Тренау Лиз

В любви и на войне [litres]

Лиз Тренау

В любви и на войне

Дизайнер обложки Сергей Ткачев

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Публикуется при содействии “Hardman and Swainson” и “The Van Lear Agency LLC”

© Liz Trenow, 2018

© DepositPhotos.com / AlterPhoto, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

* * *

Лиз Тренау – бывшая журналистка, пятнадцать лет писала статьи для местных и национальных газет, репортажи для радио BBC и телевизионных новостей, а потом попробовала себя в художественной литературе. «В любви и на войне» – ее пятый роман. Писательница со своим мужем-художником живет в Восточной Англии. У супружеской пары две взрослые дочери и двое прекрасных внуков.

Эта книга посвящается памяти лейтенанта Джеффри Фово Тренау из лондонской стрелковой бригады, получившего Военный крест за храбрость и погибшего во Фландрии в сентябре 1917 года. Его тело не было найдено.

О том, какие исторические события вдохновили автора на создание романа «В любви и на войне»

Сюжет романа «В любви и на войне» полностью вымышленный, но в его основу легли реальные события, происходившие с реальными людьми на местах боевых сражений.

Битвы, проходившие во Фландрии в Первой мировой войне, оставили после себя сотни тысяч погибших, опустошенные земли, разрушенные до основания деревни и руины городов. Однако уже через несколько месяцев после подписания договора о прекращении военных операций, в ноябре 1918 года, тысячи туристов посетили район боевых действий в рамках «экскурсий по полям сражений», организованных церковными группами и такими компаниями, как «Томас Кук». В близлежащих городках спешно возобновляли работу гостиницы, из печати столь же экстренно выходили путеводители.

Подобные туры вызывали массу споров: некоторые считали их отвратительной демонстрацией неуважения к погибшим. Но с другой стороны, легко понять отчаянное желание семей павших воинов узнать, где погибли их близкие и где покоятся их тела. Даже сегодня, сто лет спустя, разыскивают останки тех, кто значились «пропавшими без вести, предполагаемо погибшими», чтобы похоронить их надлежащим образом. Дядя моего мужа, которому посвящена эта книга, до сих пор считается «пропавшим без вести, предположительно погибшим», и единственное упоминание о его самоотверженности и отваге – надпись, которую мы обнаружили на Мененских воротах в Ипре.

Всего в нескольких километрах от Ипра расположен небольшой городок Поперинге, который в те годы оказался в прифронтовой зоне и где располагался штаб командования союзных войск этого района. Именно здесь армейский капеллан, преподобный Филипп (Табби) Клейтон создал свой «Клуб обывателей», где могли отдыхать, восстанавливать силы и развлекаться все солдаты, независимо от ранга. Благодаря работе ассоциации «Тэлбот-хаус» это здание было вновь открыто для посетителей, и его экспозиция проливает свет на жизнь солдат в той страшной войне. Подробнее вы можете узнать об этом на www.talbothouse.be.

Работу Табби Клейтона продолжает международная благотворительная организация «Тэлбот-хаус» (Toc H), которая все усилия направляет на поддержание мира и укрепление дружеских отношений между людьми, стоящими на разных позициях, путем коллективной и индивидуальной деятельности своих членов, считая своей главной задачей – не допустить раскола в обществе. Узнайте больше на www.toch-uk.org.uk.

Перед кафе на центральной площади в Поперинге находится статуя, установленная в память о Джинджер, младшей дочери владельцев кафе, которая в годы Первой мировой войны стала чем-то вроде знаменитости среди военных за свою чрезвычайную стойкость и оптимизм. И она, и Табби Клейтон – реальные персонажи в романе, как и организация «Тэлбот-хаус». Однако городок Хоппештадт, отель, его гости и постояльцы, а также все события романа являются плодом моего воображения и не имеют никакого отношения к реальным людям, как к живым, так и умершим.

Выражение благодарности

Эта книга не увидела бы света без дельных советов моих редакторов издательства «Пан Макмиллан», Кэтрин Ричардс и Каролины Хогг, а также моего агента Каролины Хардман из литературного агентства «Хардман и Свейнсон».

Тема тяжелых невосполнимых утрат и поисков примирения – нелегкие вопросы, с которыми приходилось сталкиваться каждый день работы над романом, – постоянно напоминала мне, насколько нужно быть благодарными, что мы живем в относительно мирное время, когда нашим родным и близким не нужно ежечасно рисковать жизнью, защищая нас. Огромное спасибо и вам, Дэвид, Бекки и Полли Тренау, и моим друзьям за неизменную поддержку и помощь.

И наконец, не менее важное: я благодарю Джона Хэмилла, нашего собственного гида по полям былых сражений, который помог нам понять весь масштаб и всю глубину трагических событий, развернувшихся во Фландрии сто лет назад.

Если вы хотите узнать больше о том, как я писала свой роман «В любви и на войне», зайдите на страницу www.liztrenow.com. Вы также можете подписаться на мои страницы на Facebook.com/liztrenow и в Twitter @LizTrenow.

Вот ты стоишь у дорогих могил, У деревушки, где погиб твой сын… Великою ценой ты победил – Гордись, но помни: он тут не один.

Дрались как звери – яростней зверей. Вскипала ненависть – слепое торжество. Но вспомни безутешных матерей Солдат, убивших сына твоего!

Зигфрид Сассун. Примирение. 1918

Письма в редакцию

Газета «Таймс», июнь 1919 года

Господа!

Я хочу выразить свои возмущение и отвращение, с которыми прочитал в вашей газете большое рекламное объявление одной весьма авторитетной туристической компании, предлагающей «туры по полям сражений», пятидневные поездки в город Ипр и на берега реки Соммы, протекающей по территории Бельгии и Северной Франции.

Уже на следующий день вы напечатали статью на ту же тему, в которой было указано, что несколько тысяч туристов уже побывали на экскурсиях, предоставленных этой компанией и другими агентствами. Заметка сопровождалась фотографиями, на которых была изображена группа дам, устроивших пикник у поля битвы, о чем свидетельствовала специальная табличка.

Неужели я один нахожу совершенно отвратительным тот факт, что эти священные места, на которых так много наших отважных соотечественников отдали свои жизни за короля и Отечество, теперь осквернены призраком коммерческого туризма?

С уважением,

ваш читатель

Господа!

Ваш респондент пишет, что он глубоко потрясен мыслью об «оскверненных призраком коммерческого туризма» полях битв на Сомме. Только что вернувшись после такого тура, я обязан категорически возразить этому утверждению. Наша поездка имела совсем иной характер. Мы с женой совершили это паломничество с величайшей скорбью и с единственной целью почтить память двух наших сыновей, которые погибли в этой войне. И посещение мест, где погибли наши дети, принесло нам огромное утешение.

Кроме того, туристы, подобные нам, приносят в эти районы ощутимый, чрезвычайно важный доход, помогая тем самым выполнить невообразимую по трудности задачу, стоящую перед этими регионами, – задачу восстановления их городов и деревень, которые разрушила война.

Жертва, которую понесли наши отважные соотечественники, никогда не должна быть забыта. Мы считаем, что экскурсии по полям сражений – это способ напомнить всем, как важно стремиться к миру во всем мире и через десять лет, и через столетия.

С уважением,

ваш читатель

Глава 1

Руби

Июль, 1919

Это было похоже на какой-то очень странный сон: она стояла здесь, на палубе парохода, над головой – голубое небо и солнце, отражавшееся от поверхности моря бесчисленной бриллиантовой россыпью. Справа от нее – серые покрытые шифером крыши маленького городка, как-то виновато прижавшегося к подножию этих величественных утесов, – она никак не ожидала, что скалы окажутся такими высокими и такими ослепительно-белыми.

Как-то не верилось, что она впервые в жизни вот-вот покинет берега Англии. Она вовсе не искала и, уж конечно, не желала подобного приключения. С какой стати ей пересекать эту ненадежную полоску воды, этот Ла-Манш, чтобы повидать страну, которую совсем недавно целых четыре года буквально разрывали на части ужасающие трагические события? Ей всего двадцать один год, и она считала, что в ее короткой жизни и так было более чем достаточно трагизма. К чему еще какая-то новая опасность, новая сердечная боль? Нет уж, избавьте!

Теперь, когда наступил мир, единственное, чего ей хотелось, – жить спокойной, упорядоченной жизнью и в память о своем любимом работать, пытаясь искренне поддерживать тех, кто, как и она сама, скорбит о погибших близких. Боже, боже, как же их много таких! Трагедия не обошла стороной ни одну семью. Но теперь она будет держать эмоции в узде и никому больше не позволит разбить ей сердце. «Это лучшее, что я могу сделать, – писала она в своем дневнике, – единственное, что я могу сделать теперь, когда он отдал свою жизнь за наше будущее, за то, чтобы спасти нас от этих гуннов. Что еще мы можем сделать, чтобы все это имело какой-то смысл?»

Когда однажды в начале июня, после того как подали чай, его родители усадили ее в одно из своих мягких кресел и торжественно вручили брошюру компании «Томас Кук», она сначала подумала, что это какая-то шутка.

«Туры по полям сражений в Бельгии и Франции», – прочла она вслух. Кому захочется ехать и глазеть на такое?..

Она заметила, как вздрогнула Айви, и слова застыли у нее на губах. Ее свекровь была слабой, хрупкой, как хрустальная ваза, и она не могла смириться с тем, что ее единственный сын мертв. С тех пор как Руби узнала эту семью – а это казалось целой вечностью, – Айви никогда не проявляла общительности и отличалась слабым здоровьем.

Когда Руби только начала с ним встречаться, ей показалось довольно странным, что он редко приглашает ее к себе домой. «Маме немного нездоровится», – обычно говорил он. Или: «Она жалуется, что я ей мешаю». Сейчас же от Айви и вовсе осталась только тень. От недостатка свежего воздуха она была бледная как привидение. Почти все время она проводила в постели или просто не выходила из своей спальни.

* * *

Руби и Берти познакомились в школе и были друзьями до тех пор, пока однажды, когда они вместе возвращались домой, он украдкой не взял ее за руку. Они не остановились, не произнесли ни слова – просто продолжали идти молча. Но тепло его прикосновения электрическим разрядом пробежало по ее руке до самого плеча, и она отчетливо поняла, что останется с этим мальчиком на всю жизнь. «Я люблю Берти Бартона!» – написала она в тот же вечер в своем дневнике и обвела эти слова кривоватым кругом из сердечек, нарисовав их красным карандашом. Она писала это снова и снова на своем пенале, в школьной тетрадке, на списке покупок, на внутренней стороне запястья. Никто никогда не сомневался, что Руби любит Берти, а он – ее.

А вскоре после этого случилась трагедия. На ее отца, бригадира в компании по строительству лодок в их маленьком городке графства Суффолк, рухнул корабельный двигатель, сорвавшийся с подъемного крана. Отец погиб мгновенно. Последующие несколько дней девочка помнила плохо. Матери рядом с ней не было – та была так опустошена, так поглощена своим горем, что у нее не хватало сил утешать Руби.

Все, что она сейчас помнила, – это то, что Берти всегда был рядом с ней, обнимал ее, когда она плакала, бесконечно заваривал чай с большим количеством сахара, выводил ее на прогулки, чтобы отвлечь ее своими историями о природе: какая птица и какую песню пела; в каких местах предпочитают расти те или иные цветы и как их цветение точно совпадает по времени с появлением определенных насекомых; какие норы в земле роют барсук, лиса или кролик. В ее представлении он почти в одночасье превратился из подростка-школяра в настоящего мужчину.

От дружеских похлопываний по плечу и прогулок за ручку они вскоре перешли к несмелым поцелуям, жарким тайным объятиям за садовым сараем, и вскоре он признался ей в любви. Однажды, когда они сидели дома одни, он опустился на одно колено и преподнес ей обручальное кольцо с бриллиантом, на покупку которого, как виновато признался сам Берти, ему одолжил денег отец.

Ее Берти стал для нее целым миром. Она никогда не смотрела на других парней и была уверена, что никогда и не взглянет. Он тоже утверждал, что она была единственной девушкой для него на веки вечные. «Берти и Руби, навсегда!» – писала она огромными буквами на свежей странице в своем дневнике, окружая слова еще большим количеством сердечек.

Они идеально подходили во всех отношениях: физически очень похожие, оба с вьющимися темно-русыми волосами и веснушчатой кожей – не слишком красивые, но и не уродливые, просто «нормальные», как он любил говорить. Подходящая пара нормальных людей. Он говорил, что ее карие глаза были как имбирное вино; она же утверждала, что его глаза цветом больше напоминают лесной орех. Они оба любили танцевать, гулять, а по вечерам рассказывать всякие глупые истории и играть в карты в пабе в компании близких друзей. И конечно, они собирались жить долго и счастливо. Ей и представить было трудно, что все может обернуться иначе.

Когда на городской доске объявлений развесили уведомления о наборе добровольцев, она умоляла его не идти в армию. Но потом ситуация стала серьезнее, все молодые люди пошли на фронт, и она заставила его пообещать, что он вернется к ней живым и здоровым. Верный своему слову, он дважды возвращался в отпуск после учений. Он изменился: казалось, он вырос на несколько сантиметров и, безусловно, стал сильнее физически, у него налились мышцы, которых она никогда прежде не замечала. Берти-шутник исчез; он стал более серьезным и вдумчивым и изо всех сил старался как можно активнее общаться с окружающими. В помещении он ощущал беспокойство и дискомфорт.

Казалось, он расслаблялся, только когда они с Руби гуляли по лесам и полям. И все же, как бы осторожно она ни задавала свои вопросы, он по-прежнему отказывался говорить о том, чем занимался все это время. Только в самый последний момент он проговорился, что это его последний отпуск в ближайшем будущем: их куда-то надолго отправляют. Он не сказал, куда именно.

Они поженились в понедельник, накануне его отъезда, в местном муниципалитете, церемония вышла спешной, скомканной. Ее мать всю жизнь откладывала деньги на этот случай, и, когда увидела дочь в свадебном платье, разрыдалась. «Война или не война, а у вас будет день, который вы запомните на всю свою жизнь!» – сказала она.

Какой это выдался день! Яркое солнышко, пушистые белые облака, повсюду – улыбки друзей. И такая радость переполняла все ее естество, что казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет. А те две ночи в отеле «Милл» – их «медовый месяц» – были самыми счастливыми в ее жизни. Хотя вначале они отчаянно смущались друг друга, она открыла в себе новый мир страсти, невыразимого блаженства, которое как будто ждало своего часа все ее детские годы. Теперь она чувствовала всю полноту жизни.

Днем они гуляли по заливным лугам, останавливались и наблюдали за странными коричневыми рыбинами, томно плывущими против течения реки, или слушали песни жаворонка над головой, а однажды даже заметили, как среди ветвей синей вспышкой мелькнул зимородок.

– Хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, – вздохнула она, чувствуя, как от радости кружится голова. – Пожалуйста, не покидай меня, Берти. Я жить без тебя не могу.

– Я скоро вернусь, обещаю, – сказал он, и она поверила.

Когда он ушел, Руби запретила себе переживать. Она решила быть сильной и не унывать. В конце концов, именно об этом он ее просил. Он выполнял свой долг перед королем и страной и поклялся, положа руку на сердце, что будет избегать опасности. Конечно, она скучала по нему, конечно, каждый вечер засыпала в слезах. Но она верила, что скоро он вернется домой, это неизбежно – Берти никогда не нарушал своих обещаний.

Поэтому, когда пять месяцев спустя она получила телеграмму, а потом стандартный армейский формуляр Б104-83, датированный сентябрем 1917 года, гласивший: «С прискорбием сообщаем вам, что ваш муж, Альберт Бартон, пропал без вести в битве при Пашендейле», – она убедила себя, что с ним просто временно нельзя связаться. Поспешно возведя воображаемую стену вокруг сердца, Руби не позволяла себе думать о другом исходе. «Берти обещал вернуться домой целым и невредимым, а он всегда держит свои обещания», – писала она. Он очень скоро появится. Она буквально слышала, как он говорит офицеру: «Я просто покурить выходил, господин офицер. Вы по мне не соскучились?» В школе ему часто попадало за дерзость.

Она сохраняла спокойствие и продолжала работать, как призывали правительственные плакаты. Каждый день заставляла себя тщательно одеваться, съедать то, что так заботливо готовила для нее мать, хоть вся еда для нее сейчас на вкус была как картон. По дороге на работу она механически кивала знакомым прохожим, обменивалась ничего не значащими вежливыми замечаниями о погоде. Добравшись до рабочего места, она, как всегда, прилежно выполняла свои обязанности, улыбка, как приклеенная, не сходила с ее лица, и она надеялась, что ни коллеги, ни клиенты не спросят ее о муже.

Тем не менее слухи, разумеется, поползли. В конце концов, он был сыном хозяина «Хоупгудз», магазина женской и мужской одежды на центральной улице, где она работала в отделе галантерейных товаров. После первой волны выражений сочувствия коллеги научились не упоминать его имени. Такого рода новости стали почти обычным явлением.

