глазом не имеет права на жизнь в этом мире? Разве она не может быть частью несовершенного чуда?

– Да ложитесь вы, наконец, спать, – прочирикала Синее Перышко, которая все еще сидела на куске гнилой древесины. – Завтра вам понадобятся силы.

Она склонила голову к груди и закрыла глаза, не дожидаясь от нас ответа.

– Она права, – сказал Макс, но так и остался стоять в воде.

– Почему же ты тогда сам не ложишься?

Он ничего не ответил. Это вообще-то был глупый вопрос. Я ведь знала, что Макс боится своих снов.

– Возможно, – сказала я, – на этот раз тебе приснится что-нибудь получше, чем прежде.

Макс слегка покачал мордой и затем ответил:

– Вчера ночью ты ко мне прижалась.

Он это заметил.

– Да, прижалась.

– И после этого…

– Что после этого?

– После этого мне уже больше ничего не снилось.

– Это… это хорошо.

– Да, хорошо.

Макс вышел из воды и подошел к месту, где песок был абсолютно сухим.

– Ты не могла бы и сегодня лечь рядом со мной? – попросил меня Макс и улегся на песок.

Я охотно выполнила эту его просьбу. Мы оба стали смотреть на море, синева которого с наступлением сумерек темнела. По темному небу плыло несколько пурпурных облаков. Мы слышали, как вдалеке кричат чайки. Макс сказал, что знает о них из своего сна о корабле, а я узнала о них на мусорной свалке, куда они иногда залетали к нам зимой. Да, это место было хотя и не совершенным, но удивительным. Потому что возле Макса я чувствовала запах жизни.

32

Дьялу, Йедда и я греемся ночью друг о друга. Хотя моя сестра Йедда (думать о ней как о своей сестре было для меня одновременно и странно, и приятно) почти выбилась из сил, от охватившего ее сильного беспокойства она не может уснуть. И поскольку она не спит, то и я не сплю тоже. Сердце ребенка в ее утробе бьется точно в такт с сердцем самого слабого из моих детенышей.

– Анатьяри, – будит Йедда своего мужа.

– Что? – отзывается он и открывает глаза.

– Если мы умрем здесь от жажды…

Йедда дрожит – дрожит больше от страха, чем от холода.

– Мы не умрем, – говорит Анатьяри.

– Но если это все-таки произойдет, то, возможно, мы в своей новой жизни не сможем вспомнить друг о друге и потеряем друг друга навсегда.

Едва произнеся эти слова, Йедда дает волю соленой воде, рвущейся наружу из ее глаз. Анатьяри целует ее в щеку, убирая с нее губами соленую воду. Он делает это точно так же, как делал Дьялу, когда пытался меня подбодрить. Любовь этих двух людей была бы почти такой же большой, как наша, если бы Анатьяри не тосковал так сильно по звездам.

– Мы всегда будем находить друг друга, – говорит он.

– Почему ты так в этом уверен?

– Потому что наша любовь сильнее забвения.

Когда я проснулась и почувствовала, что с одной стороны меня освещает уже солнце, а с другой – еще луна, я стала потягиваться. От этого проснулся и Макс, который все еще плотно прижимался ко мне.

– У тебя все хорошо? – спросил он, открывая глаза.

– Да, – ответила я и прижалась к нему чуточку покрепче. – А у тебя?

– Мне сегодня ночью ничего не снилось. Потому что мы лежали рядом друг с другом.

– Потому что мы лежали рядом друг с другом, – повторила я его слова, и это мне понравилось.

– Ты никогда мне не рассказывала о том, что снится тебе, Рана.

– Мне снятся сны о нас…

– …и в то же самое время не о нас.

– Да. Однако сны эти не такие ужасные, как у тебя.

– Мы любим друг друга в твоих снах?

– Да…

– А…

Макс не решился больше ничего сказать.

– Ты хочешь знать, любим ли мы друг друга и сейчас? – тихо спросила я.

– Да.

Он посмотрел на меня. В его взгляде чувствовалась надежда и одновременно уязвимость. От правильных слов с моей стороны его глаза могли бы радостно засверкать. От моих неправильных слов его надежда погасла бы.

Инала любила Дьялу.

Айме любила Ровера.

Фрейя любила Бальдра.

А я? Любила ли я Макса?

Снились ли нам сны о наших предыдущих жизнях – если таковые и в самом деле у нас были – потому, что наша любовь была сильнее, чем забвение?

Пса лучше Макса я еще никогда не встречала. Он прогнал мой страх и заботился обо мне. Всю дорогу прочь из города, вдоль реки и до самого моря он следил за тем, чтобы мы держались друг возле друга и чтобы расстояние между нами и птицей не становилось слишком большим. Синее Перышко ведь не обращала особого внимания на то, успеваем ли мы, собаки, за ней или нет. Но чувствовала ли я себя рядом с Максом так же уверенно, как чувствовала себя рядом с Дьялу Инала?

Нет.

Пахло ли от него для меня так же, как для Иналы пахло от Дьялу?

Нет.

И вот теперь ему захотелось узнать, какие чувства я к нему испытываю. Однако я не знала, что такое любовь. Я судила о любви только по своим снам о пустыне. А в этом сне от меня и от Дьялу пахло одинаково – как от одного и того же живого существа. От меня же и от Макса одинаково не пахло.

Мне не хотелось говорить правду, но, с другой стороны, и врать тоже не хотелось. Поэтому я отвернулась и посмотрела на Синее Перышко, которая тоже уже проснулась и сейчас тянула клювом червяка из влажного песка.

– Я для тебя – всего лишь калека, – тихо сказал Макс.

– Но и я тоже калека…

– Однако я – такой калека, который не может иметь детей.

Макс бросил взгляд в сторону птицы, которая в этот момент клювом разрывала червяка на две части. Одну часть она тут же проглотила, а вторая упала на песок и лежала теперь там в ожидании, когда и ее подберут и проглотят. Мне не хотелось причинять Максу боль, но я, тем не менее, это сделала.

– Это… Это не… – пробормотала я.

Макс повернулся ко мне и рявкнул:

– Что же это тогда?

Меня задело то, что он на меня рявкнул, а потому я рявкнула на него:

– А ты-то меня любишь? Меня, самку с одним глазом?

– Да, люблю, – ответил он.

Меня любят? О прародительница собак, меня любят!

Я не могла в это поверить. Нет, я не хотела в это поверить. Потому что это вселяло в меня страх. Я фыркнула, встряхнулась и пролаяла ему:

– Потому что тебе приснился об этом сон? Именно поэтому нам следует друг друга любить?

– Да, – абсолютно спокойно ответил Макс.

– Потому что такова наша судьба?

– Да…

– А ты любил бы меня, если бы не видел тех снов?

– Что?

– Без своих снов ты считал бы меня уродливой.

Макс ничего не сказал в ответ.

– Или ты чувствуешь себя рядом со мной в такой же безопасности, как на пляже из твоего сна?

Макс снова промолчал.

– Мой запах для тебя такой же приятный, как запах самки из твоего сна?

– Нет, – смущенно признался он.

Это было мне неприятно. Гораздо неприятнее, чем должно было бы быть.

Это ощущение было настолько болезненным, что мне захотелось сказать ему в отместку: «Твой запах тоже для меня не такой приятный, как в тех снах!»

– Я не могу зачать детенышей, – Макс печально посмотрел на меня своими темными глазами. – Именно поэтому мой запах – другой.

Мой гнев тут же улетучился, моя боль почти забылась. Мне хотелось лишь как-то ослабить его горе, и я сказала:

– Поэтому он приятнее для моего носа, чем запах любого из всех псов, с которыми я знакома.

В его глазах засветилась надежда.

– Мы – не собаки из тех снов, – продолжала говорить я. – Если бы нам и следовало друг в друга влюбиться – когда-нибудь влюбиться друг в друга по-настоящему…

– Ты имеешь в виду, что то, что я чувствую, – это ненастоящая любовь?

– Я этого не знаю. Только ты можешь ответить, что сон, а что – правда.

Макс промолчал.

– Если бы нам и следовало когда-нибудь друг в друга влюбиться, то не из-за сна и не из-за того, что это наша судьба, а из-за того, что нам так велят наши сердца.

Макс слегка покачал головой вверх-вниз и ответил:

– А другой любовь быть и не должна.

33

Мы последовали за Синим Перышком вдоль пляжа, а затем, чтобы не наталкиваться на людей, – через расположенный рядом холм и через высокие скалы, с вершин которых море казалось еще более величественным. Хотя мы и так уже бежали быстро, Синее Перышко снова и снова подгоняла нас и требовала двигаться еще быстрее. Стоило нам хоть чуть-чуть замешкаться – и она тут же грозилась оставить нас одних. Чем требовательнее к нам становилась Синее Перышко, тем больше я задавалась мыслью: что понуждает ее помогать нам? Мы ведь были для нее всего лишь двумя глупыми собаками. По крайней мере, именно так она называла нас всякий раз, когда мы нюхали какой-нибудь цветок, помечали куст или на кого-то охотились. Когда я, поймав мышь, разорвала ее на две части и поделилась с Максом, Синее Перышко поиздевалась над ним:

– Без своей подружки ты умер бы от голода!

Макс слопал половину мыши и сердито сказал:

– Я вообще-то как-то раз охотился на зайца. Когда прогуливался с хозяйкой по полям.

– И ты его убил?

Синее Перышко присела на траву рядом с нами.

– Нет, – признался Макс и улегся, чтобы передохнуть.

– А ты его хотя бы поймал?

Она приподняла клюв в сторону его морды так, будто хотела ее клюнуть.

– Да, поймал.

Его слова меня удивили. Хоть я знала, что Макс может бегать намного быстрее меня, я бы ни за что не поверила, что он может поймать зайца. В отличие от меня, Синее Перышко сразу поняла, что тут к чему:

– Ты не можешь убить ни одного зверя, да?

– Я практиковался на мягких игрушках Лилли. У одного медвежонка я даже выдрал всю шерсть и разбросал ее по комнате. Хозяйка сильно рассердилась, а Лилли – опечалилась…

То, что такой его поступок огорчил ту маленькую девочку, все еще, похоже, приводил Макса в уныние. Или он стал таким грустным от вопроса птицы потому, что ему было стыдно, что он не способен убивать? Возможно, и то, и другое.

– Я почти ничего не понимаю из того, что ты говоришь, – насмешливо зачирикала Синее Перышко. – Я знаю только одно: ты – слабак!

Макс не стал защищаться – как не стал защищаться от нападавших на него детей тогда, на мусорной свалке. Оттого, что он этого не сделал, я разозлилась. Разозлилась на него. Но и на Синее Перышко тоже. Что эта птица о себе возомнила? Разорвать на части зайца – это ведь намного труднее, чем вытянуть червяка из земли!

– Ты сама слабачка, – рявкнула я пернатой твари, причем так громко, что от моего дыхания у нее зашевелились перышки.

– Чушь! – сказала в ответ Синее Перышко.

– Если бы ты была сильной, тебе не нравились бы песни о слабаках!

Синее Перышко взмыла в воздух и сердито прочирикала:

– Все, хватит уже жрать!

Макс вскочил на ноги и последовал за ней, хоть она его и оскорбила. У него не было выбора, если он хотел вернуться к своей Лилли. И у меня тоже не было выбора. Я ведь хотела оставаться рядом с ним.

– Я не такой сильный, как ты, – сказал мне Макс.

Синее Перышко летала сейчас так высоко над нами, что меня стали слепить солнечные лучи, когда я попыталась следить за ней взглядом.

– Нет, Макс, ты сильный, – возразила я, хотя все еще злилась из-за того, что он не смог дать отпор какой-то там маленькой птичке.

При этом я ему не лгала – этого я уже делать не буду, какие бы ужасы с нами ни происходили. Да, я верила в то, что только что сказала. Только сильная собака способна забрать у другой собаки ее страх.

– А почему ты так думаешь? – спросил он.

Мой ответ удивил меня саму. Во-первых, потому, что он так быстро пришел мне на язык, и во-вторых, потому, что он был для меня таким очевидным:

– У тебя сильная душа.

– Душа?

– Душа – это то, что составляет твою неизменную сущность. От одной жизни к другой, – изложила я то, во что верила.

Макс все понял без каких-либо дополнительных разъяснений с моей стороны. Я увидела по нему, что он пытается ощутить ту силу, которая была у него когда-то в предыдущих жизнях. Немного такой силы он, похоже, и в самом деле в себе нашел, потому что вдруг побежал так быстро, как только мог, через луг, словно желая доказать самому себе, что он может быть таким же решительным, как Ровер и Бальдр. Я бросилась вслед за ним, но пробежав расстояние лишь в несколько собачьих туловищ, невольно начала отставать. Так быстро никогда не бегал даже Гром. Сейчас я видела перед собой пса, который, если бы только захотел, смог бы догнать любую другую собаку.

Даже Синее Перышко сверху изумленно наблюдала за тем, как Макс стремительно взбежал на небольшой пригорок, а с него помчался обратно к морю.

Чуть позже Макс развернулся, помчался назад, заскочил на пригорок, на который только что вскарабкалась я, и сказал:

– Если я когда-нибудь и стану сильным, то только благодаря тебе.

34

Наступает утро. Мне лучше. Рана гноится уже меньше, кровотечение почти прекратилось. Укус скорпиона я пережила. Однако голод и жажда доконают меня, моих детенышей и всю остальную стаю, если мы в ближайшее время не найдем какой-нибудь водоем.

Анатьяри стоит рядом с тремя другими людьми. Они взволнованно разговаривают. Он возвращается к нам и говорит Йедде:

– Вы останетесь здесь. Мы четверо отправимся в разных направлениях, чтобы поискать воду.

– Ты пойдешь один? – озабоченно спрашивает Йедда.

– И найду воду для нас всех, – Анатьяри весь сияет.

Он был и остается большим оптимистом.

Йедда отнюдь не сияет. От нее пахнет страхом. Пахнет так сильно, что я чувствую у себя на языке горький вкус сгнившей лимонной осины.

– Я вернусь, – обещает Анатьяри, однако у него не выходит забрать у Йедды ее страх.

– Ты будешь остерегаться Золотого Света? – спрашивает Йедда, и я невольно вспоминаю о Кассиопее, которая вроде бы должна появиться вслед за Золотым Светом, чтобы стать предводительницей всех кошек и установить их господство во всем мире.

– Клянусь тебе в этом, – очень серьезно говорит Анатьяри. – Я буду остерегаться Золотого Света.

В последующие дни мы питались мертвыми чайками, валявшимися на пляже. Когда нам не удавалось найти трупы чаек, я убивала для нас мышей. Один раз мне удалось поймать еще одного зайца, а один раз даже ежа. У меня это получалось так, будто я всю свою жизнь только тем и занималась, что охотилась.

Макс поначалу бежал рядом со мной, когда я гналась за своей добычей, но потом даже ему стало ясно, что действует он при этом весьма неуклюже. Охотник из него был просто-таки никудышный. После того как он осознал, что толку от него на охоте почти никакого, он стал просто ждать, когда я схвачу добычу и поделюсь ею с ним. Синее Перышко ехидничала особенно злобно, когда Макс получил от меня половину растерзанного ежа:

– Она тебе нужна, а ты ей – нет.

Однако в данном случае эта маленькая тварь ошибалась. Макс был мне нужен. Причем не только потому, что он мог забирать у меня мой страх. Когда он был рядом, я тоже спала спокойно. Клятва Анатьяри в том, что он будет остерегаться Золотого Света, была последним, что мне приснилось. Макс защищал меня во сне точно так же, как я защищала его.

Несколько дней спустя мы увидели с пляжа множество деревьев. Это, видимо, был лес, через который Синее Перышко хотела провести нас к тем далеким холмам и горам, за которыми находился дом Макса.

– Попрощайтесь с морем, – сказала Синее Перышко и села мне на спину, на которой она уже не раз с удовольствием сидела. Поначалу я ее сгоняла, но вскоре поняла, что отвадить эту птицу от сидения на моей спине мне не удастся. Прошло еще два дня, прежде чем до меня дошло, что Синее Перышко делает это не из желания меня позлить, а потому, что и она хочет ощутить близость к кому-то. И мне эта ее привычка постепенно даже стала немного нравиться.

Я еще раз глубоко вдохнула запах моря и послушала напоследок тихий шелест волн. Мне хотелось навсегда запомнить прекрасные дни и ночи, проведенные с Максом на пляже, и подумалось даже, что если бы я все-таки взяла себе какое-то другое имя, я, наверное, назвала бы себя Морем.

Я тут же отогнала эту мысль прочь. Не столько потому, что все еще полагала, будто никто не может сам давать себя имя (с тех пор как я стала открывать для себя мир, мои представления и взгляды менялись день ото дня), сколько потому, что я была не такой красивой, как море. Я была Раной и буду ею всегда. Однако теперь это имя казалось мне не таким уж плохим.

– Мой дом и в самом деле находится за этим лесом и этими холмами? – спросил Макс у птицы.

– Надеюсь, что да. Если нет, тогда… дерьмо.

– Тогда… дерьмо?

Макс, как и я, ничего не понял.

– Ну да. Но я имею в виду совсем другое дерьмо.

– А какое?

– Птичье.

Мы посмотрели на небо. К нам приближалась какая-то стая. Десять – нет, пятнадцать – птиц. Они подлетели к нам и расселись на ветках вокруг. Расселись так, будто хотели преградить нам путь к лесу. У всех этих птиц было такое же оперение, как у Синего Перышка: серое с красными перышками на голове и брюшке. Возможно, у каждой из них тоже имелось скрытое синее перышко, как у нашей подруги.

Подруги?

Да, Синее Перышко стала для нас подругой. Тот, кто помогает нам, не ожидая ничего взамен, конечно же, является для нас другом или подругой.

– Ты все еще жива, – прочирикала, обращаясь к Синему Перышку, птица, сидевшая выше всех.

При этих словах коготки Синего Перышка еще сильнее вцепились в мою спину.

– Да, я все еще жива, Острый Клюв, – ответила она, стараясь четко выговаривать слова. Ее голос при этом стал слегка пронзительным.

– Ты все это время была на юге? – спросил Острый Клюв.

Он вел себя так, словно вот-вот долбанет клювом о ствол.

– С того времени, как случилась буря, – ответила Синее Перышко.

– С того времени, как случилась буря, – презрительно повторил Острый Клюв.

– Буря! Буря! Буря! – зачирикали остальные птицы.

Чирикали они злобно. И угрожающе.

– Ты всю зиму была здесь? – спросил Острый Клюв. – Всю весну и все лето, пока мы, как нам и положено, совершали перелеты?

– Да, все это время.

Синее Перышко говорила все более неуверенно.

– А теперь, осенью, ты направляешься на север?

– Да.

– И не хочешь лететь со своей стаей?

– Нет.

– После того, что ты сделала, мы тебя с собой и не взяли бы, Обломанное Перо.

– Обломанное Перо! Обломанное Перо! Обломанное Перо! – затараторили остальные птицы.

Нашу подругу, получается, звали не «Синее Перышко». Она нам солгала. Потому что ей было стыдно. В ее оперении имелось не синее перышко, а обломанное. Именно поэтому она нам его никогда не показывала. Она была такой же калекой, как и мы.

Синее Перышко (это имя она выбрала себе сама, а потому я из уважения к ней решила называть ее так и дальше) больше ничего не сказала. Ее коготки, вонзившиеся в мою спину, постепенно ослабляли хватку – так, как будто она теряла силы и уже не могла за меня крепко держаться.

– Пятнадцать из нас умерли. Пятнадцать! – упрекнул ее Острый Клюв. – Потому что ты завела нас в бурю!

Синее Перышко уже еле удерживалась у меня на спине. Если бы я сейчас встряхнулась, она бы с меня упала. Я расслабила спину, чтобы Синее Перышко могла снова за нее крепко ухватиться, но она этого не сделала.

– Я… – ответила слабым голосом наша маленькая подруга, – …я каждый день думаю о вас.

– Ты их убила! – крикнул Острый Клюв, и все остальные стали ему вторить:

– Ты их убила! Ты их убила! Ты их убила!

Синее Перышко молчала. И пока эти птицы обвиняли ее все громче и громче: «Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших!» – мне наконец-таки стало ясно, почему она нам помогала. Когда-то она была вожаком – возможно, лишь на коротком отрезке длинного перелета, который совершала эта стая, – и приняла неправильное решение. Она залетела в бурю вместо того, чтобы облететь ее стороной. Может, буря застала ее врасплох, а может, она эту бурю недооценила. Синее Перышко потеряла в этой буре некоторых из своих братьев и сестер. Возможно, она потеряла в ней и часть одного пера на своем брюшке. Или ее уже давно звали «Обломанное Перо»? Нет, калеку никто и никогда не поставит во главе стаи. После того как пятнадцать ее братьев и сестер замертво свалились с неба, она, по всей видимости, от сильного стыда покинула свою стаю. И поэтому ей захотелось помочь нам – чтобы хоть немного ослабить свое чувство вины. Она не смогла выбрать для своей стаи правильное направление полета, а потому, чтобы реабилитироваться хотя бы в своих собственных глазах, захотела показать дорогу паре собак.

– Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших! – чирикали птицы.

– Прекратите! – рявкнул Макс. – Прекратите!

– Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших!

Вообще-то этих птиц от собачьего лая должна была бы охватить паника. Даже вороны на мусорной свалке и те взлетали, когда мы на них лаяли. Однако эти птицы вели себя иначе. Боль от потери братьев и сестер вызвала у них такой гнев, что они забыли о страхе.

– Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших!

– Да прекратите же вы! – рявкнул Макс еще громче.

– Оставь их, – попросила Синее Перышко. – Я этого не достойна.

Прежде чем мы с Максом смогли что-то возразить, наша маленькая подруга вспорхнула с моей спины и полетела над пляжем к морю, а затем взмыла вверх так высоко, как будто хотела подлететь к солнцу и сгореть.

Попадают ли и души птиц после смерти в промежуточный мир? И если попадают, то могут ли они забыть там о той вине, которая тяготила их в этой жизни? Смогу ли я когда-нибудь забыть, что спасла от сожжения только Макса и не спасла других собак?

Стая без какого-либо приказа – во всяком случае, я никакого приказа не услышала – устремилась вслед за Синим Перышком. Она была уже над морем, когда эти птицы с красно-серым оперением догнали и окружили ее.

– Синее Перышко!

Макс отреагировал быстрее меня: он стремительно помчался к морю. Я последовала за ним. Мы забежали в море примерно на расстояние в шесть собачьих туловищ – вода доходила мне до спины, а Максу до живота – и остановились. Мы могли лишь смотреть на то, что происходило сейчас высоко над нашими головами: птицы, возглавляемые Острым Клювом, атаковали Синее Перышко и не отставали от нее. Чириканье было невыносимо громким. Единственной птицей, которая не издавала никаких звуков, была наша подруга.

Первая подруга в моей жизни.

Синее Перышко продолжала летать молча. Со стороны казалось, что каждое нападение и каждый удар клювом она воспринимает как справедливое наказание. Наконец эти птицы полетели назад. Синее Перышко рухнула вниз и шлепнулась в воду. В этот момент со стороны пляжа на меня повеяло ароматом цветов. Я, однако, толком не внюхивалась в этот запах, потому что была переполнена страхом за свою подругу.

– Синее Перышко! – залаял Макс еще громче, чем раньше.

Зайдя еще на пару шагов глубже в воду, он поплыл. Я последовала за ним. Стая сбилась в кучу и полетела прочь. Куда – мне было безразлично. Главное – что они улетали прочь! И что мне уже больше никогда не придется слышать их крики.

– Пятнадцать погибших! Пятнадцать погибших! Шестнадцать погибших! – кричали они.

Шестнадцать?

Когда мы добрались до Синего Перышка, она плавала на поверхности воды. Она потеряла сознание и была вся покрыта кровью, которая вытекала из ее головы и брюшка. Один из ее коготков был почти полностью вырван. Мы ее не защитили. Но как мы могли бы это сделать?

– Я попытаюсь затолкнуть ее к себе на спину, – сказала я.

Однако каждый раз, подплывая к ней, я нагоняла волну, которая тут же отталкивала от меня птичку.

– Я затолкну ее тебе на спину своей мордой, – пролаял Макс.

Однако, хотя ему и удавалось толкать Синее Перышко своей мордой, от этих толчков ее оперение еще больше пропитывалось водой. Она прямо на наших глазах постепенно погружалась в воду. Издалека до нас доносилось:

– Шестнадцать погибших! Шестнадцать погибших!

Я опустила голову в воду, чтобы засунуть мордочку под Синее Перышко и вернуть ее на поверхность. Однако едва мне это удалось, как наша подруга соскользнула с моей мордочки и снова стала погружаться в воду. Тогда я снова засунула в воде свою мордочку под нее и вытолкнула ее на поверхность. Как долго у меня это будет получаться? А может, не у меня, а у нас – ну, если мы с Максом будем чередоваться? Придет ли Синее Перышко снова в себя? Если и придет, то со своими ранами и намокшим оперением она вряд ли сможет полететь. Разве что сидеть на спине Макса или на моей. Однако даже в этом случае ей нужно иметь силы, чтобы цепляться за чью-то спину, пока мы снова не окажемся на берегу.

– Шестнадцать погибших! Шестнадцать погибших!

Стая улетала все дальше и дальше от нас. Эти птицы знали, что Синее Перышко теперь умрет.

– Очнись! Очнись! – лаял Макс, но глаза нашей подруги оставались закрытыми.

Она снова стала погружаться. Я вернула ее на поверхность и стала удерживать там, затем меня сменил Макс. Мы с ним стали делать это поочередно. После четвертого раза он тихо сказал:

– Если она в ближайшее время не придет в себя…

– Она придет в себя!

– …то нам придется ее оставить, – договорил Макс.

– Мы не должны этого делать! – пролаяла ему я, хотя и чувствовала, что сама очень быстро слабею. Мой глаз просто горел, причем не только от морской воды.

– Шестнадцать погибших! – в последний раз донесся до нас издалека крик стаи.

Оперение Синего Перышка, опять начавшей погружаться, очень красиво поблескивало в лучах солнца. Так красиво, что на пару мгновений я залюбовалась его великолепием.

Я хотела было снова подтолкнуть ее снизу вверх, но тут вдруг мою заднюю левую ногу пронзила боль. Это была судорога, и из-за нее я уже почти не могла пошевелить этой ногой. Усиленно двигая тремя остальными, я постаралась не обращать внимания на боль.

Синее Перышко погрузилась уже на такую глубину, что солнечные лучи ее почти не освещали. Еще немного – и она исчезнет в голубоватой воде. Исчезнет навсегда.

Макс как раз собирался предпринять, по-видимому, последнюю попытку спасти Синее Перышко, когда вдруг к нашим спинам сзади прихлынула вода. Мы оглянулись. К нам приближалась, идя по дну, какая-то женщина. Она была в том возрасте, в котором большинство женщин рожают детей. На ней была тесная зеленая ненастоящая шкура, покрывавшая только грудь и бедра. Ее кожа была светлой, почти белой, с маленькими светло-коричневыми крапинками. Ее длинные волнистые волосы были рыжими, а глаза – зелеными. Несмотря на то, что ее кожа была мокрой от морской воды, от этой женщины пахло цветами, хотя никаких цветов я на ней не заметила. Именно от нее, видимо, исходил тот запах, которым повеяло на меня с пляжа. Эта женщина, похоже, наблюдала за нами уже довольно долгое время.

Она подошла к нам, запустила руку в воду и вытащила из нее Синее Перышко. Взглянув на мою подругу, она сказала:

– Ты очень плохо выглядишь, птичка. Однако тебя можно вернуть к жизни.

Мы с Максом даже не знали, как нам на это реагировать.

Женщина посмотрела на нас и сказала:

– Собаки, которые заботятся о птице? А я думала, что видела уже все в своей жизни…

Она дружелюбно улыбнулась и, держа Синее Перышко в руке, пошла по направлению к пляжу. Мы устремились за ней и плыли, пока наши лапы не коснулись дна. Я посмотрела на эту женщину испытующе. Хороший человек… Хм, никогда бы не подумала, что в реальной жизни такие бывают.

Выйдя на берег, рыжеволосая женщина поспешно подошла к своему полотенцу, которое лежало на песке на расстоянии в пару собачьих туловищ от воды. Вокруг полотенца валялись другие ненастоящие шкуры. Запахов других людей я не чувствовала. Два добра в этом мире редко оказываются рядом.

Женщина положила потерявшую сознание Синее Перышко на полотенце. В ее намокшем оперении я впервые смогла разглядеть Обломанное Перо. Оно, кстати, было совсем не таким уродливым, как я ожидала, но, тем не менее, оно удручало Синее Перышко так же сильно, как меня мой утраченный глаз.

Женщина вытерла полотенцем кровь на перьях Синего Перышка и позаботилась о том, чтобы в ранах не оставалось больше соленой воды. Затем она посмотрела на вырванный коготок.

– Вот это уже совсем плохо, и нужно обратиться к ветеринару, – сказала она, причем скорее самой себе, чем нам.

Мы с Максом стояли на расстоянии в несколько собачьих туловищ от нее и зачарованно наблюдали за ее действиями. Мы еще даже ни разу не встряхнулись, чтобы обсушить свой мех.

– А вы оба… – женщина повернулась к нам. – Вы ничейные?

Мы никак на это не отреагировали.

– Хотите пойти со мной?

Довериться человеку – это противоречило всему, чему я в своей жизни до сего момента научилась. Только в моих снах о пустыне люди были для меня спутниками. Однако я не хотела и не могла оставить свою подругу одну. Это ведь была моя единственная подруга на всем белом свете. И если уж дружелюбно настроенная женщина была готова помочь Синему Перышку и, возможно, взять к себе нас с Максом, то зачем тогда нам продолжать это опасное путешествие в поисках Лилли, отец которой был настроен отнюдь не дружелюбно?

– Я сначала переоденусь, – сказала женщина, не дожидаясь от нас ответа.

Она стащила с себя свою тесную зеленую ненастоящую шкуру и затем надела красную ненастоящую шкуру.

– Летнее платье – как у хозяйки, – сказал Макс и доверчиво сделал пару шагов к женщине.

Я последовала его примеру.

– Вашу маленькую птичку можно спасти, – сказала женщина, снова беря Синее Перышко в руку.

Макс замахал от радости хвостом. Я тоже. Я сейчас с удовольствием облизала бы этой женщине лицо.

– Да-да, ее и в самом деле можно спасти, – сказала женщина.

Она подошла ко мне и погладила меня свободной рукой по спине. Я уже напрягла было задние ноги, чтобы прыгнуть на нее от радости, однако она вдруг добавила:

– Но я этого делать не стану.

Едва произнеся эти слова, она с силой сжала свою ладонь, в которой лежала Синее Перышко.

35

Собаки таращились на мой сжатый кулак и принюхивались, пытаясь понять, а не жива ли все еще эта птица, пусть даже это и было маловероятно. Меня это удивляло. Во всех их предыдущих жизнях они отнеслись бы к такому маленькому пернатому существу равнодушно. Кроме того, эта самка каждый раз была беременна, и я могла лишить их радости рождения детенышей – так, как они когда-то поступили со мной в пустыне. Они были виноваты в том, что мой единственный ребенок умер. Ребенок, которого я любила всем сердцем, хотя всего лишь чувствовала его в своей утробе. Ни один другой ребенок, которого я на протяжении тысячелетий рожала как мать или зачинала как отец (в зависимости от того, кем – мужчиной или женщиной – я сама воплощалась в этом мире), не значил для меня так много, как тот, так и не появившийся на свет.

Эта самка сейчас не была беременной – а значит, она не любила этого самца достаточно сильно. Я, получается, была в своем предположении права. Если я их обоих убью именно сейчас, то навсегда прерву этот вечный цикл, и моя душа станет такой же, как все другие души. Она сможет забыть.

Души – это совсем не то, чем считают их буддисты, индусы, мусульмане, христиане и иудеи. С душами ситуация такая же, как и с природой: чем больше люди полагают, что знают все о душах, тем меньше они понимают их настоящую сущность.

Я ту правду, которая в настоящее время известна лишь некоторым аборигенам, узнала еще в своей первой жизни. Узнала в пустыне Танами, находящейся на том материке, который с некоторых пор называют Австралией. Около 60 тысяч лет назад я в самый первый раз появилась там на свет. Обнаруженные археологами человеческие кости, из которых некоторые вполне могут быть моими, относятся как раз к тому историческому периоду. На основе этих костей некоторые ученые выдвигают теорию, которую я считаю абсолютно правильной: мы, предки тамошних аборигенов, были самыми первыми людьми на земле. Наши души самыми первыми начали бродить по этой планете.

Старейшины моего племени, тотемом которого являлась собака, когда-то сообщили мне самое главное из всего, что можно знать о жизни: настоящей смерти не бывает. Тело уходит, но душа никогда не умирает: она возрождается снова и снова. Иногда в теле женщины, иногда – мужчины. И так до тех пор, пока будет существовать мир. При этом совсем не важно, вел ли себя человек при жизни хорошо или плохо, помогал ли он другим людям, жертвовал ли собой ради них, вредил им или даже их убивал. И не важно, создавал ли он выдающиеся произведения искусства или же просто прожигал свою жизнь.

Иногда проходит лишь несколько лет до того, как душа найдет для себя новое тело. Иногда – десятилетия. Или столетия. А в период между своими возрождениями душа обитает в природных элементах – огне, земле, воде, воздухе.

У животных тоже есть души. Я об этом догадывалась, хотя шаман и говорил совсем другое. Души этих двух собак встречаются мне в каждой моей новой жизни. Они встречаются мне, потому что меня связывает с ними моя ненависть.

Моя любовь вроде должна была бы связывать меня с Анатьяри. Однако его любовь ко мне оказалась для этого недостаточно сильной. В фантазиях его снова и снова тянуло к жизни между звездами, с которыми ему хотелось лететь по ночному небу.

Только души тех, кто влюблен друг в друга по-настоящему, неизменно встречаются в каждой новой их жизни. Они уже при самом первом контакте чувствуют, что являются друг для друга чем-то особенным, пусть даже их души и не могут вспомнить о том, что они уже знакомы по своей предыдущей жизни.

Родственные души.

Если бы у нас с Анатьяри родился ребенок, то любовь Анатьяри ко мне стала бы настолько сильной, что он уже больше не тосковал бы по звездам. И мы стали бы неизменно встречаться друг с другом в каждой своей новой жизни. Однако эти собаки убили Анатьяри еще до того, как мы с ним смогли стать настоящей семьей.

36

Женщина раскрыла свою ладонь, и безжизненное тельце Синего Перышка упало на песок. Мы подбежали к нашей подруге. Из ее тела торчали тоненькие косточки. Почувствовав носами угасающее тепло ее тела, мы подняли морды вверх и завыли. Мы выли до тех пор, пока женщина не потребовала:

– А ну-ка тихо!

Она произнесла эти слова так резко, что мы тут же замолчали. Мы постояли некоторое время молча, а затем Макс пролаял:

– Убирайся отсюда, иначе я тебя убью!