Но шли месяцы, а известий все не было. Защитная стена Руби дала трещину и постепенно начала разрушаться. Молодая женщина погружалась в бездну горя и вины, испытывая при этом почти физически ощутимую агонию, от которой не было спасения. Она словно оказалась на дне колодца, со всех сторон окруженная темнотой, и только где-то далеко вверху виднелся проблеск света, настолько высоко, что до него нельзя было дотянуться и не было никаких сил взобраться. Бывали дни, когда она чувствовала, что просто не может так дальше жить, и, прогуливаясь вдоль реки, представляла себе, как, пробираясь через вязкий ил, отдается на волю холодного, бессердечного течения. Но она так и не набралась смелости. Ее мать-вдова, все еще не отойдя от собственной утраты, случившейся всего несколько лет назад, как могла старалась утешить дочь. Но ничто не облегчало боль.

Постепенно друзья Руби один за другим отстранились от нее, сталкиваясь с постоянными ее отказами встречаться с ними в их когда-то тесной компании, и вскоре вообще прекратили приглашать ее или даже звонить. Она перестала вести дневник, потому что не могла придумать, о чем писать. Чувствовала себя пустой оболочкой, раковиной, выбеленной солнцем и соленой водой, вроде тех, которые можно найти на пляже. Трудно представить, что когда-то внутри нее скрывался живой организм. Руби уже не помнила, когда в последний раз смеялась.

Но как она могла жить иначе? Без Берти она словно лишилась половины себя. Она не чувствовала себя живой. Она не испытывала никакого удовольствия от всего, что нравилось им делать вместе: ходить в паб, в кино. На танцы или на прогулки в лес. Она носила только черные или угольно-серые платья. Берти принес величайшую жертву, рассуждала она. Как по-другому она могла почтить его память? Если она будет носить что-то светлое, казалось ей, она оскорбит память мужа. «Так будет продолжаться всю мою жизнь до самой смерти. Только так и должно быть».

Регулярные визиты к его родителям только обостряли их совместное переживание утраты и общее горе. При виде того, как убивается его мать и как стоически страдает отец, у Руби разрывалось сердце. Она выходила от них измученная, как будто дополнительно взваливала на свои плечи бремя и их потери. Покидая их слишком жаркий и душный дом, она запрокидывала голову вверх и жадно глубоко дышала, словно пытаясь черпать силы из свежего воздуха. Шаг за шагом, говорила она себе, день за днем. Скоро станет легче.

Однако легче не становилось. Горе было по-прежнему таким невыносимым, что иногда перехватывало дух и на работе приходилось прятаться в дамской комнате, до тех пор пока ей не удавалось справиться с собой. Со временем ей удалось научиться делать вид, что все в порядке, день ото дня она набиралась опыта в том, как предстать перед миром с открытым лицом. Сначала эта маска была очень непрочной, настолько хрупкой, что грозила разлететься на куски при малейшем неосторожном слове или воспоминании. Но прошли дни, а затем недели и месяцы, и маскировка стала прочнее. И вот теперь, спустя два года, ее личина стала почти естественным выражением ее настоящего «я». В действительности же Руби уже не была уверена, кто она на самом деле.

Однако она точно знала, что никогда не предаст память мужа. Как это случилось однажды, словно в приступе безумия, с мужчиной, которого она ни прежде, ни после ни разу не видела. Но саднящее чувство вины обжигало ее сердце болью, которая, как она чувствовала, никогда не утихнет.

* * *

Она рассматривала визиты к родственникам мужа два раза в неделю как свой долг перед Берти, долг, который она готова нести всю оставшуюся жизнь. В конце концов, она все еще была его женой и навсегда ею останется. Мистер и миссис Бартон часто называли ее «нашей дочерью». Кто у них еще остался теперь, когда его не стало?

Но разговаривать с ними всегда было трудно. Айви казалась хрупкой как тростинка, как пуховая головка чертополоха, которую может сдуть одно неосторожное движение. Альберт-старший – неизменно угрюмый и необщительный, но, по крайней мере, он был тверд и предсказуем. Однако она никогда не могла даже представить себе подобную ситуацию: эту брошюрку «Томаса Кука» и это выражение ожидания на их лицах – такое торжественное и печальное.

– У нас есть хорошие друзья, которые ездили в один из таких туров, – сказал свекор, и она чуть расслабилась. Возможно, брошюра была просто предлогом для разговора. – Они рекомендовали его нам. Понимаешь, они нашли могилу своего сына. Сказали, что это было очень трудно, но принесло им огромное утешение.

– Вы рассматриваете эту поездку для себя? – спросила она.

– Мы думали об этом, но… – Он слегка качнул головой в сторону жены, которая молча вытирала глаза кружевным платочком. – Мы подумали, – он замолчал на мгновение, – может быть, ты съездишь от нашего имени?..

«Они спятили, – подумала Руби. – Чтобы я одна путешествовала по полям сражений?! Бродила по окопам, искала его останки вместе с толпой праздных туристов? Это не просто безумие, это весьма неприятно».

– Чтобы отдать дань уважения как член семьи, – продолжал Альберт. – Поскольку у него нет могилы, как ты знаешь.

О, она прекрасно это знала. Тело Берти так и не нашли. И это было тяжелее всего: не знать, как он погиб, не представлять, где он лежит. Ей все еще снились кошмары, навеянные фотографиями в «Иллюстрированных лондонских новостях», на которые она могла смотреть только краем глаза. Она представляла, как его тело, переплетенное с другими телами, гниет в грязной развороченной воронке где-то под Ипром. Она снова вернулась к брошюре, но предложения расплывались у нее перед глазами. Она любила Берти, конечно, любила. Но это – уже слишком. Просто невыносимо видеть собственными глазами то ужасное место!

– Моя дорогая! – окликнул ее Альберт. – Ты ведь согласишься?

– Я, право, не думаю, что я… – начала она, но тут же замолчала, не в силах подобрать нужные слова. Ну не могут же они, в самом деле, просить ее поехать одной в эти жуткие места?

– Ты же слышала эти сообщения, верно? – прошептала Айви в повисшей тишине.

Знакомый рефрен. В течение нескольких месяцев после объявления мира, почти в каждое посещение дома Бартонов, ей демонстрировали вырезку из газеты: фотографии солдат, которым чудом удалось вернуться. Они были похожи на скелеты, но все же выжили. Им удавалось сбежать из лагерей для военнопленных, пройти сотни миль из самой Германии. Другие прятались по лесам Фландрии многие месяцы или даже годы, боялись, что дома их обвинят в дезертирстве. Потом ее втягивали в рассуждения о том, что могло случиться с Берти, – возможно, его взяли в плен или просто ранили. Может, ему помогла какая-нибудь бельгийская семья, которая до сих пор заботится о его безопасности. И, быть может, однажды он сможет вернуться домой.

И хотя она знала, что это было крайне маловероятно, после таких разговоров ей иногда снилось, как из дыма битвы к ней выходит какой-то простоволосый человек в разорванном мундире, с почерневшим от копоти лицом. И вдруг это лицо расплывается в знакомой, любимой улыбке, и она, ошеломленно ахнув, кидается к нему.

Она просыпалась, плакала, смотрела сквозь щель в шторах, как всходит солнце, слушала, как птицы распеваются, готовясь к утреннему хоровому выступлению: сначала лишь несмелый, невнятный щебет, потом трель одинокого черного дрозда, а затем все остальные в полный голос присоединялись к шумной оратории. За окном был все тот же жестокий мир, она по-прежнему в нем одна, а он – мертв. Единственный способ выжить – запереть сердце на замок.

К середине 1919 года сообщений о чудесных возвращениях стало поступать все меньше и меньше, и наконец, к облегчению Руби, они совсем иссякли. Ну вот теперь, надеялась Руби, Айви наконец смирится с тем, что ее сын никогда не вернется домой.

Но нет. Тетя Фло, родная тетка Берти, несколько месяцев назад ходила на сеанс к медиуму и спрашивала о племяннике. Медиум вещал какие-то банальности – это по словам Руби, а не тетушки Фло – о том, что Берти всегда будет с ними, и это было истолковано – неверно, по мнению Руби, – как указание, что каким-то образом он все еще на этом свете. Он был ранен, видимо, но сейчас выздоравливал в госпитале. Руби не верила ни слову. Если бы он был в госпитале, к этому времени они бы уже об этом услышали.

– Мы подумали, что, возможно, ты сможешь найти его, – пробормотала Айви, наклоняясь вперед и хватая Руби за руку. – Это так много значит для меня, дорогая. У меня просто нет сил жить дальше, не зная, жив ли он. Или, по крайней мере, я буду знать, где он покоится.

Это была нелепая идея, и Руби ни в коем случае не собиралась соглашаться ехать во Фландрию одна. Она непременно должна будет найти какой-то способ отказаться – мягко, чтобы не расстроить их еще больше. Пока же, притворившись заинтересованной, она пролистала брошюру.

– Это на четырнадцатой странице, тур, который, по нашему мнению, правильнее всего выбрать, – Альберт наклонился, помогая ей найти нужную страницу. – Не слишком дорого, и хватит времени прочувствовать атмосферу и посетить все те места, которые нужно посмотреть.

В проспекте говорилось:

Неделя в Остенде. С экскурсиями в Ипр и на бельгийские поля сражений. Отправление из Лондона каждый вторник, четверг и субботу. В стоимость входят: проездные билеты (вагон третьего класса железной дороги, каюта парохода второго класса); семь дней полного пансиона с питанием в кафе, включающем завтрак, обед и ужин; кровать в частном отеле; проезд в электрическом поезде до Зебрюгге и Ньюпорта. Все экскурсии – в сопровождении компетентного гида-лектора.

Прилагался подробный ежедневный маршрут. Стоимость «путешествия вторым классом и отеля второго класса» была тринадцать гиней.

– Но это целое состояние! – воскликнула Руби. – А еще и дополнительные траты… – Девушка быстро подсчитала в уме нужную сумму – она примерно равнялась ее трехмесячной зарплате.

– Не волнуйся, дорогая, мы уже обо всем договорились. – Альберт, казалось, читал ее мысли. – Конечно, мы сами заплатим за тебя и выделим деньги на карманные расходы.

– Я никак не могу…

– Сегодня утром я заходил к твоей матери и поговорил с ней, – продолжил свекор. – Я посчитал правильным сообщить ей, о чем мы собираемся попросить тебя, и хотел ее успокоить во всех отношениях.

На мгновение Руби почувствовала себя преданной. Почему мама не упомянула об этом? Но потом она вспомнила, что пришла сюда сразу после работы и домой не заходила.

– Но я никогда не ездила за границу, тем более в одиночку, – возразила она. – Я не владею французским, или на каком там языке говорят во Фландрии.

Альберт-старший выпрямил спину, откинувшись на спинку кресла, и на его лице появилось строгое, задумчивое выражение.

– Мы понимаем, что просим тебя совершить для нас очень трудное дело, дорогая, – сказал он. – Но ты взрослая, ответственная молодая женщина, к тому же ты будешь в надежных руках. «Томас Кук» – очень уважаемая компания. Ты будешь путешествовать в небольшой группе, и гид будет все время присматривать за тобой.

Она снова оторвалась от брошюры и встретила его взгляд, такой обеспокоенный, почти отчаянный. Только тогда она окончательно поняла, что он говорил совершенно серьезно. Ей вдруг стало не по себе, с трудом верилось в происходящее.

– Я связался с ними, чтобы во всем убедиться лично, – продолжал старик. – Я провожу тебя в Лондон, до вокзала Виктории, чтобы удостовериться, что тебя там встретит их представитель. Тебя там будут кормить, всячески опекать. Дорогая, – он наклонился так близко к Руби, что она почувствовала запах табака в его дыхании. – При иных обстоятельствах мы бы никогда не позволили тебе поехать туда. Ты нам слишком дорога.

– Можно мне подумать об этом несколько дней? – спросила она, с трудом выдавив улыбку. Она поговорит с матерью, убедит ту принять ее сторону, попросит отговорить их от этой безумной идеи.

– Конечно, моя милая, – Альберт встал со стула и взял ее за руку. Он впервые прикоснулся к невестке с того ужасного дня, когда пришла телеграмма, – тогда он обнял ее за плечи, утешая.

Он повернулся к Айви.

– Может, подогреешь чайник, дорогая? – После того как жена вышла из комнаты, он прошептал: – Я бы поехал с тобой, Руби, но ты же знаешь, она слишком слаба, чтобы оставаться одной целую неделю. И она отчаянно ждет каких-то новостей – хоть плохих, хоть хороших. Иначе она просто угаснет.

– Может, я останусь с Айви, а вы поедете вместо меня? – предложила она, с надеждой ожидая, что он на это ответит.

– Разумеется, я тоже это предлагал, но она настаивает, что не сможет обойтись без меня. Очевидно, я единственный, кто ее понимает. – Он запустил пальцы в редеющую шевелюру. Этот невольный жест на секунду выдал его раздражение и крайнюю усталость. Ведь ему приходилось нести тяжелое бремя.

Он доверительно склонился к Руби:

– К тому же мы подумали, дорогая моя девочка, что эта поездка и тебе принесет утешение. Наши друзья утверждают, что это очень уважаемая компания, молодой одинокой женщине ничего не будет угрожать. В их группе было несколько одиноких дам. Они лично представят нас своему гиду, бывшему армейскому майору, весьма достойному, по их словам, человеку.

Руби понимала, что это был эмоциональный шантаж, что ею манипулируют, но была не в силах сопротивляться.

– Ты кажешься такой сильной, и это так много значит для Айви, – продолжал свекор. – Ты ведь понимаешь, правда?

Но она вовсе не чувствовала в себе этой силы. Да, она могла держаться, день за днем выполняя привычные, обыденные действия. Но путешествовать одной в Бельгию? Ходить по полям сражений?

Его карие глаза, так похожие на глаза Берти, смотрели на нее с ласковой мольбой. Она не могла устоять перед этим взглядом и тогда, когда ее муж был жив, а сейчас ей казалось, что, откажись она выполнить просьбу его отца, это будет равносильно оскорблению памяти мужа, отрицанием самого факта его существования. Его родители в некотором роде возлагали на нее свои надежды, и меньше всего на свете она хотела причинить им еще больше страданий.

– Конечно, никто из нас никогда не оправится от случившегося. Но, возможно, если ты сможешь привезти что-то… – Альберт покачал головой, не находя слов. – Какую-то памятную вещь, не знаю… Может, открытку, цветок – что-нибудь! Это может облегчить ее душевную боль. Мы будем тебе очень благодарны.

– Когда это планируется? – спросила Руби. – Я обещала маме съездить куда-нибудь вместе с ней на несколько дней летом. Она хочет поехать к морю, тетя Мэй предложила остановиться в ее пляжном домике.

– Это будет всего неделя, и я подумал, что лучше всего в начале июля, когда море спокойное и переправа будет легкой. Я поговорю с миссис Т.

Она подумала, что нужно высказаться сейчас, до ухода, иначе они подумают, что она уже согласилась. Но именно в этот момент Айви вернулась из кухни с чайником, налила ей чаю и протянула чашку через стол с такой умоляющей улыбкой, что Руби не смогла заставить себя вымолвить хоть слово.

Тем же вечером она поговорила с матерью. Внезапно овдовев несколько лет назад, Мэри все же смогла начать новую жизнь: она занялась шитьем, чтобы заработать немного в дополнение к скромному доходу Руби. Она участвовала в работе женского института, пекла чудесные торты, обрабатывала огород, оставшийся после смерти супруга, научилась выращивать картофель, свеклу, бобы и салат, чтобы экономить на счетах за продукты.

За эти годы она стала для дочери лучшей подругой, наперсницей. Руби чувствовала, что мать – единственный человек, который действительно понимал, что она переживает, понимал ежедневную боль утраты.

– Я не хочу туда ехать, мама, – сказала она. – Мне это кажется просто отвратительным.

– Знаешь, они очень серьезно настроены, – Мэри протянула ей кружку какао. – Мистер Бартон заходил сегодня утром. Я торопилась на автобус, но он все равно сказал, зачем пришел. Айви убеждена, что Берти жив.

– Это все ее неугомонная сестра, та самая, которая ходила к медиуму, – со вздохом произнесла Руби, осторожно отодвигая в сторонку молочную пенку тыльной стороной чайной ложки.

– Решение за тобой, родная. Я сказала ему, что решать только тебе.

– Если мне придется поехать, ты бы поехала со мной?

– Как мы можем себе это позволить?

– Мы могли бы попросить его заплатить еще и за тебя.

– Что ты, детка! Я не хочу, чтобы мы были им должны. И потом я не могу оставлять работу так надолго, мы ведь собираемся принять предложение тети Мэй и отдохнуть в ее пляжном домике.

– Мне страшно, мам. Я боюсь этой грязи, этих окопов и всего такого. Боюсь, что вдруг найду его могилу.

Мэри отставила в сторону свою кружку, наклонилась и похлопала дочь по плечу:

– Кто знает, милая, может, это поможет.