Мне эти его слова показались едва ли не комичными. Пес, который не мог убить даже мышь и который без меня уже давно умер бы с голоду, угрожает женщине, что он ее прикончит?

Макс лег на песок и глубоко зарылся в него лапами. Он как будто хотел попросить, чтобы все души, которые, возможно, пребывают в промежуточном мире, под землей прямо под ним, ему помогли. Однако если там и в самом деле пребывали какие-то души, они вовсе не поднялись через песок в тело Макса, чтобы его укрепить. Чем больше он лаял, тем больше зарывался в песок лапами и тем больше срывался его голос:

– Убирайся отсюда! Убирайся отсюда! Убирайся отсюда!

Женщина никуда не убралась. Она наклонилась к своей сумке и достала из нее сигарету и какой-то маленький серебристый предмет. Она щелкнула этим предметом, и из него появился огонь. Получается, она могла управлять огнем. Как люди в той пустыне. Как Анатьяри и Йедда.

Йедда!

Хотя стоящая перед нами женщина выглядела совсем не так, как Йедда, – у нее были другие волосы, другая кожа, другое тело, – я все же поняла, что это именно она, Йедда. Я почувствовала это так, как будто нас связывала друг с другом какая-то невидимая нить.

Лай Макса становился все более надрывным. Вскоре я уже даже не могла разобрать слова и слышала лишь какие-то звуки, которые вроде бы должны были нагонять страх, но в действительности лишь выдавали страх самого Макса. Я же все больше успокаивалась. Мне попросту не верилось в то, что эта женщина из моих снов – а может, лучше сказать «из моей первой жизни», – относившаяся ко мне когда-то так хорошо, станет причинять мне вред. Я стояла и таращилась на нее. Она отвернулась от нас и посмотрела на море. Макс, наконец, перестал лаять.

Я принюхалась. От Йедды все еще пахло цветами, морской водой и влажным песком. Однако от нее исходил и другой запах. Это был запах скорби.

Я осторожно подошла к Йедде, которая затягивалась своей сигаретой. Мне хотелось пожалеть свою сестру, пусть даже она и убила только что Синее Перышко. Возможно, тем самым я пыталась себя убедить, что убивая птицу, Йедда просто хотела избавить ее от страданий.

Позади меня заскулил Макс. Он, по-видимому, не хотел, чтобы я подходила к этой женщине. Он был первым в моей жизни псом, которому было не все равно, буду я жить или умру. Тем не менее я к нему не прислушалась. От Макса до меня доносился лишь едкий запах стыда. Он стыдился того, что лежит сейчас на песке, вместо того чтобы броситься вперед и встать между мной и этой женщиной. Он даже понятия не имел, что это не кто иной, как Йедда, и что нас связывает нечто такое, чего он никогда не видел даже во сне. Она продолжала смотреть на море, хоть я уже стояла от нее расстоянии всего лишь в два собачьих туловища.

Я стала задаваться мыслью о том, что же произошло с Анатьяри. Почему его нет рядом с ней? Если в этой жизни есть Йедда и мы с Максом, то должен же где-то находиться и Анатьяри. Или его душа сейчас пребывает в промежуточном мире?

Ну конечно же, именно так! Не может быть другого объяснения тому, почему они не вместе. Как тяжело сейчас, должно быть, Йедде из-за того, что его нет рядом.

Она медленно повернулась ко мне, бросила свою сигарету на песок и сказала голосом, который показался мне удивительно приятным:

– А ты отважная, раз приблизилась ко мне, милая собачка.

Она показала на Макса, лежащего позади меня на песке, и добавила:

– Ты отважнее его.

Мне в мордочку тут же еще сильнее повеяло запахом стыда Макса.

– Мы, самки, всегда отважнее самцов. Мы вынашиваем у себя в утробе детенышей. И затем носим в своем сердце боль, если их теряем.

«А если наш ребенок умрет еще до того, как появится на свет, он попадет в промежуточный мир?» – такой вопрос она задала Анатьяри в пустыне в той далекой прежней жизни. И он на этот вопрос не ответил. Может, ее ребенок умер еще до того, как родился? Может, он поэтому не попал в промежуточный мир, и его душа больше не существует?

Если это так, то я не могу в полной мере прочувствовать горе Йедды, потому что сама не являюсь матерью.

– Во всех жизнях, в которых я была мужчиной, – продолжала говорить Йедда, – мое тело всегда было сильнее, а вот во всех тех жизнях, в которых я была женщиной, сильнее была моя воля. Поэтому намного лучше быть женщиной, а не мужчиной, Инала.

Инала. Не Рана. Инала.

Она помнила обо мне. О нас. О том, что мы были сестрами!

– Милая Инала, ты в каждой своей жизни была сильной.

В каждой?

Мы, получается, встречались в каждой из наших жизней?

О прародительница собак, она была тем человеком с ножом и тем человеком с кнутом!

Что сказала она во сне Макса, будучи человеком с кнутом?

Она сказала, что это месть за то, что мы отняли у нее ее любовь.

Она, видимо, имела в виду Анатьяри. Но зачем мы могли его убить? И как? Две собаки ведь никогда не смогли бы справиться с крепким мужчиной. В этом всем не было никакого смысла.

Йедда сделала шаг по направлению ко мне. Я пребывала в таком замешательстве, что не смогла бы отскочить от нее прочь. Она наклонилась ко мне и коснулась меня рукой. Затем она ласково погладила меня по шерсти на спине. Это был первый раз, когда до меня – до Раны, не Иналы – дотронулся рукой человек.

– Почти как раньше, – сказала она.

Да, ее прикосновения казались мне очень знакомыми, когда она гладила меня ладонью по шерсти. Они были успокаивающими. Приятными. Такие ощущения не могли дать прикосновения лап ни одной собаки.

– Мы были сестрами, – продолжала Йедда.

Я потянулась к ней своей мордочкой, и она еще больше наклонилась ко мне – так, что ее лицо оказалось совсем близко к моей мордочке.

– Я уже давно не бывала так близко к тебе.

Наши носы были друг от друга на расстоянии буквально в длину трех волосков. Я уже хотела прикоснуться своим носом к ее носу, когда она вдруг сказала:

– Когда я в последний раз гладила тебя в пустыне, потом я вас обоих убила.

На том раскаленном песке я впервые сошла с ума. Возможно, после этого я всегда была сумасшедшей. Эти собаки должны поплатиться за то, что они мне тогда сделали. Расплата должна наступать снова и снова. И теперь, после того как я прошла через концлагерь, они должны поплатиться даже больше, чем когда-либо раньше. Мне вспомнился огонь в печах. Вспомнились друиды и костер, на котором сжигают людей. Эти собаки должны сгореть.

Йедда продолжала меня гладить, но уже как-то грубо и против шерсти. При этом от нее начало пахнуть ненавистью.

– И в этой жизни мне придется вас опять убить, – сказала она.

Придется? Это ведь может происходить только по ее собственной воле. Кого-то убивать – это ведь не может быть предначертано судьбой! Да-да, конечно, моя сущность как хищника состояла в том, чтобы убивать других зверей ради пропитания. Однако убивать из мести – это что-то совсем иное.

Мне захотелось ткнуться в нос Йедде, чтобы она почувствовала, что я не мышь, не заяц, не крыса…

Она выпрямилась.

– Мы все еще можем быть сестрами! – отчаянно залаяла я.

– Мне необходимо от вас наконец избавиться, – тихо сказала Йедда.

– Мы убежим, и ты нас никогда уже больше не увидишь! – завыла я. – И в самом деле никогда!

Она выставила серебристый металлический предмет в моем направлении, нажала на него пальцем, и из него снова выскочило пламя. Я уставилась, как зачарованная, на этот маленький огонек.

– Тот друид был бы очень рад, если бы у него появилась зажигалка.

Ее голос звучал насмешливо.

Я не поняла того, что она сказала. Но пламя само рассказало мне обо всем. Йедда хотела нас сжечь.

Она, вытянув руку в мою сторону, держала огонь на расстоянии одной собачьей морды от меня. Я отпрянула назад на длину собачьего туловища, а потом еще на столько же и еще. На мою голову все равно веяло жаром, исходящим от пламени. Я, наверное, рехнулась, но у меня мелькнула мысль, что я могла бы ее переубедить. Она посмотрела на меня странным взглядом и сказала:

– Бегите!

37

Настоящий пожар я в своей жизни видела лишь один раз. Во время одной сильной ночной грозы молния ударила в другой конец мусорной свалки. Языки пламени поглотили все – пластмассу, металл и испорченную еду. Мы едва не задохнулись от дыма, когда бежали под проливным дождем к краю свалки, не слыша даже своего собственного тявканья. Разряд грома нас всех оглушил. Мы с братьями и сестрой остановились лишь на берегу реки, которая текла возле свалки. Пожар полыхал всю ночь и весь следующий день, пока люди, наконец, не потушили его водой, которую они лили на него из гигантских трубок. Прошел целый день, прежде чем к нам вернулся слух, и почти полгода, прежде чем мое левое ухо перестало ныть. Запах горящего мусора был для меня самым худшим из всех, которые я когда-либо чувствовала, пока я не столкнулась с запахом из трубы здания, в котором сжигали собак. Может, Йедда хотела сжечь нас в таком же здании?

Я запаниковала, и у меня едва не начался приступ кашля. Если бы он начался, я бы уже не смогла остановиться, и Йедда расправилась бы со мной без особого труда. Чтобы избежать приступа, я попыталась сконцентрировать свое внимание на чем-то другом. Я отвела взгляд в сторону, и он зацепился за труп Синего Перышка. Меня охватил гнев. Она убила эту птицу, только чтобы досадить нам, а не для того, чтобы избавить себя от страданий. Мне очень захотелось напасть на Йедду. Однако в одиночку мне бы с ней справиться не удалось. А может, вместе с Максом? Нет, от него слишком сильно пахло страхом и стыдом, и он таращился на пламя, пляшущее на серебристом металлическом предмете Йедды, которая абсолютно спокойно затягивалась уже второй сигаретой. Эта женщина повелевала огнем. И если она могла повелевать огнем, то, возможно, она могла также повелевать дождем, морем и землей. Мы же с Максом не повелевали ничем. Мы могли делать только то, чего потребовала от нас Йедда, – бежать.

Я отскочила от нее к Максу и пролаяла:

– Нам нужно бежать отсюда!

Макс меня как будто не услышал: он продолжал смотреть прямо в лицо Йедды. Я могла бы пихнуть его так, как он пихнул меня в парке, или же снова назвать его Дьялу, но я лишь тихо сказала:

– Если мы хотим, чтобы у нас когда-нибудь были детеныши…

Макс удивленно посмотрел на меня. Однако сама я удивилась еще больше. И как я только могла высказать подобную мысль?! Я ведь раньше не могла себе даже вообразить, что у меня с ним будут дети. Кроме того, Макс был не способен зачать детенышей. Однако если человек способен повелевать огнем и если у всех живых существ имеются бессмертные души, то разве в этом мире не может оказаться возможным и многое другое – даже то, что кажется нам нереальным? Может, именно нереальное и является возможным?

Возможное всегда было для меня недоступным. У меня не было мамы, которая бы меня любила. Не было братьев и сестер, которые бы относились ко мне хорошо. У меня не было жизни с двумя глазами. А вот невозможное, наоборот, становилось для меня реальностью: я увидела море и узрела в нем настоящую красоту. В Синем Перышке я – пусть даже и на короткое время – нашла подругу. А в Максе – товарища. Невозможное подарило мне больше, чем когда-либо могло подарить возможное.

Думал ли Макс в этот момент о том, можно ли завести со мной детенышей, я сказать не могу. Но глазами, носом и ушами он был возле меня и ответил твердо:

– Мы от нее убежим.

38

Мы побежали с пляжа в лес. Деревья в нем были намного выше и внушительнее, чем те, что росли в парке. Если бы мы сейчас не спасались бегством, их великолепие впечатлило бы меня точно так же, как восхитила красота моря. Я легла бы под одним из них и стала бы представлять себе, как собака-мать и волк-отец когда-то заключили здесь свой договор и как их дети затем ходили вместе на охоту на удивительных рогатых животных, которые называются «косули» и мясо которых намного вкуснее даже самой нежной зайчатины.

Земля, по которой мы бежали, была выжжена до состояния пыли долгой жарой, которая затянулась до самой осени и пока почти не спадала. Мы бежали по выступающим из земли корням и по валяющимся на ней веткам и листьям. Мы наступали на муравьев и жуков, и я случайно даже раздавила существо, которое Макс называл улиткой. Твердая оболочка этого существа больно вдавилась в мою лапу, а мягкая часть ее туловища расплющилась под моими когтями.

Пробежав еще несколько шагов, я остановилась, чтобы удалить языком из своей лапы впившуюся в нее оболочку улитки. Макс тоже остановился. Да, этот сильный и одновременно очень слабый пес не хотел оставлять меня за воротами возле тех строений, в которых уничтожали собак, и он не оставит меня и сейчас. Осознание этого тут же наполнило меня ощущением счастья. И то, что я смогла почувствовать даже счастье в такой ужасной ситуации, еще больше укрепило мою веру в невозможное.

– Она за нами не гонится, – сказал Макс, тяжело дыша, и откусил у основания одного необычайно высокого дерева кусочек мха.

Мы с самого утра ничего еще не ели и не пили. Однако мох был явно несъедобным, и Макс тут же его выплюнул.

Лес с его запахами деревьев, сухой земли, листвы и гниющих веток завораживал меня. Кроны деревьев ерошил первый осенний ветер, который был таким легким, что ему не удавалось поднять с земли ни одного валяющегося на ней листочка. В этом море запахов нигде не чувствовался запах цветов, исходивший от Йедды. Однако данное обстоятельство меня отнюдь не успокаивало.

– Она с нами играет, – сказала я Максу. – Как это делал в твоем сне с Фрейей и Бальдром человек в маске ворона.

– Ты думаешь, что она, возможно, и есть этот человек из моих снов?

Слова Макса прозвучали скорее как утверждение, нежели как вопрос. Я могла бы рассказать ему, что я более чем уверена в том, что эта женщина является не только человеком в маске ворона, человеком с кнутом и всеми прочими мучителями из его снов, но и Йеддой из моего сна. Однако нам не следовало терять время. Единственное, что сейчас было важно, – это как-то умудриться спастись.

– Нам необходимо от нее избавиться, – сказала я и побежала дальше, прежде чем Макс успел бы спросить, каким способом, о прародительница собак, мы можем это сделать, и прежде чем мне пришлось бы признаться, что ответа на этот вопрос у меня нет.

– Эта женщина может создавать огонь, – сказал, тяжело дыша, Макс, когда мы уже бежали вверх по пологому лесному склону. – Мои люди тоже могут создавать огонь, но эта женщина… она… любит огонь… и ненавидит его… Однако любит она его больше, чем ненавидит…

– Пламя, которое появляется из того металлического предмета, уж слишком мало для того, чтобы нас можно было им сжечь, – ответила я, чтобы забрать страх у Макса, а также и у себя самой. – Таким маленьким пламенем она, наверное, может опалить тебе усы, но вот убить им нас у нее явно не получится.

– А что, если она при помощи этого металлического предмета разведет огонь побольше?

– При его помощи она может разве что прикурить сигарету, – успокоила его я.

Мой голос при этом был хоть и не твердым, но все же уверенным. Макс больше ничего не говорил, но, пробежав вместе со мной через лес вверх по склону расстояние еще в пару сотен собачьих туловищ, он вдруг резко остановился и принюхался.

– Ты тоже чувствуешь этот запах? – спросил он.

– Вода, – обрадовалась я, и мы побежали на запах.

Чем ближе мы к нему подбегали, тем громче становился доносившийся до нас с той стороны шум.

Когда мы наконец подбежали к источнику этого запаха, я удивленно остановилась. Мы оказались возле ручья, который устремлялся вниз с огромной груды камней, лежащих на крутом склоне заросшего деревьями холма. Вода ручья собиралась неподалеку от наших лап в озерце, которое было побольше, чем тот водоем в парке.

– Водопад, – констатировал Макс. – У нас в горах есть водопады и покрупнее.

– Эта вода соленая? – спросила я.

– Нет, – ответил он и радостно повилял хвостом. – Это же чувствуется и по запаху.

Прежде чем я успела сказать в свое оправдание, что каждый новый водоем, каждая новая местность и каждое новое существо до сих пор преподносили мне какие-то сюрпризы, мой спутник наклонился к водоему и начал лакать воду. Я последовала его примеру, и вода так меня освежила, что мне пришла в голову новая мысль:

– Я знаю, каким образом мы можем от нее удрать!

– И каким же? – спросил Макс.

С его усов капала вода.

– У людей не такой хороший нюх, как у нас. Иначе они не стали бы создавать такую вонь своими автомобилями.

– Это верно.

– Поэтому она может выслеживать нас только по тем явным следам, которые мы после себя оставляем.

– Как это делал человек в маске ворона в моем сне о Фрейе и Бальдре.

– Да, но здесь нет снега. Поэтому она будет вынуждена ориентироваться по тем веткам, листьям и мелким существам, на которых мы наступали.

– Она наверняка именно так и делает.

– Но если мы переплывем это озерце, наши следы потеряются, и найти их снова ей будет очень нелегко.

Макс молчал так долго, что я даже стала опасаться: вдруг я что-то упустила, и он мне сейчас разъяснит, что люди могут находить следы даже под водой? Наконец он сказал голосом, исполненным уважения:

– Ты умнее меня.

Невероятно – самец заявляет, что я умнее его!

На нашей мусорной свалке такого никто бы не сделал. Мыслитель не сказал бы такого, потому что он вообще-то умнее меня, но не сказали бы этого также и Гром с Первенцем. Мне и самой никогда не пришла бы в голову мысль, что я могу что-то сделать лучше своих братьев. Возможно, во мне было заложено гораздо больше, чем я раньше могла себе представить. И если я была такой же сообразительной, как Мыслитель, то разве не могла я быть такой же быстрой, как Гром, такой же сильной, как Первенец, и, пожалуй, даже такой грациозной, как Песня?

Макс зашел в озерце, и я последовала за ним. Когда мы уже перестали доставать лапами до дна, мы поплыли. Там, где солнечные лучи падали на воду, она удивительно красиво поблескивала. Ветерок ласково обдувал мою влажную мордочку, охлаждая ее. Деревья на другой стороне озерца казались мне еще более великолепными, чем те, которые мы оставили позади. А не может ли лес на противоположном берегу стать для нас новой родиной?

Выбравшись на берег, мы хорошенько отряхнулись. Затем я посмотрела на небо и увидела, что солнце уже начало садиться.

– Если мы останемся здесь, – сказала я, – она сможет увидеть нас с того берега. Давай будем идти дальше, пока не стемнеет.

Мы шли дальше, пока на небе не засияли звезды и луна, и пока у меня не появилась уверенность, что Йедда уже не сможет нас выследить. Мы улеглись вплотную друг к другу на сухую землю и стали прислушиваться к ночным звукам.

Ветер тихонечко ворошил листву деревьев, и от некоторых из них доносились звуки, производимые какими-то существами. Это наверняка были птицы – кто же еще может сидеть на ветках так высоко? – однако птицы эти, по-видимому, были большими и тяжелыми. Птица поменьше никогда не смогла бы издавать такие низкие звуки – она бы щебетала, чирикала или пела. Так делала – но никогда уже больше не будет – Синее Перышко. Сейчас, когда у нас впервые за долгое время появилась возможность отдохнуть, я затосковала по своей подруге так сильно, что у меня едва не разрывалось на части сердце.

– Я тоже по ней скучаю, – прошептал Макс.

Хоть я ничего и не говорила, он догадался, о чем я думаю. У него, похоже, от воспоминаний о Синем Перышке тоже больно сжималось сердце. Я слышала, как оно билось – билось сильнее и тревожнее, чем раньше. Мы некоторое время прислушивались к биению сердец друг друга, а затем Макс сказал:

– Звезды светят здесь не так, как в городе.

– И не так, как на мусорной свалке, – добавила я.

Там неестественный свет, который создавали люди, охватывал часть неба и делал невидимыми многие из небесных светил. Здесь же тысячи звезд сияли в небе над кронами деревьев так, будто таращились на нас.

– Ты и в самом деле веришь в то, что мы, собаки, после смерти превращаемся в звезды? – спросил Макс.

– Вообще-то уже не верю, – ответила я и положила голову ему на спину.

Промежуточный мир находился не там, возле звезд. Об этом я уже догадывалась благодаря своим снам. Однако мне не хотелось разговаривать сейчас с Максом ни о бессмертных душах, ни – тем более – о Йедде. Я хотела лишь чувствовать его близость, а также ощущать, как его голос вибрирует в моем животе. Поэтому я его спросила:

– А по-твоему, что такое звезды?

– Лилли рассказывала, что Базз Лайтер хочет полететь к ним на космическом корабле, чтобы встретиться там с инопланетянами.

– Я больше не поняла, чем поняла, – сказала я и весело зашлепала хвостом по мху.

– Базз Лайтер полагает, что он – космонавт, – стал пояснять Макс, тоже весело шлепнув пару раз хвостом. – Но на самом деле он – говорящая игрушка. Да и говорит он что-либо только тогда, когда рядом нет людей. Поэтому Лилли думает, что ее динозаврик, кукла и даже я – все мы можем говорить, когда ее нет рядом.

– Но ты ведь и вправду можешь говорить, – сказала я, не спрашивая, что такое космонавт, кукла и динозаврик.

– Да, но она моих слов понять не может.

– Это потому, что мы людям безразличны.

– Я Лилли не безразличен!

Я не преминула презрительно фыркнуть – как я делала всегда, когда Макс начинал защищать свою девочку. Однако на этот раз это не исходило из моего сердца, и поэтому фырканье было еле слышным. Я уже не могла презирать Макса за то, что он хорошо относится к людям. Я ведь сама хорошо относилась к ним тогда, когда жила в пустыне и когда меня звали Иналой. Хуже того, я даже полагала, что женщина по имени Йедда была мне как сестра. Да, я верила в это раньше.

– Ты фыркаешь так, будто пукаешь.

Макс еще веселее зашлепал хвостом по мху. Я, вместо того чтобы возмутиться, стала шлепать хвостом в такт ему.

– Лилли обрадуется, если я вернусь к ней, – заявил он.

В этот момент он снова поверил в то, что нам удастся добраться до его дома, хотя Синее Перышко уже не могла больше показывать нам путь.

– Она обрадуется и тебе, Рана.

Какой-то маленький человечек обрадуется мне? Это показалось мне попросту невозможным. Но, с другой стороны, невозможное было в последнее время на моей стороне.

– Ты и вправду в это веришь? – с надеждой спросила я.

– Я в это не просто верю – я это знаю.

Я на несколько мгновений задумалась о том, не сможет ли Лилли защитить нас от Йедды. Однако как маленькая девочка может это сделать? Возможно, Базз Лайтер больше подходит для такой роли, раз уж он способен летать к звездам.

– Этот Базз … Он друг Лилли?

– Он частенько лежит возле нее в кровати. И когда она на него нажимает, он говорит: «До бесконечности и даже еще дальше».

– До бесконечности?

– Он имеет в виду звезды.

Я взглянула на небо и впервые почувствовала, что этот огромный темный небосвод над нами может быть бесконечным. Возможно, весь мир и в самом деле бесконечен, и бесконечна та вереница жизней, которую проходим мы с Максом.

Я убрала свою голову со спины Макса и прижалась к нему поплотнее. Он отнюдь не стал возражать.

– Детеныши? – спросил он после того, как мы некоторое время помолчали.

– Что?

– Ты сегодня сказала: «Если мы хотим, чтобы у нас когда-нибудь были детеныши»…

– Да, сказала.

– Но зачать детенышей – для меня это невозможно.

– Невозможное – наш друг.

Макс принюхался – видимо, чтобы убедиться, что я не шучу. Когда ему стало ясно, что я говорю серьезно, он повторил мои слова, словно бы желая почувствовать, нравятся ли они ему:

– Невозможное – наш друг…

После этого мы оба стали смотреть на небо и на звезды – до бесконечности и даже еще дальше. И перед лицом бесконечности нам обоим стало не так уж трудно верить в невозможное.

39

Солнечные лучи разбудили меня еще до того, как это смогли сделать голод и жажда. Продолжая лежать на земле, я напрягла все свои органы чувств, пытаясь почувствовать, не выслеживает ли нас Йедда. Макс, похоже, тоже стал принюхиваться. Однако этой женщины не было ни видно, ни слышно, и даже ее цветочный запах в лесу не ощущался.

– Мы и в самом деле от нее удрали, – констатировал Макс. – Да, мы это сделали.

Облегченно вздохнув, мы встали, потянулись и неторопливо зевнули с такой синхронностью, как будто у нас было одно тело, хотя и с двумя мордами.

– Ты и в самом деле очень умная, – сказал Макс и потерся своей мордой о мою мордочку – потерся не в шутку и не с показной бравадой, а так, будто это было самым естественным поступком в мире. Я ощутила тепло, которое было даже более приятным, чем тепло его тела, которое я ощущала, когда лежала прижавшись к нему.

Мы довольно долго молчали, а затем Макс сказал:

– Мой живот рычит.

– Давай поищем что-нибудь съедобное, – ответила я, подумав при этом, что с удовольствием потерлась бы еще своим носом о его нос.

Мы пошли по лесу, все время двигаясь вверх по склону в направлении, которое уводило нас прочь от моря, Йедды и трупа Синего Перышка. После того, как мы прошли расстояние в несколько сотен собачьих туловищ, Макс сказал мне:

– Я сегодня помогу тебе на охоте.

Это меня ошеломило: все его предыдущие попытки поохотиться закончились полным провалом.

– Ты снабжаешь нас едой, а я не делаю ничего, – пояснил он. – Мне необходимо, в конце концов, начать тебе помогать, чтобы я был тебя достоин.

Он хотел быть достойным меня! Ну как мне сказать ему, что ему не следует утруждать себя этим, поскольку мне известно, что он неспособен убить другое животное? И как, о прародительница собак, мне ему объяснить, что я эту его неспособность воспринимаю не как слабость, а как нечто такое, что делает его еще ближе моему сердцу?

– Мы еще посмотрим, какие животные нам попадутся, – уклончиво ответила я, подумав при этом, что уж точно буду проворнее его, если придется ловить мышь или зайца.

Едва я это сказала, как Макс кого-то учуял.

– Вон там, – сказал он и пошел вперед.

Сделав несколько шагов, я тоже почувствовала этот запах. Он доносился с поляны возле одного из лежащих на земле древесных стволов. Запах этот исходил от находящихся там двух животных – одного покрупнее и одного поменьше. Мы пошли на этот манящий запах и вышли к местечку в лесу, на котором не было деревьев и росла трава, пожелтевшая на кончиках за последние жаркие недели. На этой поляне стояли два красновато-коричневых животных, которые по размерам были побольше любой собаки. У них имелись рога. Это, видимо, были… да, это, вероятно, были те удивительные дикие животные, которых называют косулями.

Косули выглядели очень грациозно. В отличие от нас, они жили здесь, в этом лесу с его величественными деревьями и шумным водопадом. У того животного, которое было побольше (по-видимому, это был отец), на голове имелись впечатляющие рога, а у того, что поменьше, – лишь маленькие рожки. Однако и такими рожками можно было проткнуть шкуру собаки. Или же, того хуже, выколоть мой единственный глаз.

– Косули, – сказал Макс очень тихо, чтобы не спугнуть этих животных.

– Тебе известно о них из старинных историй? – прошептала я.

Максу вообще-то не была известна ни одна из тех песен-историй, на которых я выросла.

– Старинных историй? Ты имеешь в виду Бэмби?

– Бэмби?

– Нет, ты не имеешь в виду Бэмби, – вздохнул он.

– Если ты знаешь о косулях не из старинных песен, то тогда откуда?

– Они живут и неподалеку от нас, за пределами города, – прошептал Макс. Его родина, похоже, была настоящим раем – таким, как этот лес, – раз в нем жили столь приятно пахнущие животные, как эти. – Моя хозяйка всегда брала меня на поводок, когда мы встречали их во время своих длинных прогулок по полям.

– Почему?

– Она боялась, что я за ними погонюсь.

– А тебе хотелось это сделать?

– Да, но не для того, чтобы их убить. А вот сейчас…

– Что сейчас?

– Сейчас я мог бы их прикончить. Ради нас. Ради тебя.

Я посмотрела на косуль. Они нас еще не заметили, а потому продолжали щипать траву. Хотя в проворности они, пожалуй, уступали зайцам, но, по-видимому, бегали на своих длинных ногах побыстрее нас. А если и не быстрее, то все равно существовала опасность того, что они могут серьезно ранить нас своими рогами. Серьезно ранить Макса. Этого допустить нельзя!

Я несколько мгновений поразмышляла над тем, не вспугнуть ли мне лаем этих косуль, чтобы они могли убежать, а мы переключились на поиски мышей или зайцев. Однако зверьки размером поменьше пахли не так удивительно, как эти два красновато-коричневых великана. Кроме того, мяса одной лишь косули нам хватило бы на несколько дней. Мы могли бы здесь, наконец, отдохнуть и набраться сил для дальнейшего путешествия – если мы решим продолжить поиски Лилли. Ведь как бы ни было хорошо там, у нее, мы вполне могли бы устроить себе прекрасную жизнь и здесь, в этом лесу с его прозрачной водой и замечательными животными.

– Отец будет защищать своего детеныша, – тихо сказала я.

– Мой отец этого не делал, когда меня у него забирали, чтобы отдать людям, – прошептал Макс.

– А я своего отца вообще никогда не видела, – сказала я.

– Никогда?

В голосе Макса опять чувствовалось сострадание, и хотя я уже не смотрела на него, как на слабака, когда он проявлял в моем присутствии свои чувства, сейчас было некогда разговаривать о тоске, сопровождавшей меня всю мою жизнь. Сейчас нужно было охотиться.

– Ты бежишь к ним и лаешь, – прошептала я.

– А ты?

– Я подбегу к тому животному, что побольше, сзади и искусаю ему ноги возле копыт. Тогда оно не сможет от нас убежать.

Я промолчала о том, что при таком раскладе Максу не будет угрожать никакая опасность.

– А детеныш?

В голосе Макса чувствовалась обеспокоенность. Он, выходит, вдруг проникся состраданием к животным совсем другого вида, чем он. Это меня не удивило. Что меня удивило – так это то, что его сострадание оказалось заразным, как какая-нибудь скверная болезнь: это был детеныш, и я собиралась отнять у него его отца, потому что мне хотелось есть. Я, возможно, затем задрала бы и самого этого детеныша, если бы снова проголодалась, а ему не хватило бы ума дать отсюда деру, и подальше. Мой инстинкт говорил мне, что это правильно, когда я убиваю, чтобы как-то выживать самой. Инстинкт – это ведь то, что составляет нашу собачью сущность! Однако сейчас – благодаря Максу – мой инстинкт вступил в противоречие с… Нет, не с моим здравым смыслом, ибо тот тоже знает, что я, чтобы выжить, должна чем-то питаться. Нет, мой инстинкт вступил в противоречие с моими чувствами.

Я встряхнулась, злясь на то, что Макс разбудил во мне такие переживания. В следующий миг я рассердилась еще больше, потому что мое встряхивание вспугнуло косуль. Они вздрогнули, издали странные отрывистые звуки и побежали – а точнее, запрыгали – прочь. Я с лаем бросилась вслед за ними. Макс последовал за мной. Перебежав поляну, мы оказались в перелеске, и там Макс меня обогнал. Детеныш косули слегка отстал от своего отца, который на своих длинных ногах мог совершать прыжки побольше, и Макс побежал вслед за детенышем. Отец резко остановился, обернулся и побежал назад, чтобы встать между нами и своим отпрыском. До нас донесся запах страха косуль. Для них самих их страх пах, конечно же, ужасно, а для нас – приятно. Макс от радости громко залаял. Затем он бросился на отца. Тот наклонил голову, чтобы боднуть Макса рогами.

Макс на бегу резко рванулся в сторону, оббежал вокруг самца, который не смог повернуться так же быстро, и укусил его за заднюю ногу – то есть сделал то, что вообще-то намеревалась сделать я. Несчастный даже взвыл от боли. Его детеныш, остановившись, теперь стоял на дрожащих ногах – так, будто не хотел даже сойти с места, и печально блеял. Самец рухнул наземь.

Едва он упал, как Макс запрыгнул на его туловище сверху и торжествующе залаял, видимо, чтобы продемонстрировать самому себе, какой он сильный. Поверженный подставил Максу свою шею.

Макс же продолжал лаять. Он лаял, и лаял, и лаял…

Когда Макс наконец-то впился зубами в шею самца косули, его детеныш все-таки бросился наутек. Я обрадовалась, уже предвкушая, как буду лакомиться вкусным мясом…

Макс стал дергать шею косули влево-вправо. Ноги у его жертвы сильно затряслись, и самец даже попытался встать.

Это ему не удалось. Чем отчаяннее он пытался встать на ноги, тем крепче удерживал его зубами Макс. И тогда он перестал сопротивляться. Ему удалось добиться того, ради чего он вступил в безнадежную схватку: его детеныша уже не было ни видно, ни слышно, и мы уже даже не чувствовали запаха его страха, хотя запах этот наверняка стал еще сильнее после того, как он собственными глазами увидел, как быстро может прерваться жизнь.

Я уставилась на Макса. До сего момента пищу для нас добывала исключительно я, но сейчас он проявил себя как более сильный из нас двоих. Я всегда убивала лишь зайцев, мышей и птиц, а вот ему удалось завалить крупное животное и при этом не получить никаких ран. Поскольку самец косули больше не дышал, я подошла к нему.

Мы наелись досыта и затем прилегли, чтобы немного отдохнуть. Некоторое время спустя я спросила:

– Что с тобой произошло?

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше ты не решался убить даже мышь.

– Не только мышь, но даже улитку, – сказал он.

– Даже улитку, – повторила я его слова.

– Я вообще-то сейчас впервые кого-то убил.

Макс посмотрел на мертвое тело самца косули. Ему, видимо, пришло в голову, что он теперь стал совсем другим псом – псом, который может убивать снова и снова. Даже если это означает, что он отнимает отца у детеныша, и даже если он убивает самого этого детеныша.

– Как случилось, что ты на такое осмелился? – поинтересовалась я.

– Это потому, что я увидел ее.

– Ее?

– Ту женщину.

– Я не понимаю.

– Если она нас найдет…

– Она нас не найдет.

– Но если вдруг все-таки найдет… И если я хочу нас от нее защитить…

– …то ты должен научиться убивать, да?

– Да, должен, – сказал Макс и вздохнул.

Поскольку я молчала, он добавил:

– Если я не могу тебя защитить, значит, я тебя недостоин.

Вид у Макса на какое-то время стал печальным, и от него повеяло каким-то другим запахом. Этот запах немного напоминал запах стыда, но был более едким, хотя и не настолько, как запах ненависти к самому себе. Это, пожалуй, был запах не ненависти, а презрения к самому себе. Пробравшись в мои ноздри, он едва не обжег их. Максу явно не нравилось то, во что он превратился.