Руби не была в этом уверена, хотя ей уже начало казаться, что у нее нет другого выбора, нужно выполнить свой долг перед родителями Берти. Ей придется выставить перед собой воображаемый непроницаемый щит и скрепя сердце сосредоточиться на том, чтобы выжить.

С приближением даты отъезда бедняжка старалась не думать о предстоящем испытании, но никак не могла справиться с тошнотой, поднимавшейся в желудке от страха и волнения.

* * *

После свадьбы Руби устроилась на работу продавцом в «Хоупгудз». Альберт унаследовал бизнес от отца Айви, и Берти тоже там работал, «изучая ведение дел». Предполагалось, что он возьмет бразды правления в свои руки, когда отец уйдет на покой.

– Я просто не смогу сидеть дома и бить баклуши, когда ты уедешь во Францию, – как-то сказала она Берти. – Ты не будешь возражать, если я найду работу? Я должна чувствовать, что делаю что-то для победы.

Тогда он улыбнулся ей – улыбка, от которой у нее таяло сердце, осветила его лицо, в уголках глаз стали заметнее гусиные лапки морщинок. Он притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

– Руби, дорогая, делай что хочешь. Когда я вернусь домой и у нас появятся малыши, тогда и сможешь сидеть дома и ничего не делать.

Она хотела устроиться автобусным кондуктором в Ипсвиче, но вакансий там не оказалось. Ей предложили работу на военном заводе, но мать воспротивилась этому.

– Это так опасно! Я не могу потерять еще и тебя, детка! Почему бы тебе не спросить у мистера Бартона, не найдется ли у него в магазине местечка для тебя?

Так что последние три года она работала в отделе галантереи под руководством грозного менеджера Ады Тернер, вдовы, известной всем как миссис Т., которая была так предана своей работе, что казалось, у нее нет никаких иных интересов. Она никогда не говорила о семье, не рассказывала о том, где живет и чем занимается по выходным, но знала наизусть номер каждого из двухсот цветов нитей, знала, какая пряжа годится для тех или иных целей: для простой строчки, для толстого и грубого сукна, для обметывания и обтачивания, для вышивки, лоскутного шитья, – и всегда готова была порекомендовать красивые блестящие нити из чистого шелка для очень тонкой работы.

Она могла помочь клиенткам подобрать подходящую ткань для наряда, посоветовать, какой плотности подкладку использовать или как правильно выбрать змейку из нескольких десятков имеющихся в наличии, помочь им найти идеально подходящий вид и размер пуговиц из более сотни представленных образцов. Покупатели ее обожали.

Если по какой-то причине ее не было за прилавком, клиенты замирали над альбомами с образцами до ее возвращения. Когда она приходила и перехватывала на себя заказ, которым уже начала заниматься Руби, та часто чувствовала себя не у дел.

Поначалу миссис Т. и другие сотрудники отнеслись к Руби настороженно и даже с подозрением, ведь она была невесткой босса. Но она вела себя скромно, усердно работала и постепенно заслужила их доверие и уважение. Новая информация, которую Руби должна была усвоить, поначалу сбивала ее с толку, но со временем она приобрела нужные знания и неожиданно обнаружила, что ей нравится новая работа и знакомство со своими «завсегдатаями». Выкройки в альбомах одежды были настолько соблазнительными, что Руби и самой не терпелось их опробовать.

Она стряхнула пыль со старенькой маминой машинки «Зингер» и начала с самых простых предметов – нижних юбок и фартуков. Но вскоре осмелела, стала шить юбки и даже – совсем недавно – сшила жакет из зеленой шерстяной ткани, зауженный в талии вытачками по полочке и по спинке. Она в первый раз изменила черному цвету, который носила с тех ужасных дней 1917 года. Но и этот темно-зеленый цвет был достаточно мрачным, как ей казалось.

И сейчас, на палубе корабля, Руби была в том самом жакете, черной юбке, которую сшила к нему, и шляпке-колоколе, купленной в магазине со скидкой для персонала.

На ее руке висел летний плащ, который Альберт-старший вручил ей несколько дней назад.

– Тебе это может понадобиться, – сказал он. – Во Фландрии часто идут дожди.

Судя по этикетке знаменитой фирмы, он был пошит по последней моде из угольно-черной саржи. Руби и надеяться не смела, что у нее когда-нибудь будет такая роскошная и такая дорогая вещь. Как бы гордился ею Берти, думала она, глядя на свое отражение в витринах магазинов по дороге с работы и чувствуя, как приятно шуршит дорогая ткань вокруг икр.

Как ни парадоксально, бывали в ее жизни краткие моменты вроде этого, когда ее неожиданно охватывало ощущение счастья. Такие моменты заставляли еще острее прочувствовать глубину ее потери, раскачивали шаткое равновесие в ее душе, угрожая сорвать маску сдержанности. Она уже знала, что такие моменты сменялись еще более мощными приступами безнадежного отчаяния, когда боль потери, словно остро отточенный нож, пронзала сердце.

Прошло более двух лет с тех пор, как она в последний раз видела его, и, хотя любимое лицо все еще улыбалось ей с фотографии на прикроватной тумбочке и она целовала эту фотографию каждый вечер перед сном, она постепенно стала забывать самые важные детали: сладковатый запах его мыла для бритья, глубокий тембр его голоса, который, казалось, вибрировал в груди, бурлящую радость в его смехе. Как будто память защищала ее разум, размывая воспоминания о нем, делая его каким-то менее реальным. Ее мучило жгучее чувство вины за то, что образ мужчины, которого она любила на протяжении большей части своей жизни, медленно выцветал, стираясь из памяти. Вины за то, что она была по-прежнему жива, а он – нет.

Но все же не так сильно, как за то, что она предала его, пока он был еще жив.

* * *

Отец Берти сдержал свое слово. В назначенный день он заехал за ней на такси, оплатил железнодорожные билеты для них обоих до вокзала Виктория и купил ей чашку чая и сандвич. Во время путешествия он был более оживлен, чем последние несколько лет на ее памяти. Он обращал ее внимание на достопримечательности, мимо которых они проезжали, делился с ней планами по развитию магазина теперь, когда тень войны не нависала над ними дамокловым мечом, и щедро выдавал советы о том, как ей следует вести себя в поездке, в частности об осторожности в общении с незнакомцами. Казалось, он наслаждался этим перерывом в повседневной жизни, вдали от забот о магазине и о своей плачущей, испуганной жене.

На вокзале Виктория он быстро заметил представителя компании «Томас Кук».

– Я майор Уилсон. Зовите меня Джон. Буду рад видеть вас на борту, – пророкотал мужчина, энергично и крепко пожимая ее руку. Затем повернулся к Альберту: – Не беспокойтесь, сэр. Я наилучшим образом позабочусь о вашей невестке.

Майор был невысоким грубоватым мужчиной среднего возраста, с добродушной улыбкой, но гордый разворот плеч не оставлял сомнений, что он не потерпит дерзости. Выяснилось, что он провел двадцать лет в армии, в том числе несколько лет в окопах, потом получил ранение и теперь сильно хромал.

– Самое ужасное в моей жизни, – рассказывал он Руби, ожидая, пока соберутся остальные члены группы, – что пришлось оставить парней сражаться там с гуннами без меня. Это просто разбивало мне сердце. Армии не нужны такие калеки, как я, этакая ни на что не годная развалина, вы уж простите мой французский. – Он поморщился, похлопав себя по колену. – Так что, когда компания «Томас Кук» напечатала объявление, что им нужен гид-проводник, я увидел в этом свой шанс. Сопровождать таких достойных людей, как вы, по полям сражений, чтобы отдать дань уважения своим близким, – это лучший способ почтить память моих старых боевых друзей. И помогает мне во всем разобраться. Это ваш муж, не так ли? Погиб в битве при Пашендейле? Совсем молодой, я полагаю? – добавил он после небольшой паузы.

– Двадцать, – сказала она, стараясь справиться с дрожью в голосе. Майор смотрел, явно ожидая продолжения. – Он пробыл там всего девять месяцев, – добавила она. – Мы только-только поженились. Его тела так и не нашли.

– Да благословит вас Бог, – просто сказал он. – Это смелый поступок – посетить поля сражений. Я восхищаюсь вашей храбростью. Но я могу заверить, что большинство людей считают, что это приносит им некоторое облегчение.

Несмотря на свою первоначальную настороженность, Руби оттаяла, ей импонировала его грубоватая прямота. Она с таким трудом шаг за шагом старалась прожить каждый день, что иногда забывала поднять голову и оглянуться по сторонам. Война закончилась, но избавления от страданий не было: мужчины возвращались с войны покалеченными, часто не могли найти работу или жилье. Газеты говорили о забастовках и беспорядках, нормирование продуктов питания еще не отменили. Ради чего все это было, в конце концов? Но если, как сказал майор Уилсон, эта поездка поможет ей разобраться во всем, тогда, конечно, оно того стоит.

Вскоре вся группа собралась – всего около десяти человек, в основном старше Руби, – и, проследовав к поезду, который направлялся в Дувр, они сели в вагон, пропахший сигаретным дымом и апельсиновыми корками. Тяжелый воздух был буквально пропитан печалью. Руби оглянулась на попутчиков. Главным образом, насколько она могла судить, это были супружеские пары, которые тихо переговаривались друг с другом или просто сидели молча с вытянутыми болезненно-желтоватыми лицами. Человек с повязкой на глазу сидел рядом с бледной, какой-то измученной супругой. Руби заметила еще одну одинокую даму, высокую, довольно эффектную, с блестящими каштановыми волосами, подстриженными под боб-каре, как у кинозвезды, в огненно-красном жакете и шляпке с яркими полями в тон. Красный? На кладбища? Как неподобающе! Слава богу, она, кажется, едет в другом вагоне.

Находясь в группе, Руби чувствовала себя еще более одинокой и в который раз пожалела, что не нашла в себе мужества отказать Альберту в этой просьбе. Она оказалась сидящей напротив супружеской пары, которая жаждала поговорить о двух сыновьях, убитых с разницей в год, на полях Фландрии.

– Они отдали свои жизни за короля и страну, – сказал мужчина. – Это единственное, что нас утешает.

– Мы хотим найти их могилы, – скорбно добавила его супруга. – Чтобы сказать им, насколько мы… – она не закончила, высморкавшись в платок.

– Не нужно так убиваться, – пожурил ее муж, сжимая руку женщины. – Я же говорил тебе, мы должны быть сильными.

Руби словно снова была с Альбертом и Айви.

К концу поездки Руби знала все об их мальчиках. Она ничего не имела против, только вздохнула с облегчением. Пара казалась настолько поглощенной собственной утратой и гордостью, что они не задали ей ни одного вопроса. Или, возможно, они просто были вежливы. Она боялась, что не сможет сохранить самообладание, если кто-то станет выражать ей свое сочувствие. «Это касается только нас с Берти», – сказала она себе.

Теперь, когда Руби стояла на палубе корабля в лучах солнца, она ощутила душевный подъем. Недели ожидания и почти парализующее беспокойство практически отпустили ее. Небо было безупречно голубым, на море – легкая рябь от слабого бриза. Бодрящий запах моря, соли и водорослей, который она вдохнула, как только вышла из вагона, теперь смешивался с запахом свежей краски и корабельного лака.

Последний раз Руби была на воде на искусственном озере в парке Крайстчерч, тогда же она обнаружила, что ее пугает неустойчивость небольшой гребной шлюпки. Но сейчас она чувствовала под ногами прочность и надежность этого корабля, и ей с трудом верилось, что они уже не на суше. Огромная серо-белая чайка приземлилась на перила прямо перед ней и, склонив голову набок, вопросительно уставилась на нее пронзительно-желтым глазом.

– Привет, птица, – сказала Руби. – Боюсь, у меня для тебя ничего нет.

Далеко внизу на пристани матросы как раз оттаскивали деревянные сходни от борта корабля. Огромные канаты, толщиной с руку взрослого мужчины, крепились к каждому краю сходней, и матросы принялись сноровисто за них тянуть. Их крики потонули во внезапном оглушительном реве корабельного гудка, от которого, казалось, вибрировало все ее тело. Чайка улетела, оставив со страху большое белое пятно на сверкающем лаке поручня.

Пушистое перо, кружась, опустилось на палубу, и Руби подняла его, повертела в пальцах, удивляясь его изяществу. Но потом вспомнила, как в начале войны читала сообщения о том, как женщины раздавали такие перья, стремясь пристыдить тех, кто еще не вступил в армию. Она вздрогнула и быстро отшвырнула перо от себя. Лучше бы ее Берти назвали трусом, лучше б он пришел домой с таким пером, чем со своей призывной повесткой! По крайней мере, сейчас он был бы жив.

Сначала почти незаметно, а затем все быстрее корабль удалялся от причала. Рядом с Руби ее попутчики махали собравшимся внизу друзьям, которые выкрикивали пожелания счастливого пути. Пароход стремительно набирал скорость и скоро вышел из доков в открытое море. Поднялся ветер, и большинство пассажиров спустились в каюты, но Руби была намерена наблюдать, как скрывается за горизонтом берег. Это последнее, что видел Берти, покидая Англию, и она тоже должна смотреть, пока земля окончательно не исчезнет из виду. Что было у него на уме в тот день? Испытывал ли он страх? Гадал ли, когда снова увидит эти белые скалы?

А может, его возбуждало путешествие, новые впечатления, незнакомые звуки? В конце концов, он был со своими сослуживцами, они наверняка подбадривали друг друга всякими шутками. В школе его все считали классным клоуном. Она усмехнулась, представив, как другим солдатам, должно быть, пришлись по душе его дерзость и его щедрость – он всегда делился с ними сигаретами, – и то, как он это проделывал, веселило их.

Был ранний вечер, и ослепительно-белые меловые скалы, освещенные солнцем, образовали странную широкую светящуюся полосу вдоль края суши, разделяющую серое море и голубое небо. Руби стояла на палубе потрясенная, пока корабль уходил все дальше от берега.

– Восхитительное зрелище, не правда ли?

В голосе безошибочно угадывался американский акцент. Руби вздрогнула от неожиданности. Она думала, что осталась на палубе одна. Подняв голову, она встретилась взглядом с высокой женщиной, которую заметила, садясь в поезд, и приняла за кинозвезду. Ярко-алые губы растянулись в улыбке, обнажив такие крупные и такие белые зубы, каких никогда раньше Руби не видела.

– Элис Палмер. Рада познакомиться.

Глава 2

Элис

Элис изнывала от скуки. Они довольно спокойно пересекли Атлантический океан, а когда корабль прибыл в порт Саутгемптон, она остановилась у своей подруги Джулии, дочери американского посла в Лондоне. Обе были рады встрече и каждый вечер болтали до поздней ночи.

Несмотря на то что наступил мир между странами, Лондон казался таким унылым и мрачным, что Элис тоже начала чувствовать себя довольно подавленной. Даже в разгар лета погода здесь была больше похожа на зиму в ее родном Вашингтоне: серо, холодно и часто идет дождь.

Ее дорожный ярко-цветистый гардероб казался здесь неуместным; большинство женщин, которых она встречала на улицах, все еще носили мрачную одежду довоенных фасонов, обычно черных и коричневых тонов. Элис была шокирована, когда узнала, что ветераны войны вынуждены торговать спичками на улицах, или когда увидела шумные толпы изможденных людей с плакатами «Домá героям!», домá, которые были обещаны британским премьер-министром. Ее пребывание омрачилось еще и тем, что они с Джулией отказались от запланированных экскурсий, боясь заразиться испанским гриппом, который уже унес тысячи жизней.

Элис с ужасом узнала о строгом нормировании продуктов для обычных людей, в то время как в американском посольстве не испытывали ни в чем недостатка. Даже теперь, спустя восемь месяцев после объявления мира, люди могли позволить себе только ничтожное количество мяса и масла, отвратительный белый хлеб, отдающий пылью. И почти никаких свежих фруктов и овощей.

«Там, за океаном, мы понятия не имеем, как пострадала – и все еще страдает – эта маленькая страна», – писала она родителям.

Элис нравилось общество Джулии, но не терпелось отправиться в Бельгию, туда, где ее младшего брата Сэма видели в последний раз. Не было никаких сообщений ни о его смерти, ни о том, где именно он сражался, – он просто не вернулся домой. Элис была уверена, что, если бы он был убит, кто-нибудь нашел бы способ сообщить им об этом. Значит, неизвестно где, неизвестно как, но он должен быть жив. Возможно, он стыдился возвращаться домой, потому что поехал на фронт против воли родителей. Или война настолько пошатнула его разум, что он не может приспособиться к «нормальной» жизни. Она читала о таких людях.

Отец вот уже два года одержимо, изо всех сил старался найти следы сына, используя все свое значительное политическое влияние конгрессмена, дергал за все нити в канадском правительстве. Но они утверждали, что у них нет никаких сведений о Сэме Палмере. «Мог ли он записаться под чужим именем?» – спрашивали они. «Да, случалось такое, что американцы „заметали свои следы“», – отвечали им. И Элис думала, что так оно и было на самом деле.

– Но ведь когда он записывался, у него должны были спросить какие-то документы, удостоверяющие личность! Да им просто лень возиться! – бушевал отец. Но каждая его попытка что-то узнать наталкивалась на стену, и он снова с головой уходил в политику.