– Если эта женщина нас найдет, – сказала я, – расправиться с ней в одиночку тебе не удастся. Нам придется защищаться вдвоем. Как двоим калекам, которые принадлежат друг другу.

– Нет, – возразил он. – Не как калекам.

– Ну, тогда как двоим спутникам, – предложила я.

– Как двоим влюбленным, – сказал он так уверенно, как будто у него уже не оставалось никаких сомнений в том, что я тоже его люблю. Пусть даже мы и говорили с ним о том, что у нас не получится завести детенышей.

Я теперь тоже могла бы сказать «как двое влюбленных». И должна была бы так сказать. Макс посмотрел на меня таким взглядом, словно надеялся, что я и в самом деле произнесу эти слова, однако я ничего не сказала. Пока ничего не сказала. Чтобы я это сделала, Макс должен спеть мне еще одну историю.

40

Отдохнув после обильного приема пищи, мы снова отправились в путь и вскоре подошли к узенькому ручью. Мы полакали из него воды, а затем залезли в него и вымыли свои морды и мех. После этого мы легли на зеленую траву на берегу и стали наслаждаться солнцем и первым прохладным осенним ветерком. И тут вдруг я заметила, что деревья вдалеке выглядят не так, как те, которые растут поблизости.

– Там растут ели, – пояснил мне Макс. – Зимой у нас дома по несколько дней стоит одна такая.

– Они, похоже, не меньше пятидесяти собачьих туловищ в высоту. Неужели твой дом такой высокий?

– Нет, наши ели намного меньше. А еще люди их украшают.

– Как это?

– Это имеет какое-то отношение к человеческому детенышу. Какому-то конкретному.

– Он что, жил на ели?

– Я думаю, большинство людей чаще всего и сами не понимают, зачем они что-то делают.

– Но, тем не менее, тебе среди них нравится, – удивилась я.

– Мне приятно слушать, когда они поют возле такой ели песни, – сказал Макс, а затем попросил:

– Спой мне еще какую-нибудь песню.

– Спеть?

– Да, пожалуйста.

– Нет, – ответила я.

– Нет? Почему нет?

– Твоя очередь.

– Но… – промямлил Макс, – но я не могу спеть никакой песни.

– Меня тоже никто не спрашивал, могу ли я это делать.

– Но ты поешь очень красиво.

Я фыркнула. Мое пение в винограднике было таким ужасным, что Синее Перышко меня из-за него высмеяла.

– Правда-правда! – стал настаивать Макс.

Хоть я и знала, что на свете есть собаки, которые охотно произносят лживые слова, я все же была уверена, что Макс такого делать никогда бы не стал – ни для того, чтобы сделать мне приятно, ни даже, пожалуй, для того, чтобы защитить меня от боли. Ему, получается, мое пение и в самом деле понравилось. Этот пес был чокнутым и, видимо, навсегда таким останется.

– Если я это могу, – сказала я, – то можешь и ты.

Макс с сомнением посмотрел на меня. Он, видимо, в это не верил. Я вообще-то и сама в это не верила, но мне хотелось, чтобы он еще раз меня удивил.

– Я знаю только истории, которые слышал от Лилли.

– Ну так спой мне одну из них.

– Они – не для того, чтобы их петь.

– Не для того, чтобы петь? А разве такие бывают?

– Все свои истории она рассказывала, а не пела.

– И что же это были за истории? Ты упоминал как-то историю о королеве. Это была королева муравьев или королева термитов?

– Королева людей.

– У них тоже есть королевы?

– Да. А что такое «термит»?

– Если на них сесть, то это еще хуже, чем сесть на муравьев.

– Тогда на них лучше не садиться!

Макс весело зашлепал хвостом по земле.

– Да, лучше не садиться.

Я тоже весело захлопала хвостом по земле.

– Так мне рассказать тебе историю о королеве Амели и о том, как она победила ведьму, которая превращала солдат в кусочки пиццы?

– Лучше не надо, – ответила я. – А может, ты знаешь какую-нибудь историю о собаках?

– Нет.

– Жаль.

– Я могу еще рассказать о событиях, которые происходили в моих снах.

– Пожалуйста, не надо об этом рассказывать, – воспротивилась я.

Однако только мысль об этих его снах испортила мне настроение.

– Я вовсе не хотел, чтобы ты загрустила.

– Ничего страшного, ничего страшного.

– Я могу какую-нибудь историю выдумать, – предложил он.

– Выдумать? – удивилась я.

Истории ведь дошли до нас из древности. Или же в них рассказывалось о том, что недавно произошло на самом деле. Как, например, истории о моей маме. Но чтобы истории попросту выдумывали – это было для меня чем-то новеньким. Мое сердце забилось чаще от охватившего меня волнения.

Интересно, каково это – присутствовать при рождении песни-истории?

– Да, выдумай что-нибудь! – взволнованно попросила я и сильно захлопала хвостом по земле. – Выдумай что-нибудь!

– Хорошо, – сказал Макс и замолчал.

– Ну давай же, давай!

– Вы с Лилли легко сошлись бы.

– Почему это?

– Вы обе – одинаково нетерпеливые.

– Ну же, рассказывай! – сказала я еще требовательнее, потому что мне не понравилось, что меня сравнивают с человеческим детенышем, а также потому, что мне хотелось обязательно услышать песню.

– Я расскажу тебе историю…

– Нет, спой! Это люди рассказывают истории, а собаки их поют!

– Ну хорошо, – согласился Макс, – я спою тебе балладу…

– А что такое баллада?

– Это песня.

– Ну так и скажи, что споешь песню.

– Я спою тебе балладу о Максе и Орхидее.

– А что такое Орхидея?

– Это самый красивый из всех цветов, какие только есть на белом свете. Так говорит хозяйка.

– Ты поешь о себе и о цветке? – не поняла я.

– И об их детенышах, – добавил он.

При этом было совсем не похоже, что он хочет пошутить или просто рассказать что-нибудь непонятное.

– Ты зачал детенышей с цветком?

Я представила себе цветы с собачьими головами и даже вся встряхнулась. Однако когда я уже собиралась сказать, что мне совсем не хочется слушать балладу о об этих странных существах, Макс прошептал:

– Я имею в виду тебя.

– Меня?

Макс пришел на мусорную свалку…

…Его голос звучал совсем не мелодично. Настолько немелодично, что я едва не рассмеялась. Однако его голос удивительно вибрировал в моем животе.

Он был обыкновенной дворнягой.

Мне захотелось залаять: «Никакой ты не обыкновенный! И никакая не дворняга!» Однако я молчала и продолжала слушать.

Он не умел красиво петь,

Он не находил ритма для слов.

Он его и в самом деле не находил.

Когда он встретил Орхидею,

Он поначалу не разглядел ее красоты.

Какой еще красоты?

Но ему уже снились о ней сны. И он думал, что он ее любит. Но он ее не любил.

– Он ее не любил? – обиженно спросила я.

– Нет, он любил ее только в тех снах.

– Только в тех снах, – грустно повторила я.

Чтобы ее полюбить,

Ему пришлось сперва кое-что осознать.

– Что? Что ему пришлось осознать? Спой об этом. Спой!

То, какой прекрасной она была в жизни.

– Она была… прекрасной в жизни?

Ей пришлось горевать о птице.

– Да, пришлось.

Она выла даже сильнее, чем Макс.

У нее было большое сердце.

И когда он это осознал,

Он начал ее любить.

Даже и в этой жизни.

– Даже и в этой жизни? – Да.

И они жили с тех пор возле водопада.

– Он уже больше не хотел к Лилли?

– Хотел, но еще больше он хотел быть рядом с Орхидеей.

– Возле водопада…

В безопасности и спокойствии.

Как замечательно это, видимо, было. Как замечательно это могло бы быть.

И у них появились детеныши.

Детеныши.

Роза.

Фликс.

Карло.

Фиона.

– Фиона?

– Мне хотелось, чтобы одну из наших дочерей звали так же, как мою умершую подружку.

– Значит, ее зовут Фиона.

При взгляде на детенышей,

Которых у них вроде бы не должно было быть,

Они оба плакали.

– От счастья? – От счастья.

Макс и Орхидея. Макс и Орхидея.

Он перестал петь и посмотрел на меня. Тогда я сама стала сочинять следующую строфу:

Макс и Орхидея.

Двое калек.

Два спутника.

Двое влюбленных.

Теперь я, наконец, смогла это сказать. А точнее, спеть.

– Ты тоже меня любишь? – настороженно спросил Макс.

– Да, люблю. Но совсем не потому, что такова наша судьба.

– Тогда почему?

– Потому что так велит мне мое сердце.

41

Мы продолжали лежать на солнце, но сильнее его лучей меня согревало ощущение счастья. Я впервые осознала, зачем я живу в этом мире. На белый свет рождаются не только ради того, чтобы выживать. Не только ради того, чтобы питаться и защищаться от непогоды. Нет, на свет рождаются, чтобы жить. Да, жить. Найти кого-то, кто может дать тебе возможность почувствовать, что ты живешь.

Я хотела было снова потереться своим носом о нос Макса, но тут вдруг муравьи, муравейник которых находился на расстоянии в пару собачьих туловищ от ручья, дружно побежали в нашу сторону. А еще в нашу сторону поползли пауки. Вскоре после этого птицы, летевшие на юг и присевшие отдохнуть на ветках, покинули свои ветки и полетели… обратно на север?

Мы с Максом встревожились.

Юный самец косули пробежал между деревьями и стал в панике метаться вдоль ручья, пока не нашел узкое место, в котором он мог через него перепрыгнуть. Вслед за ним устремились бабочки. Две большие птицы – видимо, те, которые издавали ночью низкие звуки, – пролетели над нами в том же направлении.

Нас невольно охватило желание последовать примеру других живых существ и дать отсюда деру. Я попыталась учуять, какая опасность вдруг стала нам угрожать. Опасность эта была, видимо, серьезной. Однако первым ее распознал Макс:

– Что-то горит!

Теперь уже и я почувствовала запах гари. Он был не таким, как в том здании, в котором сжигали собак. Он был скорее похож на тот запах, который я ощущала, когда горела мусорная свалка.

– Это горит древесина, – сказал Макс. – Как в камине у меня дома. Только запах какой-то другой.

– Другой? А в чем разница? – спросила я, не зная, что такое камин.

– Мои люди все время сжигали в камине дрова. Я при этом с удовольствием ложился поблизости от огня и вытягивал лапы.

– Ты ложился поблизости от огня?

Макс, оказывается, был намного смелее, чем я предполагала.

– Пламя никогда на меня не перескакивало. Но здесь…

– Что здесь?

– Здесь горит не просто пара поленьев. Здесь горят деревья! Все деревья!

Едва он это сказал, как мы увидели вдали поднимающийся вверх дым. А еще мы услышали огонь: что-то потрескивало, хрустело, шуршало. Огонь охватывал все больше травы и деревьев, среди которых из-за долгой жары было много сухостоя. Муравьи еще стремительнее бежали к берегу ручья, окончательно теряя согласованность в действиях.

– Нам нужно отсюда убираться! – рявкнула я.

Макс хотел было броситься переплывать ручей, но я ему пролаяла:

– У нас получится быстрее, если мы перепрыгнем ручей там, где это сделала косуля.

– Да, но если мы намочим себя…

– …это нас от огня все равно не защитит.

– Ты права.

Мы подбежали к самому узкому месту ручья, где он был таким мелким, что мы смогли попросту перейти его вброд, и углубились в лес. Там мы побежали вместе с другими животными. Нависшая над нами общая опасность как бы объединила нас всех в одну большую стаю. Стаю, пребывающую в панике и хаосе. В наших ушах гремели громкие звуки, похожие на раскаты грома.

– Именно такие звуки раздаются, когда в камине горят дрова, – сказал Макс. – Только они, конечно же, не такие громкие.

Небо над нами потемнело от дыма. Воздух стал горячим. И спертым. Дышать было все труднее и труднее. И тут вдруг земля у нас под ногами задрожала. Звери, бежавшие рядом с нами, бросились в разные стороны. Несколько белок стали стремительно карабкаться вверх по деревьям, хотя они запросто могли сгореть на ветках. Я чувствовала, что земля у меня под лапами содрогается все сильнее, но я продолжала бежать бок о бок с Максом. И тут вдруг я услышала, как кто-то громко сопит. Какой бы это ни был зверь, он точно был очень крупным. Мой инстинкт подсказал мне, что нам следовало бы уступить этому зверю дорогу, однако мой страх перед огнем был сильнее инстинкта, и он заставлял меня и дальше бежать рядом с Максом.

Этот зверь вдруг заревел. Его рев был ужасным и самым мощным из всего, что я до сих пор слышала.

Не осмеливаясь оглянуться, я старалась бежать еще быстрее, хотя моим легким было уже даже больно от врывающегося в них горячего воздуха. Я собрала все свои силы, чтобы ни в коем случае не замедлить бег. Макс, в отличие от меня, оглянулся на бегу. Испуганно остановившись, он сказал так тихо, что я его едва услышала сквозь шум лесного пожара: – Медведь…

42

Теперь уже и я, оглянувшись, увидела бурое чудовище, которое бежало в нашу сторону. Медведь своим телом обламывал на бегу низкие ветви, будто это были тоненькие прутики. Приближаясь к нам, этот монстр заревел еще сильнее. Тот, кто осмелится преградить ему дорогу, будет раздавлен. Мы, как какие-то балбесы, продолжали стоять у него на пути.

Далеко позади медведя я увидела, как языки пламени устремляются к задымленному небу. Деревья по другую сторону ручья уже начали, сгорая, падать наземь. Огонь распространялся по лесу с невероятной быстротой. Я это видела, но медведь вселял в меня еще больший страх, чем огонь. Этот могучий и перепуганный зверь, натолкнувшись на нас, наверняка нас опрокинет и сильно поранит, и тогда мы уже точно не сможем убежать от огня в безопасное место. Мы с Максом уже не бежали, а стояли и таращились на медведя – так, как таращился на меня старый заяц, прежде чем я его убила. Макс будет первым снесен бегущим чудовищем. Мысленно я уже видела, как Макс лежит передо мной с окровавленной головой. Такого произойти не должно! Такого не должно произойти с моим Максом. Максом, принадлежащим Орхидее.

Да, я была его Орхидеей!

Из-за сильного страха за него я забыла о страхе за саму себя и очнулась от оцепенения, в которое только что впала. Медведь уже подбежал к деревьям, которые находились к нам ближе всего – где-то на расстоянии в двадцать собачьих туловищ. Я еще могла успеть удрать – и не просто могла, а должна была, – но мне очень хотелось ни в коем случае не допустить, чтобы медведь изувечил Макса. Поэтому я встала перед своим спутником.

Земля под моими лапами дрожала все сильнее. Медведь снова заревел и широко разинул пасть, показывая мощные зубы. Зловонное дыхание этого чудовища уже даже вытеснило едкий запах дыма, который не только поднимался черными клубами к небу над нашими головами, но и струился между деревьями.

– Рана! – крикнул Макс, когда понял, зачем я встала перед ним.

В этот момент я уже больше не была для него Орхидеей. Это больно укололо меня в сердце, хотя я и была сейчас на волосок от смерти. Если я погибну, а он выживет, он не должен петь балладу о Максе и Ране. Расстояние до медведя сократилось до десяти собачьих туловищ.

– Бежим отсюда! – рявкнул Макс и встал рядом со мной.

Я, однако, уже не могла даже пошевелиться и лишь смотрела в глаза медведя, блестевшие от гнева и паники.

Оставалось лишь пять собачьих туловищ.

Я не могла оторвать взгляд от медведя.

– Беги, Рана, беги! – рявкнул Макс, стоя рядом со мной.

Вот здесь и закончится мой жизненный путь. Может, даже лучше быть растоптанной медведем, нежели сожранной огнем.

Но что делает Макс? Вместо того, чтобы позаботиться о своей собственной безопасности, он подошел ко мне еще ближе. Может, он хотел пихнуть меня – как тогда, в парке, когда у меня был приступ кашля? Однако тогда моя попытка пожертвовать собой ради него закончилась бы ничем.

Лишь четыре собачьих туловища.

Макс укусил меня за бедро. От боли я даже взвыла.

Лишь три собачьих туловища.

– Да беги же ты! – рявкнул он.

И поскольку даже эта боль не заставила меня броситься бежать…

Лишь два собачьих туловища.

…Макс сказал:

– Если мы хотим, чтобы у нас когда-нибудь были детеныши…

Лишь одно собачье туловище.

…и в самый последний момент мы оба отпрыгнули в сторону.

Медведь пронесся мимо нас. Земля при этом тряслась так, что мы с Максом едва не потеряли равновесие. Мы посмотрели вслед медведю. Мы не представляли для него никакого интереса, а просто оказались у него на пути.

В этот момент возле нас села на землю птица с серым оперением. Она была еще меньше, чем Синее Перышко. Одно крыло у нее обгорело. Точнее говоря, она не села, а просто шмякнулась с неба на землю. Едва упав, она тут же потеряла сознание. Я почувствовала запах нежного подгорелого мяса. Этот запах – страх смерти, – удушливая жара и все более сгущающийся дым затуманили мое сознание. Когда на меня начали падать первые клочья пепла, меня охватила паника. Я бросилась бежать, не обращая ни малейшего внимания на Макса. У меня мелькнула мысль, что мне ни в коем случае нельзя начать кашлять, потому что если я начну, то уже не смогу остановиться.

Я пыталась на бегу успокоить себя тем, что этот пепел – от сгоревших деревьев, а не от сожженных собак.

Я повернула голову в сторону Макса. Его запах был вытеснен запахом пожара, и из-за потрескивания горящей древесины я уже не слышала его тяжелого дыхания. Поэтому я могла воспринимать его только своим глазом. Увидев его, я почувствовала облегчение и перестала бояться пепла.

«Мы всегда будем находить друг друга, потому что наша любовь сильнее забвения», – так пообещал Анатьяри своей Йедде, и это было неправдой. А вот для Макса и для меня это станет правдой.

Если мы здесь, в лесу, сгорим, то увидимся снова в другой жизни. Почему бы нам попросту не отдаться на произвол огня?

43

Я остановилась и обернулась. Мне захотелось посмотреть на огонь, который наводил такой ужас на всех животных – даже на медведя. Языки пламени показались мне удивительно красивыми. Я видела, как они перескакивают с одного дерева на другое, пожирая ветки и листья и устремляясь с кроны вверх так, будто они хотели добраться до самого неба.

Если мы с Максом не сможем от них убежать и они до нас доберутся, то у нас не должно быть больше никакого страха.

Никакого страха.

Какая замечательная мысль!..

– Ты не должна сдаваться, – сказал Макс, тоже остановившись.

Он не бросил бы меня. Не бросил бы ни при каких обстоятельствах.

– А мне хотелось бы это сделать.

– Но ты тогда умрешь.

– Ну и что? – ответила я.

– Что ты такое говоришь? Мы ведь вот только-только друг друга нашли!

– И опять найдем друг друга в следующей жизни.

– Но уже не как Макс и Орхидея.

– Ты только что снова назвал меня Раной.

– Какое бы ни было у тебя сейчас имя, ты – это ты. А вот в следующей жизни ты уже не будешь такой, как сейчас.

– Не буду?

– Мы в каждой нашей жизни – другие. Фрейя и Бальдр, Ровер и Айме… Они все были не такие, как мы. В их жизни происходили другие события, и они обитали в других телах…

– В телах с двумя глазами. У меня снова появится второй глаз, – с тоской сказала я.

– Возможно. Однако сейчас ты не кто-то иной, а Рана, именно потому, что у тебя была вот эта жизнь. Эту часть себя ты потеряешь навсегда, если мы умрем.

– Я бы ее с удовольствием потеряла.

– А я люблю эту часть тебя.

– Ты любишь Рану? – спросила я.

– Даже больше, чем Орхидею.

– Значит, ты будешь любить меня и в следующей жизни.

– Да, потому что такова наша судьба. Однако сейчас я люблю тебя потому, что так велит мне мое сердце!

– А другой любовь быть и не должна… – тихо сказала я.

– А другой любовь быть и не должна.

Я снова посмотрела на языки пламени. Они приблизились к нам уже на расстояние в несколько собачьих туловищ и, казалось, хотели нас окружить.

– Как нам от них удрать? – спросила я.

– Нужно верить в то, что мы сумеем это сделать.

Макс подошел ко мне совсем близко, и я, несмотря на дым и жар, снова смогла почувствовать его запах. От Макса пахло не страхом, а надеждой. Так, как пахло в пустыне от Дьялу. Хотя нет, намного сильнее. Он ведь был не Дьялу. Он был Максом!

– А что позволяет тебе в это верить? – спросила я, и мне захотелось, чтобы он сумел передать мне часть своей надежды и чтобы я благодаря этому нашла в себе силы жить этой своей жизнью, а не желать перейти к следующей.

– Ты.

– Я?

– Не может быть, чтобы мы нашли друг друга только для того, чтобы тут же снова потерять!

Теперь от него начал исходить и тот другой запах, который я тоже чувствовала в пустыне от Дьялу. Этот запах смог оттеснить все другие – запахи пепла, дыма и даже смерти. Это был запах любви.

Я посмотрела на языки пламени, которые уже охватывали деревья, находящиеся непосредственно вокруг нас. Несмотря на это, исходящий от Макса запах оставался таким же сильным. Я, окрыленная желанием чувствовать этот запах еще как можно дольше, наконец бросилась бежать, спасая свою жизнь. Спасая нашу совместную жизнь.

44

Пробежав расстояние во многие сотни собачьих туловищ, наталкиваясь снова и снова на других спасающихся бегством животных, которые обращали на нас так же мало внимания, как и мы на них, мы снова почуяли воду. Мы побежали дальше и вскоре оказались возле реки, которая – спасибо прародительнице собак! – была такой широкой, что сможет задержать пожар – по крайней мере, на некоторое время. Вниз по ее течению плыло несколько погибших животных.

Мы прыгнули в воду и переплыли реку. Когда мы уже вышли на другой берег, мою заднюю левую ногу охватила судорога. Я присела на теплую траву. Позади нас – на другой стороне реки – огонь подобрался уже к самому берегу. Удержит ли его вода? Я вдруг очень сильно в этом засомневалась. Поэтому я поднялась на ноги и осторожно пошла вперед. Лапу еще не до конца отпустила судорога, однако я вполне могла идти. Мы пошли по траве мимо следов медведя и углубились в еловый лес. Местность здесь была намного более пересеченной. По мере того, как мы продвигались вперед, запах дыма слабел, небо над нами немного прояснялось, а жар становился уже не таким невыносимым.

– Как, по-твоему, возник этот пожар? – спросил Макс. – Может, солнце слишком долго светило на какой-нибудь очень сухой сук?

– Дело тут не в солнце.

Мне это стало ясно сразу же, как только Макс задал этот вопрос.

– А в чем же тогда?

– Его устроила та женщина.

– Что? – очень сильно удивился Макс. – Даже такая женщина не может обладать столь большой властью над природой.

– Я видела, что в ее глазах пылает огонь, – сказала я. – Она представляла себе, как мы сгораем.

От Макса по-прежнему пахло любовью, но уже не так сильно, потому что этому запаху теперь приходилось бороться с запахом страха. Я же не чувствовала вообще никакого страха: для этого я слишком устала. Слишком устала от голода, жажды, готовности к борьбе или желания умереть. Слишком устала от всех этих рассказов Максу о Йедде и от своих размышлений о том, идет ли она за нами по пятам или просто дожидается, когда нас уничтожит огонь.

– Стой! – вдруг сказал Макс.

Он тоже, похоже, очень устал, но сил у него оставалось все же побольше, чем у меня. Он приподнял левую заднюю ногу, вытянул морду вперед и принюхался. Я хотела было последовать его примеру, но тут же выругала саму себя, потому что перенесла вес на свою все еще ноющую левую лапу. Тогда я перенесла его на другую сторону и, тоже принюхавшись, учуяла, что медведь где-то неподалеку. Возможно, на расстоянии в двадцать или тридцать собачьих туловищ от нас. Однако шагов его слышно не было. Как и его сопения. Лишь равномерное дыхание. Он, похоже, уже никуда не бежал в панике, а попросту спал, потому что сильно устал, пока спасался. Но что будет, если он проснется и учует нас? Не почувствует ли он голод и не нападет ли на нас?

– Давай пойдем обратно, – тихо сказала я.

– Мы не можем поворачивать назад, – возразил Макс. – Не забывай о пожаре.

Небо постепенно окрашивалось в красный цвет – не столько уже начавшим заходить солнцем, сколько пожаром. К нам потянуло более густым дымом. Огонь, похоже, преодолел реку и охватил уже первые ели на этом берегу.

– Тогда нам нужно обойти медведя по большой дуге, – сказала я и из последних сил подавила в себе желание лечь на землю и закрыть глаз.

– Но если мы пойдем по большой дуге, – начал рассуждать Макс, – мы потеряем драгоценное время и не успеем выбраться из леса.

– Откуда ты знаешь, что лес впереди нас вскоре закончится?

– Все животные бегут именно в этом направлении.

– Но если мы пойдем не по дуге, а напрямик, мы угодим медведю прямо в лапы, – стала настаивать я.

– Мы можем прошмыгнуть мимо него тихонько – так, чтобы его не разбудить.

– Глупости. Мы сделаем сейчас так, как я говорю.

Прежде чем Макс успел мне что-то возразить, я направилась искать путь по дуге вокруг медведя. Макс молча последовал за мной. Я все время слышала похрапывание медведя. Он так и не проснулся, пока мы обходили его стороной. Однако теплый ветер доносил до меня его сильный запах, и меня от этого запаха тошнило. Только после того как мы обошли его по большой дуге и равномерного дыхания этого монстра уже не стало слышно, Макс снова решился что-то сказать. Он показал мордой на холм:

– Это, видимо, и есть то направление, в котором бежал медведь.

– Ну так он, видимо, и побежит в этом же направлении, когда проснется, – сказала я.

– Нам придется рискнуть, если мы хотим добраться до безопасного места.

Мы пошли между огромными елями, которые, казалось, доставали верхушками до самого неба, и вскоре оказались на вершине холма. Воздух там был еще жарче, а небо так затянул дым, что не было видно ни звезд, ни луны, которая уже должна была бы появиться на небосклоне. Мне вдруг пришла в голову одна мысль. Если звезды вовсе не были умершими собаками (то есть те находились в промежуточном мире), то они вполне могли быть неродившимися детенышами, которые не попали в промежуточный мир. Для меня было бы утешением знать, что среди звезд есть и души тех детенышей, которые так и не родились у Фрейи, Айме и всех других самок.

У нас под ногами поспешно поползли куда-то несколько кротов, но мы их быстро обогнали. Они были уж слишком медленными, а потому пережить эту ночь им явно не удастся.

Хруст и потрескивание сгорающих деревьев становились все более громкими, и вскоре на нас опять начал падать пепел.

Мы продвигались вперед уже медленнее, потому что я едва могла наступать на свою ноющую левую лапу. Если мы, преодолев этот холм, не выберемся из леса или, по крайней мере, не набредем еще на одну реку, которая задержит огонь, мы очень скоро погибнем. Я – потому, что уже вот-вот упаду и не смогу подняться, а Макс – потому, что не захочет меня бросить. И для меня в эти последние мгновения моей жизни уже не будет больше утешением то, что мы возродимся в новой жизни. Ведь мы – Макс и Рана – потеряем друг друга навсегда.

И тут вдруг мы услышали позади себя рев медведя. Бежавшие слева и справа от нас животные прибавили скорости, и мы последовали их примеру, хоть я с большим трудом заставила себя бежать чуть быстрее.

Медведь снова громко заревел – так, будто решил напугать весь мир.

– Он хочет на кого-то напасть, – сказал, тяжело дыша, Макс.

– Может, на нас? – спросила я, тоже тяжело дыша.

Рев медведя стал еще громче.

– Нет, рев доносится с того места, где он спал. Он к нам не приближается.

На кого же тогда рычал медведь?

– Когда он убьет эту свою жертву, он снова побежит в нашем направлении, – сказал, с трудом переводя дух, Макс, и я поняла, что если мне еще раз придется натолкнуться на медведя, то у меня уже не хватит сил на то, чтобы от него удрать. Ни эфемерная надежда обзавестись детенышами, ни отрадный запах любви не окрылят меня так, чтобы я смогла улететь.

Медведь ревел на весь лес. Я на мгновение представила себе, как оказываюсь прямо перед ним и он разрывает меня на части своими когтями. И тут вдруг раздался звук, похожий на удар грома.

Все животные в ужасе остановились. В том числе и мы с Максом. Медведь взвыл. Он взвыл так, будто ему было очень больно.

Послышался второй удар грома.

Медведь перестал выть и теперь лишь хрипел.

Крысы были первыми, кто снова побежал дальше. Остальные звери последовали за ними. Только мы с Максом продолжали стоять и прислушиваться к хрипу, издаваемому медведем.

Воздух разорвало еще одним ударом грома. Медведь затих.

45

– Это было как грохот ружей, которые я видел по телевизору, – сказал Макс, и его ноги задрожали.

– А что это – ружья?

– Металлические палки. Люди используют их для того, чтобы убивать.

– Значит, это не кто иной, как Йедда, – констатировала я.

Хоть я и не чувствовала ее цветочного запаха, у меня не было сомнений в том, что это именно она. Мои ноги задрожали так сильно, что мне очень захотелось прилечь на землю.

– Ты знаешь, как зовут эту женщину? – удивился Макс.

– Нам нужно бежать отсюда, – рявкнула я и помчалась дальше вверх по склону, несмотря на свою ноющую лапу.

– Ты знаешь эту женщину? – крикнул мне Макс, быстро меня догнав.

– Я видела ее во сне. В нем она относилась к нам хорошо.

– Относилась к нам хорошо? Я ничего не понимаю.

– Это была она и в то же время не она.

– А-а, в другой жизни… – начал понимать Макс.

– Она была и тем человеком в маске ворона, – пояснила я, – и человеком с кнутом.

– Наш убийца, получается, бывает то мужчиной, то женщиной?

– Да.

– Может, и я тоже был в твоем сне самкой? – фыркнул Макс.

Это было очень нелепо: мы бежали в сумерках, разгоняемых светом пламени, вокруг нас спасались бегством перепуганные звери, нас преследовала Йедда, но, тем не менее, мне захотелось остановиться, сесть на землю и захлопать от смеха по земле хвостом. Мысль о том, как выглядел бы Макс, если бы он был самкой, показалась мне очень забавной.

– А ты, наверное, была самцом, да?

Макса, похоже, такие мысли одновременно и позабавили, и ошеломили.

– Нет, мы и в той жизни были…

Я запнулась, потому что в этот момент послышался еще один удар грома. Он послышался где-то сбоку от нас. Йедда, видимо, уже бежала вверх по склону. И, наверное, сил у нее было побольше, чем у нас. Животные, находившиеся вокруг нас, бросились прочь от того места, где раздался гром. Для них, похоже, было не важно, что при этом они потеряют ценное время, нужное для того, чтобы удрать от пожара.

Мой инстинкт требовал, чтобы я последовала за ними, однако мой разум погнал меня дальше в том направлении, в котором, как я полагала, нужно было бежать, чтобы выбраться из этого леса. Но Макс вдруг резко остановился и сказал:

– Мы не побежим дальше ни одного шага.

Я тоже остановилась и удивленно посмотрела на него.

– Мы не будем от нее убегать. Мы на нее нападем!

Вид у Макса был решительный. И отважный. Макс сейчас был уже совсем не тем псом, который драпал от детей на мусорной свалке. Он был теперь псом, которому уже доводилось убивать. Однако он неадекватно оценивал себя и наши шансы в борьбе с Йеддой. Она ведь была отнюдь не косулей.

– Не впадай в безумие, – возразила я.

– Безумие в данном случае заключается в том, чтобы всю свою жизнь позволять кому-то на тебя охотиться.

– Во всех предыдущих жизнях она нас всегда убивала.

– Однако в этой жизни мы с тобой – Макс и Орхидея.

Он снова назвал меня так, как называется самый красивый цветок на свете.

– Но у нас уже нет больше сил. А даже если бы и были, Йедда все равно бы нас одолела.

– Возможно, – сказал в ответ Макс.

– Возможно? Не возможно, а наверняка!

Было безумием сейчас об этом спорить. Нам следовало бежать вперед, подальше отсюда!

– Я сильнее, чем думал, – ответил Макс.

Вид его черной морды, освещенной красноватым светом пожара, был сейчас таким впечатляющим, что я едва не поверила, будто он может победить Йедду.

– Вот увидишь, Рана, – продолжал Макс. – Я докажу, что достоин тебя.

Мы стояли в удушающей жаре надвигающейся ночи и ждали Йедду. Сначала я услышала ее шаги – тихие, едва различимые в шуме беснующегося пламени. Затем я различила ее цветочный запах сквозь запахи, исходившие от различных животных и от горящих деревьев. Прошло еще немного времени – и она показалась между деревьями. На ней была длинная черная ненастоящая шкура, полностью закрывавшая ее руки и ноги. Ее волосы были собраны в пучок на затылке. В руке она держала металлическую палку. Половина ее лица была затенена, но та половина, на которую падал отсвет пламени, имела устрашающий вид.

Макс зарычал. Как будто это могло произвести на нее какое-то впечатление. Надеяться ее одолеть было ужасной ошибкой.

Йедда остановилась от нас на расстоянии в несколько собачьих туловищ. Ее лицо, наполовину освещенное и похожее на половинку луны, усмехнулось. В ее освещенном глазу, похоже, снова вспыхнул огонь. Мне захотелось, чтобы все ее лицо оказалось в тени.

– Вы, стало быть, еще не сгорели, – в ее голосе чувствовалось одобрение. – Вы бегаете быстрее, чем движется огонь.

Макс напряг ноги. Он, по-видимому, намеревался наброситься на Йедду и впиться зубами ей в горло – так, как он поступил с самцом косули. Я попыталась крикнуть ему: «Не делай этого!» – но из моей глотки не вырвалось ни единого звука.

– Значит, я должна вас пристрелить, чтобы огонь мог вас сожрать.

Йедда приподняла металлическую палку (я была уверена, что именно из нее раздались удары грома, прикончившие того медведя). Она направила палку на Макса, который еще сильнее напряг ноги. Но тут вдруг вдали раздался рев медведя. Он, видимо, был еще жив, и это явно ошеломило Йедду: она слегка опустила свою палку. Именно в этот мгновение Макс бросился на нее, сбил ее с ног и навалился всем своим весом ей на грудь.

Йедда гневно заорала. Однако на Макса это не произвело ни малейшего впечатления, и я увидела при красноватом свете пожара, как он разинул пасть, чтобы впиться ей зубами в шею. Йедде, однако, удалось стремительно втиснуть между своим лицом и его мордой руку. Зубы Макса впились в плоть ее руки.