Мать, обычно такая общительная и жизнерадостная, погрузилась в омут отчаяния, отказывалась сопровождать мужа на официальные мероприятия и отклоняла даже приглашения от друзей. Она ела как птичка, ужасно исхудала и теперь почти не покидала дом.

Но Элис поняла, что не может со всем этим смириться. Самое ужасное, что, перед тем как покинуть Канаду, Сэм посвятил ее в свои планы. Она, потрясенная, не верила своим ушам и умоляла брата не уезжать.

– Ради бога, Сэм, ты что, с ума сошел? Разве ты не понимаешь, что там происходит? Тебя же могут убить!

– Я должен это сделать. Ради Амелии, – ответил он, упрямо стискивая зубы. – Я буду осторожен, обещаю. Канадцев не посылают в самую гущу событий. Просто если я не примкну к армии, то никогда не смогу себе этого простить. Мы не можем позволить этим чертовым фрицам добиться своего.

Они спорили до поздней ночи о том, кто прав и кто неправ в этой войне, и должны ли Штаты ввязываться в нее. В конце концов он просто замолчал, и ей пришлось признать, что нет никакой надежды отговорить его. Прежде чем они легли спать, он заставил ее поклясться их старой детской клятвой – «лучше помру, чем кому-то скажу!», – что она ничего не расскажет родителям.

– Они все равно меня не остановят, потому что мне больше восемнадцати. Просто дай мне фору, ладно? – умолял он. – Я напишу, когда доберусь туда.

Утром он ушел.

Она сдержала обещание и испытала огромное облегчение, когда пришло его письмо, пересланное с какого-то адреса в Оттаве, которое освободило ее от бремени его тайны. Это было единственное письмо, которое они от него получили. Оно и сейчас было при ней, надежно спрятанное в боковом кармашке ее сумочки. В нем писалось:

Дорогие мои!

Пишу, чтобы вы знали, что я жив-здоров и рад, что наконец, вместе с другими канадцами, оказался тут, во Фландрии, и вношу свою скромную лепту в борьбу с гуннами.

Простите мне ту боль, которую я причинил всем вам. Я не мог поделиться своими планами, потому что знал, что вы попытаетесь остановить меня, а я уже принял это безоговорочное решение ради моей дорогой Амелии.

Я просто не мог жить с самим собой в ладу, пока этот идиот Вудро Вильсон увиливает от войны. Британцы, французы и бельгийцы храбро сражаются, но нам крайне необходимы поставки припасов из Штатов, и как можно скорее. Пожалуйста, папа, сделай все, что можешь, чтобы заставить их понять это!

Я сейчас «на отдыхе», в тылу, в местечке, которое они называют Хопс, то есть «хмель». Да-да, вы правильно догадываетесь, они здесь все пивовары! Люди тут добросердечные, нам все помогают, у нас хорошее пиво и достаточно еды. Это райский уголок посреди адского пекла войны. Так что не беспокойтесь обо мне. Обещаю, я буду осторожен и совсем скоро вернусь домой.

С любовью,

Сэм

Война закончилась, шли месяцы, а он все не возвращался. Элис не могла избавиться от мысли, что она должна была тогда каким-то образом остановить его. «Если бы я только сказала папе в тот же день, он бы что-то смог сделать – хоть что-нибудь!» Но что они могли сделать, когда Сэм был настолько решительно настроен, что замел все следы и, скорее всего, записался под вымышленным именем?

Несмотря на это, в самые скорбные, безотрадные минуты своей жизни Элис чувствовала себя виновной в смерти своего младшего брата, единственного, горячо любимого брата! Эта мысль преследовала ее днем, навевала кошмары ночью. Единственный способ успокоить совесть – это узнать, что с ним случилось, а это означало, что ей нужно было ехать во Фландрию.

– Только через мой труп, – бушевал отец. – Ты, очевидно, решила, что просто столкнешься с ним на улице? Это тебе не Вашингтон, Элис! Вся северная Франция и вся Бельгия – сплошные руины. Ты сама видела это в газетных публикациях. Города разрушены, люди голодают, преступность процветает, транспорт не работает. Я не позволю своей дочери подвергать себя подобной опасности. И это мое окончательное слово.

Она обратилась с мольбой к матери.

– Если твой отец говорит «нет», значит, нет, – ответила та. – И потом, что скажет Ллойд по поводу этого твоего плана?

* * *

О ее помолвке с Ллойдом судачил весь город. Лихой молодой пилот одной из частей-пионеров американской авиации готовился унаследовать миллионы, поскольку был единственным сыном известной семьи банкиров. Он был самым достойным и желанным холостяком среди ровесников Элис.

Она давно положила на него глаз, еще подростком с благоговением наблюдая, как он с легкостью побеждал действующего теннисного чемпиона, демонстрируя богатырские телосложение и силу, заставляя всех зрителей с восхищением любоваться им. Но Элис влекли не столько его ловкость и мастерство на теннисном корте, сколько то, как блестели на солнце его длинные загорелые ноги.

Они начали встречаться сразу после того, как она с разбитым сердцем вернулась из Франции. Три года спустя, когда она уже начала бояться, что этот день никогда не наступит, он наконец сделал ей предложение. Фотографии счастливой пары появились во всех светских журналах. Была запланирована пышная свадьба, и Элис искренне считала себя самой счастливой девушкой во всех Соединенных Штатах.

Однако все изменила авария. Ллойд потерял ногу, после того как его самолет дважды перевернулся при посадке. Жених впал в горькое уныние. Он твердил, что его жизнь закончена, что он никогда больше не будет играть в теннис или ходить под парусом на своей яхте и что его карьера летчика загублена. Он скорее умрет, чем проведет остаток жизни в инвалидном кресле за столом в банке.

Элис беспомощно смотрела, как он упивался жалостью к себе, и ломала голову, куда делась их любовь. И хотя она много раз об этом думала, она была не в силах разорвать их помолвку. Как можно, когда он и так искалечен и сломлен? Как она могла ранить сердца родителей, когда они скорбели о своем единственном сыне? Это вызовет грандиозный скандал в обществе: ее навечно заклеймят как бессердечную дрянь, которая бросила своего храброго героя в самый трудный для него период. Отец никогда не простит ей, ведь она опозорит доброе имя семьи и запятнает его политическую карьеру.

Поэтому она сцепила зубы и поставила перед собой задачу возвратить Ллойда к жизни. Это сработало: уже в течение последующих нескольких месяцев он приободрился, стал более общительным и оптимистичным, напоминая того человека, в которого она некогда влюбилась. Все хорошо, убеждала она себя, она любит его, они поженятся и будут жить долго и счастливо. Он был намерен повести ее к алтарю без костылей, поэтому они отложили свадьбу до того времени, пока ему не сделают протез.

Когда она высказала идею поехать во Фландрию на поиски Сэма, Ллойд отреагировал с недоверием.

– Одна в Европу? – испуганно ахнул он, и его серые глаза удивленно сверкнули на красивом, с сильным волевым подбородком, лице. – Когда война закончилась всего каких-то шесть месяцев назад?

Она погладила его по волосам и пробежалась пальцами по затылку – это всегда его успокаивало.

– Дорогой, я люблю брата почти так же сильно, как и тебя. Папа сделал все, что смог, чтобы найти его, но так ничего и не выяснил. Это мой единственный шанс – и чем дольше мы будем откладывать, тем сильнее остынет след. По крайней мере, так мне кажется.

– А почему бы твоим родителям не поехать вместо тебя?

– Папа не видит смысла, думает, что сделал все возможное. И потом нужно учитывать такую мелочь, как выборы, которые назначены на будущий год.

С момента смерти Рузвельта республиканцы метались, как курица без головы. По этой причине отец Элис работал как проклятый, не покидая Капитолия, пресекая беспорядки и решая экономические проблемы.

Ллойд отмахнулся от ее руки:

– Мне это не нравится, Элис. Это безумная идея. Подожди, пока я выберусь из этой чертовой штуковины, – он стукнул рукой по инвалидной коляске, – и поеду с тобой. Я не могу отпустить тебя одну за границу. Кто знает, с какими опасностями тебе придется столкнуться.

– Ты забыл, что я бывала в Европе раньше, Ллойд. Я училась год в Сорбонне – мы ездили в Брюгге и Брюссель, Остенде. Я говорю по-французски, помнишь? В любом случае я остановлюсь в посольстве в Лондоне по дороге туда и обратно, а поездка в Бельгию – это тур, который организовывает весьма респектабельная компания. Они позаботятся обо мне.

Она показала ему буклет туристической компании «Томас Кук», который прислала ей Джулия, открыла на странице, текст которой знала почти наизусть:

Превосходный тур по полям сражений во Фландрии. Неделя в Остенде с экскурсиями в Ипр и на поля сражений в Бельгии. Стоимость предусматривает проезд первым классом, семь дней проживания в комфортабельном частном отеле с полным пансионом, который включает койко-место, а также завтрак, обед и ужин в ресторане; проезд электропоездом до Зебрюгге и Ньюпорта. Все экскурсии проходят в сопровождении высококвалифицированного гида-лектора.

Он прочел текст и снова скривился. Элис решила на время отступить. Пусть подумает над этим, все равно потом смирится. Пока же она отослала телеграмму Джулии.

Неделю спустя, за столиком при свечах в его любимом ресторане – благодаря широким дверным проемам и отсутствию ступенек, этот ресторан был одним из немногих, которые он мог посещать в своем инвалидном кресле, – она показала ему ответ Джулии:

ПАПА ГОВОРИТ ЭТОТ КУК ОЧЕНЬ УВАЖАЕМАЯ КОМПАНИЯ И ТУРЫ ОЧЕНЬ ПОПУЛЯРНЫ ТЧК ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ ДЖУЛИЯ ТЧК

Ллойд, хмурясь, прочитал телеграмму.

– Ты все никак не успокоишься с этим путешествием во Фландрию?

Она кивнула:

– Отец Джулии – дипломат, помнишь? Он бы первым предупредил, если бы считал, что эти поездки не совсем безопасны. – Она одарила жениха самой обаятельной улыбкой, которую тщательно отрепетировала перед зеркалом, той, которая всегда срабатывала. – Дорогой, я действительно очень хочу поехать. Не смогу простить себе, если не сделаю все возможное, чтобы найти Сэма. Это мой последний шанс.

Увидев, как смягчилось его лицо, она сразу поняла, что выиграла.

* * *

– Ллойд не против моей поездки во Фландрию, – сказала Элис родителям. – В конце концов, меня не будет всего пару недель. Если бы не его сеансы физиотерапии, он бы поехал со мной.

– Не понимаю, почему ты не можешь дождаться свадьбы? – проворчал отец. – Тогда вы могли бы путешествовать вместе.

– Я должна поехать сейчас, неужели ты не понимаешь? Чем дольше мы оттягиваем… – она поколебалась. Лучше не твердить о Сэме в присутствии матери. – В любом случае мы решили отправиться в настоящий медовый месяц, возможно, на Карибы или во Флориду, куда-нибудь, где хорошо и солнечно и где он может отдохнуть и окрепнуть.

Она протянула отцу брошюру «Томаса Кука».

– Вот, можешь сам посмотреть. Эти туры выше всяких похвал и весьма респектабельные к тому же, как утверждает отец Джулии. А уж он-то знает наверняка.

– Семнадцать гиней! Это почти девяносто баксов только за одну неделю, не считая стоимости билета на трансатлантический пароход, а это тоже будет где-то под сотню. А учитывая твою свадьбу, предстоящую в следующем году… Как, ради всего святого, мы, по-твоему, это сможем осилить?

– Я не жду, что ты будешь это оплачивать, – возразила Элис. – У меня есть свои сбережения, и Ллойд обещал помочь. Я остановлюсь у Джулии в Лондоне, так что не будет никаких гостиничных расходов.

– Что скажешь, мать? Мы не можем ее отпустить, верно?

Мать пожала плечами. Ее дочь никогда не шла на компромиссы, даже будучи маленьким ребенком.

– Если она думает, что это наш единственный шанс узнать, что случилось, то мы, по крайней мере, будем знать, что сделали все, что могли.

– Нет, я не согласен, – возразил отец. – На мой взгляд, это было бы непростительной тратой времени и денег. Там в стране такой хаос, что вы ничего не найдете. Гораздо лучше сосредоточиться на поисках через дипломатические каналы.

– Но ты сам сказал, что это все равно что биться лбом о каменную стену!

– Не перечь отцу, юная леди! Тебе уже давно больше двадцати одного года, и я не могу тебя остановить. Но когда ты вернешься без гроша в кармане, не ной и не клянчи, чтобы я заплатил за твою свадьбу!

Элис было все равно. Она собиралась поехать в Европу во что бы то ни стало. Пройдет несколько дней – и отец оттает. Она не только хотела выяснить, что случилось с Сэмом, и успокоить свою совесть, но и, если удастся, вернуть его домой.

Было еще кое-что. Еще одна, довольно сумасшедшая идея, которая заставляла ее сердце биться чаще при одной мысли об этом. Она не делилась ею ни с кем, кроме Джулии.

Джулия писала ей:

Привет!

Будет здорово увидеть тебя. Мне необходимо взбодриться. Лондон сейчас такой мрачный. Я понимаю, почему ты думаешь, что поездка во Фландрию – твой единственный шанс найти Сэма. Говорят, что там по-прежнему ужасный бардак и каждый день кого-то находят. Кто знает… Во всяком случае, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Боже, какая дерзкая мысль связаться с Д. М.! Я должна бы тебя отговорить, но в глубине души немного тебе завидую. Конечно, он мог бы помочь с местными властями в поисках Сэма. Но ради всего святого, не влюбляйся в него снова. Обещаешь?

Элис надеялась, что путешествие в одиночку даст ей ощущение свободы; она мечтательно представляла себе, как будет общаться с незнакомыми людьми или читать в шезлонге на палубе, не думая о социальных различиях и честолюбивых надеждах, которые возлагали на нее родители. Ее жизнь в Вашингтоне была полна обязательств: мать поддерживала как минимум десяток разных благотворительных организаций, и, поскольку ее муж был обычно слишком занят своей политической деятельностью, мать решила, что на бесконечных коктейльных вечеринках, званых обедах и церемониях открытия ее должна сопровождать единственная дочь. В последнее время у матери часто случались «головные боли», и это означало, что Элис все чаще приходилось посещать эти мероприятия в одиночестве.

Сначала это было даже интересно – Элис приобрела вкус к экзотическим коктейлям и изысканным блюдам, – но через несколько лет новизна прошла, и ей хотелось чего-то более содержательного, чем теннисные турниры и партии бриджа, которыми были сплошь заполнены ее дни. Некоторые из ее подруг после окончания школы устроились на работу учителями или личными помощниками руководителей компаний, и их возбужденная болтовня вызывала у Элис зависть. Конечно, как только они выходили замуж, все эти занятия приходилось бросать, но ей все равно отчаянно хотелось тоже пережить таких же несколько лет насыщенной жизни: повстречаться с людьми, у которых интересные мысли о мире, заработать собственные деньги, иметь свою личную жизнь.

– Я категорически против, – взвился отец. – Моя дочь никогда не станет работать! Люди будут думать, что у нас нет денег.

Это было полным абсурдом, конечно. Огромное состояние, которое унаследовала ее мать, обеспечивало им жизнь в роскоши в красивом особняке в исторической части города, в Джорджтауне. Отец был весьма старомодным, свято верил, что женщины должны сидеть дома и заниматься благотворительностью.

Но на самом деле путешествие через океан разочаровало Элис. Она чувствовала себя бесконечно одинокой. Корабль оказался полупустым, ее попутчиками в основном были довольно скучные супружеские пары и еще более мрачные бизнесмены.

Ничего общего с ее первой поездкой в Европу, шесть лет назад. Ей было всего восемнадцать, она только-только окончила школу, а Джулия, отца-дипломата которой недавно перевели из Вашингтона в Лондон, собиралась провести три месяца в Сорбонне, изучая там французский язык.

– Поехали со мной в Париж, – предложила она. – Мы устроим настоящий бал!

Бал начался в самый первый вечер на борту корабля, когда несколько красивых молодых людей соперничали за их компанию на танцполе, а на следующий день – в соревнованиях по метанию колец в цель на палубе. Он продолжался в Лондоне, который после вихря коктейльных вечеринок они окрестили самым гламурным городом мира, пока они не открыли для себя Париж.

В Сорбонне и Элис, и Джулия влюбились в одного из их преподавателей, которого обе признали самым сексуальным мужчиной из всех, кого они когда-нибудь встречали. С непослушной шевелюрой, небрежно одетый, эпатажный и постоянно опаздывающий на лекции, он безостановочно курил французские сигареты. Его привычка медленно, чувственно убирать крошки табака с надутой нижней губы вызывала у обеих приступы необъяснимого восторга.

К счастью, их внимание вскоре привлекла группа людей, которые были гораздо ближе к ним по возрасту – многоязыкая компания английских, американских, французских и немецких студентов. Они сплетничали, спорили и флиртовали до поздней ночи в уличных кафе, потягивая дорогой горячий шоколад или светлое шипучее пиво из пол-литровых кружек. Девушки теряли головы от темноглазого бельгийского студента-архитектора по имени Даниэль, который показался им более начитанным и красноречивым, чем остальные. Романы вспыхивали и угасали. В конце концов все они плакали в объятиях друг друга и клялись поддерживать связь.

Элис вернулась в Америку, и вскоре после этого, в августе, Британия объявила войну Германии, что положило конец их переписке. Обещанного воссоединения так и не произошло.

* * *

Теперь, любуясь белыми утесами Дувра, медленно исчезающими за горизонтом, Элис поймала себя на том, что улыбается своим воспоминаниям. То был совсем другой мир, и его уже не вернуть.

Пароход, который переправлял пассажиров через Ла-Манш, был несоизмеримо меньше, чем трансатлантический лайнер. Сейчас его ощутимо качало в открытом море. Сильный порывистый ветер грозил сорвать шляпку с ее головы, несмотря на то что Элис прикрепила ее тремя шпильками.

Почти все пассажиры нашли убежище внизу, да и Элис собиралась сделать то же самое, когда вдруг заметила хрупкую фигуру на корме. Это, должно быть, та девушка с невзрачным лицом, которую она видела в лондонском поезде. Элис тогда подумала, что это, должно быть, дочь той пары, с которой они вместе ехали в вагоне второго класса. В любом случае она наверняка была британкой: это было легко определить по длинной юбке, бледной коже и мышиного цвета волосам, гладко зачесанным под черной фетровой шляпой-колоколом, какую надела бы разве что старушка-няня молодой американки.

Девушка стояла в одиночестве, вцепившись одной рукой в поручень так, что побелели костяшки на ее пальцах. Другой рукой она пыталась придержать свою нелепую шляпку. Элис сделала банальное замечание насчет открывающегося перед ними прекрасного вида, и девушка повернулась к ней, распахнув глаза от удивления.

– Элис Палмер. Рада познакомиться, – она протянула руку.

Сначала девушка, казалось, растерялась, но потом взяла себя в руки.

– Привет. Я – Руби. Руби Бартон. – Она протянула руку, чтобы пожать протянутую ладонь, но тут ее шляпа слетела с головы и закружилась по палубе, как осенний лист, сорванный ветром с дерева.

– Черт возьми! – воскликнула Элис и кинулась за шляпой.

Стайка чаек вилась над головой, словно насмехаясь над девушкой. Шляпа летела все дальше, подхваченная ветром. «Еще мгновение, – подумала Элис, – и она улетит в море, тогда придется извиняться перед бедной малышкой, которая будет вынуждена до конца путешествия ходить с непокрытой головой». В этот момент, когда Элис уже решила, что все пропало, шляпка зацепилась за брезент, которым была накрыта спасательная шлюпка, и, сделав отчаянный рывок, Элис смогла ее схватить.

– Я уж думала, что все кончено, – крикнула она, размахивая шляпой над головой, словно лассо.

Девушка подскочила к ней:

– Спасибо огромное! Я такая неловкая.

– Вот, возьми одну из моих шпилек, – сказала Элис, вытаскивая шпильку из своих волос.

– Нет, ну что вы!

– Да ладно, у меня еще пара есть.

– Ну, если вы настаиваете. Вы очень добры. Я об этом как-то не подумала. Я впервые в море.

– Никогда раньше не путешествовала на кораблях?

Девушка покачала головой.

– И никогда прежде не покидала Британию?

– Никогда.

– А там на поезде это были твои предки?

Девушка вопросительно на нее посмотрела.

– Прости, я имею в виду, это были твои родители? – Для Элис оставалось загадкой, как британцы порой не понимали языка, который сами же и придумали.

– О нет. Это просто попутчики в моем путешествии.

– «Томас Кук»?

Девушка кивнула.

– Ну и ну! Я тоже в этой группе. Путь в Остенде и на поля сражений? Значит, ты путешествуешь одна?

Очередной мощный порыв ветра угрожал лишить головных уборов уже их обеих.

– Что скажешь, если мы спустимся вниз и выпьем кофе или еще чего-нибудь?

Вряд ли эта девушка окажется ей идеальной компанией, подумала Элис, когда они неуверенно двинулись к лестнице, ведущей в кают-компанию первого класса. Но она, по крайней мере, примерно ее возраста и путешествует тоже одна. Это лучше, чем совсем никого, хоть будет с кем словом перекинуться.

У входа в гостиную Руби задержалась.

– Я не могу туда зайти, – прошептала она. – У меня билет не первого класса.

– Не волнуйся, – ответила Элис. – Ты ведь со мной, не так ли? Никто не проверяет. И другие залы не такие уютные. Идем, я умираю от голода, а до ужина в отеле еще очень долго. Что ты будешь?

Элис настояла, что сама заплатит за их напитки (кофе для себя и чай для Руби) и за тарелочку тостов с маслом. Она наблюдала за своей новой знакомой, которая поглощала тосты, как изголодавшийся ребенок. Хотя девушка была похожа на вчерашнюю школьницу, Элис заметила на ее пальце обручальное кольцо.

– Не хочешь рассказать, зачем ты отправилась в это путешествие? – спросила Элис. – Полагаю, не потому, что мечтаешь увидеть красоты Брюгге или позагорать на пляже в Остенде?

Девушка опустила голову, уставившись на свои колени, и повисла неловкая пауза.

«Ой, опять лезу не в свое дело!»

– Извини, мне не следовало лезть с расспросами. Мои английские друзья всегда говорят мне, что я слишком прямолинейна.

Снова наступила тишина.

«Боже, это будет тяжелая работа».

– Хочешь, расскажу, почему я туда еду?

Наконец ответная реакция. Девушка подняла на нее глаза, на лице появилась несмелая улыбка, которую Элис приняла за согласие. Она достала фотографию брата, которую сделали пять лет назад, когда брату исполнилось восемнадцать. Он тут выглядел таким молодым, таким счастливым рядом с Амелией, и казалось, что ему не было дела до всего остального мира. Это было словно в другую эпоху.

– Какой красивый! Он был вашим?.. – Руби заколебалась, щеки вспыхнули румянцем. – Я хотела сказать, он ваш…

– О нет, – быстро возразила Элис, – это мой младший брат Сэм и его подруга. Вскоре после того, как была сделана эта фотография, она отправилась путешествовать в Европу – ну, знаешь, осмотр достопримечательностей и все такое. Тут началась война, и ей пришлось возвращаться домой. Немцы подорвали корабль, на котором она плыла, «Лузитанию». Ты слышала об этом?

Руби кивнула.

– Мы все думали, что после этого США вступит в войну, но наш славный президент раздумывал. Бедный Сэм был раздавлен, он просто не знал, что с собой делать. Она была такой красивой девушкой, он с ума по ней сходил. Никому из нас не верилось, что она погибла. Он бросил колледж и заговорил о том, что собирается внести свою лепту в войну с немцами. Он говорил, что ему больше незачем жить. Конечно, папа был против этого и мама тоже – только при одной мысли об этом у нее прихватывало сердце. Я думаю, они надеялись, что Сэм сможет пережить утрату и одумается. Он и правда замолчал об этом на месяц или два. А потом просто ушел из дома. Записался в армию вместе с канадскими добровольцами, под чужим именем, я думаю.

– Какой ужас, – наконец сказала Руби. – Когда вы в последний раз его видели?

– На Рождество в 1916 году.

– И с тех пор ни слова?

– Только вот это, – Элис достала кожаное портмоне, в котором она хранила драгоценное письмо.

– Вот, можешь прочесть.

– Вы уверены? – заколебалась Руби.

– Чем больше людей о Сэме узнает, тем больше у меня шансов его найти, вот что я думаю.

Руби взяла конверт, вытащила тонкий листок бумаги и быстро прочла.

– Ух ты! Тон у него очень решительный, – заметила она, аккуратно складывая письмо и засовывая его обратно в конверт. – Но если он действительно записался под чужим именем, где ж вы будете его искать?

Полный сочувствия взгляд темно-карих глаз Руби – только теперь, когда Элис как следует рассмотрела глаза собеседницы, она увидела в них печаль и безысходность, – заставил молодую американку почувствовать болезненный укол неуверенности в себе, осознания, насколько безнадежную, почти невыполнимую задачу она перед собой поставила.

– Все, что у нас есть, это упоминание о Хопсе. Я выяснила, что так солдаты называли небольшой городок недалеко от Ипра, его полное название Хоппештадт. Там должны найтись люди, которые… – Неожиданно комок в горле не позволил ей закончить мысль.

– Я уверена, что вы правы, – подхватила Руби. – Есть много сообщений о том, что люди до сих пор возвращаются живыми и здоровыми. Их могло что-то задержать, или они по какой-то причине заблудились.

– Даже если я не найду его живым, по крайней мере буду знать, что сделала все, что было в моих силах, – смогла договорить Элис.

– Расскажете мне о нем? – мягко попросила Руби.

Девушка оказалась хорошим слушателем, она молча сидела и внимательно вникала в воспоминания Элис о Сэме, об их детских годах, об отдыхе у озера. О том, как Элис учила брата читать, кататься на велосипеде, о приключениях, которые они вместе пережили в подростковом возрасте. Воспоминания о брате подняли настроение Элис, его образ снова стал реальным, осязаемым. Сэм, несомненно, еще жив, где-то в той стране, к которой они стремительно приближались.

– Но ты так и не рассказала мне о себе, – наконец воскликнула Элис. – А зачем ты едешь во Фландрию?

В этот момент раздался гудок парохода, возвещая о скором прибытии в порт.

– В другой раз.

– Хорошо, давай поднимемся на палубу и бросим первый взгляд на Бельгию.

* * *

По мере того как корабль приближался к берегу, взволнованные разговоры пассажиров постепенно стихали, пока совсем не прекратились. Некогда роскошный морской курорт Остенде, где любила отдыхать аристократия, демонстрируя модные туалеты и богатство, казался почти заброшенным. По-прежнему широкий песчаный пляж был до неузнаваемости загажен кучами мусора, колючей проволокой, бетонными блоками и ржавеющими остовами сгоревших машин.

Элис уже бывала здесь однажды, тем летом, шесть лет назад, но тогда здесь, на песке, устраивали семейные пикники, дети сидели под зонтиками, старики в шезлонгах читали газеты, юноши и девушки играли в пляжный теннис, а у кромки воды выстраивались причудливые плетеные фургончики на колесах, называемые купальными машинами, из которых люди по лесенкам спускались в прохладное серое море. Вдоль набережной выстроились отели, террасы кафе затеняли яркие полосатые навесы. Здесь можно было скоротать несколько часов, попивая кофе с кремовыми пирожными, лакомясь восхитительным ванильным мороженым и наблюдая за жизнью, кипящей вокруг.

Все это осталось в прошлом.

Издали казалось, что набережная вдоль берега моря почти не пострадала. Но теперь они разглядели, что многие здания были заброшены, повсюду в стенах зияли дыры от снарядов. Старое помпезное здание казино, некогда жемчужина набережной с его изогнутым фасадом и высокими арочными окнами, было почти разрушено.

– Надо же! Похоже на город-призрак, – прошептала Элис.

* * *

Их отель, серое, мрачное здание на боковой улочке недалеко от набережной, к счастью, оказался неповрежденным, но вестибюль, устланный коричневым ковром и заполненный тяжелой, вычурной мебелью, не вселял оптимизма.

Наверху, в своем номере, Элис расплатилась с посыльным и огляделась. Две комнаты были достаточно большими и выходили окнами на улицу, обсаженную платанами, но на этом достоинства номера заканчивались. Воздух стоял затхлый и тяжелый, обивка и занавески выцвели и потерлись. В темной спальне почти все место занимал огромный резной деревянный гардероб. В углу непрестанно капала вода из крана, оставляя коричневую дорожку на стенке щербатой раковины.

– Я думала, это будет первоклассный отель, – ошеломленно пробормотала Элис.

После ужина майор Уилсон собрал их всех в вестибюле, как он выразился, «на брифинг». Элис впервые имела возможность хорошо рассмотреть остальных членов группы. Все выглядели усталыми и встревоженными. Кроме нее и Руби, большинство из них были среднего возраста, за исключением молодого человека чуть старше двадцати, с черной повязкой на глазу и уродливым шрамом через всю щеку, который, как они заметили, за ужином сидел в одиночестве.

Пока они ждали нескольких опоздавших, Элис поймала его взгляд и постаралась улыбнуться в ответ как можно дружелюбнее. Ей было жаль беднягу, он казался таким подавленным! Как трагично, что такой молодой человек, который, вероятно, был раньше довольно привлекательным, так изуродован. Он поднял голову – что-то за ее спиной привлекло его внимание: появившаяся там молодая женщина смущенно извинилась за опоздание. Она заняла место рядом с мужчиной с повязкой на глазу, и тот заботливо наклонился к ней и что-то зашептал. Должно быть, это его жена. Слава богу, у него есть кто-то, кто будет любить его, невзирая на его уродство. Новоприбывшая была миниатюрной и хорошенькой, с волнистыми, до плеч, волосами цвета имбирного эля (Элис вспомнила, как ее мама однажды называла этот цвет «клубничный блонд») и веснушками, усеивающими ее нос и щеки. Но кожа молодой женщины была настолько бледной, что даже не верилось, что под ней проходят кровеносные сосуды.

Майор Уилсон стал перед ними, расправив плечи, окинул всех острым взглядом, словно собирался провести осмотр личного состава.

– Добро пожаловать, – начал он. – Надеюсь, вам понравился ужин и ваши комнаты достаточно удобны?

Присутствующие одобрительно зашумели, а Элис промолчала.

– Как вы, наверное, заметили, когда мы приехали, – продолжал майор, – Остенде сильно пострадал в боях, и я надеюсь, вы поймете, что с размещением в гостиницах здесь пока довольно трудно, поэтому, пожалуйста, с пониманием отнеситесь к незначительным недостаткам в обеспечении продуктами питания. Я уверен, что вы устали с дороги, поэтому не стану задерживать вас сегодня вечером с лишними подробностями о нашем маршруте на ближайшие дни. Завтра мы уезжаем в Ипр и на поля сражений. Ровно в девять, пожалуйста. Погода установилась ясная, но на всякий случай захватите с собой дождевики и прочную обувь. Мы будем делать привалы, останавливаться на обед и вернемся в отель под вечер, так что вы успеете переодеться к ужину. Вы все, конечно, знаете, что это не туристическая поездка и вы – не простые туристы. Некоторые места, которые мы будем посещать, могут расстроить вас. Заверяю вас, я всегда буду рядом, чтобы помочь, поддержать и ответить на все ваши вопросы. Считайте себя паломниками, которые прибыли сюда, чтобы почтить память наших солдат и несчастных граждан этой многострадальной земли. Наш долг – отдать дань памяти, и я уверен, вы с уважением отнесетесь к увиденному. – Он окинул взглядом комнату. – Вопросы есть?

Глава 3

Марта

Марте снилась еда: мягкий сладкий хлеб из сдобного теста, замешанного на настоящей белой муке, а не сухой, безвкусный военный хлеб, в который добавляли труху и опилки. В ее сне хлеб с блестящей корочкой, который только-только достали из духовки, источал такой аромат, что рот наполнялся слюной. Пахло и еще кое-чем: кофе на плите. Не какой-нибудь ячменный эрзац, а приличный кофе. А на столе стоял кувшин цельного молока – свежего-свежего с фермы ее деверя, от коров, которых когда-то она знала поименно. Она чувствовала рядом с собой своего мужа Карла, а напротив видела улыбающихся двоих сыновей, Генриха и малыша Отто.

– Ложитесь спать, мальчики, – говорит она.

Но вот чья-то рука потрясла ее за плечо, и реальность снова нахлынула на нее, принося знакомую боль утраты, голод и отчаяние. У нее больше нет той семьи, какую она знала раньше, нет сдобного хлеба, нет кофе, нет уютного огонька свечей на столе.

– Мама, я хочу в туалет, – прошептал Отто.

– А потерпеть ты не можешь?

– Нет, мне очень хочется.

Их заперли в маленькой камере без окон, которую освещала одна тусклая лампочка. Не больше трех квадратных метров, с тяжелым запахом застоялого табачного дыма и сырого бетона. Из мебели – только грубая деревянная скамья, на которой она, много часов промаявшись, забылась наконец беспокойным сном.

Поезд прибыл на бельгийскую границу около шести вечера. Чтобы пересесть на другой поезд и добраться до Ипра, понадобится еще два часа, и она рассчитывала, что у нее будет достаточно времени, чтобы найти жилье, поужинать и договориться о посещении кладбища на следующий день.

Но, похоже, никто не сообщил пограничникам о Версальском договоре и возобновлении свободы передвижения. Как только Марта и Отто показали свои немецкие паспорта, их грубо препроводили к бетонному зданию, окруженному колючей проволокой, которое охраняли вооруженные люди. Там, как им сказали, придется подождать, пока их не опросит начальник пограничной службы, прежде чем выдать пропуска в Бельгию. Их привели в эту каморку и сказали ждать. В замке щелкнул ключ.