Йедда, чье желание нас убить было, по-видимому, сильнее любой боли, которую ей сейчас мог причинить Макс, с силой отшвырнула Макса от своей груди, да так, что он отлетел от нее на расстояние почти в три собачьих туловища, ударился о дерево и шлепнулся возле него на землю. Я на мгновение испугалась, что он потерял сознание, а потом я этому даже обрадовалась, подумав, что он в бессознательном состоянии не почувствует боли, если Йедда ему ее причинит. Однако Макс открыл глаза и попытался подняться на ноги. Но не успел он этого сделать, как Йедда резко вскочила и направила на него свою металлическую палку. В этот момент я почувствовала, что от того конца палки, который был направлен в сторону Макса, исходит холодный дым, от которого не пахло ни обуглившейся древесиной, ни сгоревшими живыми существами. Йедда, похоже, могла каким-то чудесным образом заставлять эту палку громко плеваться огнем. Она вот-вот уже убьет нас обоих, и мы в своей следующей жизни не будем помнить ничего о том, что с нами произошло. Мы не будем знать, что когда-то жили на земле как Макс и Рана.

Мой Макс умрет.

Умрет, конечно же, навсегда.

От этого осознания мое сердце болезненно сжалось. Я взвыла от жалости к неродившимся детенышам, которые превратились в звезды. Мой вой был таким громким, что он заглушил шум пожара и рев приближающегося к нам медведя.

Йедда, отвернувшись от Макса, посмотрела на меня. К исходившему от нее запаху цветов примешивался запах крови. Йедда только что до крови прикусила губу – как будто она изо всех сил пыталась не завыть вместе со мной. Может быть, она снова вспомнила о том, как мы были сестрами?

Она подошла ко мне. Максу представилась возможность дать деру и спастись, но этот болван оставался на месте. Поэтому я завыла еще громче и замолчала лишь тогда, когда Йедда подошла ко мне вплотную. Пожар все быстрее приближался к нам, горячий ветер все сильнее дул мне в мордочку, а медведь, бегущий к нам вверх по склону, издавал рев, полный ненависти. Йедда, освещенная пламенем, дрожала. Дрожала, хотя и было очень жарко. Она еще раз прикусила себе губу, а затем раскрыла рот, выплюнула кровь и сказала:

– Ты его любишь.

Эта чертова самка любила этого самца. Иначе она не стала бы так громко выть. Получалось, что было уже поздно пытаться разорвать вечный цикл. Все опять начнется с начала. Смерть. Жизнь. Воспоминания.

Йедда заорала, как безумная. Я никогда не смогла бы даже вообразить, что живое существо может так громко вопить. Она кричала так, будто медведь рвал ее живьем на части. Я не могла ей в этот момент не посочувствовать.

Я кричала от охватившей меня боли, повернув лицо к ночному небу. Моя душа заболела сильнее, чем в предыдущей жизни, когда мне приходилось очищать концлагерную печь от пепла сожженных в ней детей. Я еще совсем недавно стала очень сильно надеяться на то, что мне наконец удастся избежать своей судьбы, однако теперь получалось, что никуда мне от нее не деться. Ни в этой жизни, ни в следующей, ни в следующей за ней – в общем, ни в какой. И так до бесконечности, все то время, пока мое тело может и дальше существовать на земле, где души могут переселяться из одной оболочки в другую. Какая же замечательная наступит эпоха, если вся планета станет безжизненной пустыней! Из чего будет состоять эта пустыня – из песка, огня или льда – не имеет большого значения, потому что все души будут пребывать в промежуточном мире. Ни одной из них уже не придется мучиться на земле.

Сквозь свой собственный крик я вдруг услышала, как громко скулит эта самка. Скулит не от страха, а от… Я никак не могла разобрать… от сочувствия ко мне? Совсем как тогда, когда погиб Анатьяри.

Йедда перестала орать и уставилась на меня. Ее глаза уже не сверкали. Их выражение показалось мне удивленным. У меня не получалось учуять, нападет ли она на меня сейчас или же, утомившись от своего неистового крика, присядет на землю. Никто из нас – ни она, ни я – уже не обращал внимания на Макса.

Сестра. Эта самка когда-то была для меня сестрой. Как было бы замечательно, если бы у меня опять появилась сестра. Эта мысль меня ошеломила: она ведь уже давно не приходила мне в голову. Однако эта самка на протяжении уже многих тысяч лет больше не воспринимает меня как сестру. Она ведет себя совсем не так, как в предыдущей жизни. Я присмотрелась к ней повнимательнее. Хотя отсутствие одного глаза очень сильно ее уродовало, она, тем не менее, при свете пламени показалась мне удивительно красивой. Возможно, потому, что она была первым существом, которое посочувствовало моему вечному бремени. В этот самый момент, когда я стояла, как заколдованная, перед ней и уже хотела к ней прикоснуться, на меня во второй раз напал ее пес.

Макс повалил ее на землю. Это его нападение было более мощным и хладнокровным, чем нападение на самца косули. Он точно знал, что хочет сделать. Он, на этот раз уже ни мгновения не медля, вцепился зубами в лицо Йедды.

Черный пес набросился на меня и впился зубами в мое лицо. Мои щеки и шея покрылись кровью. Если он сейчас перегрыз бы мне горло, я отправилась бы в промежуточный мир. Я с удовольствием умерла бы. В этот момент мне показалось бы даже замечательным, если бы я не попала в промежуточный мир, а вообще исчезла бы навсегда. Даже это было бы для меня лучше, чем снова и снова страдать, не видя этим страданиям ни конца, ни края. Лучше вообще не существовать, чем существовать подобным образом. Поэтому я подставила этому псу свое горло.

Макс, похоже, хотел снова вцепиться зубами, но уже так, чтобы положить конец всему – самой Йедде, ее охоте на нас, нашему страху. Но тут снова заревел медведь. Он был сейчас уже совсем близко. В его реве чувствовались и испытываемая им боль, и охвативший его гнев. Еще немного – и он окажется возле нас. Что произойдет, если Йедда будет уже мертва? Нападет он на нас? Нам с Максом необходимо убежать отсюда еще до того, как медведь появится здесь. Более того, к нам приближался не только медведь – нас постепенно окружали языки пламени. Нам нужно поскорее убраться отсюда. Наконец-то убраться отсюда! Поэтому я крикнула Максу:

– Мы должны отсюда убежать! Немедленно!

Но кричала я также и из-за Йедды. Я не хотела, чтобы она умерла. Для меня она была моей сестрой в пустыне, и я попросту не могла желать ее смерти – а особенно сейчас, когда я увидела и услышала ее боль.

Однако прежде всего я кричала из-за Макса. Его нежная душа не выдержит, если он сейчас станет убийцей.

Но Макс меня не слушал и не спрыгивал с груди Йедды. Моя сестра тоже не двигалась. Она даже подставила Максу шею. Она хотела умереть. А он хотел ее убить. Я была единственной, кто не хотел, чтобы это произошло.

– Макс!

Он никак не отреагировал.

– Оставь ее!

Теперь он повернул голову ко мне. Его явно удивило это мое настойчивое требование.

– Пожалуйста.

Я сейчас просила сохранить Йедде жизнь, к которой она сама, похоже, была совершенно равнодушна.

Самка хотела спасти мне жизнь.

Она, получается, снова стала моей сестрой.

– Кусай, – тихо сказала я черному псу, навалившемуся мне на грудь.

Он повернул свою морду ко мне.

Моя сестра снова залаяла.

– Кусай! – повторила я.

Но он, послушав не меня, а ее, спрыгнул с моего тела, подбежал к ней, и они вместе помчались прочь.

Мы бежали изо всех сил, спасая свою жизнь. Однако мои мысли оставались с Йеддой. Если она не поднимется с земли, то погибнет от огня. И я ничего не могла с этим поделать. Даже если бы я побежала обратно, к ней, как смогла бы я заставить ее спасать себя, если она сама хотела умереть?

Я огляделась по сторонам. Только те скопления деревьев, которые находились непосредственно вокруг меня, еще не были охвачены огнем. Я сгорю. Сгорю, как когда-то сгорела на костре у столба, к которому меня привязал друид. Разум говорил мне, что моя душа отправится в промежуточный мир, чтобы затем снова родиться на свет. Однако инстинкт моего тела, который не знал, что оно является лишь мимолетной оболочкой, испугался надвигающейся смерти. Он испугался еще больше, когда земля подо мной задрожала. Я повернула свое окровавленное лицо в сторону. Этот медведь меня нашел. Он вдруг поднялся на задние лапы. Источая ненависть, словно какой-то бог мести, он бросился на меня.

46

Мы бежали и бежали, и каждый раз, когда я хотела остановиться, Макс подталкивал меня своей мордой вперед. Один раз он меня даже укусил, потому что я вознамерилась улечься на землю. Без него мне в эту ночь выжить не удалось бы.

А еще он первым кое-что учуял. Мой нос от жара и дыма уже почти ничего не воспринимал, а вот Макс, принюхавшись на бегу, сказал:

– Трава.

– Что?

– Где-то вон за тем холмом лес, похоже, заканчивается, – пояснил он.

– Мы там будем в безопасности?

– Не знаю. Но пищи для огня там будет уже не так много.

Мы добрались до вершины холма и увидели в красноватой от света пожара тьме, что и на противоположном склоне холма густо растут деревья. Однако от основания холма начиналась долина, заросшая высокой травой. Насколько далеко она тянулась – этого мы разглядеть не смогли. Над ней нависли дождевые тучи. Как бы мне хотелось оказаться сейчас там, внизу, в этой долине! Даже в самые жаркие дни на мусорной свалке я не жаждала дождя так сильно, как сейчас.

Сбегая вниз по склону холма к долине, мы почувствовали ветерок, который гнал дождевые тучи в нашу сторону. Огонь, уже перебравшийся через вершину холма, стал распространяться медленнее. Макс, все время старавшийся держаться сбоку от меня, увеличил скорость. Я попыталась как могла от него не отставать, стараясь не обращать внимания на то, что моя задняя лапа все еще болела.

– У нас получилось! – вдруг крикнул Макс.

Я его уже не видела, только слышала его и чувствовала его запах. Он, похоже, уже достиг границы леса. Я испугалась, что он на радостях помчится вперед еще быстрее и будет бежать по заросшей травой равнине и ночью, и днем, пока не окажется возле ее противоположного края. Я попыталась увеличить скорость, чтобы не остаться здесь в одиночестве, но тут вдруг отказала моя левая задняя нога. У меня уже не получалось нагружать ее своим весом. Я стала медленно ковылять вниз по склону. Однако Макс вовсе обо мне не забыл. Он ждал меня на краю леса. Высокая трава доходила ему там до живота.

– Скоро пойдет дождь, – устало сказал он, когда я подошла к нему.

Меня пощекотал длинный стебель травы, доходивший мне до мордочки. Я чихнула и, подняв голову к небу, принюхалась: от него сейчас сильно пахло дождем, однако черные, как смоль, облака, которые несло ветром по направлению к нам, разразиться дождем пока еще не хотели. Что будет, если это так и не произойдет? Хватит ли лишь ветра для того, чтобы остановить огонь, или он начнет вслед за деревьями пожирать и траву?

Над нами пролетел рой ос, отправившийся на поиски нового дома. Мимо нас пробежало несколько крыс, причем не очень быстро: они тоже полагали, что здесь уже находятся в безопасности. Я увидела даже бабочку: ее оранжевые крылышки светились в темноте, будто они переняли цвет пламени. По траве пробежал зигзагами заяц. Он что, искал своих сородичей?

– Давай здесь поспим, – сказал Макс, когда мы отошли от леса на расстояние в пару сотен собачьих туловищ.

– Ты уверен?

– Да, – ответил он.

Поскольку я доверяла Максу, то согласилась и устало легла вместе с ним в траву. Я прижалась к Максу, внюхалась в запах его любви и задумалась обо всех тех опасностях, которых нам удалось избежать в этот день. И о том, что боялась за него даже больше, чем за свою собственную жизнь.

Если когда-нибудь получится так, что нам придется умереть, то я очень-очень надеялась, что умру раньше Макса. Смотреть, как он уходит из жизни на моих глазах, – такого я бы вынести не смогла.

47

Вскоре начался дождь. Наконец, наконец-таки начался дождь. Благодаря пожару, нагревшему воздух над горящим лесом, этот первый осенний дождь был теплым. Его большие капли шлепались на нас, пропитывали наш мех и вымывали из него пепел и пыль. Наш инстинкт настоятельно требовал, чтобы мы нашли себе убежище от ливня. Однако после такого долгого бега нам хотелось только одного – улечься на землю и не двигаться. Дождь превратил огонь на вершине холма в оранжевый туман. Макс закрыл глаза. Я последовала его примеру, но мне не давала покоя мысль о том, что он мог умереть прямо у меня на глазах. От нее я даже задрожала.

– Что с тобой? – спросил Макс, заметив, что я дрожу, и почуяв запах моего страха.

– Я… я не хочу, чтобы ты умер.

– Так я же жив, – сказал он и стал шлепать хвостом по влажной земле, как будто его слова были смешными. – Послушай-ка, как бьется мое сердце.

Я послушала, и это напомнило мне о том, как я когда-то слушала биение сердца Дьялу, а также биение маленьких сердечек детенышей в своей утробе. А точнее, в утробе Иналы… К моему глазу подступила соленая вода.

– Слышишь? – продолжал говорить Макс. – Мое сердце стучит…

Он не сказал «для тебя», но я знала, что он имел в виду именно это.

Я постепенно перестала дрожать. Мы лежали под проливным дождем, но нам не было холодно. Мой глаз уже почти закрылся, когда Макс вдруг спросил:

– Ты не хотела, чтобы я убил ту женщину, да?

– Я хотела, чтобы ты убежал от пожара, – ответила я, однако это была не вся правда.

– Ничего подобного. Ты не хотела, чтобы я ее убил!

– Это уже сделал огонь, – сказала я, и мне стало грустно, потому что Йедде, выходит, пришлось умереть мучительной смертью.

– А может, медведь, – сказал Макс.

– Медведь?

– Я слышал, как он опять рычал.

Мне стало еще больше жаль Йедду. Мысль о том, что она погибла в огне, показалась мне уже не такой ужасной, как то, что ее растерзал медведь. Возможно, потому, что, несмотря на мой страх перед огнем, я не могла себе даже представить, каково это – сгореть заживо. А вот каково это, когда один зверь убивает другого, я, наоборот, знала очень хорошо.

– Ты не хотела, чтобы я ее прикончил, – не унимался Макс.

– Да, – призналась я. – Я этого не хотела.

– А почему?

– Потому что стать убийцей – это для тебя было бы невыносимо.

Макс, подумав, сказал:

– Да, это было бы невыносимо.

– Но… – начала говорить и запнулась я.

Капли постепенно пропитывали нашу шерсть. Огонь в лесу шипел и дымился, пытаясь сопротивляться дождю.

– Но… что?.. – спросил Макс.

– Это была не единственная причина.

– Не единственная?

– Я не хотела ее смерти также потому, что она была моей сестрой.

– Твоей… сестрой?

– Нашей сестрой.

– Я не понимаю.

– Я ее видела во сне.

– Ты видела во сне, что она нас убила?

– В моем сне мы с ней принадлежали к одной стае. Я думаю, это была наша первая жизнь.

Я рассказала Максу о пустыне, об отчаянных поисках воды, о том, как хорошо относились к нам Йедда и Анатьяри, и – самое главное – о тайне, связанной с душами.

– Выходит, человек, который от одной жизни к другой преследует и убивает нас, когда-то был нашей сестрой, – ошеломленно констатировал Макс. – А что мы ей сделали такого, за что она нас так сильно ненавидит?

– Этого я не знаю, – ответила я.

Затем, уже тише, добавила:

– Уж лучше бы мне не снился этот сон. И уж лучше бы мне не снилось то, как она убила нас в пустыне. Как она убила тебя.

– Если я буду возле тебя, тебе уже не придется видеть такие сны, Орхидея.

– Меня зовут не Орхидея! – резко ответила я и тут же сама удивилась такому своему тону. Макс изумленно уставился на меня. Я немного отодвинулась от него – мне захотелось находиться от него на некотором расстоянии.

– Тебе больше хочется, чтобы тебя звали Раной? – спросил Макс.

– Мне просто не хочется, чтобы ты давал мне какие-то имена.

– Хорошо, хорошо, я понял, тебе хочется самой давать себе имена.

– Ничего ты не понял! – рявкнула я.

– Может, и не понял… – смущенно ответил Макс и тоже отодвинулся от меня.

Наши тела уже больше не касались друг друга, даже кончиками волосков. Я закрыла глаз и рассердилась на саму себя за то, что обошлась с ним так грубо. И что только со мной творится? Орхидея ведь красивое имя, тело Макса теплое, а его запах такой приятный, что мне даже не хотелось жить без него.

Однако я очень быстро поняла: если я буду держаться на расстоянии, он тоже на меня рассердится. Возможно, не сейчас, а когда-нибудь. Очень скоро. Тогда мы будем ссориться, и снова ссориться, и опять, и опять, и из-за всех этих ссор, сопровождаемых лаем и рявканьем, мы будем любить друга все меньше и меньше, пока вообще не перестанем друг друга любить. И тогда я уже не буду страдать, если мне доведется навсегда расстаться с Максом.

48

Несмотря на дождь, мы проспали весь день и всю ночь. На следующее утро еще слегка моросило. Вместо леса из земли торчали обугленные пни. Интересно, что же произошло с Йеддой?

Прежде чем я снова успела расстроиться, я встала, встряхнулась, чтобы хотя бы частично удалить из своей шерсти воду, и жадно попила из лужи. Макс последовал моему примеру. Затем мы отправились в путь по высокой траве, ничего друг другу не говоря. Я держалась от него чуть поодаль. Макса это обижало. К полудню мы – каждый для самого себя – поймали по парей мышей из одной мышиной семьи. Когда мы пошли дальше, Макс, нарушая молчание, сказал:

– За этой травой – холмы!

Ага, холмы… По ним, как говорила Синее Перышко, можно дойти до города, из которого происходил Макс и в котором жила его девочка Лилли. Мы, получается, правильно шли к ней, и я надеялась, что к моменту нашего прибытия к ней я научусь уже больше не любить Макса.

В последующие дни мы шли по холмам – вверх-вниз, вверх-вниз. Осень была уже в самом разгаре, и возникало ощущение, что она всячески старается компенсировать свою задержку. Хотя в дождях и случались перерывы (особенно к вечеру и утром), большую часть времени нас безжалостно поливало. Ветер был уже более холодным. Холмы становились все более крутыми и каменистыми, пока мы наконец не оказались в настоящих горах. Нам то и дело попадались небольшие скопления елей. Животным приходилось как-то бороться с непогодой. Зайцы большую часть времени сидели в своих убежищах. Пчел, ос и бабочек вообще не было видно. Птицы стаями летели на юг, и Макс счел правильным идти в том направлении, откуда летели птицы.

Однако не только поэтому я с каждым днем все больше и больше на него сердилась. Что бы ни делал Макс, это меня неизменно раздражало, и я то и дело сердито на него лаяла: и когда он помогал мне охотиться, и когда не помогал; и когда он разговаривал со мной, и когда молчал; и когда он пытался по ночам прижиматься ко мне, и когда он некоторое время спустя перестал пытаться это делать.

Каждый раз, когда я поступала подобным образом по отношению к нему, мне от досады хотелось облаять саму себя. Однако вместо этого я продолжала лаять на Макса – или на ветер, или на птиц, которым жилось совсем не плохо, потому что они имели возможность улететь от холодов на юг. Иногда я лаяла даже на хвою елей, когда мне казалось, что я чувствую в ней душу Йедды. От того, что она погибла, мне вроде должно было бы стать легче. Но почему-то не стало. Как раз наоборот. Я снова и снова задавалась вопросом, не находится ли сейчас где-то поблизости от меня ее душа, пусть даже она и должна была попасть в промежуточный мир. Может, она пребывает сейчас в ветре, в дожде или во влажной земле, по которой я бегу?

Вообще-то я вроде должна была бы чувствовать себя счастливее, чем когда-либо раньше в своей жизни. Рядом со мной был пес, который меня – меня! – любил и которого любила я. Однако я не чувствовала себя счастливой, потому что я очень сильно боялась, что когда-нибудь его потеряю. Наверное, именно в этом и заключается моя настоящая судьба – никогда не чувствовать себя счастливой.

Макс, как бы я себя ни вела, за все это время не сказал мне ни одного злого слова. В отличие от меня, ему удавалось наслаждаться тем, что уже больше не нужно бояться Йедды. Но, похоже, еще больше его радовало то, что он с каждым шагом все больше приближался к своей Лилли. А меня это, наоборот, все сильнее раздражало. Когда мы как-то раз незадолго до наступления темноты шагали по мокрой гальке, снова и снова подскальзываясь, у меня наконец-таки вырвалось:

– Любить девочку – это неестественно!

– Вовсе нет!

– И отвратительно!

– Ничего подобного!

– Они отняли у тебя возможность иметь детей!

Едва я это произнесла, как тут же поняла и едва не закричала об этом: они отняли эту возможность у нас!

– Это сделала не Лилли, – возразил Макс, и это был первый раз, когда в его реакции на мою очередную вспышку прозвучал едва уловимый гнев.

И это меня порадовало одновременно и в хорошем, и в плохом смысле. Мне хотелось, чтобы он по-настоящему разгневался на свою Лилли. Так, как гневалась на нее я.

– Из-за этого чудовища у нас с тобой никогда не будет детей!.. – рявкнула я.

Из глаз Макса закапала соленая вода. От него запахло стыдом, и хотя я тут же прониклась к нему состраданием и даже возненавидела саму себя за то, что причинила ему такую боль, я не смогла сдержаться и добавила:

– Если ты любишь эту Лилли, значит, ты любишь чудовище!

– Замолчи! – рявкнул Макс. Рявкнул громко и очень сердито.

Я в ответ сказала:

– Замолчу, когда захочу это сделать!

– Ты защищала еще большее чудовище!

– Что?

– Ты не захотела, чтобы я убил Йедду!

– Но я ее, однако, не люблю.

– Ты называла ее сестрой.

– А она и была сестрой для меня – а точнее, для нас – в одной из наших прошлых жизней.

– Она заслуживала того, чтобы умереть.

– Так она и умерла.

– Она убила Синее Перышко.

– Это мне известно!

– Но ты повыла немножко – и больше уже ни разу не сожалела по поводу смерти нашей подруги! – презрительно прорычал он.

Теперь стыдно стало уже мне. Я ведь и в самом деле по этому поводу не сожалела. Я тут же попыталась убедить саму себя, что я уже больше не сожалела о смерти Синего Перышка по той простой причине, что нам приходилось спасаться от пожара. Однако мы вот уже несколько дней были в пути, и нам не угрожали никакие опасности. Нам приходилось сталкиваться всего лишь с мелкими неприятностями вроде плохой погоды и сильно пересеченной местности. Мне пришлось признать, что из-за своего сильного гнева на Макса я ни разу не вспомнила о своей подруге. Не вспоминала, как она взвинчивала меня своими дерзкими словами! И как она отдыхала, сидя у меня на спине! Я вдруг почувствовала прикосновение ее коготков – как чувствовала иногда свой глаз в пустой глазнице и нерожденных детенышей из своей прошлой жизни у себя в животе. Из-за охватившего меня сильного стыда я пролаяла Максу:

– А ты тоже по поводу ее смерти не сожалел!

– Ничего подобного. Сожалел каждый день. Но только я держал этот внутри себя, – печально ответил он.

– Лжец, – пробурчала я.

– Я тебе когда-нибудь лгал?

– Ты так и не рассказал мне всей правды о том, почему ты оказался так далеко от своего дома, – попыталась я ему возразить.

– Но я лгал тебе или нет? – спросил он. – Я лгал тебе, как ты лгала мне, когда говорила, что знаешь дорогу ко мне домой?

– Нет, – признала я, и меня охватил еще больший стыд.

– Извини, – сказал Макс, который, конечно же, почувствовал запах моего стыда. Он вдруг остановился на расстоянии всего лишь в несколько собачьих туловищ от вершины холма. – Я не хотел тебя ни в чем обвинять.

То, что он не стал дальше мусолить эту тему, заставило смягчиться и меня.

– А я не хотела тебя обижать, – прошептала я.

– Пустяки.

– Нет, не пустяки, я не хотела говорить тебе ничего обидного…

– А я – тебе, – сказал он. – Ты дрожишь.

– Мне холодно, – пожаловалась я.

Мне очень хотелось об него погреться.

– Давай устроимся на ночлег вон там.

Он показал мордой на две как бы прислонившиеся друг к другу своей верхней частью каменные глыбы, между которыми было пространство вроде маленькой пещеры. В такой пещере мы будем защищены и от дождя, и от ветра. Пространство между глыбами было не очень большим по высоте, поэтому Максу, чтобы войти в него вслед за мной, пришлось пригнуть голову. Внутри было уютно. Землю покрывал мох, и она была немного влажной, но ветер здесь не дул в уши, и я почувствовала себя защищенной. Я легла на землю. Макс тоже лег, причем ближе ко мне, чем в предыдущие ночи, однако не так близко, как когда-то возле моря и в лесу перед пожаром.

– Может, споем песню о Синем Перышке? – спросил он.

– Песню? Какую песню?

– Какую-нибудь, которую сами выдумаем.

– Мы?

– А кто еще мог бы это сделать?

– Но зачем?

– Чтобы почтить ее память.

– Чтобы почтить ее память… – повторила я и поняла, что мы тем самым можем попрощаться с нашей подругой так, как следует. И поэтому я начала петь…

Синее Перышко, Синее Перышко…

…но тут же запнулась, потому что стала подыскивать подходящие слова и мотивы для этой песни. Макс нашел их быстрее меня.

Не такая птица, как все остальные.

Маленькая. Красная. И дерзкая.

Стала помогать двум собакам.

Такого не делала еще ни одна птица.

Сейчас летит ее душа на ветру.

– Этого мы не знаем, – перебила я его.

– Просто такая у нас песня, – возразил он. – Мы можем петь о том, что дает нам наша надежда.

Это было не просто умно – это было мудро. Поэтому я запела о том, чем наполняла меня моя надежда:

Душа Синего Перышка парит,

Освещенная солнцем,

Среди самых-самых

Счастливых душ.

– Подожди-ка, – перебил меня Макс, – а разве ты не говорила, что души умерших находятся в промежуточном мире в полном одиночестве?

– Но мы же можем петь и о том, чего мы желаем Синему Перышку.

– О скоплении душ, среди которых она чувствует себя уютно?

– Среди которых она чувствует себя любимой, – ответила я и снова запела:

Это были души птиц из ее стаи.

Синее Перышко боялась их,

Очень-очень сильно боялась.

Однако они простили ее

И окружили ее любовью.

Макс пропел:

Синее Перышко уже больше не была одна.

Она уже никогда больше не будет одна.

И затем мы пропели вместе:

Синее Перышко уже больше не была одна.

Она уже никогда больше не будет одна.

В своей песне мы с Максом подарили Синему Перышку покой, которого она заслуживала, и сделали ее при этом такой счастливой, какой она никогда не была после того, как стая ее изгнала.

– Больше не была одна… – еще раз тихо пропела я.

– Больше не была одна… – пропел и Макс, и от него еще сильнее запахло любовью.

Я вдруг снова стала бояться того, что увижу, как он умрет. Однако на этот раз я не зарычала на него, чтобы отогнать от себя. Нет, я просто его попросила:

– Пожалуйста, не умирай раньше меня.

– Что? – удивился он.

– Пожалуйста, не умирай раньше меня. Я этого не перенесу.

– Я не умру раньше тебя, – сказал он, и его голос при этом завибрировал в моем теле.

– Ты мне это обещаешь?

Он, конечно же, задумался, потому что пообещать такое было попросту невозможно. Как мог кто-то пообещать кому-то другому в этом мире, в котором щенята вполне могли умереть раньше своих родителей, что он будет жить дольше и что он ради кого-то другого примет на себя горечь утраты?

– Если это – то, чего ты себе желаешь… – начал Макс.

– Да, я этого себе желаю, – тихо сказала я.

– Тогда я обещаю тебе, что буду жить дольше тебя.

49

Когда я проснулась на следующее утро, еще шел дождь, но сквозь пространство между глыбами мне было видно, что небо вдалеке проясняется. Рядом со мной спокойно спал Макс. Я прислушалась к его дыханию и к биению его сердца и впервые после лесного пожара почувствовала себя хорошо. Я принюхалась к свежести дождя, капли которого падали строго вертикально перед глыбами на грязные лужи, и порадовалась солнечным лучам, которые скоро станут освещать мой мех. Если бы кто-то сказал мне в этот момент, что Йедды никогда не существовало, я бы ему, пожалуй, поверила. По крайней мере, мне захотелось бы в это поверить.

Когда я радовалась окружающей меня природе и желала себе никогда уже больше даже не думать о предыдущих жизнях и просто наслаждаться вот этой жизнью, я вдруг услышала приближающиеся шаги. Это, похоже, шли собаки. По направлению к нам двигалась свора приблизительно из шести особей. Двигались они проворно, но без суеты. Шаги были тяжелые – а значит, эти собаки были крупными. Крупнее Макса. Я посмотрела на него. Он все еще спал, и я не знала, что же мне ему сказать, если я его сейчас разбужу. То, что мы – не единственные собаки в этой местности, и так было понятно, но вот что это могло означать? Встретим ли мы сейчас новых спутников или новую опасность?

Прошло еще некоторое время, прежде чем я смогла почувствовать запах этих собак, поскольку его ослаблял дождь. Но при этом я констатировала, что запах, исходящий от их мокрой шерсти, вообще-то очень сильный. Он был сильнее запаха шерсти не только моих братьев и сестры на мусорной свалке, но даже запаха шерсти медведя.

Я ткнула мордочкой Макса. Ему не хотелось просыпаться. Я ткнула сильнее, он пошевелился и спросил, не открывая глаз:

– Что такое?

– Принюхайся, – тихо потребовала я.

Встревожившись из-за моего обеспокоенного тона, он стал принюхиваться, но по-прежнему не открывал глаза. Затем тихо спросил:

– Что это за животные?

– Собаки.

– Собаки так не пахнут!

Он наконец открыл глаза.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Там, где я живу, водится много разновидностей собак, и ни одна из них не пахнет так, как эти животные.

– Как видно, есть и такая, которая пахнет вот так, – сказала я, хотя и не была уверена в том, что говорю.

Хотя от этих животных не пахло ни жгучей ненавистью, ни кипучей кровожадностью, ни даже голодом, мой инстинкт подсказывал, что нам лучше спрятаться.

Выбегать из своей пещеры и пытаться спастись бегством – это было бы слишком опасно. Собаки, которые могут так проворно двигаться по склону горы, догнали бы нас очень быстро.

Мы могли только забиться подальше в свою пещеру в надежде на то, что они нас не заметят. Однако не отползли мы назад и на расстояние в одно собачье туловище, как почувствовали, что уперлись в каменную глыбу.

– Здесь есть какие-то животные, – услышала я голос, такой низкий, что голос Макса по сравнению с ним казался тоненьким тявканьем щенка.

– Добыча? – послышался еще более низкий голос, и мы с Максом затаили дыхание.

Хотя я попыталась успокоить себя тем, что собаки не едят собак, у меня не было уверенности, что эти животные – и в самом деле собаки.

– Нет, это не еда, – сказал первый голос.

– Нет, это не еда, – согласился второй голос, хозяин которого, по-видимому, тоже уже почувствовал наш запах.

Мы с Максом облегченно вздохнули: эти животные на нас нападать не станут.

– Но они, возможно, хотят отнять у нас нашу добычу, – сказал первый голос.

Ему уже не нужно было ничего добавлять для того, чтобы нам стало понятно, что теперь они точно на нас нападут.

– Они совсем близко, – снова послышался первый голос.

– Идите за мной.

Теперь стало ясно, что более низкий голос принадлежит вожаку и что мы оказались в западне.

– Нам нужно отсюда убежать, – тихо предложила я. Мне показалось, что просто сидеть здесь и ждать для нас слишком опасно. – Если мы побежим в двух разных направлениях и я сумею сделать так, чтобы они погнались именно за мной, тебе, возможно, удастся спастись.

– Нет, так не пойдет.

– Не пойдет?

– Я выйду к ним и объясню, что мы вовсе не хотим отнимать у них добычу.

– А если тебе не удастся им это объяснить?

– Удастся, – сказал Макс, однако он и сам, похоже, не был в этом уверен.

Он уже собирался встать, когда я сказала ему:

– Ты вообще-то обещал жить дольше, чем я!

– Да, обещал, – согласился он и остался лежать там, где лежал.

Спасаться бегством было уже поздно. Первое из приближающихся животных уже стояло на каменных глыбах, в пространстве между которыми находились мы. Нам не оставалось ничего другого, кроме как, еле слышно дыша, слушать, как над нами собираются другие животные, и надеяться, что они пройдут мимо нашего убежища. Но они, конечно же, этого не сделали.

Их вожак спрыгнул с глыб и встал перед входом в нашу пещеру. Сквозь ослабевающий дождь мы увидели худощавые, но сильные ноги, покрытые серой шерстью. Такие ноги не могли принадлежать ни собаке, ни какому-либо другому животному, которое нам в этой жизни уже доводилось видеть.

– Выходите! – резко потребовал вожак.

Тон его голоса не оставлял никаких сомнений в том, что если мы не выполним его требование, он зайдет в наше убежище и это будет означать для нас верную смерть. Макс первым выбрался из пещеры. Я, последовав за ним, наконец поняла, что это за животные с серой шерстью, которые один за другим спрыгивали с каменных глыб и становились рядом со своим вожаком.

– Вы, я вижу, собаки, – констатировал вожак.

– А вы – волки, – сказала я, стараясь говорить как можно более твердо.

50

Я еще никогда не встречала волков, но я всегда представляла их себе именно такими. Большими. Сильными. Дикими. Величественными. Даже одна имеющаяся среди них самка – и та производила неизгладимое впечатление. По сравнению с ними мы с Максом были похожи на безобидных комнатных собачонок, позволяющих людям водить их по городу на поводке.

– А что вы, собаки, делаете здесь, так далеко от города? – спросил нас вожак.

У него было темно-коричневое пятно вокруг глаза. Уму непостижимо: у него, как и у меня, было пятно, но никто к нему из-за этого презрительно не относился. Более того, он даже стал вожаком стаи!

– Мы хотим попасть к моим людям, – пояснил Макс.

Я тут же мысленно обругала его за это. Было ведь очевидно, что волки после таких его слов будут относиться к нам с еще большим презрением, чем уже относились. В конце концов, мы были меньше и слабее их, а у меня еще и недоставало одного глаза. Мне впервые за долгое время снова стало стыдно за свою изувеченную морду. Благодаря Максу я во время последнего этапа нашего с ним путешествия почти не вспоминала о том, что я калека, но вот теперь, когда я стояла перед стаей волков, да еще и такой впечатляющей, я снова почувствовала себя уродливой и тщедушной.

Волкам ответ Макса отнюдь не показался забавным. Хуже того, некоторые из них оскалились, а вожак презрительно сказал:

– Собаки, вы ужасно слабые.

– Мы не слабые! – рявкнула я.

– Не слабые?

Волк пошел ко мне, остановился очень близко от меня и дыхнул мне прямо в мордочку. Макс хотел было втиснуться между ним и мною, чтобы меня защитить, однако прежде чем он успел это сделать, я прорычала волку:

– Мы вообще-то преградили путь медведю и сумели удрать от огромного пожара. Вы можете похвастаться чем-нибудь подобным?

– Мы много сезонов назад даже убили одного медведя, – фыркнул вожак.

– А мы – гораздо более могучее чудовище, – заявила я.

– Более могучее, чем медведь?

Следовало ли мне рассказать вожаку стаи о Йедде? Поймет ли он, о чем идет речь? Известно ли волкам о промежуточном мире? Знают ли они, что у нас у всех есть душа? Имеются ли и среди волков такие, любовь которых сильнее забвения?

Дыхание вожака обдувало мою мордочку. Я посмотрела в его серые глаза. Они были холодными, без какого-либо света, без благожелательности. Нет, этот волк не был способен любить. И я на короткое мгновение ему позавидовала. Ему не приходилось бояться пережить смерть любимой волчицы. Тому, кто не любит, нет необходимости и чувствовать в сердце подобную боль.

– Что такое? – спросил вожак.

Он, похоже, учуял запах моей зависти, но не смог разобраться, что к чему.

– Ты не сможешь этого понять, – пролаяла я.

– Ты ведешь себя неуважительно, – сказал он, и его слова прозвучали так, будто это ему нравилось.

– Оставь ее в покое! – прорычал Макс необычно низким голосом, но его тон все равно был немного выше, чем тон голоса вожака стаи.

– Давайте убьем их обоих, и тогда они уже не смогут убивать оленей, которые принадлежат нам, – предложил волк, шерсть на хвосте которого была почти белой.

Вожак повернулся к нему и прорычал:

– Мы не убиваем собак. Это запрещено договором.

Договором? Ему известна история о волке-отце и собаке-матери?

Вожак снова повернулся ко мне.

– У тебя, похоже, такая же сильная воля, какая была у собаки-матери.

Да, она ему известна!

– Или ты, по крайней мере, такая же дерзкая, как Задавака.

Задавака была сестрой собаки-матери, и мне вспомнилось, что о ней пели:

Задавака задавалась

Перед всеми

Каждое утро, каждый вечер.

Задавака получала от всего

Огромнейшую радость.

– Значит, называй меня Задавакой, – нагло сказала я.

Вожак с довольным видом помахал хвостом. То же самое сделали и остальные волки – даже тот, у которого был белый хвост и который предлагал нас убить. А вот Макс махать хвостом не стал. Он ведь называл меня Орхидеей, и именно таким будет для него мое имя. Однако хотя мы друг друга и любили, имя себе я хотела выбрать сама. И почему бы мне не зваться Задавакой, если она получала от всего огромнейшую радость?

– Его зовут Макс.

Я показала мордочкой на своего спутника, а затем спросила:

– А как зовут вас?

Вожак стал называть имена волков своей стаи, и каждый из них, когда произносилось его имя, слегка качал головой вверх-вниз:

– Белый Хвост, Убийца Оленей, Гигантская Лапа, Воющий-на-деревья и Ненависть.

Волчица, которую звали «Ненависть», вела себя вообще-то дружелюбно. Да и исходивший от нее запах был не таким сильным, как от остальных волков. Может, мать назвала ее так, потому что она ненавидела свою собственную дочь?

– А как на самом деле тебя зовут? – поинтересовался у меня вожак.

Макс отпихнул меня своей мордой в сторону и встал перед вожаком. Меня это настолько ошеломило, что я даже не стала противиться. Ведь это было впервые в моей жизни, чтобы от пса из-за меня запахло ревностью. Такой запах я чувствовала раньше только от Грома, когда самцы из какой-то другой своры приближались к Песне. Мне понравился запах, исходящий от Макса. Я вдруг почувствовала себя, как моя сестра, которой я всегда завидовала, потому что она привлекала к себе все внимание самцов.

– Ее зовут Орхидея, – ответил Макс вместо меня, и я разозлилась, что он снова пытается навязать мне это имя.

– Меня зовут Пятно, – сказал вожак, ничем не показывая, счел ли он имя «Орхидея» красивым, дурацким или всего лишь странным.

На это раз уже я с довольным видом замахала хвостом.

51

Когда дождь прекратился, тучи рассеялись и на небе появилась радуга (в которой я, между прочим, увидела еще один признак того, что нам с Максом следует найти здесь для себя новый дом), волки повели нас через холм в еловый лес. Деревья в нем поглощали больше солнечного цвета, чем мне хотелось бы. Я бы сейчас с удовольствием погрелась. Однако это желание тут же было забыто, когда волки подвели нас к одному убитому животному. Плоть его туловища была почти полностью съедена. На голове у этого животного имелись рога, которые были крупнее и красивее, чем у самца косули, убитого Максом. Белый Хвост объяснил, что это животное – олень, и не преминул при этом дать нам почувствовать, насколько равнодушен он к тому факту, что его вожак решил поделиться с нами остатками добычи.

Пока мы с Максом доедали оленя, Пятно (мне все еще было удивительно, что кого-то звали так же, как и меня) стал рассказывать о древних временах, о собаке-матери, волке-отце и заключенном между ними договоре, а также о том, как их первенцы вместе создали стаю, чтобы тем самым закрепить мир между собаками и волками. При этом рыжий орел предсказывал им обоим, что у них никогда не будет детенышей. Однако собака-дочь и волк-сын – которых звали соответственно Умбра и Брин – не только дали отпор своим врагам, но и преодолели это мрачное предсказание.

– Все их дети были наделены удивительными способностями, – рассказывал Пятно, и это меня раздражало, потому что говорил он так, будто я еще никогда об этом не слышала. – Сыновья могли изменять свою внешность, а дочерям подчинялись растения.

– Деревья, цветы и трава? – спросил Макс, который этих сказаний раньше не слышал и поднял удивленный взгляд от остатков оленя. – И в чем подчинялись им растения?

– Сыновья в период великой войны превращались в кошек, чтобы можно было незаметно подкрасться к тем тварям, которыми командовала Кассиопея, – продолжал рассказывать Пятно, обращая на Макса не больше внимания, чем обращают на назойливую муху.

– Кассиопея? – удивилась я и тоже перестала есть.

Жирная кошка в том городе рассказывала мне, что Кассиопея будет идти по миру и рассказывать о Золотом Свете. О том, что Кассиопея жила в древние времена, эта толстая тварь с балкона даже не упомянула.

– А Кассиопея рождается снова и снова? – спросила я у Пятна.

– Рождается снова и снова? Что это означает?

Следовало ли мне ему это объяснить? Он сочтет меня сумасшедшей.

– Кассиопея – бессмертная, – пояснил нам всем вожак, – и она бродит по миру с того времени, когда внук волка-отца, превратившись в кошку, убил всех ее детей и изодрал тело Кассиопеи так, что она уже больше не могла иметь детенышей.

В этот момент я впервые в жизни почувствовала сострадание к кошке. Я почувствовала его не из-за того, что Кассиопея утратила своих детенышей, и не из-за того, что она уже больше не могла ими обзавестись, а из-за того, что она не могла умереть и забыть о том ужасе, который с ней произошел.

– От этой самки запахло состраданием, – фыркнул Белый Хвост, показывая на меня. – Она любит кошек.

– Собака-мать тоже посочувствовала Кассиопее, – одернул его Пятно, но сделал он это спокойно, не зарычав. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы Белый Хвост больше ничего не говорил. – Поэтому она приказала своим внукам не убивать эту кошку. Однако волк-отец не хотел, чтобы она не понесла вообще никакого наказания за совершенные ею поступки и за то, что она убила многих волков и собак, и поэтому он заставил ее испить из источника безвкусного плюща, вода которого дала ей вечную жизнь.

– А почему все собаки и волки сами не испили из него? – снова вмешался в разговор Макс. – Им ведь тогда уже не пришлось бы умирать.

Вопрос Макса, по-видимому, вызвал такую неприязнь у Пятна, что тот даже соизволил ему ответить:

– Смерть – это неотъемлемая часть жизни.

– Но они ведь могли бы ее избежать, – возразил Макс.

– Без смерти нет жизни, – резко заявил Пятно. – Оттягивать смерть настолько, насколько это возможно, – вот что придает смысл нашему существованию. Из-за нее мы охотимся, из-за нее мы обзаводимся детьми, из-за нее мы любим жизнь.

– И из-за этого мы любим также и смерть, – впервые вступила в разговор волчица по имени Ненависть.

Ее голос был не таким низким, как у остальных волков, и в голосе этом чувствовалась вовсе не ненависть, а, наоборот, любовь. Любовь к смерти. Но как вообще можно любить смерть?

Я, встряхнувшись, сказала: «Мне нужно чего-нибудь попить», – и направилась к особенно глубокой луже.

– Но только не эту воду, – предостерег меня Пятно.

У меня на мгновение затеплилась надежда, что это и есть источник безвкусного плюща, который дает бессмертие. Если бы Макс из него попил, ему бы уже никогда не довелось умереть, и тогда надо мной не висела бы опасность того, что мне придется о нем скорбеть. А если бы этой воды выпила и я, то тогда Максу тоже никогда не пришлось бы скорбеть обо мне. Мне, однако, тут же пришла в голову мысль, что он в случае моей смерти и не стал бы так уж сильно обо мне скорбеть. Иначе как бы он смог так запросто пообещать мне, что умрет не раньше, а позже меня? Такую клятву он мог дать только в том случае, если способен запросто выдержать боль, связанную с моей смертью. Может, он любит меня не так сильно, как я его?

– На эту затхлую лужицу даже и не смотри, – сказал Пятно. – Мы отведем вас к источнику, в котором вода свежая.

Ага, в этой луже, получается, была самая обычная вода. Как же глупо было с моей стороны вдруг поверить в то, что она может оградить нас от смерти!

Волки пошли прочь. Я хотела последовать за ними, но Макс вдруг вознамерился попить из этой лужи. Я ткнула в него своей мордочкой.

– В чем дело? – зарычал он.

– Ты оскорбляешь волков.

– Меня это не волнует.

– А меня волнует. Они нам помогли.

– После того, как мы попьем воды, мы пойдем дальше, – сказал Макс.

Это мне не понравилось: я пока еще не хотела расставаться с этой стаей.

– Нам не повредит, если мы проведем некоторое время среди них и отдохнем, – сказала я.

– Мы пойдем дальше, – прорычал Макс.

Я уже собиралась на него рявкнуть (что он о себе возомнил – думает, что может сам решать, что нам дальше делать?), но тут Пятно, который уже отошел вместе с другими волками от нас на расстояние в двадцать собачьих туловищ, вдруг повернулся и спросил:

– А где живут твои люди?

В его голосе чувствовалось презрение. Я отчетливо ощутила его запах.

– В одном городе в горах, – ответил Макс, игнорируя презрение, прозвучавшее в этом вопросе.

– Ну, тогда вы по дороге к ним погибнете.

– Почему? – спросила я.

– Еще до того, как вы доберетесь до города, начнутся снегопады. И вы насмерть замерзнете.

– Замерзнем мы или нет – этого ты знать не можешь, – прорычал ему Макс.

Однако Пятно, уже больше не обращая на него внимания, спросил меня:

– Так ты хочешь пить или нет?

– Давай побудем среди них один день, чтобы набраться сил, – попросила я Макса так тихо, чтобы меня не мог услышать Пятно.

Макс ничего не ответил.

– Пожалуйста, всего лишь один день!

Максу идея не нравилась – я это отчетливо чувствовала, – однако немного отдыха отнюдь не помешало бы и ему. В конце концов он мне уступил: не произнеся не слова, он пошел вслед за волками. А я – вслед за ним. Пройдя небольшое расстояние по влажному грунту леса, мы оказались возле бурного водопада. Вода низвергалась между скалами с высоты более чем в пятьдесят собачьих туловищ и образовывала прозрачное озерцо, из которого мы и попили. Вода эта была такой свежей, солнце светило на нас сверху так весело, а его лучи были такими теплыми, что мне не хотелось уже больше никуда идти. Я предалась размышлениям. И тогда ко мне вернулись мои сны.

52

Анатьяри лежит мертвый возле нас. Кровь, которая течет у него из шеи и живота, засыхает, едва коснувшись песка.

Йедда держит в руке свое копье. Ее ненависть распаляется под солнцем все сильнее и сильнее, и от нее пахнет даже ужаснее, чем от зияющих ран Анатьяри. Дьялу стоит напротив нее. Его морда – как и моя – вся красная от крови Анатьяри.

Мы его убили?

Похоже, что да. А кто еще мог бы так перегрызть ему горло? Именно поэтому Йедда нас так сильно ненавидит. И именно поэтому она направила копье в сторону Дьялу.

– Беги! – лаю я ему, но сама даже не трогаюсь с места.

– Она нам ничего не сделает, – Дьялу такой наивный оптимист… – Она нам ничего не сделает.

– Беги отсюда! – снова лаю я.

– Она знает, почему мы это сделали.

Йедда замахивается копьем…

– Беги!

…издает крик, в котором чувствуется ненависть…

– БЕГИ!

…и вонзает копье в тело Дьялу.

Он тут же падает наземь.

Он не произносит при этом ни слова.

Не прощается.

Ему уже никогда не увидеть своих детенышей.

И я в отчаянии вою на солнце.

Я резко открываю глаза, но все никак не могу сориентироваться, где я. Перед глазами по-прежнему стоит солнце пустыни. Почему мне опять приснился такой сон? Мне ведь ничего подобного не снилось с тех самых пор, как мы с Максом стали спать рядом.

Макс!

Я уже не чувствовала его рядом с собой. Мы не лежали рядом друг с другом!

Я заставила себя оглядеться по сторонам, принюхалась, прислушалась и осознала, что все еще лежу под елью, под которой мы заснули. Вокруг меня лежали и спали некоторые из волков: Убийца Оленей, Гигантская Лапа, Воющий-на-деревья и Ненависть. А вот Макса я нигде учуять не смогла – как не смогла я учуять Пятно и Белого Хвоста. Мое сердце забилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Может, эти двое увели куда-то Макса, чтобы его убить?

У меня в голове замелькали картинки: Макс, которому рвут горло эти два волка; Макс, которого бьет металлическим прутом ребенок; Макс в клетке у ловцов собак… Пепел, пепел, пепел, пепел… Дьялу с копьем, вонзенным в его тело. Дьялу с этим проклятым копьем в теле!

Я стала выть и вскоре заметила, что находящиеся вокруг меня волки проснулись и присоединились к моему вою. Они, видимо, решили, что я учуяла какую-то опасность, и прекратили выть только после того, как поняли, что никакой опасности поблизости вовсе нет. Я начала скулить и не сразу заметила, что Белый Хвост, Пятно и Макс уже откуда-то вернулись. Пятно стал рассказывать другим волкам, что Макс, проснувшись, учуял запах оленей. Белый Хвост и он, Пятно, Максу сначала не поверили, но все же пошли вместе с этим черным псом, и его слова подтвердились: неподалеку отсюда паслись олени.

– Нюх у этого пса, похоже, получше, чем у волков, – заявил Пятно, подходя к ели, под которой лежала я. – Он мог бы еще очень даже пригодиться нашей стае.

Я продолжала терзаться страхом. Я спасла Макса от того ребенка. И от пепла. От того проклятого пепла. Но не могу спасать его снова и снова. Когда-нибудь он погибнет. Без смерти нет жизни. А жизнь, жизнь была так…

– Орхидея! – позвал меня Макс.

Жизнь была так…

– Орхидея! – снова позвал меня Макс.

…была так полна смерти! Ни один пес, ни один волк и ни одно другое животное не могло определить, когда она его настигнет. Не смог этого сделать и Дьялу, который уже вот-вот должен был стать отцом. Никто не может обещать другому, что он будет жить дольше него. Тот, кто это делает, лжец! Лжец, которой любит другого не так сильно, как тот любит его, а иначе он никогда бы не стал обещать ничего подобного! Он попросту лжец. Как Макс!

– Орхидея! – крикнул мне Макс.

– Оставь меня в покое! – рявкнула я.

Волки не знали, как им отнестись к такому моему поведению. Белый Хвост презрительно фыркнул, Гигантская Лапа принюхался, чтобы понять, не приближается ли какая-нибудь опасность (а иначе почему я все никак не успокаиваюсь и не радуюсь тихонько предстоящей охоте на оленей), а Пятно спросил:

– Что с тобой?

Возможно, он вдруг забеспокоился, что я могу заразить волков его стаи какой-нибудь болезнью. Однако я, не обращая на него внимания, пролаяла Максу:

– Ты мне солгал!

– Что?

Макс непонимающе уставился на меня.

– Ты не должен был обещать, что умрешь позже меня!

– Орхидея…

Он подошел ко мне и уткнулся в меня своей мордой.

– Меня зовут не Орхидея! – фыркнула я и отпихнула его морду от себя.

– Рана…

– Я и сама не знаю, кто я, – с отчаянием пролаяла я.

Инала, Айме, Фрейя, Рана или все-таки Орхидея?

– А я это знаю, – сказал Макс.

– Может, ты хочешь дать мне еще какое-то новое имя?

Я произнесла эта слова срывающимся голосом.

– Нет, этого я делать не хочу.

– Не хочешь?

– Нет. Я ведь знаю, кто ты.

А я вот этого не знала.

– Ты – самка, которую я люблю.

От Макса теперь запахло жизнью. Запахло так сильно, что этот запах оттеснил запах волков, хотя те всей стаей стояли вокруг нас, завороженно наблюдая за происходящим. Глаза Макса поблескивали подобно морю, на поверхности которого танцуют солнечные лучи. Но я… я не могла больше выносить его любовь, потому что уж слишком сильно боялась ее потерять. Какая польза от любви, если она вызывает такой большой страх?

– Лжец!

– Я тебе не лгу.

– Ты любишь меня не так, как в предыдущие жизни!

– Если ты так говоришь, значит, ты меня не знаешь.

– Беги к своей девчонке!

– Что?

– Беги к своей девчонке. Ты же хочешь снова оказаться возле нее.

– Только вместе с тобой. Только вместе с тобой.

– Я остаюсь здесь!

– Да-да, оставайся с нами, маленькая собака-мать, – вмешался в разговор Пятно.

– Рана, мы принадлежим друг другу.

Теперь уже Макс проигнорировал вожака так, как игнорируют муху.

– Нет, мое место – здесь, – возразила я. – Так сказала мне Синее Перышко: «Твое место – среди волков».

– Мы любим друг друга.

– Я тебя не люблю, – соврала я, чтобы отогнать его от себя.

– Ты всего лишь боишься смерти.

Он вообще-то хорошо меня знал, мой Макс.

– Я тебя не люблю! – повторила я.

– Ты не должна бояться смерти. Я – рядом с тобой.

– Но не навсегда!

Я укусила его за ногу, чтобы отогнать от себя прочь.

Он даже не взвыл от боли.

Я укусила его снова. Укусила сильнее, вонзила зубы глубже. Его кровь у меня на языке показалась мне металлической на вкус.

Макс продолжал стоять возле меня, молча терпя боль. Мне пришлось укусить его еще сильнее, чтобы он наконец-таки отошел.

– Ты не можешь подарить мне детенышей!

Волки с довольным видом замахали хвостами.

Макс ничего не сказал мне в ответ.

– Ты – жалкий калека!

Волки замахали хвостами еще сильнее. Пятно даже зафыркал от радости.

Макс продолжал молчать.

Пятно встал перед ним:

– Ты слышал, что она сказала, калека!

С этим волком Макс никогда бы не справился. Кроме того, рядом стояли еще пять волков, которые уже начали скрести лапами о землю и громко рычать. Особенно Белый Хвост. Макс, тем не менее, продолжал игнорировать вожака стаи.

– Проваливай отсюда, – сказал Пятно. – Пока я не перегрыз тебе горло.

Тут я испугалась, что Макса сейчас прикончат прямо на моих глазах. Но я молчала. Макс понял, что я всем своим существом желаю, чтобы он ушел.

– Ну, если ты так хочешь… – промямлил он.

– Да, я так хочу… – сказала я дрожащим голосом.

– Но я буду идти медленно, чтобы ты могла меня догнать.

– Я вслед за тобой не пойду.

– Но я все равно буду идти медленно.

Он отвернулся от меня и пошел прочь. Я не стала смотреть ему вслед, а начала вовсю обнюхивать ствол дерева, влажная древесина которого возвещала о приближении зимы, и снова размышлять о пустыне. Если бы Инала не любила своего Дьялу, то ей – и мне – никогда не пришлось бы так сильно страдать.

53

Волки каждый день брали меня с собой на охоту. На пятый день, подойдя к поляне, залитой золотистым светом осеннего солнца, мы обнаружили на ней оленя, который был столь великолепен, что я впервые отвлеклась от своих мыслей о Максе, отсутствие которого сейчас угнетало меня так же сильно, как раньше пугало его присутствие.

Олень был удивительно красивым, и я всерьез задалась вопросом, почему в мире господствуют люди, а не олени. После того как мы убили этого оленя и насытились его плотью, Пятно – как и в любой другой день – стал рассказывать истории о древних временах. Особенно увлеченно он всегда рассказывал о первенцах волка-отца и собаки-матери – первенцах, которые образовали семейную пару.

Пятно перестал рассказывать, лишь когда солнце уже стало заходить за горизонт и мы нашли себе место для ночлега под выступом скалы. Когда вожак пошел к какому-то дереву, чтобы возле него облегчиться, Белый Хвост сказал мне:

– Он любит старинные истории. Но я сочиню новые.

Его дыхание при этом прямо-таки ударило мне в мордочку своим резким запахом. Никто из сородичей Пятна не одобрял его решения принять меня в их свору, а особенно Ненависть, которой оставалось лишь горевать по поводу того, что она не была его избранницей.

– Он хочет завести с тобой детенышей, – сказала она. – Так, как это сделали первенцы, хотя предсказание рыжего орла и предостерегало их от этого.

В обычной ситуации я сочла бы ее слова смехотворными, но от вожака каждый день начинало пахнуть жизнью, когда он рассказывал о брачном союзе первенцев. Однако запах этот был не таким, как от Макса, от которого пахло одновременно и жизнью, и любовью. Исходивший от Пятна запах был лишь запахом желания породить новую жизнь.

Я, получалось, могла обзавестись детенышами.

Могла обзавестись детенышами с волком, который защитил бы их от всех опасностей. Кроме того, если бы он умер, мое сердце не стало бы разрываться на части. Потому что я этого самца не любила. Это было даже больше всего того, о чем я могла когда-то позволить себе мечтать на своей мусорной свалке.

С этой мыслью я заснула, и мне стал сниться тот день, когда я утратила свою сестру.

Анатьяри идет, пошатываясь, вниз по склону песчаного пригорка. Из его живота сочится кровь, и до нас доносится запах его внутренностей. Если бы он был кенгуру, мы набросились бы на него, чтобы утолить свой голод. Однако мы этого не делаем. Он ведь принадлежит к нашей стае.

Нить, связывающая меня с этой собакой, позволяла мне, лежащей на больничной койке в отделении интенсивной терапии, чувствовать, что ей снится тот день, в который все это началось. И поэтому мне, все еще пребывающей в лихорадочном бреду, тоже пришлось вспомнить об этом дне, то есть о том, как мужчина из племени с тотемом в виде змеи напал на Анатьяри и ударил его рубилом, когда Анатьяри приблизился к источнику, принадлежащему этому племени. Анатьяри из последних сил сумел доковылять до того места, где находились мы, чтоб предупредить нас о близости врага. С того времени прошли уже тысячи лет, но у меня все еще звучат в ушах его крики. Я слышала их каждый день. В каждой своей жизни.

Анатьяри, так и не дойдя до основания пригорка, падает. Йедда громко зовет шамана. Мы, собаки, бежим вверх по склону пригорка. Дьялу подбегает к Анатьяри и чувствует то, что чувствую и я, – запах приближающейся смерти. Наш брат умрет. Не сразу. Но не позднее того времени, когда наступит полуденная жара.

Шаман. Смехотворный старичок. Такой же, как все самопровозглашенные мудрецы. Ни один человек не живет достаточно долго для того, чтобы стать и в самом деле мудрым. Даже я не стала по-настоящему мудрой, хотя и помню о каждом своем возрождении. Если бы я была мудрой, то не лежала бы сейчас в больнице с разорванным лицом и наполовину обгоревшим туловищем. Медведь, смертельно раненый моими пулями, рухнул наземь в нескольких метрах от меня, и от одного только вида его трупа в моем организме пробудилось желание жить. Я поднялась на ноги, проковыляла сквозь горящий лес и в конце концов упала на землю у основания какого-то пригорка. Однако перед тем, как потерять сознание, я почувствовала, как на мое измученное тело закапал дождь. Следующее, о чем я сейчас могла вспомнить, было то, как я проснулась в отделении интенсивной терапии, и как невообразимо молодой врач рассказал мне, что, на мое счастье, меня обнаружили в лесу спасатели. Однако мне придется долго ждать, пока заживут мои раны, а потому мне необходимо запастись терпением. Терпением, которого у меня вообще-то не было.

Крики Анатьяри разносятся по всей пустыне. Рядом с ним находимся только мы с Дьялу. Йедда пытается убедить шамана помочь Анатьяри. Однако этот старик хочет помочь только самому себе, а потому обращается вместе с остальной нашей стаей в бегство, спасаясь от племени, которое считает своим тотемом змею.

– Не убегайте! – кричит Йедда.

Никто ее не слушает, кроме нас с Дьялу.

– Не убегайте!

Она пытается догнать остальных людей и кричит. Сначала это слова, затем просто какие-то звуки. Наша стая бросила Анатьяри. И Йедда начинает плакать. Эта сильная женщина – моя сестра – плачет. Я спускаюсь по склону пригорка к ней и лижу ее ладонь. Но у меня не получается ее утешить, как бы я ни старалась. Ее слезы продолжают течь, и я чувствую себя настолько беспомощной, что иду обратно к Дьялу и Анатьяри.

Никогда впоследствии я не испытывала такого страха, как тогда. Ни в голодную зиму, ни на костре, на котором меня сжигали, ни даже в концлагере.

– Наш брат будет долго страдать, – тихо говорит Дьялу.

– И кричать, – добавляю я. – Сначала громко. Затем тихо. Потому что у него будут иссякать силы.

– Но боль его будет все такой же сильной.

Я посмотрела на собак. Они стояли возле Анатьяри. Они оставались ему верны. А значит, и мне. По крайней мере, я так думала.

– Мы должны ему помочь, – говорит Дьялу. – Помочь? Я не понимаю. – Чтобы он не мучился.

Я все еще не понимаю.

Дьялу наклоняется над Анатьяри.

Но этот пес вдруг впился в Анатьяри зубами.

В шею.

Анатьяри закричал еще громче, чем раньше.

Пока его крики не сменились хрипом.

Я заревела, как разъяренный зверь.

Дьялу бросает взгляд на Йедду. Он чувствует себя виноватым. Теперь, когда он видит, что он натворил по отношению к ней, он уже не может впиваться в Анатьяри зубами. Но Анатьяри все еще жив, и ему придется и дальше испытывать мучения, если… да, если я его не…

Инала тоже впилась зубами в Анатьяри.

Жизнь уходит из Анатьяри. Я ему помогла. Его кровь течет у меня по глотке. Я ею давлюсь. Мы голодны, и его плоть могла бы стать для нас едой. Однако мы убили его не для того, чтобы съесть. Мы убили его из любви к нему.

Эти собаки показали свою истинную сущность.

Существует много видов любви. Для них следовало бы придумать различные слова, а не только одно. Одно слово – для любви к природе. Одно – для любви к матери. Одно – для любви к сестре. Одно – для любви, которая приносит страдания. Одно – для любви, от которой хочется радостно прыгать. Одно – для любви, которая помогает кому-то умереть.

Я почувствовала в своей утробе боль.

Йедда почему-то вся скрючивается.

Я и сама не знала, из-за чего я закричала еще громче: из-за смерти Анатьяри или из-за боли в своей утробе.

Несмотря на ее крики, я чувствую, что сердце детеныша в ее утробе бьется уже медленнее. Все медленнее и медленнее…

Я утратила нашего ребенка.

Его душа не попадет в промежуточный мир.

Эта маленькая душа утрачена навсегда.

Я теряю свою сестру.

Моя ненависть к этим собакам становится безграничной.

Я не решаюсь подойти к Йедде, которая корчится на песке. Дьялу тоже, он даже не двигается с места. Мы с ним остаемся возле мертвого Анатьяри. То, что мы уже больше не чувствуем запаха своей стаи, но зато чувствуем запах племени с тотемом в виде змеи, в котором совсем нет собак, не вызывает у нас ни малейшего волнения. Йедда некоторое время спустя перестает корчиться, поднимается на ноги и идет к нам. Она идет с кровоточащей утробой и с ненавистью в глазах. Остановившись возле нас, она берет копье Анатьяри. Инстинкт подсказывает мне, что нужно бежать. Но Йедда ведь наша сестра. Дьялу становится перед ней. Я хочу, чтобы он убежал, но он говорит, что она ничего нам не сделает. Он такой наивный оптимист! Я предупреждаю его, что он должен бежать. Я предупреждаю его снова, и снова, и снова, и… И тут в него вонзается копье.

Инала завыла на солнце пустыни. Я не стала вытаскивать копье из Дьялу. Вместо этого я достала свое рубило, бросилась к Инале и схватила ее за горло. Инала не сопротивлялась. Сначала я выбила ей один глаз. Затем – второй.

Теперь я слепа. Я начинаю скулить, но жалею я не свою жизнь, а своих неродившихся детенышей:

– Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо!

Однако Йедда бьет меня рубилом в живот.

Снова.

И снова, и снова.

Последний запах, который я чувствую в этой жизни, – запах ненависти Йедды. Очень сильный запах.

Затем я упала на песок и стала ждать Золотой Свет.

И я вдруг увидела Золотой Свет.

54

– Перестань скулить, – это говорит мне Белый Хвост. – Да перестань же ты, наконец!

Я открыла глаз и увидела прямо перед собой его морду. Если я не замолчу, он меня, наверное, укусит. Но я продолжаю скулить, потому что я не знала, что такое этот Золотой Свет. Он был ужасным. И прекрасным. И от него у меня похолодела кровь.

Я скулю из-за Дьялу и из-за моих детенышей. Но больше всего – из-за Йедды. Я почувствовала в своем сне ее присутствие. Она не умерла. И это означало, что мне угрожает опасность. И Максу угрожает опасность!

В этот момент я поняла, что не смогу избежать боли, связанной с его смертью, даже если буду в разлуке с ним. Лучше уж быть рядом с Максом, чем почувствовать его кончину, находясь от него далеко. И лучше уж наслаждаться каждой секундой жизни вплоть до наступления неизбежного, чем жить в страхе и без любви.

– Оставь ее в покое! – потребовал Пятно.

Белый Хвост зарычал, но все же не осмелился не подчиниться вожаку. Он отошел в сторону, а Пятно принюхался и сказал мне:

– Ты от страха описалась.

Да, от меня пахло, но я этого не устыдилась. Раньше, в своей своре на мусорной свалке, мне было бы очень неловко, но сейчас я отнеслась к этому равнодушно. Синее Перышко была неправа: мое место – не среди волков. Я была прочно связана только с Максом. И с Йеддой. На вечные времена.

– Если ты не перестанешь вести себя подобным образом, тебя придется прогнать, – строго сказал Пятно.

Такими угрозами я себя запугать не дам. Я поднялась на ноги и сказала со всем достоинством, которое только смогла найти в себе описавшаяся от страха самка:

– Я с удовольствием от вас уйду.

Белый Хвост и Ненависть радостно замахали хвостами. Ненависти, похоже, в последнее время жилось неспокойно. Она явно хотела быть единственной самкой в жизни Пятна независимо от того, любит он ее или нет. Однако в угрозе Пятна по отношению ко мне не было серьезного намерения и в самом деле меня прогнать.

– Ты можешь остаться, но тебе нужно вести себя надлежащим образом, – сказал Пятно.

– Я не могу вести себя надлежащим образом. Я такая, какая есть, – возразила я.

Мне не хотелось позволять ему урезонить меня без особого труда.

– Собаки и волки могут жить вместе. Первенцы даже обзавелись общими детьми!

– Это всего лишь истории, – сказала я.

Я ведь уже узнала правду о давно прошедших временах.

– Что ты имеешь в виду?

– Никаких собаки-матери и волка-отца на существовало. Не существовало также и их первенцев с их детьми. Настоящая жизнь – совсем другая.

– И какая же она? – презрительно фыркнул Пятно.

– Для тебя и твоих сородичей – жизнь в этом лесу. Охота на животных. Договор стаи. Право сильного. Для меня – любовь до самой смерти и даже после нее.

– Не понимаю, – сказал Пятно и стал скрести лапами по валяющимся на земле листьям.

Он вдруг показался мне слабым. Намного слабее меня, потому что его мир был таким маленьким, что он мог расширить его только выдуманными историями и даже хотел жить в соответствии с ними. Я же, наоборот, была сильна, как никогда, потому что наконец была готова предстать перед смертью – а значит, и перед жизнью.

55

Пятно крикнул мне вслед, что я погибну, если отправлюсь в горы с тем чокнутым псом, но это меня не удержало. Он, возможно, почувствовал такое же облегчение от моего ухода, как Белый Хвост и Ненависть. Ведь если бы я осталась, я положила бы конец всей его вере в славные древние времена. Я принюхалась к следам Макса. Он отчетливо отмечал путь, по которому шел, чтобы я наверняка смогла его найти. Макс был абсолютно уверен, что я пойду за ним, и поэтому я, поднимаясь вверх по склонам покрытых лесом гор, задавалась мыслью, не являемся ли мы с Максом единственными, чья любовь сильнее забвения. Нет, такого быть не могло. В мире, скорей всего, полно живых существ, которые хотя и не могут вспомнить никаких событий из своих прошлых жизней, но инстинктивно помнят о своих чувствах друг к другу. Люди. Собаки. Может, даже кошки? Как же это, должно быть, замечательно – снова находить друг друга в каждой жизни, не терзаясь при этом плохими воспоминаниями и не чувствуя чью-то ненависть к себе.

Хотя Макс отправился в путь на шесть дней раньше меня, я уже через два дня его догнала. Он сидел на пригорке в траве и смотрел на горы.

– Вон на той горе посередине находится город, в котором живут мои люди, – сказал он, не поворачиваясь ко мне. Я села рядом с ним, и мы стали уже вдвоем разглядывать белые вершины гор, которые величественно поблескивали под солнцем.

– Это снег? – спросила я.

– Да.

– Его там, видимо, невероятно много.

– Так много, что ты в нем можешь утонуть, – пояснил Макс.

– А ты ушел недалеко, – констатировала я.

– Так я ведь дожидался тебя, – сказал он и наконец-таки повернулся ко мне.

– Но ты не мог наверняка знать, что я пойду за тобой.