– Мам, мы в тюрьме? – тихо спросил Отто.

Пережив суровые годы войны, он научился скрывать свои эмоции. Но мать сердцем чувствовала, угадывая по малейшим признакам, как сильно мальчик страдает в душе. В такие моменты он по-прежнему тянулся к ней за утешением. Он видел ужасы войны, пережил все ее тяготы, которым не должен быть подвергнут ни один ребенок, и поэтому испытывал особый ужас перед людьми в военной форме.

– Нет, они просто хотят убедиться, что у нас есть все документы. И тогда мы снова отправимся в путь, – сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало обнадеживающе.

Прошло полчаса. Они услышали грохот колес и гудок удаляющегося поезда и поняли, что опоздали на пересадку. Теперь, вероятно, придется до утра ждать следующий поезд. Прошел еще час. Они разделили последние запасы съестного, которые оставались у нее в сумке, – корку хлеба и одно вареное яйцо. Наконец Отто уснул у нее на плече. Она осторожно уложила его на скамью и примостилась рядом, свернувшись калачиком, насколько это было возможно, голова к голове. Она никак не ожидала, что уснет.

Теперь, когда она поднялась и села, казалось, у нее болели все мышцы и кости. Когда-то раньше она могла спать где угодно, но в сорок пять трудно спать на жесткой деревянной скамье.

– Мне действительно нужно в туалет, мам.

– Постучи в дверь, придут охранники. – У нее пересохло во рту. Она готова была все отдать за чашку снившегося ей кофе.

Отто стучал, звал, дергая дверную ручку, но ответа не последовало.

Марта с трудом встала, подошла к сыну и, наклонившись, крикнула в замочную скважину на своем лучшем французском: «Пожалуйста, господа, я прошу вас, позвольте моему сыну воспользоваться туалетной комнатой!»

Ответа не последовало, тогда она сняла туфлю и стала колотить ею по металлической двери. Эхо глухо разносилось по всему зданию, и Марте стало страшно – она подумала, что о них попросту забыли. Но наконец они услышали чьи-то шаги и дверь открылась. Отто грубо вывели наружу справить нужду прямо на улице, а затем вернули назад, пригрозив, что, если он не замолчит, его посадят в отдельную камеру.

– Как ты думаешь, сколько нам еще придется ждать?

В этой душной камере без окон невозможно было определить, какое сейчас время суток.

– Ты не видел, там уже рассвело?

– Небо начало розоветь.

– Значит, еще около двух часов, не больше. Они придут проверить наши документы, и мы сможем поехать дальше. – Ей хотелось бы чувствовать ту уверенность, с которой прозвучали эти ее слова.

* * *

Где-то там, за этой границей, был ее горячо любимый старший сын, Генрих. В кармане она сжимала маленькую коробочку из зеленой кожи, в которой лежала медаль его прадеда, врученная за храбрость. Муж Марты Карл перед самой смертью сунул эту коробочку ей в руку. В этот момент его кожа уже приобрела тот темно-лиловый цвет, который, как все знали, означал, что выздоровление человека маловероятно и смертельный грипп испанка заберет свою очередную жертву.

– Отвези это Генриху, – прохрипел он. – Если я умру, ты должна отвезти медаль на его могилу без меня. Она теперь принадлежит ему. Пообещай, что сделаешь это!

Они планировали поехать вместе, как только закончилась война. Они, конечно, не получили официального подтверждения смерти Генриха, как и многие другие семьи. Но предполагали худшее, когда письма, которые они регулярно ему отсылали, стали возвращаться нераспечатанными, с надписью Zurück an den Absender, написанной красными чернилами. «Вернуть адресанту». Это означало, что адресат пропал без вести, возможно погиб.

Подогреваемый юношеским идеализмом и националистическим пылом, Генрих, как и все его друзья по колледжу, как только достиг совершеннолетия, поспешил записаться добровольцем на службу Отечеству. Все они были так молоды, так талантливы, им было ради чего жить. Но по своей неопытности они быстро стали добычей, «пушечным мясом» для орудий французской пехоты и английских стрелков.

«Избиение младенцев» – вот как позже стали называть поражение, которое немецкие власти так никогда и не признали. Но друзья Генриха, которые возвращались с тяжелейшими физическими увечьями или пустыми взглядами и явными психологическими травмами, рассказывали свои истории медсестрам и учителям, те рассказывали другим, и так эти истории дошли до Марты и Карла.

Они понятия не имели, где на самом деле погиб Генрих, только какие-то намеки из историй, рассказанных членами семей тех друзей, с которыми он, полный оптимизма, шагал на фронт. Из тихих разговоров скорбящих матерей, собравшихся в очереди за хлебом, Марта впервые услышала слово Лангемарк, ужасное место, где, по слухам, больше двадцати четырех тысяч немецких солдат, включая тот полк, где служил Генрих, погибли всего за десять дней. Поговаривали, что они все были похоронены на специальном кладбище.

Дыхание Карла стало прерывистым и затрудненным. Ему оставалось жить всего несколько часов. Он не сможет осуществить свою мечту.

– Я найду Генриха, обещаю, – прошептала она сквозь слезы. – Он получит медаль деда.

– Спасибо, – успел обронить Карл и снова зашелся в приступе жуткого, неконтролируемого кашля, от которого простыни окрасились кроваво-красными брызгами слизи. – Я люблю тебя.

Это были его последние слова. Она подозвала к себе Отто, и они стояли, держась за руки, и смотрели, как человек, которого они оба любили, который был центром их мира, впал в беспамятство, а потом испустил свой последний вздох.

* * *

Это было в октябре. Вскоре война закончилась, но ни в ее сердце, ни в стране мир так и не наступил. Почему генералы так внезапно сдались, отдали все завоеванное, когда до этого газеты трубили о германских победах? Казалось, никто не знал – или, по крайней мере, никто ничего внятного не объяснял. Кайзер, на которого немцы так долго возлагали все свои надежды, покинул их. Как теперь сможет оправиться от такого удара их гордая новая нация? Какой во всем этом был смысл, за что потеряли жизни столько людей? За так называемую честь защищать эту ныне слабую, потерпевшую поражение страну?

Условия мирного договора, казалось, только сыпали соль на их раны: финансовые репарации, потеря земель и ограничения на вооруженные силы – целая череда наказаний. Союзники утверждали, что это были репарации, которые Германия должна заплатить за то, что развязала войну.

Ропот недовольства уже поднялся, отовсюду сыпались обвинения на генералов, коммунистов и даже евреев в том, что страна оказалась в бедственном положении. Продовольствия и топливных ресурсов, как всегда, не хватало; семьи скорбели о погибших, бюрократия не справлялась с наплывом требований о военных выплатах и пенсий по инвалидности. Ее любимый Берлин переживал не лучшие времена. Тысячи горожан, чьи силы были подорваны голодом и холодом, сгорали, как и ее Карл, от свирепствующей эпидемии смертельно опасного гриппа. Это была суровая зима.

Тем не менее Версальский договор был подписан, ограничения на перемещения были сняты, и когда Марта посетила Auswärtiges Amt, Федеральное министерство иностранных дел в центре Берлина, ее уверили, что не будет никаких проблем с пересечением границы. Теперь она может совершить паломничество, чтобы найти своего сына, исполнить предсмертное желание мужа и, возможно, просто обрести покой в собственной израненной душе.

Марта понимала, что решимость Карла найти могилу сына подпитывалась страданиями бабушки Эльзы, которая так и не оправилась после смерти мужа в Крымской войне. Никакие медали за храбрость не помогли ей смириться с потерей. Вплоть до ее собственной ранней смерти – как считала вся семья, из-за того, что сердце ее было разбито, – почти ежедневным рефреном Эльзы были слова: «Если бы только я могла навестить его могилу, сказать, что люблю его!» Марта решила для себя, что не будет всю жизнь нести двойное бремя сожаления и раскаяния – свое и Карла.

Она также знала, что Карл и сам глубоко страдал от чувства вины. Конечно, он был слишком стар, чтобы идти на фронт, к тому же у него было больное колено, но многие другие мужчины его возраста записались добровольцами. Они с Мартой и со многими из их друзей с ужасом наблюдали, как страна неумолимо приближается к войне. В их глазах убийство австрийского эрцгерцога было лишь надуманным предлогом для тех, кто подстрекал правительство к войне.

Да, их армия была мощной, хорошо оснащенной и отлично обученной. И вплоть до последних месяцев немецким войскам, казалось, каким-то чудом удается удерживать свои позиции. Теперь же все удивлялись, как Германия могла верить, что сможет тягаться с объединенными силами России, Франции и Великобритании. И кто мог представить себе масштабы потерь, лишений и голода, которые эта война принесла обычным людям?

Даже зная все это, Марта подозревала, что Карл наверняка корил себя за то, что его сын погиб на поле боя во Фландрии, в то время как сам он оставался дома.

Она знала, что смерть Генриха сильно потрясла Отто. Но, по крайней мере, мальчика утешала мысль, что старший брат погиб героем, защищая великую немецкую республику. Однако то, что незадолго до объявления мира умер отец, стало для него почти невыносимым бременем.

Война отняла у мальчика детство, и даже теперь, помимо того, что ему приходилось справляться с обычными проблемами двенадцатилетнего подростка – прыщи, которые покрывали его лицо, с недавних пор неожиданно удлинившиеся конечности, которые как будто обладали собственным разумом, – в воздухе постоянно витал страх насилия.

Толпы безработных, голодных ветеранов войны наводнили улицы Берлина, ожесточившись оттого, что кайзер не смог выполнить обещание создать «страну, достойную героев». Иногда случались столкновения с демонстрациями коммунистов, которые провозглашали утопию, которую они называли большевизмом. Вдоль тротуаров выстраивались очереди попрошаек за продовольствием, среди которых нередко можно было встретить обычных людей, обезумевших от горя и голода.

Не далее как месяц назад в трамвае напротив Марты сидела женщина, которая вслух пересчитывала свои растопыренные пальцы: eins, zwei, drei, vier, fünf и снова один, два, три, четыре, пять. Когда остальные пассажиры начали улыбаться, смущенные ее эксцентричным поведением, мужчина, сидевший рядом с ней, сказал: «Не смейтесь над моей сестрой, дамы и господа! Я везу ее в психиатрическую лечебницу. Она лишилась рассудка, потому что потеряла пятерых сыновей, все они погибли в боях».

Временами Марте казалось, что она и сама тоже сходит с ума. Она сильно оголодала с тех пор, как британцы решили выиграть войну с помощью своей «голодной блокады». Даже мирный договор ничего не изменил. Фермеры продолжали придерживать еду, и только богатые могли позволить себе платить грабительские цены, которые бесконечно росли, по мере того как немецкая марка все больше обесценивалась, постепенно становясь бесполезной. Как ни любила она свое Отечество, в настоящий момент жить здесь было невозможно. Она пыталась заглянуть в будущее, но видела лишь унылую безнадежность. Частный женский колледж, где она работала по совместительству учительницей французского языка, закрыли во время войны и больше уже никогда не открывали. Изучение языка противника едва ли стояло в списке приоритетов и вряд ли появится в этом списке в обозримом будущем.

Отто – это все, что у нее осталось в этом мире, не считая нескольких двоюродных братьев, разбросанных по всей стране, с которыми она никогда не была близка. Ее родители давно умерли, а родной брат уехал с женой в Америку еще в 1910-м. Он преуспел там, работая в инженерной фирме в Чикаго, и уговаривал ее с Карлом переехать к ним. «Мы приедем позже, – обещали они с мужем, – после того как мальчики окончат школу и колледж».

Потом, когда объявили войну, переписка оборвалась. Марту глубоко огорчало, что страна, принявшая ее брата, выступила против ее Родины, и именно мощь и богатство Америки принесли Германии ужасное поражение. С момента объявления перемирия она не получила ответа ни на одно свое письмо. Но она продолжала жадно ждать новостей от брата, хотела удостовериться, что у него все хорошо.

Только забота о благополучии Отто заставляла ее каждый день вставать с постели. Сын придавал смысл ее жизни. Несмотря на страх, их будущая поездка во Фландрию стала ее основной целью. Небольшого наследства, доставшегося ей от отца, вероятно, хватит, чтобы оплатить поездку, если они будут экономны. По крайней мере, тогда она сможет выполнить обещание, данное своему любимому Карлу, и, возможно, поможет Отто понять, за что погиб его брат, и навсегда сберечь память о нем.

* * *

Они услышали топот сапог. Звякнул ключ в замке, и она зажмурилась от резкого дневного света, когда дверь открылась и в каморку вошли трое мужчин в форме.

Следующие полчаса решат их судьбу: позволят ли им проехать на территорию Бельгии или отошлют назад в Берлин, и тогда все ее мечты превратятся в пепел.

Глава 4

Руби

Руби рухнула на мягкую широкую кровать, довольная, что наконец осталась одна.

У нее голова шла кругом. День оказался богат на новые впечатления – какофонию новых зрелищ, звуков и красок, которые она едва могла воспринять. Будто она примерила чужую личину. Та, прежняя Руби, наверняка осталась там, дома, в своей знакомой с детства спаленке, где на внутренней стороне двери висели юбка и блуза, тщательно выстиранные и отутюженные, подготовленные для завтрашнего рабочего дня.

А эта новая Руби, которая сначала добралась до Лондона, а затем пересекла море и приехала в этот разрушенный войной курортный городок, в этот старомодный отель с его странно официальным персоналом, с его накрахмаленными белыми салфетками и весьма скромным ужином, поданным, однако, с особой помпезностью, эта новая Руби привлекла внимание совершенно постороннего человека: американки, дерзкой, слишком прямолинейной и очень доброжелательной. И вот она здесь, эта другая Руби, с ее маленьким потрепанным чемоданчиком, в этом гулком, похожем на огромную пещеру номере, с мебелью из темного дерева и гобеленами на стенах, изображающими будоражащие воображение средневековые сцены сражений рыцарей с драконами.

Двуспальная кровать казалась огромной. Руби никогда не спала на таком огромном ложе – ну, кроме медового месяца. Она сменила положение, чтобы шее было удобнее. Странная подушка в форме сосиски, занимавшая всю ширину кровати, похоже, совсем не поддерживала голову, только шею.

Неужели она действительно здесь, в Бельгии, в стране, которую поехал защищать Берти, где он так отважно сражался и где почти наверняка погиб? Дома каждый сделанный ею шаг, каждое место, где она бывала, каждый съеденный кусок хлеба и каждый встречный человек напоминали ей о Берти. Они так много лет все делали вместе, что она не могла представить, как теперь жить без него, не ощущая его присутствия рядом с собой и днем, и ночью. Но только теперь она осознала, что, хотя Джон Уилсон сказал, что она приехала сюда, чтобы почтить память мужа, который принес себя в жертву, она почти не вспоминала о муже с тех пор, как покинула Дувр.

Она виновато подошла к своему чемодану и достала фотографию, сделанную в день их свадьбы, ту самую, которая стояла на ее прикроватной тумбочке и которую она сунула в чемодан в последний момент. Он выглядел таким молодым в своей армейской форме, мальчишеские вихры обстрижены в строгой уставной стрижке. На ней – светлое платье, отделанное кружевом, которое стоило уйму денег и с тех пор больше ни разу не надевалось. Платье, красиво задрапированное на плечах, в несколько слоев спускалось до самых щиколоток. Ее светло-каштановые волосы собраны в узел под кокетливой шляпкой с лентой, в тон платью. Они оба смущенно улыбались по команде фотографа.

Все это осталось в прошлом, ничего не вернуть.

* * *

Следующий день выдался серым и душным. На завтрак подали весьма странный кофе, такой крепкий и горький, что Руби содрогнулась при первом же глотке, и хрустящие булочки с тонкими завитками светлого масла, которые подали в блюдце с ледяной водой, а также непонятный красно-оранжевый джем или нарезанный тонкими ломтиками желтый сыр на выбор.

– Во Франции делают потрясающую слоеную выпечку под названием круассаны, которые нужно макать в кофе. Я надеялась увидеть их и здесь. Но нет, тут подают простой хлеб с сыром, – пожаловалась Элис довольно громко. Она, казалось, решила все время держаться рядом с Руби, а та была совсем не против. Все лучше, чем сидеть одной или терпеть скорбные причитания других пар.

– А мне нравится, – сказала Руби, попробовав булочку. Масло было сливочное, несоленое, оттеняя соленый, острый вкус сыра. – Приятная альтернатива обычным поджаркам, которые мы делаем дома. Ну, делали – до того, как ввели нормирование продуктов, – добавила она с тоской. Очень редко им удавалось раздобыть несколько ломтиков грудинки, и запах жареного бекона всегда напоминал ей об отце.

На удивление, спала она очень хорошо. Тяжелые занавески в номере так плотно закрывали окна, что она проснулась, только когда Элис постучала в дверь.

– Вставай, соня, уже восемь часов! Ты же не хочешь пропустить завтрак!