– Ну почему же не мог? Еще как мог.

Он слегка наклонил голову ко мне. Над нами в голубом небе одна птица летела в направлении на юг. Она была белой, а кончики ее больших крыльев были черными.

– Йедда все еще жива, – тихо сказала я.

– Тебе опять что-то приснилось?

– Да, и я ее при этом почувствовала.

– А что тебе приснилось?

– Что мы и в самом деле убили человека, которого она любила.

– Убили из ненависти?

– Из сострадания.

– Мы сейчас уже не те, кем были когда-то.

– А она – все та же. Наша судьба заключается в том, что она нас преследует, – констатировала я.

– И убивает?

– И убивает.

– Может, и так… – сказал Макс.

– Именно так.

– …но мы можем изменить свою судьбу, – Макса, похоже, совсем не смутили мои слова. – Мы любим друг друга, причем потому, что мы испытываем это чувство, а не потому, что такова наша судьба. И если судьба не может гарантировать нам любовь, то не может гарантировать и насильственную смерть.

– Мы, выходит, свободны?

– Да, мы свободны.

Мы посидели некоторое время, не произнося больше и слова. Затем обнюхали друг друга – сначала Макс меня, а затем я его, – впитывая при этом запах любви друг друга. Мы сильно прижались друг к другу и попытались здесь, на фоне поблескивающих на солнце гор, совершить чудо.

56

Снег стал для меня шоком. Он пошел, когда мы начали подниматься по извилистой дороге на первую гору. Люди, проезжавшие на автомобилях мимо нас в ту или другую сторону, не обращали на нас никакого внимания. Снежинки были гораздо крупнее, чем те, которые я, бывало, видела на мусорной свалке, и падали они намного гуще. Вскоре они уже лежали на нашей шерсти довольно толстым слоем и увлажняли ее. С каждым шагом нам становилось все труднее идти вверх по дороге, которая постепенно становилась все круче. Еще задолго до наступления ночи я так устала, что мне очень захотелось улечься спать. Причем неважно где – в какой-нибудь пещере или под кустом. Главное – больше не чувствовать, как на меня падает снег.

– Снег здесь – как в том лесу, в котором погибли Фрейя и Бальдр, – сказал Макс.

– Так мы замерзли бы насмерть, если бы человек в маске ворона нас не догнал?

Макс ничего не ответил. Видимо, не хотел нагонять на меня страх.

– Ты хочешь, чтобы я тебе не лгала, а сам… – начала я ворчать.

– Я не лгу. Я просто ничего не говорю.

– Это все равно что лгать!

– Я всего лишь хочу тебя оберегать.

Его слова заставили меня смягчиться, но при этом мой страх начал расти:

– Потому что Фрейя и Бальдр все-таки замерзли бы насмерть?

– Да.

– И то же самое произойдет и с нами, если снег будет продолжать падать?

– Только в том случае, если нам не удастся очень быстро добраться до Лилли.

– А как ты думаешь – нам это удастся?

– Я надеюсь на это всем своим сердцем, – сказал Макс, и мы пошли дальше.

Мы все шли и шли вперед. Те немногочисленные автомобили, которые еще проезжали мимо нас, двигались все медленнее и медленнее: густой снег заставлял людей быть более осторожными. Ветер все сильнее ударял хлопьями снега нам в морды. Мои лапы так замерзли, что я опасалась, как бы они вскоре полностью не онемели. Мне было понятно, что ни деревья, ни кусты не смогут защитить нас от этого ледяного ветра. У меня даже мелькнула шальная мысль, что мы могли бы найти для себя убежище в одном из ползущих мимо автомобилей. Мои ноги начали дрожать от усталости. Оптимизм Макса постепенно ослабевал – я чувствовала это даже сквозь вьюгу. Долго мы с ним явно не выдержим.

Синее Перышко предупреждала нас о том, что не стоит путешествовать во время снегопада. Именно поэтому она нас все время торопила. А я вот потратила несколько ценных дней на то, чтобы пожить в волчьей стае. И если мы погибнем, то, выходит, виновата в этом буду я.

Что-то стало летать над нами туда-сюда. Мне поначалу даже показалось, что это Синее Перышко. Однако такого, конечно же, быть не могло. Тем не менее, у меня почему-то возникла надежда, что это летающее существо покажет нам, как выбраться из этих снежных заносов. Однако, всмотревшись, я поняла, что это всего лишь тоненькая веточка, которую поднял в воздух ветер. Она шлепнулась на склон пригорка возле дороги. На вершине пригорка находилось строение, рассмотреть которое сквозь вьюгу я не могла. Это был дом, в котором живут люди? Из темного дерева?

Я остановилась.

– Мы не должны останавливаться, – прокряхтел Макс.

– А твоя Лилли живет не там?

Макс тоже остановился, с надеждой посмотрел туда, куда я показывала, и уныло промолвил:

– Нет.

– Но давай все-таки пойдем к этому строению.

Мне было все равно, какие люди живут в этом доме и окажутся ли они такими же доброжелательными к собакам, как Лилли. Мы нуждались в убежище, в котором можно было бы провести ночь. Не успел Макс мне ответить, как я пошла вверх по склону. Снег уже буквально обжигал своим холодом мои лапы. Макс, догнав меня, сказал:

– Это хлев.

– А что такое хлев?

– В нем люди держат своих животных.

– Как в тех клетках?

При этой мысли я в ужасе остановилась на расстоянии в десяток собачьих туловищ от строения.

– Нет, в хлеву живут другие животные – коровы, лошади… – ответил Макс, становясь рядом со мной.

– Люди их там убивают?

– Я думаю, лошадей они вообще не убивают, а коров… ну, по крайней мере, не в хлевах.

Почему люди обращались со своими животными так по-разному? Я этого не понимала. Однако я не стала долго размышлять об этом, а попыталась, принюхавшись, определить, есть ли в деревянном строении люди. Пока что до меня сквозь вьюгу не доносилось никакого запаха – даже запаха людей. Я осторожно подошла вплотную к хлеву, крыша которого уже была покрыта толстым слоем снега. Между влажными темными досками хлева я заметила щели, в которых свистел ветер.

Мы с Максом подошли к двери, которая была слегка приоткрыта. Я просунула свою мордочку в узкое пространство между дверью и дверной коробкой и надавила на дверь так, чтобы она еще больше приоткрылась и чтобы мы могли войти в хлев. Уже после первых нескольких шагов внутри хлева я почувствовала облегчение: хотя пол был холодным и влажным, на нем не было снега, а ветер здесь дул тихонечко, прорываясь сквозь щели между досками. А самое главное – здесь не было ни животных, ни людей. Так что мы вполне могли провести здесь ночь.

Я встряхнулась посильнее, чтобы избавиться от снега, лежавшего на моей шерсти, и направилась к куче сухой соломы в углу, защищенном от ветра. Я улеглась на этой соломе. Мне хотелось только одного – спать. Несколько дней подряд. Пусть даже Синее Перышко наверняка сочла бы это неправильным, потому что мы опять потеряли бы драгоценное время. Однако зима в горах все равно уже наступила, нам ее не избежать, а потому мы вполне могли наконец позволить себе отдохнуть.

Макс улегся рядом со мной на солому. Мы прижались друг к другу – для нас в данном случае это было вполне естественно – и быстро уснули. Мы были слишком усталыми для того, чтобы еще и петь себе перед сном.

Когда я проснулась, была уже ночь. Вьюга за стенами хлева стихла. И тут вдруг откуда-то появилась и села передо мной на солому Синее Перышко.

57

– Синее Перышко? – растерянно спросила я.

– А ты разве знаешь какую-то другую птицу, у которой есть желание следить за двумя глупыми собаками?

О прародительница собак, это была она!

Я с трудом различала свою подругу в этом темном хлеву, однако я безошибочно узнала ее чириканье. И почувствовала запах ее крови. Кровь была свежей – как будто раны на ее тельце еще не зажили. Я смущенно посмотрела на Макса. Он спал – а значит, не услышал и не увидел Синего Перышка и не почувствовал ее запаха.

– Я же предупреждала вас, что в снегопад лучше никуда не идти.

– Да, предупреждала, – тихонько сказала я.

– Вы – две глупые собаки, – добродушно и даже немного ласково прочирикала Синее Перышко.

Я смогла разглядеть маленькие косточки, которые все еще торчали из ее тельца. Как Синему Перышку удалось остаться в живых и лететь за нами с такими ранами?

– Ты теперь останешься с нами? – спросила я.

– Нет, это мне не подходит.

– Но ты же моя подруга.

– Я твоя подруга?

– Да!

– Ну, значит, подруга.

– А я разве тебе не подруга?

Я вдруг испугалась, что эта маленькая заносчивая птичка не хочет, чтобы мы с ней дружили.

– Почему бы тебе и не быть моей подругой?

– А потому, что я тебя не послушалась.

– Слушаться меня – не всегда разумно, – печально проговорила Синее Перышко. – Спроси об этом пятнадцать моих братьев и сестер.

Я с удовольствием ее как-нибудь утешила бы, однако совершенно не представляла, каким образом я могла бы это сделать. Кроме того, у меня и у самой совесть не была спокойна.

– И потому, что я не защитила тебя от твоей стаи, – прошептала я.

– А как ты могла бы это сделать? Ты что, умеешь летать?

– Нет, летать я не умею. Однако от той женщины я тебя должна была бы защитить.

– А разве ты могла предвидеть, что она захочет меня раздавить?

– Я должна была это предвидеть!

– Ну как же ты могла бы это предвидеть?

Этого я не знала. Я снова посмотрела на Макса и удивилась: почему он не просыпается от чириканья Синего Перышка?

– Раз ты не можешь ответить, за тебя отвечу я: ты этого предусмотреть не могла, – сказала птица.

Синее Перышко, выходит, меня простила. Это вроде бы должно было меня обрадовать, однако я лишь почувствовала еще большую растерянность.

– Но как тебе удалось выжить? – спросила я. – Я ведь видела, как ты умерла.

– Все очень просто. Я не могла по-настоящему умереть. Я ведь с вами еще не попрощалась. Сначала нам нужно попрощаться.

– То есть как это попрощаться? Ты не можешь попросту взять и улететь. Оставайся со мной! Ты ведь моя подруга!

– Ты найдешь себе подругу получше, чем я.

– Получше? Ты – единственная подруга, которая у меня когда-либо была. Я не дружила даже со своей собственной сестрой!

– Поверь мне, ты найдешь себе подругу лучше, чем я, – повторила Синее Перышко свое предсказание.

– Подруги лучше тебя быть не может, – возразила я.

– Почему не может?

– Ты – подруга, которая… – я стала подыскивать слова, которые больше всего подошли бы этой маленькой птичке.

– Которая что?..

– Которая… которая прощает.

– Подруги для того и существуют, чтобы прощать.

Я попыталась вдохнуть ее запах. То, что от нее пахло кровью, не имело для меня значения. Мне хотелось почувствовать близость Синего Перышка. Однако едва я сделала глубокий вдох, как тут же закашлялась.

– Пепел? – спросила Синее Перышко.

Я продолжала кашлять.

– Он у тебя не в легких, – сочувственно констатировала птица, – он у тебя в сердце.

Мне стало немного легче оттого, что Синее Перышко прочирикала это так ласково.

– Рана, тебе необходимо наконец избавиться от этого пепла.

– Но как я могла бы это сделать? – спросила я и тут же снова начала кашлять.

– Для этого ты должна осознать то, что осознала, когда я умерла.

Я изо всех сил пытаюсь понять:

– Что я ни в чем не виновата?

– Что ты не смогла бы спасти ни одну из тех собак, которых заперли в клетках.

– Но ты ведь и сама все никак не можешь простить себе гибель своих братьев и сестер, – возразила я.

– Я приняла неправильное решение. И тем самым привела свою стаю к смерти. Ты же принимала только правильные решения. Если бы ты осталась там, рядом с сидящими в клетках собаками, вы с Максом оба тоже погибли бы. Безо всякого смысла. А так ты спасла хотя бы его. Я же, наоборот, поступила неправильно.

– Я все равно не смогу простить себе то, что бросила других собак в беде.

– Нет, еще как сможешь.

– И каким же это образом?

– Прояви доброту к самой себе.

– Проявить доброту? – не поняла я.

– Я уже больше не могу проявлять доброту к тебе, Рана. Всего хорошего! – прочирикала Синее Перышко в последний раз и растворилась в воздухе.

Я всмотрелась в темноту и попыталась уловить ее запах, но даже он улетучился.

Проявить доброту к самой себе – может, в этом и заключался способ, при помощи которого можно было удалить пепел из моего сердца?

Я закрыла глаз и попыталась поверить словам Синего Перышка. Поверить в то, что я не виновата ни в ее смерти, ни в смерти тех собак, запертых в клетках. Я ничего не смогла бы сделать для этих бедняг. Мне хотелось больше уже не терзать себя этими ужасами, предотвратить которые я попросту не могла. Я хотела проявить доброту к самой себе.

Проснувшись на следующее утро, я глубоко вздохнула. Дышать стало легко. Неужели пепел наконец-таки – наконец! – исчез из моих легких? Пока Макс потягивался, я вскочила и посмотрела на то место на соломе, на котором сидела Синее Перышко.

Я, похоже, так ослабела от холода и усталости, что мне в полусне почудилось, будто здесь была Синее Перышко. Однако без нее – пусть даже и воображаемой – я никогда не смогла бы избавиться от своего чувства вины. Получается, для того, чтобы простить саму себя, нужна помощь подруги. А умершая подруга живет еще столько, сколько о ней вспоминают.

58

В хлеву было так холодно, что от собственного дыхания у меня перед мордочкой образовывались облачка пара. Пока Макс медленно поднимался на ноги, я думала о том, что мне предсказала Синее Перышко: я найду себе подругу получше, чем она. Это было для меня чем-то невообразимым.

Макс подошел к двери, выглянул наружу и сказал:

– Снег больше не идет.

Он, похоже, хотел снова отправиться в путь.

– Давай проведем всю зиму здесь, – предложила я.

– Как это?

– Мы вполне можем здесь жить. Мы будем выходить из хлева только для того, чтобы поискать себе еды. Здесь мы защищены от непогоды.

– Но здесь мы замерзнем и умрем, – возразил Макс.

– Почему ты так думаешь?

– Зимой здесь, в горах, может быть еще холоднее.

Еще холоднее? Такого я не могла себе даже представить.

– У нас есть только один выход… – сказал Макс.

– Нам необходимо найти твой дом, не так ли?

– Именно так.

Мы вышли из хлева, который я уже начала было воспринимать как свой новый дом, и пошли по снегу, который стал еще более глубоким, чем вчера. Каждый шаг по этому глубокому белому покрову был труднее предыдущего. Едва мы спустились по склону пригорка на дорогу, как я уже остановилась, чтобы передохнуть, и проглотила немного снега, чтобы утолить жажду. Меня радовало то, что, по крайней мере, моя шерсть потихоньку согревалась от падающих на нее лучей солнца. После того как и Макс проглотил немного снега, мы пошли дальше. Автомобили оставляли в снегу глубокие длинные следы, по которым нам было легче идти, пусть даже нам то и дело приходилось отходить с них в сторону. По мере того, как мы поднимались в гору, дорога становилась все более крутой. Мы шли всю первую половину дня, ни разу не остановившись, чтобы передохнуть, пока не увидели на очередном повороте дороги мертвую кошку. Ее переехал автомобиль. Мы с Максом обнюхали ее труп. Пахло от него нехорошо, но мы были очень голодны и при этом не смогли бы поймать и убить в этих горах каких-либо животных. Возможно, они все стали такими разумными, что ушли зимовать в какую-то другую местность. Вообще-то и нам следовало бы поступить так же.

Мы с Максом вместе разодрали труп кошки и слопали ее жесткую плоть.

– Я тоскую по той еде, которую мне давали дома, – сказал Макс, когда мы снова пошли вверх по дороге.

Небо над нами постепенно заполнялось тучами, пока они совсем не скрыли солнце. Чуть позже опять пошел снег. Сначала реденький, вскоре он стал даже более густым, чем в предыдущий день. Тем не менее мы шли дальше – замерзшие, дрожащие, с шерстью, покрытой снегом, и постепенно тающими силами. Я попыталась разглядеть сквозь густой снегопад, нет ли где-нибудь впереди еще одного хлева, в котором мы могли бы укрыться от непогоды. Нет, никакого хлева я нигде не увидела. Мимо нас уже не проезжали автомобили. Даже людям эта вьюга казалась уж слишком сильной.

Мы шли все медленнее и медленнее. Наконец я остановилась, чувствуя, что мордочка у меня сильно замерзла, а лапы онемели.

– Я больше не могу.

– Давай ляжем вон под тем кустом, – предложил Макс.

Хоть я и понимала, что ни куст, ни дерево, ни еловый лес, ни, возможно, даже пещера в скалах не защитят нас от холода, я из последних сил пошла к обочине дороги. Мы улеглись под ветками, на которых уже совсем не осталось листочков, и сильно прижались друг к другу, однако греть друг друга толком не получалось. Ледяной ветер загонял снег даже под этот куст.

– Пурга наверняка скоро утихнет, – сказал Макс.

Его слова прозвучали так, будто он вложил в них свою самую последнюю надежду. Я не смогла ничего ответить, потому что было очевидно: они не соответствуют действительности, и даже если вьюга скоро утихнет, мы в эту ночь замерзнем насмерть.

Мы некоторое время полежали, дрожа, друг возле друга, думая каждый о своем, а затем Макс сказал:

– Нам нужно поискать что-нибудь другое.

Я уже не смогла бы подняться на ноги – мои силы иссякли.

– Орхидея… Нам необходимо идти дальше…

Мне не хотелось идти дальше. Мне не хотелось даже держать свой глаз открытым.

– Орхидея!..

– Мне нужно немного времени, чтобы собраться с силами, – тихо сказала я и закрыла глаз.

– Хорошо, – согласился Макс, хотя он явно не был с этим согласен и наверняка чувствовал, что я не соберу никаких сил, ведь я, наоборот, с каждым мгновением все больше и больше слабела.

Я слышала шуршание веток, завывания ветра и дыхание Макса, однако эти звуки звучали все глуше…

– Прижмись ко мне покрепче, – сказал Макс.

Его голос, казалось, раздался где-то очень далеко от меня, и я почти не обратила на него внимания. Поскольку я даже не пошевелилась, он сам придвинулся ко мне плотнее. При этом он сказал:

– Я тебя согрею.

Мне хотелось лишь спать.

– Орхидея!..

Спать всю зиму напролет.

– Рана!.. – позвал он меня по имени, которое было моим на протяжении большей части нашего с ним путешествия.

И уже больше не мерзнуть.

– Рана, ответь мне!

Никогда больше не…

– Рана, проснись!

…не мерзнуть…

– Пожалуйста!

…а летать вместо этого в облаках.

– Мне очень жаль.

Голос у Макса задрожал – задрожал не от холода, а от страха.

– Ты была права – нам следовало остаться в том хлеву. Из-за меня… из-за меня ты умрешь.

То, что и сам он тоже замерзнет насмерть, ему, похоже, в этот момент даже в голову не пришло – я была для него важнее. И он, видимо, тоже был важнее для меня, чем мое желание заснуть и летать затем со своей душой над облаками.

Я заставила себя вернуться в этот мир, поскольку в нем рядом со мной лежал Макс, и приоткрыла глаз.

Он проскулил:

– Мне не следовало вести тебя за собой в эти горы.

Я пообещала, что не буду ему лгать. Поэтому я не могла сказать ему в ответ, что решение отправиться сюда не было ошибочным, и что если мы здесь умрем, его вины в этом не будет. Однако мне все же не хотелось, чтобы он терзался из-за своей ошибки.

– Это просто стечение обстоятельств, – прошептала я.

– Мне следовало тебя послушаться. Мы здесь замерзнем насмерть. Ты здесь замерзнешь насмерть!

Если мы умрем здесь от холода, это не должно стать его последней мыслью.

Синее Перышко помогла мне перестать чувствовать себя виноватой. Значит, теперь и я должна помочь Максу избавиться от чувства вины. Я должна быть для него не только возлюбленной, но и заботливым другом.

– Мне очень жаль!

Его скуление перешло в вой: он стал из последних сил выть, подняв морду к небу. Мне стало жалко, что он так сильно страдает. Я полностью открыла глаз и сказала:

– Без тебя у меня не было бы жизни.

Макс перестал выть, принюхался к моему запаху, который еще не полностью исчез даже на таком холоде, и спросил:

– Что… что ты имеешь в виду?

– Если бы ты не пришел на мусорную свалку, я до сих пор была бы там. И не узнала бы, как выглядит мир. Не узнала бы, что он собой представляет. Не узнала бы, что представляю собой я. Я тебе за это благодарна.

Макс еще сильнее принюхался к моему запаху.

– Уж лучше замерзнуть насмерть здесь с тобой, – продолжала я, – чем жить без тебя.

Он некоторое время помолчал, а затем тихонько сказал:

– Я люблю тебя, Рана.

– Я люблю тебя, Макс.

На эти слова у меня ушли последние силы. Я закрыла глаз и прислушалась к своему сердцу, которое, казалось, билось где-то в стороне – все дальше и дальше от меня. Наконец я уже перестала его слышать. А еще я перестала чувствовать холод и снег, который засыпал нас все больше.

59

Я увидела Золотой Свет.

Обоими глазами.

У меня их снова было два!

Этот свет был красивым. Теплым. И он затмевал все.

Он был воротами в промежуточный мир.

Перед моим взором мелькает вся моя жизнь. Мы с Максом – Инала и Дьялу. Мы пьем из какого-то водоема. Пьем до тех пор, пока засуха не иссушает его и не прогоняет нас прочь.

Анатьяри убили эти собаки.

Мы – Анук и Энюи. Мы тянем сани по снегу. Мы не только запросто выдерживаем холод – мы ему даже рады.

Я топлю этих собак в ледяной воде.

Мы – Кейлам и Вика. Мы бежим вместе по берегу моря где-то на севере. Девушка, которую так сильно ненавидит друид, подходит к нам. У нее в руках мясо, которым она нас отравит.

Эти собаки лежат мертвые передо мной на листве леса Аокигахара[6]. Я болтаюсь на веревке. Я – первый человек, наложивший на себя руки в этом лесу.

Мы – Юки и Наруто.

Шива и Самия.

Абеби и Табо.

Мин-хо.

Леонид.

Кьяра.

Мы любим друг друга на ступеньках храма.

На камнях улочек.

На пляже.

Я приношу их в жертву на алтаре.

Закапываю их заживо в могиле.

Душу их на озаренном солнцем поле возле концлагеря.

В каждой нашей жизни мы мечтаем о детенышах.

А я – о ребенке, которого не родила.

Этот свет все сильнее ослеплял меня. Еще чуть-чуть – и я прошмыгну сквозь него в промежуточный мир. Я невольно подумала о кошках, верящих в то, что после появления Золотого Света наступит их время. Они полагают, что лучшая жизнь может наступить только тогда, когда они станут господствовать во всем мире вместо людей. И поскольку они полагают, что это произойдет когда-нибудь в будущем, они не ценят настоящее. Ну что за глупые создания!

Макс вскоре тоже умрет, вслед за мной. Мы с ним расстанемся, потому что каждая душа попадает в промежуточный мир в одиночку. Но мне не хотелось расставаться с Максом. Для меня нет лучшей жизни, чем рядом с ним.

Я закрыла глаза, чтобы больше не видеть Золотой Свет. Мне захотелось снова оказаться в обычном мире, захотелось подняться на ноги, стряхнуть с себя снег, выбраться с Максом из-под куста и найти, шагая сквозь пургу, какой-нибудь хлев или другое убежище, в котором можно было бы перезимовать.

Но этот свет, похоже, проникал сквозь мои веки. Его тепло манило меня в промежуточный мир.

– Иди ко мне, – как будто говорил этот свет, – иди ко мне.

Я сконцентрировала свое внимание на Максе. Мне хотелось ощущать его тепло, чувствовать запах его шерсти, слышать его дыхание. Очень сильно хотелось. Так сильно, что Золотой Свет стал тускнеть, и я и в самом деле начала что-то слышать: бум… бум… бум… Это стучало сердце Макса.

Его сердце стучало все громче и громче. Золотой Свет постепенно слабел, а затем он вообще исчез в темноте. Я снова ощутила возле себя шерсть Макса. Я резко открыла глаз. Я снова лежала в снегу. Под кустом. Возле почти полностью заваленного снегом Макса, который был уже без сознания, но еще дышал.

Мне захотелось встать. Я собрала все свои силы, однако их не хватило даже для того, чтобы продолжать держать свой глаз открытым. Веко стало очень тяжелым. Очень-очень тяжелым. Глаз снова закрылся – на этот раз уже, видимо, навсегда.

Еще немного – и я снова увижу Золотой Свет и навсегда потеряю Макса. Но тут вдруг я почувствовала запах цветов. А еще – запах зарубцевавшейся человеческой кожи.

60

Было тепло. Я находилась в Золотом Свете? Нет, его тепло было ласковым. А вот это тепло прямо-таки обдавало жаром мое тело сбоку. Означало ли это, что я уже попала в промежуточный мир?

Я услышала потрескивание. Как там, в лесу. Когда он горел. Да и пахло сейчас тоже обуглившейся древесиной. Я в ужасе открыла глаз – он у меня снова был один. Значит, я… я еще не умерла?

Мне захотелось вскочить, но ноги меня не послушались. Они как будто превратились в тоненькие палочки, не способные выдерживать какой-либо вес. Передо мной извивались языки пламени, огороженные камнями. Огонь при этом совсем не казался опасным.

Я огляделась по сторонам. Вокруг меня находились предметы, знакомые мне еще по мусорной свалке. Только вот эти предметы не были ни поломанными, ни разодранными, ни подгнившими. Я лежала на большом ковре, цвет которого напомнил мне о винограднике. Вокруг меня были стены с окнами, через которые я увидела, что сейчас ночь. Однако в помещении, где я находилась, было светло. Повсюду горели светильники. Один из них висел надо мной, один стоял на столе, один – большой и шарообразный – в углу. Люди подчинили себе свет. Я узнала об этом еще до того, как мне стало известно, что они подчинили себе еще и всех животных, и все растения. Я, получалось, была в одном из их домов. Но как я в него попала? Последнее, что я помнила, – это то, как я почувствовала запах горелой человеческой плоти. И запах цветов – такой, как у Йедды.

Йедда!

О прародительница собак, она выжила!

Макс!

Где Макс?

Я в панике попыталась позвать его лаем, но у меня получилось лишь захрипеть. Когда я попыталась сделать это еще раз, мне не удалось даже захрипеть. Йедда до меня все-таки добралась! Она уже убила Макса?

Я в панике принюхалась. Его запах висел в воздухе. В нем не чувствовалось никаких признаков страха, а уж тем более смерти. От Макса пахло скорее как от бабочки, которая, вылупившись из куколки, в первый раз запорхала. Это был запах… счастья?

Макс здесь счастлив?

Там, где я?

– Смотри-ка, кто проснулся! – услышала я позади себя голос какого-то человека.

Я обернулась и увидела подходящего ко мне мужчину. Он был высокий, худой и почти лысый: на его голове оставалось лишь совсем немножко коротких светлых волос. Вид у него был утомленный. Он мне улыбнулся:

– Ты отнюдь не самая красивая, но, как говорится, nobody is perfect![7]

Я не поняла того, что он сказал. Он надо мной насмехался?

– Добро пожаловать в семейство Левиных, – снова улыбнулся мужчина.

Он наклонился надо мной и протянул руку, чтобы меня… нет, не ударить, потому что от него ни капельки не пахло угрозой… значит, чтобы меня… погладить?

Ни один человек не должен был ко мне прикасаться!

Я когда-то позволяла делать это Йедде, и она… она стала для меня смертью! Нашей вечной смертью! Макс! Где Макс?

Я еще раз попыталась позвать его лаем, но мне удалось лишь захрипеть – правда, уже чуть-чуть погромче.

– Тихо, тихо!.. – сказал мужчина и положил ладонь мне на шесть.

Я прорычала, что укушу его за руку, если он немедленно ее не уберет.

– Ну ладно, ладно! – мужчина испуганно отдернул руку, выпрямился и слегка отошел назад.

– Она проснулась? – донесся из другой комнаты женский голос.

О прародительница собак, как я обрадовалась тому, что это был не голос Йедды!

– Я не уверен, что это была хорошая идея – взять к себе и эту собаку, – сказал в ответ мужчина.

– Макс никак не хотел с ней расставаться, – возразила женщина, заходя в комнату.

Она была намного ниже этого мужчины ростом и намного толще. Волосы у нее были длинные, каштанового цвета. Эти два человека очень сильно отличались друг от друга. Так же сильно, как отличаются друг от друга большой черный пес и маленькая бродячая собака с шерстью цвета песка.

– А если бы мы оставили Макса у ветеринара, то и Лилли захотела бы там остаться.

Лилли?

Мы находились у Макса дома! Другого объяснения тому, что я только что услышала, быть не могло. Эта женщина, похоже, не кто иной, как хозяйка Макса. А этот мужчина – его хозяин, который водил Макса на поводке. И который вышвырнул его из автомобиля!

Я зарычала на этого мужчину еще громче.

– Эта собачка настроена отнюдь не дружелюбно, – испуганно констатировал он.

– Она не привыкла к людям, а потому попросту пытается держать дистанцию, – ответила женщина.

– А что, если она укусит Лилли?

– Возможно, ей, чтобы стать дружелюбной, нужно всего лишь чего-то поесть, – сказала женщина, пытаясь успокоить мужчину, но в этих словах прозвучала ее собственная обеспокоенность. – Я приготовила ей курицу с рисом – как мне посоветовал ветеринар. Такая еда и тот укол, который он ей сделал, должны поставить ее на ноги.

Мне невольно вспомнилась та острая штуковина, которую ловцы собак вонзили в старого пса. Я ощущала, что в нижней части живота меня тоже кто-то чем-то кольнул. Однако что бы люди ни сделали со мной, это отнюдь не привело к моей смерти.

Хозяйка подошла к двери, открыла ее, и я тут же почувствовала приятный запах. Эта женщина хотела меня накормить. Да-да, накормить! Но я ведь не позволяла кормить себя ни одному человеку!

Я собралась уже было дать это понять вознамерившейся накормить меня женщине, но тут вдруг открылась еще одна дверь, и я услышала голос Макса.

– Рана! – залаял он.

Слышать его, чувствовать его запах и даже прикасаться своей мордочкой к его морде – возможность делать все это дала мне силы подняться на ноги. Я сделала это медленно, ноги у меня дрожали, но меня переполняла радость от того, что он жив!

– Наконец-ты проснулась!

Макс бросился ко мне. При этом он едва не сбил меня с ног. Ему, однако, удалось вовремя остановиться, и мы стали радостно обнюхивать друг друга. Мы спаслись от стужи. И от смерти! И как только это нам удалось?

На свете не было более приятного запаха. Его не мог превзойти даже запах еды, которую толстая женщина занесла в комнату на подносе, хотя от еды этой пахло приятнее, чем от косули и оленя.

– Ты должна это съесть, малышка, – сказала женщина и поставила поднос прямо передо мной.

Мне, однако, не хотелось даже на мгновение отрываться от Макса.

– Хозяйка права, – сказал Макс и слегка попятился, чтобы я смогла приняться за еду.

Макс называл эту женщину хозяйкой. Мне снова пришло в голову, что Макс всю свою жизнь подчинялся людям. И если я сейчас приму эту еду, я тем самым тоже стану им подчиняться. Причем я стану подчиняться тем людям, которые вышвырнули Макса и отняли у него возможность иметь детей.

– Это пойдет тебе на пользу, – сказал Макс.

Я, даже не прикоснувшись к еде, отошла на несколько шагов в сторону.

– Теперь у нас две собаки! – вдруг раздался звонкий голос.

Это воскликнула маленькая нежная девочка с непослушными локонами. Она зашла в комнату, хромая и улыбаясь во все лицо. Одна из ее ног была искривлена. На мусорной свалке или в лесу такая девочка-калека не протянула бы и трех дней. А в снегу в горах – даже одного. Это, видимо, и была Лилли. А кто же еще? Та самая Лилли, которую так сильно любит Макс.

На ней была ненастоящая шкура, о которой я впоследствии узнала, что она называется «пижама», а изображенные на ней странные животные – это «мишки». Считалось, что их изображения приносят удачу. Они не имели ничего общего с настоящими медведями, потому что те явно не приносили никому удачи. Девочка с ног до головы пахла Максом. Они, видимо, часто прижимались друг к другу.

Что Лилли только что сказала? «Теперь у нас две собаки»! Эти люди, видимо, думали, что я принадлежу им.

Я подошла к подносу и принялась за еду. При этом я вовсе не согласилась подчиняться. Как раз наоборот. Чтобы суметь уйти от этих людей, нужно было набраться сил. Я никогда не буду принадлежать никому на свете.

61

Люди погасили светильники, надавив для этого на какие-то штучки на стенах (наверное, люди были более могущественными, чем мы, собаки, потому что у них имелись руки и длинные пальцы), и собрались пойти в какие-то другие помещения своего жилища. И тут вдруг Лилли захныкала:

– Я хочу, чтобы Макс спал рядом со мной. И Инала тоже!

Откуда этот хромой ребенок знал, как меня звали раньше?

– Нам вообще-то неизвестно, действительно ли ее так зовут, – сказал мужчина и зевнул.

В этот момент он выглядел таким усталым, как будто совершил по меньшей мере такое же утомительное путешествие, как то, которое совершили мы.

– Но ведь нам сообщила его та женщина с ожогами! – возразила Лилли.

Женщина с ожогами – это наверняка была Йедда. Она, видимо, вытащила нас из снега и тем самым спасла. Почему она так поступила – этого я не понимала. Но, получается, она не только выжила после укусов Макса, но и спаслась от пожара. Как и у меня, у нее остались лишь затянувшиеся раны. Мне на какой-то миг даже стало жаль нашу мучительницу.

– Бедняжка была не в себе, – сказал хозяин с сочувствием в голосе. – Откуда этой женщине известно, как зовут эту собаку, если она нашла ее и Макса в снегу? Она, скорей всего, это имя просто выдумала.

– Пусть собаки спят перед камином, – сказала хозяйка и озабоченно посмотрела на меня.

Она, видимо, считала, что было бы неразумно позволять мне спать возле ребенка. Вот и хорошо! Я, конечно, никогда бы не стала нападать на Лилли, раз уж она так много значит для Макса, но это еще не означало, что я с удовольствием спала бы рядом с ней.

– Но… – начала было возражать девочка.

– Никаких «но», барышня, – сказал отец и повел дочь прочь из комнаты.

Лилли, снова захныкав, сказала, что уж завтра-то мы в любом случае будем спать возле нее. После того, как этот ребенок наконец-таки ушел, его мать сказала нам:

– Спокойной ночи, Инала. Спокойной ночи, Максипопакси!

После этого ушла и она.

– Максипопакси? – переспросила я у Макса и снова улеглась перед камином, огонь в котором горел уже слабее, потому ему не подбрасывали новой еды.

– Она называет меня еще и «Максипопупси». Но больше всего ей нравится называть меня «Заяц-маяц».

– А что такое «Заяц-маяц»?

– Не знаю. Может, это заяц, который еще и маяц?

– А это еще что такое – маяц?

– Понятия не имею, – ответил Макс, ложась возле меня и с довольным видом шлепая хвостом по ковру. – А еще Лилли иногда называет меня «Колбаса-вонючка».

– И ты ее ни разу за это не кусал?

– Такого я не сделал бы никогда.

– Я охотно сделаю это за тебя.

– Не делай Лилли ничего плохого, – сказал Макс.

При этом он ни чуточки не зарычал. Тем не менее его слова прозвучали все равно как «Даже не вздумай это делать». Он мне угрожал. Пусть даже и слегка. Он угрожал мне в первый раз за все то время, в течение которого я была с ним знакома. Рана с мусорной свалки сейчас облаяла бы его и вцепилась бы зубами в его заднюю ногу. Но я уже не была той Раной. Я ни за что не стала бы причинять вред Максу. Даже если бы он сам причинил мне боль. Хотя еда и придала мне немного сил, у меня их было еще недостаточно для того, чтобы спорить, а потому я перевела разговор на нечто такое, что имело для нашей жизни гораздо большее значение, чем когда-либо будет иметь эта маленькая девочка:

– А что с Йеддой?

– Она нас подобрала, положила в свой автомобиль и всю ночь везла по горам – до самого утра.

– И привезла сюда?

– Нет, к ветеринару. Он вел себя как хороший человек. Не так, как тот врач возле клеток. И он прочел что-то такое, что находилось под моей шерстью.

– Прочел? Под твоей шерстью?

– Я не знаю, что это было. Но ветеринар благодаря этому узнал, кому я принадлежу. И затем они все пришли. Первым вроде бы появился хозяин – прямо со своей работы. Он прижал меня к себе, расплакался, стал снова и снова просить у меня прощения и сказал, что он никогда не вышвырнул бы меня, если бы не был таким взвинченным. Взвинченным от своей работы, которая становилась все более нервной, и от многочисленных операций, которые пришлось делать Лилли на ноге. От такого сильного напряжения у него не выдержали нервы, и теперь он жалел об этом. Очень сильно жалел. Он больше не хотел даже на минуту отпускать меня от себя. Он отпустил меня только после того, как пришли хозяйка и Лилли. Лилли прижала меня к себе очень-очень сильно, потому что она радовалась даже больше, чем хозяин…

– Почему Йедда так поступила? – чувства, испытываемые этой семьей, меня не интересовали. Мне хотелось знать, какая нам сейчас угрожает опасность. – Она вообще-то хочет нас убить… Почему она нас спасла?

– У нее половина лица обгорела. И руки. И, по-моему, одна нога. Она была в белых штанах.

– Это не объяснение!

– А может, как раз-таки объяснение.

– Почему это?

– Она сказала, что кое-что осознала.

– Что именно?

– Она хочет, чтобы мы были счастливы.

– И ты ей веришь?

– А иначе зачем она стала бы нас спасать?

– Да, – тихо сказала я. – И в самом деле – зачем?

62

Пойти погулять.

Лилли и хозяйка захотели пойти с нами погулять.

Я вчера так налопалась, что мне даже захотелось отрыгнуть съеденную накануне пищу, но не начать потом есть ее заново (как это сделала бы любая собака), а оставить навсегда лежать на полу, чтобы в жилище людей всегда пахло этой едой.

Мать с дочерью стояли перед нами возле погасшего камина. На обеих была надета толстая ненастоящая шкура. Хозяин, как они сказали, ушел на работу. Не знаю, что это означало. Почему этот мужчина был не дома? Еще Макс сказал мне, что хозяин теперь относится к хозяйке намного лучше, чем в прежние времена. Лилли раньше даже плакала во сне, потому что боялась, что ее родители разойдутся. Странные они существа, эти люди.

– Пойдем, Колбаса-вонючка! – сказала Лилли Максу, и он радостно зашлепал хвостом по ковру.

– Пойдем, милашка, – сказала мне толстая женщина.

Милашка? Она что, надо мной насмехалась?

– Посмотрим, подойдет ли тебе вот это.

Она приложила к моей шее ошейник. Я на нее зарычала. Этой женщине не следует даже пытаться его на меня надевать, а иначе я укушу ее за толстую ляжку.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Давай-ка начнем с тебя, Макс.

Она подошла к нему и расправила ошейник. Мне снова захотелось зарычать на нее, а затем еще и на Макса, если он на нее не зарычит. Макс встал и отошел прочь от камина на несколько шагов.

– Что с тобой? – спросила женщина и пошла за ним.

Однако каждый раз, когда она приближалась к нему с ошейником, он отходил на несколько шагов дальше.

– Он тоже не хочет ходить в ошейнике! – Лилли поняла, в чем тут дело, быстрее своей матери.

– Он слишком долго где-то там бегал, – констатировала мать, и я стала немножко гордиться своим Максом.

– Так пусть и сейчас побегает без ошейника, – предложила малышка.

– Ну ладно, – сказала, посомневавшись, женщина.

Затем она посмотрела на меня и спросила:

– А как насчет тебя? Ты сможешь вести себя на улице хорошо?

Я уставилась на нее.

– Нам придется рискнуть, пока ты не наделала прямо тут, в комнате, – сказала она и бросила ошейник на диван.

– Пойдемте! – крикнула Лилли и направилась к выходу.

За ней пошел сначала Макс, затем ее мать и, наконец, я. Я пошла не потому, что мне не хотелось «наделать» в этом их помещении. Мне ведь было все равно, хотят или не хотят люди, которые называют собак «вонючками», пахнуть подобным образом. Я пошла за ними и не потому, что вдруг стала послушной. Я пошла за ними лишь по одной-единственной причине: мне было интересно узнать, что находится там, снаружи. А еще – узнать, есть ли возможность дать отсюда деру и попасть обратно к морю. Или в лес, в котором мы с Максом могли бы жить так же счастливо, как в те дни – до того, как Йедда устроила лесной пожар. Если она и в самом деле нас больше не преследовала, то спокойная жизнь на природе наконец становилась для нас вполне возможной.

63

Мы вышли через дверь на холод, и я увидела широкую улицу со стоящими на ней большими автомобилями. На них лежал толстый слой снега, поблескивающего на солнце. Белые похожие друг на друга дома стояли рядами. Возможно, людские семьи решили, что все они должны жить одинаково. Когда я подняла взгляд повыше, мое сердце даже сжалось: вокруг нас возвышались огромные заснеженные горы, которые казались непроходимыми. Если мы покинем эту долину, то попросту замерзнем насмерть в окружающих ее горах. У нас не было другого выбора, кроме как провести зиму у этих людей.

Женщина сказала Максу: «Ну, вперед!» – и он побежал легкой трусцой вдоль по улице.

Я неохотно последовала за ним, чувствуя, что все еще нетвердо стою на ногах. Даже если бы сейчас было лето, я не смогла бы в таком состоянии добраться до моря. Толстая женщина пошла за мной, и шла она медленно, чтобы не отрываться от своей хромающей дочери. Пока мы так двигались по улице, Макс почти непрерывно что-то пояснял:

– Вот здесь, на этом месте, я люблю опорожняться… И вон там тоже… На этом кусте Фиона всегда оставляла мне метку… О-о, тут поблизости, похоже, появилась новая собака… А вот там – игровая площадка…

Я его почти не слушала. Почти не слушала и тогда, когда мы опорожнялись еще на одном из его излюбленных мест и он мне объяснял, что в нем опорожняются многие собаки и люди из-за этого часто попадают ногой в какашки. Только когда я учуяла мышь, мне стало как-то повеселее. Я побежала так быстро, как только могла – что было вообще-то не очень-то быстро – к заснеженному лугу, на котором стояли какие-то странные сооружения, некоторые из которых были деревянными, а некоторые – металлическими. По ним лазали и качались на них дети. Все эти малыши были облачены в толстые ненастоящие шкуры, и выглядели они более здоровыми и упитанными, чем дети, которых я встречала на мусорной свалке. Они смеялись так беззаботно, как будто им в этом мире не угрожала никакая опасность. Лилли, хромая, подошла к ним. Другие дети встретили ее дружелюбно, а не стали над ней подсмеиваться или же издеваться, как это делали по отношению ко мне мои братья и сестра. Это меня ошеломило. Раньше я была о людях весьма плохого мнения. Эти дети были дружелюбнее собак?

Запыхавшись даже и от короткого бега, я подбежала к маленькому кусту, под которым, как я подозревала, находилась мышиная нора, и начала рыть лапами. Макс остановился рядом со мной, а его хозяйка рассмеялась:

– Этого тебе в саду нашей знакомой делать не следует.

– Ты не должна уже больше охотиться на мышей, – сказал Макс.

– Но я же хочу есть, – пробурчала я.

– Хозяйка чуть позже даст нам поесть.

Я перестала рыть землю и посмотрела на эту женщину.

– Нам уже никогда не придется охотиться, – заявил Макс. – И уже никогда не придется убивать.

– Никогда не придется убивать… – тихо повторила я.

Никогда не придется убивать и съедать мышей, которые должны кормить молоком своих маленьких детенышей и без которых эти детеныши умрут под землей в своей норке от голода. Никогда не придется видеть испуганный взгляд детеныша косули, на глазах у которого убили его отца. Никогда не придется чувствовать себя виноватой.

– Мы будем есть у себя дома, – сказал Макс.

– Это не мой дом! – пролаяла я.

– Он станет твоим.

– Никогда не станет!

Я залаяла еще громче и тут же почувствовала, что эта моя вспышка гнева очень сильно разочаровала Макса. Смогу ли я убедить его уйти со мной отсюда, когда наступит весна? Или же после всех тех опасностей, которых нам вместе с ним удалось избежать, нам придется расстаться?

– Буду бросать мячик! – крикнула женщина и высоко подняла маленький круглый предмет.

– Мячик! – обрадовался Макс и бросился бежать, уже больше не обращая на меня внимания.

Женщина бросила этот предмет, и Макс помчался за ним. «Мячик» упал на тротуар, который люди очистили от снега, тут же отскочил от него, довольно высоко, и Макс попытался схватить его на лету. Чтобы поймать эту бешеную прыгающую штуковину, Макс совершил резкое движение в сторону, которое любой заяц наверняка высмеял бы, и залаял, как бешеный. Лишь когда эта штуковина покатилась по снегу, Макс смог схватить ее зубами. Это было все равно что охотиться, никого не убивая.

Макс принес мячик обратно женщине. Ему хотелось, чтобы она бросила этот предмет еще раз. Да, ему в самом деле этого хотелось. И она бросила. Эта женщина что, сейчас его послушалась?

Макс снова бросился за мячиком – быстрее, чем раньше, – и залаял еще громче. Его радость была огромной, хотя и совсем не такой, как в те немногие беззаботные дни, которые ему довелось прожить со мной. Мне нравилось видеть его таким счастливым. Но одновременно с этим я расстроилась еще больше, потому что поняла: он никогда отсюда никуда не уйдет.

После того как Макс снова принес мячик хозяйке, она подошла ко мне и спросила:

– Хочешь и ты сбегать за мячом?

– Это интересно! – пролаял Макс.

Я уже поняла, как сильно ему это нравится. Мне тоже показалось заманчивым иметь возможность испытать радость охоты, никого при этом не убивая. Возможно, это на какое-то время подавило бы мою грусть…

– Хватай мячик! – крикнула женщина и бросила его далеко-далеко.

Мне очень хотелось броситься за ним. Но мне также очень хотелось не позволять этой женщине мной распоряжаться. Я, с большим трудом подавив в себе желание побежать за мячиком, осталась стоять на месте.

– Если ты не побежишь за мячиком, – сказал Макс, – то это сделаю я!

Едва произнеся эти слова, он бросился догонять мячик. И я почувствовала к нему презрение из-за того, что у него не такая непоколебимая сила воли, как у меня.

64

Мы зашли в жилище людей, в котором я чувствовала себя, как в ловушке, потому что привыкла проводить целый день под открытым небом. Впрочем, мне нравилось, что здесь тепло. В помещении, которое называлась «кухня», женщина дала нам воду и еду. Вкусную еду. После того, как я набила себе живот, женщина сказала:

– Это хорошо, что ты снова наберешься сил, барышня.

Она протянула ко мне руку и, видимо, задумалась, стоит ли пытаться меня гладить. Она так и не решилась это сделать, хоть я и не зарычала. Я была уж слишком сыта, чтобы рычать. Хозяйка почесала кожу Макса, который не только позволил ей проявить к нему такое приятное внимание, но и открыто стал им наслаждаться: он разлегся на полу кухни и подставил хозяйке свой живот. За это я почувствовала к нему еще большее презрение. Впрочем, на какой-то миг мне захотелось, чтобы и мне так почесали кожу, и я прониклась презрением и к себе самой.

Через довольно долгое время после захода солнца опять пошел снег. Женщина снова вывела нас на улицу. На этот раз она даже не пыталась надевать на нас ошейники. Мы побежали, чувствуя, что холод усилился, по тому же маршруту, что и днем, и снова опорожнились на любимой лужайке Макса, но уже не увидели рядом играющих детей. Я была уже слишком сытой для того, чтобы пытаться добраться до скрывающихся под землей мышей. Женщина уже не бросала мячик. Хорошо, что она этого не делала: я не была уверена, что снова смогла бы устоять. А если бы не устояла, мне пришлось бы презирать себя еще больше.

Когда мы вернулись домой, я обрадовалась, что ушла со снега, и тут же поспешила к камину, чтобы улечься перед ним. Макс лег рядом и прижался ко мне. Я позволила ему это сделать, хотя мне и не нравилось его поведение по отношению к людям. Просто это было уж слишком приятно – прижиматься к нему. Лилли, которая опять нацепила на себя свою пижаму с ненастоящими медведями, спросила:

– Они друг друга любят, мама?

– Думаю, да, – засмеялась женщина.

– И у них родятся щенки?

– Мы же тебе уже объясняли, – сказал отец, который только что вернулся домой с работы. – У Макса не может быть детенышей.

И тут я впервые с самого начала своего пребывания здесь почувствовала, что от Макса запахло грустью. Почувствовав это, я прижалась к нему и фыркнула:

– Эти люди нам не друзья.

Макс ничего не сказал в ответ.

– А могут они сегодня оба спать возле меня? – спросила Лилли.

Ее родители переглянулись, явно опасаясь за благополучие своей дочери. Они доверяли мне, бродячей собаке, не больше, чем я доверяла им. Наконец мужчина сказал:

– Давай подождем еще немного.

– Сколько?

– До… до… – отец все никак не мог подыскать подходящие слова.

– До тех пор, пока мы не сможем быть уверенными, что эта собака – добрая, – сказала женщина.

– Она добрая – я это и так уже знаю! – возразила Лилли.

Мне захотелось прорычать, что я никогда не буду доброй по отношению к человеческому детенышу, но Макс пихнул меня, тем самым заставив промолчать.

– А еще нам нужно дать ей какое-то имя, если ее зовут не Инала!

– Как же ты хочешь ее назвать? – спросила женщина.

– Меня зовут Рана! – пролаяла я.

Что эти люди себе воображают?

– Морицене!

– Морицене?

– Макс и Морицене! – засмеялся мужчина.

Мне это показалось ужасным. Эти люди хотели утвердить свою власть над нами, и для этого они давали нам имена. Но что бы там они ни говорили, я теперь навсегда останусь Раной!

– Ложись спать, – сказал мужчина.

Он осторожно взял девочку на руки и вынес из комнаты. При этом малышка все время весело хихикала. Происходит ли так с теми, у кого есть отец, рядом с которым можно чувствовать себя в безопасности? Как это ни глупо, но сейчас я завидовала Лилли не только потому, что она так сильно нравилась Максу, но и потому, что у нее были родители, для которых она что-то значила.

Женщина погасила свет и тоже вышла из комнаты, видимо, направляясь туда, где она будет спать. Мы с Максом теперь лежали при свете огня, пылающего в камине. У него было тяжело на сердце – я это чувствовала. С одной стороны, он любил этих людей, но с другой, именно они отняли у него возможность иметь детей. За это я его презирать не могла. Я могла лишь пытаться смягчить его печаль, а для этого мне нужно было вселить в него надежду.

– Я спою тебе песню, – сказала я.

– Какую песню?

– О чуде со щенками.

Умбра выросла среди волков,

Брин – среди собак.

Они любили друг друга, но не могли зачать детей.

А без детей им не было покоя.

Они пошли к дереву рыжего орла:

– О мудрый орел,

Как нам родить на белый свет детенышей?

Рыжий орел расправил крылья и прокричал:

– У вас никогда не будет детей, смиритесь с этим!

Смиритесь! Смиритесь! Смиритесь!

Умбра заплакала,

Брин заплакал,

И они смирились.

Но затем они услышали смех барана.

– Почему ты так смеешься?

И баран сказал:

– Тот, кто смирился с чем-то

Только потому, что ему так посоветовали, –

Настоящий болван.

Брин не захотел быть болваном.

Умбра не захотела быть болваном.

И поэтому они не смирились.

– Пой дальше, – попросил Макс, глядя на камин, в котором все еще теплился огонь.

– Песня закончилась.

– Закончилась?

– Они зачали детенышей.

– Но как у них это получилось?

– Это никому не известно.

– Может, потому, что они не смирились?

– Мы тоже так думали у себя на мусорной свалке, когда Песня нам это пела.

– Но ты уже в это не веришь?

– Не знаю… – неуверенно сказала я.

– Скажи, во что ты веришь?

– Верю, что их любовь была сильнее не только забвения, но и всего другого на свете.

– А может быть такой и наша любовь? – спросил Макс.

Я этой своей песней и в самом деле вселила в него надежду.

– Наверное, может… – сказала я и – вопреки всякому здравому смыслу – отважилась тоже в это немножечко поверить.

65

Если бы я оставила этих собак лежать возле горной дороги, они замерзли бы насмерть в снегу. Но мне не хотелось, чтобы они отделались так легко.

Вопреки мнению врачей, которые хотели продолжать обрабатывать мои зарубцевавшиеся раны, я самовольно покинула больницу, наняла автомобиль при помощи украденной мною у одной пациентки кредитной карты и поехала на нем сквозь метель по горной дороге, ориентируясь по той нити, которая связывала наши души. Под шерстью пса я нащупала жетон и отвезла обеих собак к ближайшему ветеринару. Его привело в ужас мое изувеченное лицо – как привело оно в ужас и вызванное им семейство Левинов. Только их дочь, маленькая хромая девочка, не сочла меня монстром. Я ведь вернула этой малышке ее любимого Макса, причем вместе с еще одной собакой. Ее родителям понадобилось некоторое время, прежде чем они смогли вступить со мной в более-менее вразумительный разговор. Отец девочки, Йорг, работал руководителем среднего звена в банке, которому в последнее время приходилось сокращать число сотрудников. Поэтому мать девочки, Вики, на всякий случай опять начала работать на полставки зубным техником. У их дочери Лил-лиан была от рождения искривлена одна нога, и это не удалось исправить даже при помощи нескольких дорогостоящих операций. В общем, эти люди были самой обычной семьей с самыми обычными проблемами. Родителям эти проблемы казались очень серьезными, хотя в действительности они были до смешного мелкими по сравнению с тем, что доводилось переживать людям в других регионах мира. Или в другие времена.

Я задалась мыслью: а не являются ли эти родители людьми, души которых связаны? Не чувствуют ли в каждой своей жизни притяжение друг к другу, даже и не вспоминая при этом о своей вечной жизни? Или же их души связаны только в этой жизни и греют друг друга только на протяжении немногочисленных лет, чтобы затем – при последующей инкарнации – уже никогда не встретиться? Были ли они мимолетными знакомыми в бесконечности времени?

Я являюсь чем-то гораздо большим, чем оба этих человека, потому что знаю о круговороте жизни и смерти, о промежуточном мире и новой жизни.

Тем не менее я завидовала им, их существованию. Они жили в спокойствии. Любили свою дочь. И то, что оба они из-за своих смехотворных повседневных проблем так часто лишали сами себя радости, отнюдь не было для меня утешением.

Я покажу им, что такое настоящее горе. Во всех предыдущих инкарнациях я сумела лишить этих собак их нерожденных детенышей. В этой же жизни собака-самка бесплодна, и я смогла убить лишь ту их птицу. Жалкая замена. Но пес любит эту девчонку – любит так, что даже лижет ее и позволяет ей себя ласкать. Поэтому мне нужно лишь немного подождать, когда и эта собака-самка тоже проникнется симпатией к ребенку. Подождать, пока они все не станут чувствовать себя счастливыми друг с другом. И тогда я убью эту хромую девочку на глазах у этих собак.

66

Наступило следующее утро. И следующее. И следующее. Их прошло уже так много, что я перестала считать. Один день был похож на другой. Вот только зима становилась все более холодной. Я все больше и больше наслаждалась тем, что мне уже не нужно терпеть зимнюю стужу. И что у меня всегда есть еда. И что я могу жить спокойно. Я наслаждалась этим так сильно, что в конце концов дала волю своим порывам и тоже стала бегать за мячиком. В один особенно холодный вечер я даже позволила женщине погладить меня после того, как она, вернувшись со мной с прогулки, очистила мои лапы от снега перед входной дверью. Она погладила меня так, как это когда-то делала Йедда. Только еще ласковей. С любовью. После этого я почувствовала себя несчастной.

– Что с тобой? – спросил Макс, когда мы опять лежали на ковре перед камином.

Мне вроде бы не хотелось провести вот на этом месте всю свою оставшуюся жизнь, а вроде и хотелось.

– Эти люди… они меня околдовывают.

– Околдовывают? – удивился Макс. – Как это?

– Я бегаю за мячиком. Я позволяю себя кормить. И даже гладить.

Мне было очень стыдно.

– И что же тут такого ужасного?

– Это противоречит природе!

– Моей – нет, – сказал Макс.

– Ты что, хочешь оставаться здесь на всю свою жизнь?

– Конечно.

– А как насчет нашей жизни возле моря? В лесу? – с отчаянием спросила я.

– Там мне приходилось убивать, – печально ответил он.

– Они околдовывают собак! – снова констатировала я.

Я не могла себе даже представить, как еще можно объяснить то, что мое желание рано или поздно отсюда уйти с каждым днем ослабевало… Прошло некоторое время, прежде чем Макс ответил:

– Да, они нас околдовывают.

Он, похоже, был уверен в том, что только что сказал. Он понял это только сейчас? Или же знал об этом всегда?

– Но как? – поинтересовалась я. – Как они это делают?

– Своей добротой.

Я даже не знала, что на это ответить.

– И своей любовью.

– Это мужчина вышвырнул тебя из автомобиля!

– Он уже понял, как сильно огорчил этим свою семью, и больше уже никогда не будет так поступать.

– Но они сделали так, что ты уже не можешь зачать детенышей!

– С тех пор они сильно изменились!

Я презрительно фыркнула. Фыркнула из презрения к людям. И из презрения к Максу. А еще – из презрения к самой себе, выслушивающей сейчас всю эту ерунду.

– Ты в это не веришь? – спросил он.

– Нет. Никто не может измениться. Мы – такие, какие есть. От природы.

– А я вот изменился, – заявил Макс. – Я уже не такой, каким был летом.

Да, он и в самом деле изменился.

– Благодаря тебе, Рана.

Охвативший меня гнев начал ослабевать.

– И ты тоже изменилась.

Мой гнев еще больше ослабел. Макс был прав. И я была рада тому, что я уже не такая, какой была когда-то на мусорной свалке. И поэтому я сказала:

– Это правда. Я уже другая. Благодаря тебе, Макс.

– Эти люди вообще-то добрые, – сказал Макс. – Поэтому я их прощаю.

Он снова повернулся к огню. Видимо, полагал, что все уже сказано. Я тоже перевела взгляд на огонь. Действительно ли меня околдовала именно их доброта? Их любовь? Может, люди и в самом деле… меня любят?

Какая чудовищная мысль! Уже за одно то, что я себе такое вообразила, мне следовало по меньшей мере начать себя презирать. Но я этого не сделала. Любовь ни при каких обстоятельствах презирать нельзя.

Дверь отворилась, и я почувствовала запах цветов. Это был запах Лилли, исходивший от нее всякий раз, когда она выходила из маленького водопада, который назывался «душ». Хромая, она направилась к нам. В одной руке она держала подушку, а другой волочила за собой по полу одеяло. Подойдя к нам, она прошептала очень тихо, чтобы родители не смогли ее услышать:

– Сегодня я буду спать возле вас.

Эта девочка не хотела подчинять нас себе. Она просто хотела быть рядом с нами. Она любила Макса. А может, и… меня?

Лилли прильнула к Максу, а вот ко мне прижиматься не стала, и я, удивляясь себе самой, почувствовала обиду, что Лилли этого не сделала. Затем она спросила:

– Рассказать вам историю?

И пока я предавалась размышлениям о том, известны ли ей песни о собаке-матери, Лилли начала рассказывать:

– Я поведаю вам историю о юной королеве Амели!

У людей, получалось, тоже были королевы – как у муравьев и термитов.

– В королевстве Аметист жила в большом замке красивая королева Амели…

Героиня была красивой! Мне эта история не понравилась с самого начала.

– Ее имя – «Амели» – означало «отважная».

Как и «Инала».

– При этом она была вовсе не отважной, а просто очень самовлюбленной. С утра до вечера она расчесывала свои золотистые волосы, смотрела на себя в зеркало и размышляла о том, как бы ей стать еще красивее. Ну, как те женщины на Ютюбе, которые постоянно демонстрируют свою косметику. Вы знали, что они получают эту косметику от разных фирм, чтобы ее рекламировать? Мне об этом рассказала мамочка.

Что мне следовало на это ответить?

– И вот когда Амели как-то раз ходила по саду возле замка, подыскивая красивые цветы для своих распрекрасных волос, она встретила там пожилую женщину. Она была даже еще более пожилой, чем моя учительница госпожа Шрадер. У нее росли из носа волосы. Ну, то есть у пожилой женщины, которую Амели встретила в саду, а не у госпожи Шрадер. У той из носа волосы не растут. Есть только небольшие усы. Но об этом говорить не следует. Глупышка Тим как-то раз сказал, и госпоже Шрадер это очень не понравилось.

Лилли рассказывала свою историю совсем не так, как это делала Песня.

– В общем, эта пожилая женщина была ужасно уродливой, и Амели сказала: «Уходи отсюда, ты раздражаешь меня своим видом». Пожилая женщина засмеялась: «Но ты ведь намного уродливее меня». Амели тогда спросила: «Ты что, слепая или глупая, или и то, и другое? Я выгляжу просто супер!» А пожилая женщина достала волшебную палочку. Она вообще-то была ведьмой. Волшебная палочка у нее была намного круче, чем у Гарри Поттера. Ведьма махнула ею и крикнула: «Какидус!» И юная королева Амели стала уже не красавицей, а прямо-таки… какидусом. Как тот Голлум, который разозлил хоббитов, когда упал в пудинг. Шоколадный пудинг. Не ванильный.

Эта история была и в самом деле совсем не такой, как старинные легенды о собаке-матери.

– Но эта юная королева, – продолжала Лилли, – еще не знала, какая она теперь уродливая. Она пришла к своим родителям, и у тех едва не случился сердечный приступ. Тогда Амели подбежала к зеркалу – и у нее у самой едва не случился сердечный приступ. Да, кстати, это было вообще-то говорящее зеркало – как в сказке о Белоснежке, – и оно сказало: «Ах ты моя страшилка!» Оно разговаривало не так напыщенно, как зеркало в сказке о Белоснежке. Амели смотрела в зеркало и видела, какая она теперь уродливая. Она начала плакать и проплакала 3822 часа. После этого у нее пропала всякая охота плакать. А тем временем солдаты короля разыскали ведьму, но она превратила их в куски пиццы. Амели понимала, что у нее есть только один способ снова стать красивой: она сама должна найти ту ведьму. Так уж устроена жизнь: если тебе никто не помогает, помоги себе сам.

Какой бы нелепой ни казалась эта история, в ней, похоже, было и немного правды.

– Амели тайком перелезла через стену замка и пошла в лес, в котором жила та ведьма. Там она услышала крики. Они доносились от водопада на краю леса, воды которого падали с высоты тысячи метров. Ведьма повисла на ветке над водопадом, потому что ее метла сломалась. Уж лучше бы эта старушенция купила себе еще давно новую. Но она была для этого уж слишком скупой. Сама виновата, глупая корова. Как бы там ни было, она крикнула: «Вытащи меня, иначе я упаду в воду!» Амели сказала ей в ответ: «Только если ты сделаешь так, чтобы я снова стала красивой». Ведьма ей ответила: «Не-а, этого я не сделаю». «Почему?» – спросила Амели. «Не хочу. Я считаю тебя глупой и капризной», – ответила ведьма. Амели тогда сказала: «Но ведь в таком случае ты умрешь!» А ведьма: «Я найду кого-нибудь, кто мне поможет». Однако, конечно же, во всей округе не нашлось никого, кто помог бы ведьме. А Амели стояла там и спрашивала себя: «Стоит ли мне рисковать своей жизнью ради кого-то?»

«Нет!» – тут же мелькнула у меня мысль.

Или стоит?

Сделала бы я это ради Йедды? После того, как она спасла нам жизнь?

А Лилли рассказывала дальше:

– Амели размышляла и размышляла, и когда у ведьмы уже почти не осталось сил держаться, Амели пришла к выводу: позволять кому-то погибнуть было бы полным какидусом, независимо от того, каким какидусом был этот человек. Амели легла на землю, посмотрела на водопад и подумала: «Какидус, а тут очень даже высоко…»

Лилли, видимо, очень нравилось слово «какидус».

– Амели хотела было уже уйти. Но она не ушла, а заставила себя схватить ведьму за руку и вытащить ее. Когда они обе поднялись на ноги, Амели подумала, что, наверное, ведьма теперь превратит ее обратно в красавицу, но эта несносная старушенция заявила: «У меня есть возможность совершить только одно-единственное превращение. Либо ты опять станешь красивой, либо солдаты превратятся обратно в людей. Ты должна выбрать». Амели сочла, что это даже хуже, чем какидус. А точнее говоря, что это просто какое-то дерьмо. Какашка. Но долго раздумывать она не стала и сказала: «Я выбираю солдат». Ведьма выполнила свое обещание, и солдаты очень обрадовались, что им уже не надо больше быть кусочками пиццы. А вот Амели так и осталась какидусом. Тем не менее она теперь была уже совсем не такой, как раньше. Она впервые в своей жизни была отважной. Она, получается, наконец-таки заслужила право называться Амели!

А я заслужила хоть чем-нибудь право называться Иналой?

– Она была отважной не только потому, что спасла ведьму. Нужно ведь быть гораздо более отважной для того, чтобы согласиться навсегда остаться уродливой. Амели совсем не грустила об этом. Ей это даже нравилось. Быть отважной – это намного круче, чем быть красивой. Отважный справится с чем угодно в своей жизни!

Возможно, Лилли эта история нравилась потому, что раньше она страдала от своей хромоты так же, как я от своей одноглазости. Однако она кое-что осознала: есть нечто гораздо лучшее, чем красота.

– Тебе понравилась эта сказка, Макс? – спросила малышка и погладила его по шерсти.

Макс с довольным видом что-то пробурчал. Лилли поцеловала его в морду и сказала:

– Я люблю тебя, пупс-вонючка!

Макс счастливо вздохнул.

– И тебя я тоже люблю, – сказала Лилли мне и поцеловала меня в мордочку тоже.

Меня это ошеломило. Со мной, кроме Макса, так ласково не обращался никто на всем белом свете. Даже Синее Перышко.

«Ты найдешь себе подругу получше, чем я», – так сказала эта птица, когда привиделась мне ночью.

Лилли не смогла бы указать мне путь в трудной ситуации – так, как это сделала Синее Перышко. Однако она рассказывала мне истории, которые устанавливали между нами связь. Они гладила меня. И целовала. Но самое главное заключалось в том, что она подарила мне свое сердце. А это самое лучшее, что может сделать подруга. Поэтому я решила, что и я подарю этому ребенку свое сердце.

67

– Лилли, это еще что такое?!

Такими словами разбудила нас на следующее утро хозяйка (о прародительница собак, я теперь тоже называла эту женщину «хозяйкой»!).

– Что случилось, мама? – зевнула Лилли и стала потягиваться.

Макс тут же поднялся на ноги.

– Мы же тебе сказали, что ты не должна спать рядом с собаками!

– Да, сказали, – кивнула Лилли и придала своему лицу упрямое выражение.

– Ну и…

– Но вы не объяснили мне, почему!

– Да потому, что мы… – хозяйка показала взглядом на меня. – …мы еще слишком мало знаем эту собаку.

– Моци живет у нас уже несколько недель.

Эти люди теперь звали меня «Моци» – во-первых, потому, что произносить имя «Морицене» было уж слишком трудно, и, во-вторых, потому, что я довольно часто рычала, когда его слышала (пусть даже и не так часто, как в самом начале).

– …и Моци не делает мне ничего плохого!

Женщине, похоже, это не показалось убедительным. Макс подошел к ней и прижался к ее ноге. Я встала – и почувствовала при этом, что у меня в животе как будто что-то потянули. Возможно, тот сухой корм, который давала мне хозяйка, не очень хорошо переваривался.

– Понимаешь, – сказала Лилли, – Максу тоже хотелось, чтобы я спала рядом с ними!

– А вот мне этого не хотелось, – возразила хозяйка.

– А как ты собираешься помешать мне спать рядом с ними? Ты что, всю ночь будешь караулить?

Лилли дерзко посмотрела на мать. Малышка позволяла себе это потому, что знала: ее любят и будут любить, как бы плохо она себя ни вела.

– Хм…

Женщина попыталась подыскать надлежащий ответ, но так и не смогла его найти. Она молча посмотрела на Макса, все еще прижимавшегося к ее ноге, а затем опять на свою маленькую дочь, которая бросилась в ее объятия и взгляд у которой был уже не дерзким, а полным надежды:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!.. У меня не бывает плохих снов, когда я сплю рядом с обеими этими собаками.

Точно так же, как и у нас с Максом не бывало кошмаров, когда мы с ним спали рядом.

Хозяйка посмотрела на меня испытывающим взглядом. Я даже не пошевелилась. Я лишь чувствовала, что у меня в животе как будто что-то тянут.

– Ты ведь можешь прийти спать к нам, чтобы быть уверенной, что ничего плохого не произойдет, – сказала Лилли.

– Я уж точно не буду спать перед камином.

– Тогда мы все ляжем в вашу кровать.

– А папа?

– Он тоже сможет спать рядом с нами!

– Вряд ли он этому обрадуется.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

Женщина снова посмотрела на меня. Посмотрела испытывающим взглядом – как будто хотела понять, может ли она мне доверять. И как будто я и в самом деле могла представлять какую-то опасность для ее малышки. Но этот ребенок ведь был моей подругой! Я никогда не сделала бы Лилли ничего плохого. Чтобы доказать это, я сделала нечто такое, что раньше считала совершенно невозможным: я подошла к ней и лизнула ее руку.