К тому моменту как они вышли из отеля, чтобы дождаться прибытия автобуса, у Руби едва хватило времени подумать, что принесет сегодняшний день. Приехал фотограф с большой черной камерой на тяжелом штативе и начал выстраивать группу для совместного фото.

– Джентльмены назад, пожалуйста. Вы, мисс, станьте вперед. Я вас не вижу. – Должно быть, это прибыльно, раз компания пошла на такие расходы и привезла англичанина через Ла-Манш, для того чтобы сделать фото, подумала Руби. – Вот так, а вы чуть дальше, пожалуйста, мисс. – Руби нехотя шагнула вперед, а Элис, которая была гораздо выше, вынужденно сдвинулась в сторону. Все натянуто улыбались и старались не двигаться, пока это испытание наконец не закончилось. Снимки будут готовы и их можно будет приобрести к концу недели. По крайней мере, будет что привезти родителям Берти.

Майор Уилсон вывел своих подопечных по лестнице черного хода к автобусу. Руби с облегчением увидела, что у их средства передвижения застеклены все окна, нижнюю створку каждого окна можно было поднимать и опускать при помощи кожаного ремешка, чтобы проветрить салон. Руби не боялась, что ее укачает в дороге, но не любила слишком долго сидеть в запертом салоне без свежего воздуха. Элис пробралась в начало очереди и обеспечила им два местечка впереди.

– Тут нам будет лучше видно, верно? – прошептала она, когда Руби села с ней рядом.

На деревянных скамьях, рассчитанных на двух человек, были сложены плоские подушки. Элис помогла приятельнице их разместить: одну – на сиденье, одну – под спину.

Майор Уилсон занял место напротив.

– Надеюсь, дамы, вам хорошо спалось, – сказал он.

Пробормотав вежливый ответ, Элис призналась, что не сомкнула глаз.

– Для тех, кому нравится комковатый матрас и постельное белье, пахнущее плесенью, этот номер был бы в самый раз, – проворчала она. – А предполагалось, что это – первоклассный люкс. Какая ирония!

«Неужели всем американцам так трудно угодить?»

Майор обратился ко всей группе хорошо поставленным командным голосом, чтобы даже самые тугоухие из присутствующих не пропустили ни слова.

– Доброе утро, друзья. Надеюсь, все вы в добром здравии, готовы к первому дню нашего путешествия, дню, который вы запомните на всю свою жизнь. Утром мы посетим Ипр, а днем – военное кладбище и проедем по полям боев. Как я вчера сказал, для некоторых из вас это может оказаться очень тяжелым испытанием. Но я надеюсь, это поможет вам понять, что происходило в этих местах, и, возможно, примириться с потерей. Одни считают, что это помогает им осознать утрату, другие хотят лично удостовериться в ней, но каждый по-своему описывает свои ощущения. Одно могу сказать наверняка: вы уедете отсюда с глубоким пониманием того, что на самом деле представляет собой война – и, надеюсь, с решимостью никогда не позволить такому повториться в нашей жизни.

– Ясно, ясно, – раздался сзади ворчливый голос.

* * *

К облегчению Руби, сначала пейзаж за окном выглядел совершенно обычно: зеленые и пышные фермерские земли, абсолютно плоские, ровнее даже, чем на востоке Англии, небольшие поля, по краям которых проходили каналы, – на этих полях то тут, то там паслись черно-белые коровы, которые напомнили Руби разрисованные в раннем детстве железные фигурки на ее игрушечной ферме. Этот мирный туманный ландшафт перемежался фермерскими подворьями, на которых к домам жались крытые красной черепицей сараи и амбары, закрывающие от ветра посадки ив. Высокие тополя выстроились вдоль длинной прямой дороги, их серебристые листья блестели при легком ветерке.

Они проехали через маленькую деревню, где одетые в черное женщины стояли в очереди за овощами, старики сидели на скамейках и курили трубки, а дети играли в школьном дворе. Руби почувствовала, что напряжение постепенно спадало. Пока что все выглядело нормальным.

Но через несколько миль все изменилось.

Они остановились возле развалин каких-то зданий и больших куч щебня, и майор показал фотографию деревенской площади с древней ратушей и церковью с высоким шпилем.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но прежде тут была красивая средневековая деревушка Диксмюде. – По группе пробежал потрясенный шепот. – Это была одна из первых деревень, которую французы и бельгийцы защищали от немецкого вторжения в октябре 1914-го. Название Диксмюде обозначает «ворота к дамбе», то есть к каналу – они смогли открыть шлюзы и затопить весь район, что остановило наступление немцев. Река стала линией фронта и оставалась ею на протяжении всей войны.

– А куда делись местные жители? – спросил кто-то.

– Они бежали, как и многие тысячи других, – ответил он. – К сожалению, такая участь постигла не только эту деревню. Вы скоро убедитесь, что такова была судьба десятков городов и деревень, расположенных вдоль линии фронта, и даже таких крупных городов, как Ипр. Но бельгийцы упорны. Они намерены вернуться и отстроить все заново.

Между руин они заметили множество мужчин, некоторые вытаскивали из-под обломков деревянные балки и доски и аккуратно складывали их в ряд, сортируя по длине и толщине. Другие собирали и укладывали в стопки целые кирпичи и черепицу, а еще одна группа подальше, похоже, спасала уцелевшие железные ворота и заборы. Задача перед ними стояла поистине сверхсложная – из этих груд обломков восстановить нормальные постройки.

– А где их семьи?

– Они устраивались как могли в деревнях за линией фронта. Кто жил у родственников, кто снимал жилье у чужих людей, кто арендовал сараи или амбары, если удавалось их найти. Теперь, чтобы приступить к работе, они строят себе временное жилье. – Майор указал вдаль, где еще какие-то люди сооружали из досок, бревен и гофрированного железа какие-то временные лачуги.

– Бедняги. Представь, каково это – так жить, – заметила Элис. – Я даже предположить такого не могла.

Они покинули деревню. Дорога стала хуже, автобус все чаще притормаживал, чтобы объехать выбоины. Деревья исчезли из поля зрения, и вместо них где-то вдали стояли только безжизненные почерневшие высокие пни, как восклицательные знаки. Не было больше четких границ вдоль оросительных каналов, на полях не было видно мирно пасущихся черно-белых коров. Руби дрожала, стараясь смириться с картиной опустошения, которая предстала перед ее взором. Они подъезжали к тем местам, где проходили бои, где гибли люди.

Пейзаж был бесплодным, мрачным, каким-то монохромным, коричнево-серым, единственной отрадой были редкие куртины полевых цветов, отважно пробивавшихся на голой земле: желтые одуванчики и лютики, розовый кукушкин цвет и ярко-красные маки.

Элис толкнула ее в бок.

– Ты читала это стихотворение о маках? – спросила она.

Хотя Руби не могла припомнить точно строчки этого стиха, но она слышала, как люди на работе говорили, что именно это произведение одного из канадских солдат натолкнуло кого-то на идею предложить мак как символ памяти.

Элис стала декламировать:

Поля во Фландрии… Здесь маки шелестят

Между крестами, что за рядом ряд…

(Руби почувствовала, как горло сжалось от внезапного спазма.)

…Обозначая наше место средь полей,

Где птицы храбро славят павших сыновей.

Она всхлипнула, нащупывая носовой платок в сумочке.

– Прости, я не хотела тебя расстраивать, – прошептала Элис. – Я такая глупая.

– Да ничего, – ответила Руби, – просто те жаворонки… так смело поют…

– Наверное, ты потеряла кого-то очень близкого? – спросила Элис.

– Пожалуйста, я не могу… Только не здесь, – Руби нервно сглотнула. Она не думала, что все жаждут услышать ее «историю», и перспектива рассказывать ее пугала девушку: это означало бы, что придется приподнять маску, вскрыть кокон, которым она обмотала себя, чтобы защититься от боли.

Пока они тряслись по разбитым дорогам, майор изо всех сил старался описать сложную схему сражений, которые проходили на этой узкой полоске земли, не более двадцати миль шириной. Они ехали мимо траншей, длинных глубоких рвов, которые змеились вдали, отделенные от вражеских окопов всего несколькими метрами «ничейной земли» – грязной полосы, изрытой заполненными водой воронками от взрывов снарядов. Невозможно было представить, что когда-то это были зеленые и плодородные поля.

Он рассказывал им о победах и поражениях, о том, как теряли и отвоевывали, и снова уступали противнику каждый участок земли. Он называл число погибших в каждой битве – всякий раз это были тысячи и тысячи жизней. Он передавал по салону карты с волнистыми линиями, тянущимися с севера на юг, их цвет обозначал условные линии фронта противника и союзных войск. Некоторые участки переходили из рук в руки почти каждые несколько месяцев.

Как ни старалась Руби внимательно слушать, она просто не могла усвоить всю эту информацию, незнакомые названия, невероятные потери, тоннаж снарядов, силу взрывов, мили и мили вырытых траншей и глубоких подземных тоннелей, неописуемый ужас от ядовитого газа.

Она полагала, что на войне одна сторона продвигается вперед, захватывая города и деревни, в то время как другая сторона отступает. Но здесь, во Фландрии, казалось, что обе стороны целые месяцы, даже годы просидели на корточках в окопах, поливали друг друга из ружей и орудий, выпускали ужасающий ядовитый газ и тайно проделывали тоннели под передовыми линиями друг друга, чтобы устраивать чудовищные взрывы. И все это продолжалось до самого конца, с малоощутимыми результатами, если не считать того, что тысячи и тысячи людей страдали и лишались жизней из-за нескольких ярдов приобретенной и вновь утраченной земли.

Какой в этом был смысл? Когда она умоляла Берти не записываться добровольцем, он сказал, что в этом видит свой долг. Но что это значило? Долг перед кем? Почему немцы хотели захватить Бельгию, и почему Британия так стремилась защитить эту маленькую страну? Зачем нужно было положить столько народу за эти несколько миль ничем не примечательной сельской местности? Если бы только она могла набраться храбрости, то спросила бы майора Уилсона его мнение. Он несколько раз повторял им, что приезд сюда поможет все понять, но пока она еще больше запуталась.

Прошло еще полчаса, прежде чем они наконец достигли окраины гораздо большего города – или того, что от него осталось, – с глубоким каналом и какими-то древними укреплениями. Майор назвал его «Вайперс», и Руби потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что это место описано в брошюре «Томаса Кука» как Ипр.

– Весь город взорвали, – вздохнула рядом с ней Элис.

Автобус медленно пробирался по улицам мимо разрушенных домов и остановился на широкой центральной площади, по краям которой виднелись руины уничтоженных общественных зданий, груды камней и щебня выглядели так, словно тут буйствовал какой-то неуклюжий великан. Руби прикрыла глаза, она просто не могла поверить в то, что видела. Даже разгромленные деревни, через которые они проезжали раньше, не могли подготовить ее – да и других тоже – к этому. Наверное, это и называется «лично удостовериться»: на примере физического уничтожения целого города собственными глазами убедиться в ужасающей разрушительной мощи войны?

– Когда-то это была центральная площадь Ипра, – рассказывал майор. – Она простояла шестьсот лет, со Средневековья. Но чертовым гуннам понадобилось пару месяцев, чтобы разнести ее. Они на самом деле так и не смогли войти в город, поэтому просто пустили его на воздух. Здесь раньше была Суконная палата Ипра, старинный рынок, где издавна торговали тканями. Вон там стоял городской собор, – указал он на другую руину, где смутно угадывалась лишь круглая арка. Высокие шаткие колонны из битого кирпича и камня вызывающе щерились в небо. Руби догадалась, что это, должно быть, останки колокольни, которая когда-то была высотой с Нориджский собор. Чуть дальше, с другой стороны бывшей центральной площади города, виднелся длинный ряд частично уцелевших арок.

Здесь, как и в деревнях и на полях, мужчины и женщины карабкались по щебню, спасая, просеивая и сортируя предметы домашнего обихода: кастрюли, книги, коробки, даже ковры и занавески, которые они сносили и складывали на запряженные лошадьми повозки. Дорожные рабочие пытались расчистить проезжие части улиц, какие-то чиновники в строгих костюмах что-то строчили в своих блокнотах, а один человек время от времени перемещал штатив камеры, исчезал под черной тканью и делал снимки. По площади деловито сновали люди, некоторые из них были в военной форме. Другие просто стояли и смотрели.

Два или три автобуса предлагали «экскурсии на поля сражений», и, присмотревшись внимательнее, Руби заметила группы туристов вроде них, которые послушно следовали за своими гидами, осматривая площадь.

– Вы, вероятно, захотите размять ноги, – заметил майор. – Мы с вами выпьем чаю, как обычно в одиннадцать, а затем пройдемся все вместе и я смогу рассказать вам о том, что пришлось пережить этому городу.

– «Как обычно в одиннадцать»? Что это значит? – прошептала Элис, когда они выбирались из автобуса.

– В это время мы обычно прерываемся на чай или кофе, как правило с печеньем, – пояснила Руби. – Но где мы возьмем здесь чай?

– Вон там, – Элис указала на импровизированный ларек, где предлагали кофе и нечто под названием «вафли». Чаю там не оказалось, и Руби попросила слабый кофе с молоком.

– Я буду вафли. Хочешь полакомиться? Я угощаю, – предложила Элис.

Руби хотела было отказаться, но они так аппетитно пахли растопленным сахаром, что она не смогла устоять. Продавец вылил тесто на противень, который стоял на крошечной парафиновой печке под прилавком, и придавил ее сверху какой-то специальной металлической крышкой. Через несколько секунд вафли были готовы. Девушкам вручили белые, свернутые конусом кульки с обжигающе горячими пышными, присыпанными сахарной пудрой блинчиками в крупную, как на шахматной доске, клетку.

Руби откусила кусочек, стараясь не обжечь язык. Это было невообразимо вкусно. Глотнув кофе, она оглянулась вокруг, в который раз удивленно спросив себя, что она тут делает. Она чувствовала себя виноватой в том, что жива, в том, что приехала сюда, в эту страну, где людям пришлось вынести такие страдания.

Глава 5

Элис

Как только он произнес слово «Хоппештадт», Элис вспомнила.

– Мы пообедаем в маленьком городке в нескольких милях отсюда, – объяснил им майор. – Это был главный железнодорожный и автодорожный узел, а также здесь размещался штаб союзного командования всего района. Сюда возвращались войска с линии фронта – для восстановления сил, отдыха и оздоровления. Бельгийское название городка – Хоппештадт, но мы, солдаты, всегда называли его просто Хопс.

Сначала она не могла поверить своим ушам.

– Точно! О боже! Ты помнишь, откуда Сэм прислал письмо?

Руби кивнула.

– А мы именно туда и едем! Представляешь, кто-то может вспомнить его!

Она с трудом выдержала остаток короткого путешествия, умирая от нетерпения, не в силах сдержать волнение. После разрушенного Ипра и других деревень этот городок казался почти нетронутым. Большинство зданий остались целыми. По краю маленькой центральной площади теснились магазинчики и кафе, повсюду кипела жизнь. Велосипеды, телеги, автомобили и автобусы тарахтели по булыжной мостовой. Вокруг уличных прилавков толпились женщины в черных одеждах.

Майор повел их в кафе на углу. Посетители сидели за столиками под выцветшими тентами.

– Если вы в настроении, то можете попробовать их знаменитое пиво. Могу порекомендовать тушеную говядину, которую здесь к нему подают.

Так вот почему в воздухе витал горьковато-сладкий запах обжаренного солода.

К ним подскочила молоденькая официантка, почти подросток, стройная и гибкая как тростинка, с рыжеватыми кудряшками.

– Джинджер! Ça va? – по-дружески поприветствовал ее майор.

– Дела идут хорошо. Сейчас много туристов.

– Не туристов, Джинджер. Мы называем их паломниками. Это все-таки более уважительно по отношению к погибшим.

– Да называйте как хотите, лишь бы они оставляли здесь побольше денег, – добродушно согласилась девушка. – Бог свидетель, они нам тут очень нужны.

– Ты в последнее время встречала Табби?

– К сожалению, нет. Нам очень не хватает его упитанной веселой физиономии, но владелец забирает дом назад.

– Передавай Табби привет, если увидишь.

Официантка бросила взгляд на группу за спиной майора:

– Вам на десятерых?

– Да, будь любезна. На террасу. Думаю, сейчас солнышко проглянет.

– Что будете пить, майор?

– Как обычно.

Элис слушала, заинтригованная этой короткой беседой. Девушка, конечно, местная и, вероятно, оставалась здесь всю войну. Может, ей приходилось обслуживать Сэма или людей, которые могли его знать? И что это за Табби, которого явно уважают и майор, и девушка? Может, этот человек даст ей ниточку в поисках брата?

Меню оказалось на фламандском языке, и всем членам группы понадобился совет.

– Я мог бы заказать для всех свои любимые блюда. Чтобы каждый попробовал разные лакомства бельгийской кухни, – предложил майор. – Хотите?