– Знаешь, моя красотка, – улыбнулась она, – а я сегодня ночью тоже буду спать рядом с вами возле камина.

Вечером она разложила перед камином целую гору подушек и одеял, и мы все расположились поудобнее. Ее муж, пришедший с работы домой чуть позже, увидел все это и усмехнулся:

– Вы тут, я вижу, уютненько устроились.

– И ты ложись рядом с нами! – предложила Лилли.

– О нет!.. У меня завтра важная встреча, и мне необходимо хорошенько выспаться…

– Ты как-то раз сказал, – перебила его хозяйка, – что работа никогда не должна быть важнее, чем семья.

– Да, я такое говорил, – вздохнул мужчина и вышел из комнаты.

Однако вскоре он пришел обратно с одеялом и подушкой и заявил:

– Эй, а ну-ка подвиньтесь!

В общем, мы улеглись спать все вместе. Лилли, Макс, хозяйка, хозяин и я. Прямо-таки как та свора, в которую я входила когда-то в пустыне и которая состояла и из собак, и из людей.

Время пришло. Эта самка уже чувствовала себя у людей очень хорошо. И она уже любила хромую девочку.

68

– Мама, а что мне подарят на Рождество? – спросила Лилли, когда мы вернулись домой с прогулки.

Это был самый холодный день за всю мою жизнь: влажный воздух, казалось, превращался на моей шерсти в лед.

– Скажи, скажи, скажи! – настаивала девочка.

– Тебе нужно немного потерпеть! – сказала хозяйка.

– Скажи! Скажи! Скажи! Скажи!

– Ты что, не слышишь? Тебе нужно немножко потерпеть.

– Скажи! Скажи! Скажи! Я еще десять тысяч раз произнесу «скажи», если ты не признаешься.

– Смотри не утомись!

Ее мать не позволяла себя уговорить.

– Скажи! Скажи! Скажи!..

Макс несколько дней назад пытался объяснить мне, что такое Рождество, но ему это так толком и не удалось. Я поняла только то, что люди устанавливают у себя в доме дерево, на которое вешают странные разноцветные предметы и светильники и делают друг другу подарки. При этом они также всегда дают Максу что-нибудь замечательное – чаще всего толстенные кости с хрящами. Все это люди делают потому, что когда-то давным-давно родился ребенок, который значит для них так же много, как собака-мать – для собак.

– Скажи! Скажи! Скажи! – тараторила Лилли, пока хозяйка открывала дверь.

Если эта маленькая девочка что-то вбивала себе в голову, то урезонить ее было попросту невозможно.

– Скажи! Скажи…

И тут мы услышали крик.

Он донесся до нас из глубины дома.

Это крикнул отец Лилли!

– Кровь! – Макс учуял ее первым.

С того момента, как мы с Максом оказались здесь, в этом доме, я ни разу не чувствовала запаха крови – во всяком случае, теплой крови. Разве только слабый запах крови от кусков мяса, которые хозяйка клала на сковородку, чтобы приготовить какое-то блюдо своей семье, и от того, что она иногда давала нам, чтобы мы не питались одним лишь сухим кормом, который мне совсем не нравился. В моем животе день ото дня все чаще возникало такое ощущение, как будто там что-то тянут.

– Что случилось? – встревоженно крикнула хозяйка, забегая вместе с Лилли в дом.

Мы, собаки, бросились вслед за ними, хотя бежать навстречу возникшей опасности не очень-то разумно. Однако внутри своры все защищают друг друга.

Мы пробежали через коридор в жилую комнату и увидели, что на полу лежит елка, вокруг нее валяется разрезанная сеточка, а рядом стоит отец Лилли. С перекошенным от боли лицом он смотрел на свою окровавленную руку.

– Разрезая сеточку, я резанул ножом по пальцу!

Женщина осмотрела палец, из которого кровь растекалась по всей ладони, и сказала:

– Порез довольно глубокий.

– Ничего страшного, пустяки.

– С таким порезом нужно в поликлинику.

– И так заживет.

– Это никакие не пустяки. Тебе нужно наложить шов!

– Хорошо… хорошо… – согласился мужчина.

– Тебе отрежут палец? – спросила Лилли и сильно побледнела.

Она явно не привыкла к виду крови – как привыкли к нему мы, собаки.

– Нет… не отрежут, – стал успокаивать ее отец, устало морщась. – Мы приедем домой поздно. Тебе придется готовиться ко сну самой.

– Я тут не одна.

– Не одна?

– У меня есть Макс и Моци.

– А, ну да, конечно.

Мужчина заставил себя улыбнуться. Затем они с хозяйкой вышли из дому. Лилли захотелось, чтобы мы и этой ночью легли спать перед камином – на расстоянии менее двух собачьих туловищ от валяющейся на полу елки. Перед тем, как уснуть, малышка вдруг дала волю своим чувствам и стала тараторить без умолку. Она боялась, что ее отцу могут отрезать палец. При этом ее по-прежнему очень интересовало, что же ей подарят на Рождество. Может, у нее, наконец, появится свой собственный планшет? Однако самый замечательный подарок она уже получила. От той женщины со шрамами. Она ведь привезла Макса. А вместе с ним – еще одну собаку. Впрочем, собственный планшет – это было бы круто! Тогда ей уже больше не придется все время просить у мамы разрешения попользоваться ее планшетом. Еще лучше было бы получить в подарок мобильник, а то в ее классе он есть только у придурковатого Тима, и тот по этому поводу сильно задается. Госпожа Шрадер как-то раз забрала его у Тима на уроке и затем, ведя урок, потирала краем мобильника там, где у нее были усики…

Лилли своей болтовней постепенно усыпила саму себя. Макс тоже закрыл глаза. Я же продолжала смотреть на пламя в камине и поймала себя на мысли о том, что и меня радует это удивительное Рождество. Мне ведь тоже наверняка дадут какую-нибудь толстую кость. Эти люди относились к Максу и ко мне одинаково, а потому они дадут нам одинаковые подарки и на этом празднике. Этот дом стал для меня родиной в гораздо большей степени, чем когда-либо была мусорная свалка. И когда я размышляла о том, что я могу жить здесь тихо и спокойно, окруженная любовью…

…я кое-что услышала.

Кое-что очень тихое.

Биение.

В моей утробе.

Биение маленьких сердец.

69

Мне это показалось?

Ну да, конечно же, показалось!

Я прислушалась.

И в самом деле услышала биение.

Еле заметное.

Но я уже была уверена, что оно есть.

Я снова почувствовала, что у меня в животе как будто что-то потянули.

И наконец поняла, что это означает.

Причина заключалась вовсе не в сухом корме.

В моей утробе затеплилась новая жизнь.

Как такое могло произойти?

Ага, горы.

Там мы с Максом попытались сотворить чудо.

Как это когда-то сделали Умбра и Брин.

Мы стали родителями.

Потому что наша любовь была сильнее всего остального на свете?

А иначе как это можно было бы объяснить?

Мне захотелось завопить на весь мир от счастья!

Но тогда я разбудила бы Лилли.

Однако мне нужно было сказать об этом Максу!

И мне все-таки очень хотелось громко залаять!

Поэтому я открыла рот…

…но тут вдруг услышала…

…как входную дверь кто-то взломал.

70

Убить ребенка.

Маленькую хромую девочку.

Я еще никогда не убивала ребенка. И это, конечно же, не доставит мне радости. А вот страдания этих собак – доставят.

Я пошла по темному коридору, освещенному лишь тусклым светом. В кармане пальто у меня лежал пистолет, который я прихватила на тот случай, если родители девочки вернутся раньше, чем мне нужно. Если не вернутся, я их не трону. Они обнаружат своего мертвого ребенка и будут всю оставшуюся жизнь об этом думать. Справедливое наказание за то, что они расточали свою жизнь на заботы и беспокойства, вместо того чтобы ею наслаждаться – Carpe Vitam.

Для этих собак и ребенка я буду использовать нож. Есть своя прелесть в том, чтобы смотреть на тела, медленно истекающие кровью на снегу. Как во время той эпидемии, когда я убила этих собак точно таким же способом. Я вытащу тела из дома и устрою все так, чтобы они все трое видели друг друга, когда будут умирать.

Я открыла дверь жилой комнаты и увидела, как собака-самка поднялась на ноги. Разглядеть ее морду было невозможно, потому что огонь освещал ее сзади, но глаз ее в полумраке сверкнул красноватым светом.

Йедда остановилась. Запах шрамов и еще не до конца заживших ран почти полностью вытеснил ее запах цветов. Ее лицо было обезображено следами зубов Макса. Немногие остававшиеся у нее рыжие волосы свисали, как сухая трава. Ее глаза горели ненавистью.

Я тоже почувствовала ненависть. Впервые почувствовала. Теперь между нами никакой связи не было. Теперь, когда я ощущала в своем теле детенышей, я, наконец, поняла, какие страдания принесла мне Йедда во всех моих предыдущих жизнях.

Я зарычала. Негромко. Но угрожающе. От этого проснулся Макс. Лилли – еще нет. Она за прошедший день так утомилась от игры в снежки, что, оказавшись в тепле, исходящем от камина, заснула очень глубоко. Макс встал. И тоже зарычал. Йедда достала нож. Так, как когда-то сделал это человек в маске ворона.

– Лилли, проснись, – потребовала она.

Малышка тихонько вздохнула, но продолжала спать. Мы с Максом зарычали громче. Макс уже вот-вот был готов залаять: над его любимой Лилли нависла опасность. О том, что он уже стал отцом и что опасность нависла и над его детенышами, он еще даже не подозревал.

– Лилли! – позвала Йедда.

– Что случилось? – спросила, открыв глаза, малышка.

– Иди сюда!

Лилли узнала женщину со шрамами, которая когда-то привезла ее собак к ветеринару, но теперь держала в руке нож. Девочка тут же окончательно проснулась и спросила дрожащим голосом:

– Что… что вам здесь нужно?

– Мне нужна ты.

Лилли заплакала. Она не спросила, зачем она нужна этой женщине. Я же поняла, что Йедда хочет убить эту малышку, чтобы причинить нам еще большие страдания. Лишь ради этого она нас и спасла. А знает ли она, что я беременна?

Я решила напасть на Йедду, пусть даже она и держала в руке нож. Однако Макс бросился на нее раньше. Он, видимо, решил ее убить. Как тогда, в горящем лесу.

Макс побежал напрямик через сеточку, лежавшую посреди комнаты, и умудрился при этом в ней не запутаться. Ему оставалось пробежать расстояние в два-три собачьих туловища – и он сможет вцепиться в Йедду зубами. Йедда подняла руку с ножом повыше. Ударит ли она Макса ножом, когда он на нее прыгнет – как это когда-то сделал человек в маске ворона? Я рявкнула Максу, что он должен отскочить назад, ко мне. Не слушая меня, он приготовился прыгнуть, но, прежде чем он успел это сделать, Йедда метнула нож.

Он угодил Максу в грудь.

Макс упал на бок на пол. Его глаза замерцали. Его ноги задрожали. Он, широко раскрыв рот, жадно вдыхал воздух.

Лилли закричала. Громко, пронзительно. Так пронзительно, что у меня больно завибрировало в ушах. Йедда подошла к Максу и одним резким движением вытащила нож из его тела. Кровь брызнула на деревянный пол, и несколько брызг попало на елку. Лилли закричала еще громче. Я залаяла. В моем животе что-то потянуло очень сильно. Мне захотелось броситься к Максу, чтобы забрать у него его боль. И броситься к Йедде, чтобы ее убить. И броситься вон из этого дома, чтобы спасти своих детенышей. Все эти противоречившие друг другу порывы парализовали меня, и я не могла даже пошевелиться. Йедда направила нож в сторону Лилли и сказала:

– А ну-ка подойди сюда.

Лилли, плача и дрожа, пошла к ней. Мимо меня. И мимо Макса. Он все еще жадно вдыхал воздух, широко раскрыв рот. Я продолжала стоять, как вкопанная. Так, как когда-то стояла перед Громом. Только на этот раз я боялась не за себя, а за Макса. И за своих детенышей.

Я чувствовала их всех.

Пять биений сердец.

Пять детенышей.

Детеныши были в моей утробе еще очень маленькими, но они уже знали, что такое страх смерти.

Йедда пошла с ножом в руке к Лилли, которая была слишком напугана, чтобы попытаться отсюда убежать.

– Нет! – рявкнула я.

Но Йедда взяла малышку на руки.

– Пожалуйста, не делай мне ничего плохого, – захныкала Лилли.

– Перестань дергаться, – прошипела Йедда и еще сильнее прижала Лилли к себе.

– Пожалуйста… – всхлипнула девочка.

– Прекрати, наконец, это нытье!

Лилли стала хныкать очень тихо. Я все еще не могла пошевелиться и лишь таращилась на женщину, которую когда-то называла своей сестрой. Таращилась на ее изувеченные руки и лицо, по выражению которого было видно, что она готова на все. И я осознала, что попытка убежать никаких проблем не решит. Бегством я безопасности своим детенышам не обеспечу. Йедда станет преследовать меня по горам до самых вершин и, если потребуется, заберется вслед за мной даже на облака. Есть только один способ спасти всех – своих детенышей, Лилли и Макса: мне необходимо Йедду убить.

Я взглянула на окровавленный нож, и при свете горящего в камине огня он показался мне живым. Он словно радовался тому, что только что поранил Макса и скоро прикончит Лилли.

Я напрягла ноги. Я собью Йедду с ног – собью с ног вместе с Лилли – и вопьюсь зубами в ее руку, чтобы она выронила нож и чтобы моя маленькая подружка могла быстренько отползти в сторону. Затем я вопьюсь зубами в шею Йедды. Как когда-то впилась зубами в шею Анатьяри. Только теперь я сделаю это не из сострадания. Мне просто нужно защитить себя и тех, кого я люблю.

Я бросилась было вперед…

…но Йедда приложила окровавленный нож к шее Лилли и крикнула мне:

– А ну стой!

Я тут же остановилась.

– Это ты во всем виновата! – заявила она мне.

Возможно, она сейчас упрекнет меня в том, что я убила Анатьяри. Даже если бы я и могла разговаривать с людьми, Йедда все равно никогда бы мне не поверила, что мы убили ее возлюбленного из сострадания. Нижняя часть моего живота судорожно сжалась. Произойдет ли со мной сейчас то, что произошло с ней тогда? Потеряю ли я своих детенышей, когда увижу, как она убьет Лилли?

– Если бы ты в него не влюбилась, – она показала кивком своего обгорелого подбородка на Макса, который таращился на нас, – я смогла бы разорвать связывающую нас нить. И все стало бы другим. Цикл был бы прерван.

Я из ее слов поняла лишь одно: если бы я не открыла свое сердце Максу, все стало бы другим. Но теперь все опять будет таким же, каким оно было с незапамятных времен. Нам с Максом опять будет суждено становиться ее жертвами в каждой нашей жизни.

Но я, однако, уже знала, что любовь не является нашей судьбой, а исходит откуда-то у нас изнутри. Разве у нас нет возможности такой вот своей судьбы избежать? Разве мы не можем прервать цикл (как это назвала Йедда)? Вот только как?

– Выходите со мной из дома, – потребовала Йедда.

Я осторожно сделала несколько шагов в ее сторону, готовая на все, лишь бы только она не причиняла страданий моей маленькой подружке.

– Ты тоже, дворняга! – крикнула она Максу.

Поскольку он не поднялся тут же на ноги (а был ли он вообще способен это сделать?), она слегка чиркнула ножом по шее малышки. Лилли вскрикнула и заплакала. По ее нежной коже потекла кровь. Ее крик заставил Макса собрать последние силы. Он встал. Он пошатывался. Еле стоял на ногах. Истекал кровью. Но он все же пошел за мной и Йеддой, которая крепко прижимала к себе Лилли, чтобы я не осмелилась на нее, Йедду, напасть. Мы прошли через коридор. Когда мы оказались возле взломанной двери, на нас повеяло холодным воздухом, и перед нами заплясали снежинки. Выходит, снова пошел снег.

Йедда, ударив в дверь ногой, распахнула ее и сказала Лилли:

– Если ты станешь звать на помощь, я тут же проткну тебя ножом.

О том, что она сделает это и в том случае, если мы с Максом начнем лаять, ей даже не нужно было нас предупреждать. Мы вышли из дому под снегопад. Я не знала, как мы могли бы спасти Лилли. И как мы могли избежать своей очередной гибели. А еще я не знала, следует ли мне рассказать Максу перед нашей смертью о том, что у меня в утробе появились детеныши. Видимо, нет, иначе его страдания станут просто невыносимыми.

Мы пошли по площадке перед домом. Снежинки танцевали в свете уличных фонарей. Сделав несколько шагов по покрытой снегом лужайке, которую люди называли палисадником, Йедда остановилась. Лилли у нее на руках дрожала от страха и холода. Она была одета слишком легко, да и ноги ее были босыми.

– А теперь смотрите внимательно, – сказала Йедда.

Выражение ее лица при этом было абсолютно спокойным.

Она убьет Лилли. Убьет независимо от того, буду я выполнять ее требования или нет. Я снова напрягла ноги, и на этот раз все-таки бросилась на Йедду. Так быстро, как только могла. Так быстро, как мог бросаться Гром. Я была, как Гром.

Я сбила с ног Йедду, держащую на руках Лилли. Она упала спиной на заснеженную землю. При этом она уронила нож.

– Беги! – рявкнула я своей маленькой подружке.

Она, поняв меня, вскочила и поспешно заковыляла по направлению к дому. Йедда тоже попыталась было встать, но я прыгнула всеми четырьмя лапами ей на грудь – так, как это сделал Макс в горящем лесу, Но только я сейчас завершу то, чего не завершил он. Едва я оказалась на ее груди, как Йедда очень тихо – так, что услышала только я, – прошептала:

– У тебя… у тебя в животе детеныши?

Как она могла это узнать? Ее слух был не настолько острым, чтобы она могла услышать биение маленьких сердец внутри меня. Видимо, все дело в нити, которая связывала наши души с незапамятных времен. Нити, которую она хотела разорвать до того, как я влюблюсь в Макса.

– Ничего не меняется, – громко рассмеялась она. – Все как всегда, и все всегда будет именно таким. Снова, и снова, и снова…

Я не могла вынести этот ее смех. Однако еще до того, как я успела вцепиться в нее зубами, Йедда молниеносно схватила меня за горло и стала душить. Я уже не могла дышать. С невообразимой силой сумасшедшей она приподняла меня над собой – так, что я зависла над ней в воздухе.

Макс лишь с большим трудом удерживался на ногах. Он ничем не сможет мне помочь. Лилли – тем более. Она не приведет никого на помощь. Сейчас она стояла, дрожа, на заснеженном коврике перед входной дверью и таращилась на свои голые ступни.

Я дрыгала ногами в воздухе, надеясь, что Йедду оставят силы, но она, наоборот, все сильнее сдавливала мое горло. Все сильнее, и сильнее, и сильнее.

Мой глаз медленно закрывался. Однако я еще успела заметить, как на нашу улицу свернул автомобиль, и услышала, как Лилли тихо сказала:

– Мама… папа…

Хозяйка и ее муж вряд ли смогут справиться с Йеддой – бойцами их явно не назовешь. Йедда прикончит их обоих. И Лилли. И Макса. И моих детенышей. Цикл будет продолжаться и дальше.

– Все изменится… – услышала я бормотание Макса. – Все будет по-другому…

Я только сейчас заметила, что он ковыляет по снегу в сторону проезжей части улицы. Почему он не пришел мне на помощь, если у него еще оставались силы? Почему не пришел на помощь мне и своим детенышам? Пусть он даже и не знал, что у нас с ним должны родиться детеныши, пусть даже я не могла ему об этом крикнуть, потому что Йедда сильно сжимала мое горло… Что он задумал?.. Макс ковылял сквозь снегопад все быстрее и быстрее, а затем даже побежал.

– Что делает эта тварь? – воскликнула Йедда и на мгновение ослабила хватку.

Этого мгновения, однако, мне хватило для вдоха. Я полностью открыла глаз. Ветер ударял снежинками мне в мордочку. Я уже не могла различить Макса сквозь снегопад. Не могла, пока он не оказался в свете автомобильных фар.

Он бежал прямо навстречу автомобилю.

Он не остановился и даже не замедлил бег. Наоборот, он бежал все быстрее и быстрее.

Хозяйка, сидевшая за рулем, попыталась свернуть в сторону и избежать столкновения.

Но ей это не удалось.

Макс отлетел в сторону.

И ударился о бордюр.

Он замер и уже больше не шевелился.

Я не могла бы сказать, вскрикнула ли хозяйка, сидя в автомобиле. И вскрикнул ли ее муж.

И заплакала ли Лилли.

И дышал ли еще Макс.

Я лишь услышала, как взревела Йедда, выпуская меня из рук.

Я шлепнулась ей на грудь.

Хозяйка выскочила из автомобиля. Вслед за ней хозяин. Хозяйка наклонилась над Максом и стала щупать его шею.

Щупала она долго.

Мне показалось, что целую жизнь.

И даже дольше.

А затем хозяйка заплакала.

71

Этот пес покончил с собой.

Ни одно животное еще никогда такого не делало.

Сами лишали себя жизни только люди.

Он лишил меня возможности отомстить!

И поэтому – я постепенно это поняла – все было не так, как в предыдущих жизнях.

Повлияет ли это на будущие инкарнации?

Прервал ли этот пес наш цикл?

Оставлю ли я в следующих жизнях навсегда позади все то, что мне пришлось выстрадать раньше?

Освобожу ли свою жизнь от этих страданий?

Carpe Vitam?

Может, именно так и будет.

Именно так и должно быть!

Хозяйка плакала и прижимала тело Макса к себе. Она, видимо, даже не подозревала, что рана на его груди появилась вовсе не от столкновения с автомобилем. Хозяин посмотрел на меня и Йедду. Я все еще лежала у нее на груди. Ее цветочный запах проникал в мои ноздри, но от нее уже больше не пахло ненавистью. Ее рыжие волосы, ставшие похожими на солому, засыпал снег. Снежинки, падая ей на лицо, таяли. Вид у нее был счастливый. Счастливый от того, что Макс погиб. Я зарычала. Оскалила зубы. Возненавидела ее всей своей душой.

– Вот так вот – хорошо, – прошептала она.

Ей, похоже, это нравилось.

Я уже не боялась, что она схватит свой нож и убьет меня и моих детенышей. Моя ненависть стала сильнее моего страха. А может, даже сильнее моего горя? Не для того ли Йедда на протяжении тысячелетий подкладывала дрова в огонь своей ненависти, чтобы ее не сломила боль от того, что погиб ее возлюбленный?

– Теперь еще осталось сделать только одно, моя сестричка, – сказала она.

И я поняла, что теперь она хочет меня зарезать. Однако Йедда не стала искать свой нож. Вместо этого она подставила мне свое горло. Да, она подставила мне свое горло!

– Кусай, – улыбнулась она.

Она что, хотела со мной поиграть?

– Прикончи меня!

Она продолжала улыбаться. Как тогда, в горящем лесу. Тогда она устала от вечного цикла жизни, а теперь радовалась смерти.

– Убей меня, чтобы я наконец смогла жить.

Что она имела виду – этого я не поняла. Да мне и не хотелось этого понимать. Чего я хотела – так это впиться в нее зубами. О прародительница собак, я очень хотела впиться в нее зубами!

– Сделай это, сестра.

Голос Йедды был сейчас спокойным и абсолютно отчетливым. И поэтому меня охватило чувство отвращения. Если я ее убью, то стану такой же, как она. Стану существом, которое стремится убивать, чтобы заглушить свое горе. Последним, что сказала мне моя сестра-человек, было:

– Мы же хотим этого обе.

Мне захотелось сначала вырвать ей глаз.

Сначала – глаз!

Я оскалила зубы и приготовилась впиться ими в изувеченное лицо Йедды. Хозяйка закричала, чтобы остановить меня. Хозяин тоже что-то крикнул. Но я не обратила на это никакого внимания. От Йедды очень сильно запахло надеждой. Я приблизила зубы к ее горлу…

…но тут Лилли крикнула:

– Нет, Амели!

Я, не тронув Йедду, посмотрела на Лилли, заковылявшую к нам.

Амели?

Хозяйка и хозяин побежали к своему ребенку. Прийти на помощь женщине в шрамах они не захотели, мне – тоже. Мы обе были для них чем-то таким, чего следует бояться. Очень сильно бояться. Хозяин взял Лилли на руки и вытер с ее посиневших ступней снег, но первой рану на шее малышки заметила хозяйка:

– О Господи, твоя шея…

– Меня спасла Амели, она была такой отважной…

Только теперь ее родители поняли, что здесь произошло. Они поспешили со своей дочерью в дом, и отец при этом пробурчал:

– Я вызову полицию.

– А что с Максом? – спросила Лилли еще до того, как они все трое скрылись за входной дверью.

Ее родители ничего не ответили.

– Что с Максом? – снова спросила она.

Я посмотрела на Макса. Он по-прежнему лежал абсолютно неподвижно. Я перевела взгляд на Йедду. Она улыбнулась мне с мечтательным видом – так, словно уже видела, как летит через промежуточный мир.

Сначала глаз…

…сначала глаз…

Нет, я не была Громом.

Не была Фрейей. Айме. Пятном. Орхидеей. Моци. Не была уже даже Раной.

Но кто же я тогда?

Инала?

Нет, Амели.

Отважная.

Которая испытывает сострадание вместо того, чтобы ненавидеть!

И которая сжалилась над своим врагом.

Спрыгнув с Йедды, я побежала к Максу. При этом меня так сильно ослепил свет фар, что перед глазами затанцевали цветные пятнышки. Я услышала, как Йедда позади меня встала. Но она не пошла за мной, а осталась стоять на месте. Подбегая к Максу, я тешила себя надеждой, что хозяйка ошиблась и что он еще жив.

Он не дышал.

О прародительница собак, он не дышал!

Он не выполнил своего обещания.

Я уже собиралась взвыть от отчаяния, когда вдруг раздался грохот.

Я обернулась. Йедда повалилась на землю. Над ней среди падающих все реже снежинок поднимался вверх дымок. Когда ее тело ударилось о землю, у нее из руки что-то вывалилось. Мне вспомнился металлический предмет под названием «ружье», который был у нее с собой в лесу.

Я увидела Золотой Свет. И впервые за многие тысячи лет опять почувствовала себя счастливой. Я смогу забыть. Забыть навсегда.

Пока я летела сквозь Золотой Свет, я заключила с этими собаками мир. И впервые после тех событий в пустыне почувствовала сострадание к той самке. Моей сестре. Ей придется жить без своего возлюбленного.

С этой мыслью я влетела в промежуточный мир. Моя история закончилась. И наконец начнется совсем по-новому.

Я легла на снег рядом с Максом и прижалась к нему. Я почти не замечала того, как из домов вышли люди, как они собрались вокруг трупа Йедды, как отец Лилли подошел к ним и сказал, что сюда уже направляются полиция, врач и ветеринар… Почти не замечала я и того, что снегопад заканчивается. Я чувствовала лишь постепенно ослабевающее тепло Макса. В моей утробе бились маленькие сердечки – бились неровно, взволнованно. К моим глазам подступила соленая вода. Мои детеныши никогда не увидят своего отца…

Но я…

…я расскажу им о нем.

И я стала петь балладу о Максе и Амели:

Макс встретил Амели среди мусора.

Ее сердце было очень узким,

А его – очень широким.

Он сказал: «Пойдем со мной ко мне домой».

Она ответила: «Я уйду с тобой отсюда».

Без него она никогда бы не увидела чудо.

Море.

Лес.

Свободу.

Вечную жизнь.

Не узнала бы, что достойна любви,

Потому что способна любить.

Они оба преодолели опасности:

Снег, огонь, волка, медведя и человеческую ненависть.

Они испытали радости:

Плавание, песни, подруги.

Если бы Амели не открыла свое сердце,

То она никогда бы не узнала,

Кто она на самом деле такая.

Однако настал день,

В который Максу пришлось показать,

Каким широким на самом деле было его сердце.

Он не боролся за свою жизнь,

Он умер добровольно,

Пожертвовал собой ради своей Амели

И ради величайшего из всех чудес.

Ради вас…

…наши детеныши…

Дальше я петь уже не смогла. Я не смогла придумать для этой песни конец. Потому что мне захотелось заплакать. В моей утробе дружно бились сердечки детенышей. Одно из них билось особенно громко. Решив немного продолжить песню, я тихонько повторила…

Ради вас…

…наши детеныши.

То одно сердечко забилось еще громче. Затем оно даже выпало из единого ритма остальных сердец – как будто хотело обратить на что-то мое внимание. Я поначалу не поняла, на что именно, но потом вдруг заметила: Макс начал дышать. Тихо. Слабо. Но, о прародительница собак, он дышал!

От счастья я дала волю слезам.

72

Детеныши.

Когда Макс уже направлялся сквозь Золотой Свет в промежуточный мир, он услышал мою песню о величайшем из чудес. И это придало ему силы, необходимые для того, чтобы сдержать свое обещание и найти путь обратно к жизни.

Прошло немало времени, прежде чем Макс снова смог ходить. И еще немного больше, прежде чем Лилли снова стала смеяться. Это произошло в тот момент, когда мои детеныши в самый первый раз неуклюже прильнули к моим соскам. Шерсть у малышей была такого же цвета, как у меня, но на ней повсюду были темные пятнышки. Ни над кем из моих детей никогда не будут насмехаться из-за этих пятнышек – уж я об этом позабочусь.

Лилли никому не позволила давать им имена и сделала это сама: Базз, Вуди, Моана, Мулан и Мерида. Она объяснила нам, что щенки-мальчики получили имена в честь героев, а щенки-девочки – в честь принцесс, которые были еще даже большими героями, чем любые другие.

Мы с Максом, однако, дали нашим детям другие имена: Синее Перышко, Фиона, Мыслительница – в честь тех своих друзей, которых нам уже никогда не встретить. Одного детеныша мы назвали в честь Царапины – моего брата, который умер очень рано. А самого младшего, о котором я знала, что это именно его сердце своим громким биением хотело привлечь мое внимание к дыханию Макса, мы назвали Анатьяри.

Родители Лилли очень обрадовались тому, что их дочь снова начала смеяться. Им теперь не пришло бы в голову даже заикнуться своей дочери, нам с Максом или хотя бы друг другу о том, что хорошо бы отдать моих детенышей другим людям. Хозяин то и дело говорил, что им с хозяйкой следовало бы произвести на белый свет больше детей, чтобы уравнять количество людей и собак в своем доме, и улыбался при этом от уха до уха. Хозяйка, хихикая, пихала своего мужа и отвечала, что он шутник.

К Рождеству она уже ходила с большим животом. Наши детеныши к тому времени немного подросли и в рождественский сочельник уже бегали возле дома за снежками, которые бросала Лилли. Мы с Максом стояли немного в стороне. Ветеринар вставил в тело Макса что-то металлическое. Макс уже никогда не сможет по-настоящему бегать за мячиками, но, тем не менее, он был теперь еще более полон жизненных сил, чем когда-либо раньше. Ветеринар извинился перед хозяйкой и хозяином за то, что он, похоже, допустил ошибку, когда делал операцию, в результате которой Макс должен был стать бесплодным. Да, даже ошибка может привести к чуду.

Порезвившись на улице, мы все пошли домой и собрались возле рождественской елки. Лилли наконец-таки подарили штуковину под названием «планшет», а нам дали погрызть самые большие кости, какие только смогла найти хозяйка. Люди пели песни и гладили нас. Затем Лилли рассказала историю о том, как три принцессы и королева Амели дали под зад злой ведьме, которая была «какидус». Когда наступила ночь, родители со своей дочерью ушли спать в другую комнату: хозяйка со своим большим животом не хотела спать возле камина, а Лилли с ее новым планшетом решила спать рядом с родителями. Наши детеныши попросили еще раз спеть им балладу о Максе и Амели. Им особенно нравилась новая конечная строфа, в которой я пела о том, как Макс сумел устоять против притяжения Золотого Света, потому что он хотел увидеть своих детенышей. Однако не успела я начать, как Макс, который немножко стеснялся того, что я его так восхваляю, вдруг стал петь новую песню – балладу об Амели и Максе. В ней он рассказывал о моей отваге, о том, как часто я спасала ему жизнь, и о том, как я сумела одолеть Йедду. После этого наши маленькие принцессы Синее Перышко, Фиона и Мыслительница и их брат Царапина стали наперебой рассказывать друг другу, какие подвиги они совершат, когда вырастут. Только наш самый маленький – Анатьяри – ничего не говорил. После того, как маленькие герои наконец заснули, Макс тоже закрыл глаза: его слабое тело требовало много отдыха. Анатьяри, однако, не засыпал. Он прижался ко мне и тихо сказал:

– Я никогда не смогу стать таким же отважным, как ты, мама.

– Еще как сможешь. Таким сможет стать кто угодно.

– А как мне стать таким?

– Будь таким, как твой отец.

– Что это значит?

– Пусть у тебя будет широкое сердце.

– А зачем это нужно?

– Только если твое сердце широко открыто, могут произойти чудеса.

Анатьяри, поразмыслив над этими словами, спросил:

– А какое отношение это имеет к отваге?

– Если ты откроешь свое сердце, то сможешь совершить самый отважный поступок, на какой только способно живое существо.

– Какой именно?

– Ты сможешь любить.

– Любить – это самый отважный поступок?

– Если ты любишь, то сможешь изменить любую свою судьбу.

Анатьяри, похоже, понял и тоже закрыл глаза. Я же еще довольно долго бодрствовала, разглядывая Макса, прислушиваясь к его дыханию и впитывая запах его любви. Без него, Макса, мое сердце никогда бы не раскрылось. И вот теперь я лежала здесь, в кругу своей семьи, чувствуя себя счастливой.

Амели – «отважная».

Я осмелилась любить.

И я заслужила это имя.

Слова благодарности

Я благодарю Ульрику Бек – самую отважную, самую замечательную и самую дружелюбную женщину-лектора, какую только можно себе представить. А также моего замечательного агента Михаэля Тётеберга, который, прочев первые пятьдесят страниц, сказал, что эту книгу нужно обязательно закончить. А еще благодарю удивительного Оливера Курта за вдохновенную иллюстрацию на обложке. Однако больше всего я благодарен своим замечательным читателям!

Примечания

1

Бальдр и Фрейя – боги германо-скандинавской мифологии. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2

Период Кофун – эпоха в истории Японии.

3

Илот – земледелец в древней Спарте, занимавший промежуточное положение между крепостным крестьянином и рабом.

4

Шартр – город во Франции.

5

Лови день (лат.).

Лови жизнь (лат.).

6

Лес Аокигахара в Японии является популярным местом самоубийств.

7

Никто не совершенен (англ.).

Content

Давид Сафир
Баллада о Максе и Амели

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Слова благодарности

Примечания