Из кухни поплыли восхитительные ароматы, и довольно скоро Джинджер уже несла к их столу полные тарелки: белоснежные спагетти с рубленым яйцом, сырный пирог, который девушка назвала flamiche, фаршированные помидоры, странной формы овощ под названием эндивий – он был похож на сердцевину салата-латука, завернутого в ветчину, с сырным соусом, – какое-то рыбное рагу и несколько корзиночек белого хлеба. Наконец она принесла тарелку холодного мяса и какую-то копченую рыбу. Джон Уилсон радостно сообщил, что это угорь.

– Угорь? – шепотом переспросила Руби, нахмурившись. – Нет, спасибо, не хочется.

– Попробуй, а вдруг тебе понравится? – уговаривала Элис, вспоминая, как она обнаружила, впрочем тоже с опозданием, изыски континентальной кухни.

Но Руби, как оказалось, было сложно уговорить. Она клевала, как воробышек, ограничившись хлебом с маслом, парочкой томатов и одним побегом спаржи.

Элис пила кофе не торопясь и, когда Джон Уилсон собрал группу на экскурсию по городу, сказала, что присоединится к ним позже. Джинджер и несколько других работников кафе сели обедать за одним из дальних столиков. Когда они закончили есть, Элис подошла к ним:

– Мадемуазель? Извините, можно с вами поговорить?

Несмотря на юный возраст, усталость и пережитые невзгоды были отчетливо видны на лице девушки.

– Конечно, мадам.

– Меня зовут Элис Палмер. Я из Америки. Вы не уделите мне несколько минут?

– Меня зовут Элиан, но все зовут меня Джинджер. Вы очень хорошо говорите по-французски. Пожалуйста, присаживайтесь.

Элис достала фотографию.

– Это мой брат. Я знаю, что он был здесь, в Хоппештадте, потому что он писал о нем, но он так и не вернулся домой. Я подумала… – она запнулась, внезапно испугавшись.

Джинджер внимательно посмотрела на фото, прежде чем передать его бармену и своему отцу, шеф-повару, который вышел из кухни в высоком накрахмаленном колпаке. Все они покачали головами.

– Je suis désolée, мы вряд ли чем-то можем помочь. Перед нами прошло столько солдат! – призналась Джинджер. – Английских, французских, канадских, американских. Он офицер?

– Я не знаю. Наверное, нет. – Как неразумно с ее стороны, как нелепо и наивно полагать, что из многих тысяч заходивших сюда они запомнят каждого солдата.

– Я могу спросить еще кого-нибудь?

– Было всего два места, куда они ходили, кроме баров и публичных домов, – виновато улыбнулась Джинджер. – Извините, но таковы уж были реалии войны.

– Я знаю, что мой брат отнюдь не ангел.

– Тут была армейская церковь, но ее уже нет.

– А другое место?

– «Тэлбот-хаус». «Клуб обывателей», как они его называли, расположенный на улице Опиталь. – Она указала налево. – Многие ходили туда. Сотни и сотни военных всех званий и рангов. Но он теперь тоже закрыт.

– Что это было за место?

– Это место, где можно было отдохнуть и встретиться с друзьями. Они там могли пообедать; у них была библиотека, они устраивали всякие мероприятия, музыкальные вечера и прочее. И место для молитвы. – Элис ловила каждое слово. Сердце бешено колотилось в груди. Именно об этом месте и писал Сэм: «Добрые люди помогают нам, и у нас есть хорошее пиво и достаточно еды».

– А можно ли посетить этот дом?

Джинджер покачала головой:

– Человек, который управлял им, священник, уехал домой в Англию, а владелец забрал дом обратно.

Элис была разочарована. Она так близко подобралась к развязке – по крайней мере, к тому, чтобы выяснить, что случилось с Сэмом. Преисполнившись уверенностью, не зная почему, что именно в этом месте она найдет ключ к исчезновению Сэма, Элис не собиралась сдаваться.

– Но ведь я все равно могу туда пойти? Не могли бы вы представить меня этому владельцу?

– Извините. Желающих посетить его дом было так много, что ему пришлось закрыть двери.

– А как звали этого священника? Может быть, я могла бы написать ему?

– Филипп Клейтон. Но все зовут его Табби. Возможно, у военных будет его адрес.

– Спасибо, мадемуазель, что уделили мне время, – закончила разговор Элис.

– Не за что. Удачи вам, мадам.

* * *

Как только Элис вышла на улицу, она тут же заметила вывеску на противоположной стороне: «Улица Опиталь». Не потребовалось много времени на то, чтобы найти красивое трехэтажное здание. Хотя сейчас оно было пропитано пылью и выглядело запущенным, должно быть, когда-то это был роскошный особняк. Ставни и тяжелые чугунные ворота были крепко заперты, но над дверью до сих пор висела написанная от руки табличка: «Тэлбот-хаус», 1915 –? «Клуб обывателей».

Она дернула шнурок колокольчика; он глухо прозвенел внутри. Но к двери так никто и не подошел. Она позвонила снова, на сей раз более настойчиво. Ответа по-прежнему не последовало. Она нетерпеливо вздохнула. Если бы только ей удалось проникнуть внутрь, она смогла бы почувствовать присутствие Сэма, узнать, когда он тут был, что делал. Позвонив в третий раз и выждав еще несколько минут, она развернулась и пошла прочь, раздосадованная. Выйдя на площадь, Элис попыталась урезонить саму себя, унять свое разочарование: священник уехал, хозяин вернул себе свою собственность. Вероятно, внутри все равно ничего не осталось; все, что там находилось, вывезли в конце войны. И потом у нее не было доказательств, что Сэм посещал этот дом. Должны быть и другие зацепки – она спросит у Даниэля.

Она пересекла площадь и направилась к ратуше, где майор Уилсон договорился встретиться с ними, затем прошла через каменные ворота во двор. За обедом члены группы начали узнавать друг друга получше. Несколько кружек пива помогли преодолеть обычную сдержанность, и завязался приятный, легкий разговор. Но теперь все стояли в серьезном, почтительном молчании, ловя каждое слово своего гида.

– …Это здание также имеет мрачное прошлое, – он указал на зарешеченное окно в углу двора. – Это тюрьма, где содержали захваченных дезертиров, ждавших своей участи. – Слушатели невольно задержали дыхание. Все знали, что дезертиров расстреливали, но никто не хотел спрашивать, как и где это происходило, а майор явно не собирался вдаваться в подробности. Этого было достаточно, чтобы понять, что, когда этих бедолаг привозили сюда, они наверняка понимали, что домой уже никогда не вернутся.

– Конечно, их можно было считать трусами, но, по моему опыту, половина этих бедолаг была в буквальном смысле не в своем уме в результате контузии и тому подобного. Я уверен, что вы слышали об этом. Но что может сделать армия в горниле войны? Дисциплина является ключом к победе, и если бы стало понятно, что дезертирство – это легкий способ попасть домой, то многие другие, возможно, пытались бы последовать их примеру. – Голос Джона Уилсона был ровным, но по его более напряженной, чем обычно, позе Элис видела, что он изо всех сил пытается держать эмоции под контролем.

Она подошла и стала рядом с Руби:

– Представь, что тебя заперли здесь и ты знаешь, что тебя, вероятно, расстреляют.

– Мне просто невыносимо об этом думать!

* * *

Элис неохотно села в автобус. Она была настолько разочарована и расстроена, что ноги буквально отказывались ее слушать. Она чувствовала, что здесь она ближе к Сэму, чем когда-либо с того момента, как он уехал много лет назад. Ей просто нужно было время, чтобы понять почему. Но как только они тронулись, знакомая рыжеволосая фигура кинулась к их автобусу через всю площадь, размахивая руками. Майор велел водителю затормозить.

– Та американская дама с вами? – выкрикнула Джинджер, когда он опустил стекло. – У меня для нее новость. Табби Клейтон приезжает через пару дней. Вы передадите ей?

– Полагаю, вы слышали? – повернулся майор к Элис. – Только, боюсь, будет слишком поздно, если вы надеетесь с ним встретиться.

* * *

Вернувшись в Остенде, Элис пошла в бар отеля и заказала большой стакан виски. Она пристрастилась к спиртному во время своего пребывания в Лондоне, где отец Джулии с большой гордостью знакомил их с обширным винным подвалом посольства.

– Качественные спиртные напитки – признак цивилизованной нации, – говаривал он. – Все образованные люди должны разбираться в таких тонкостях. – Вот, попробуйте этот.

Бельгийский виски, безусловно, был не самого высокого качества, но проскользнул внутрь на удивление легко. Когда она пила свой второй бокал, ей пришла в голову идея – настолько простая, что она чуть не рассмеялась вслух. Она возьмет такси, вернется в Хоппештадт и встретится с тем армейским капелланом. В конце концов, тут всего два часа езды.

Она предвидела упрямое сопротивление майора, который, без сомнения, сочтет неприличным для женщины путешествовать в одиночку. И тут же сообразила, что решение проблемы находится прямо здесь, в отеле. Она пригласит с собой Руби! Конечно же, он не станет возражать, если они будут сопровождать друг друга? Она ведь тоже хотела провести больше времени на кладбище Тайн Кот, чтобы разыскать своего погибшего мужа! Элис была уверена, что сможет уговорить новую подругу, особенно если предложит взять все расходы на себя. Ну а если не получится, – была не была – она поедет одна, как бы ни возражал майор.

Правда, это будет означать и изменение того, другого плана. Хотя теперь ей показалось, что, если отколоться от группы, ей будет даже проще осуществить его. И потом, если она правильно разбирается в географии, Хоппештадт даже ближе к Лиллю, чем к Остенде.

Направившись к стойке регистрации, она попросила отослать телеграмму:

В ХОППЕШТАДТЕ ЗАВТРА ВО ВТОРНИК МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ ВО ВРЕМЯ МОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ ТАМ ТЧК ЭЛИС

Глава 6

Руби

В течение нескольких неясных мгновений Руби находилась между сном и пробуждением и не могла вспомнить, который час и где она вообще. Лучик дневного света пробирался через щель в шторах, значит, это точно не ночное время. И потом она полностью одета и лежит поверх покрывала.

Затем на нее нахлынули болезненные воспоминания. Она поняла, что снова находится в номере гостиницы в Остенде, в комнате с высоким потолком, темной мебелью, гобеленами на стенах и странной, длинной, как сосиска, подушкой. И сегодня все еще только понедельник, день, когда они увидели столько ужасных вещей. День, когда она почувствовала уверенность, что найдет могилу Берти, потому что другой возможности у нее никогда больше не будет.

Мысли Руби вернулись к сегодняшним событиям. Их автобус выехал из Хоппештадта, чтобы вернуться назад в Остенде через поля сражений. Пока они тряслись по ухабам, ее взгляд скользил по бесплодной земле, изрытой воронками от взрывов снарядов, усеянной лишь покореженными кусками ржавого металла, который когда-то прежде был смертоносной военной техникой; по бесконечным заграждениям из колючей проволоки и мрачным, почерневшим остовам сгоревших сломанных деревьев. Унылые серые тучи тяжело и низко плыли над головами, грозя скорым дождем. Ландшафт словно из ночного кошмара. Так хотелось снова увидеть живописный пасторальный пейзаж! Полюбоваться мирно пасущимися коровами и овцами, понаблюдать, как фермеры деловито сгребают сено в стога, а женщины развешивают выстиранное белье.

Но им нельзя было забывать, где они находятся, по крайней мере не сейчас.

– На обратном пути в Остенде мы посетим Тайн Кот, это одно из крупнейших военных кладбищ во Фландрии, – объявил майор, когда они покинули Хоппештадт. – Конечно, вы увидите кресты и на обочинах дорог. В хаосе войны многих хоронили там, где они пали. Сейчас же власти планируют выделить землю под специально оборудованные мемориалы для тех, кто отдал свои жизни в этой войне. Сейчас особая комиссия работает над этим планом. Они решают, какой камень пойдет на надгробия, должны ли там быть христианские кресты или просто имена, и так далее. Вы, вероятно, читали письма, опубликованные в прессе, – вокруг будущих мемориалов кипят серьезные страсти. Но одно можно сказать наверняка – местные власти не собираются возвращать останки погибших домой, как бы тяжело это ни было для безутешных семей. Я думаю, что это правильное решение. Они погибли здесь, сражаясь за этот клочок земли вместе со своими собратьями, тут и должны покоиться их души. Тайн Кот как раз и был определен одним из таких мест. Здесь похоронены солдаты всех национальностей, которые сражались и погибли в одном из самых кровавых сражений этой войны, в битве при Пашендейле.

Пашендейл. Слово резануло, как бритвой. Место, где Берти пропал без вести. Хотя Руби знала, что многие тысячи павших никогда не были опознаны или даже найдены, она слышала, что боевые товарищи погибшего иногда просто вбивали в землю колышек с табличкой, которую мастерили из того, что попадалось под руку. Автобус подъезжал все ближе и ближе к этому месту, и Руби поймала себя на том, что так крепко сжимает кулаки, что ее ногти впиваются в ладони.

– Невзирая на тяжелейшие потери в живой силе, – говорил майор, – немцы оттеснили войска союзников и заняли эту территорию. Оккупация продлилась до сентября 1918 года, когда бельгийской армии удалось отбить перевал в ходе решительного наступления в последние недели войны.

В душе шевелился целый клубок эмоций, отдаваясь звоном в голове: волнение, предвкушение и прежде всего страх. Она знала, что найти могилу Берти было важно как для нее самой, так и для его родителей. Но теперь, когда это стало действительно возможным, она не представляла, как справится с реальностью, с бесповоротным осознанием того, что он лежит здесь, в земле, по которой она сейчас ходит.

Они встречали множество придорожных крестов и мемориальных плит по дороге в Ипр, но это не подготовило ее к тому, что открылось перед ней в Тайн Кот. Она смотрела на тысячи деревянных крестов, разбросанных в беспорядке по полю насколько хватало глаз, и у нее перехватило дыхание. Некоторые кресты были сбиты из гладко ошкуренного дерева с искусно вырезанными надписями или с прикрепленными металлическими табличками, на которых были аккуратно выгравированы имена. Но многие, как с содроганием заметила Руби, были грубо сколочены из простых досок, с криво нацарапанными или выжженными именами, с венками засохших цветов и висящими на крестах идентификационными солдатскими жетонами, ременными пряжками и армейскими фуражками.

Майор вел их вперед по дорожке утрамбованной земли вглубь кладбища. Время от времени он останавливался и поправлял покосившийся крест, осторожно, с усилием вдавливая его глубже в землю.

– Я знаю, что некоторые из вас, возможно, ищут могилы близких, и у вас есть примерно час, так что можете отправляться на поиски. Пожалуйста, смотрите под ноги и ни в коем случае не сходите с дорожек, не трогайте и не подбирайте ничего с земли. Тут все еще существует опасность наткнуться на неразорвавшийся боеприпас или найти какие-то личные вещи, которые могут помочь идентифицировать останки. В любом случае ни к чему не прикасайтесь. Я ясно объяснил?

Руби бродила от креста к кресту в каком-то трансе, читая надписи, едва осознавая бег времени. Она надеялась наткнуться на его имя – и в то же время боялась этого. Казалось, тут не было никакой системы: офицеры покоились рядом с рядовыми, смешались полки и роты. Встречались и французские имена, и бельгийские, и английские. Все различия, которые значимы при жизни, стирались смертью.

Смит, Мертон, Байгрейв, Фримен, Огюстен, Травере, Марчант, Тайлер, Браун, Питерс, Дюбуа, Янссенс, Уолтер, Феллоуз, Вильнев. Возможно, кто-то из этих людей знал Берти, стоял рядом с ним в окопе, делил с ним паек, жаловался, что тоскует по дому, по возлюбленной, по жене и детям? Она, спотыкаясь, шла вдоль рядов крестов, исполненная истовой решимости найти своего возлюбленного, глаза начали подводить ее. Каждый раз, когда она замечала имя, начинающееся на букву «Б», кровь застывала в венах. Когда она нашла крест с именем Бартон, нацарапанном на нем, у нее подкосились колени. Но это оказался Майкл Питер. Не Берти.

Если бы она искала достаточно долго и внимательно, она нашла бы его, постояла бы над его могилой, рассказала бы ему, как сильно любит его, попросила бы прощения, и тогда смогла бы прожить остаток жизни в мире с самой собой. Она уже почти чувствовала это облегчение. И все же, чем дальше она шла, тем быстрее таяла ее уверенность. На многих крестах значилось только «Покойся с миром, одному лишь Богу ведомый» или, что печальнее всего, не было вообще никакой надписи. Сколько личных трагедий, как много тысяч погибших, многие из которых неизвестны. Наглядное свидетельство массового убийства.

«Дыши ровнее, просто переставляй ноги, сначала одну, потом другую», – уговаривала она себя. Холландер, Фрост, Бланделл, Тейлор, Келли, Шофилд, Аллен, Картер, Мередит, Браун, Пуллен, Мастерс, Уэйд, Фрэнсис, Макколи, Титмас, Арчер… парад погибших продолжался и продолжался.

А потом – самое страшное потрясение, сердце сжалось, как в тисках: десятки крестов с немецкими именами. Мюллер, Шульц, Шмидт, Шнайдер, Фишер, Вебер, Беккер, Вагнер, Гофман, Кох, Бауэр, Кляйн, Вульф, Шредер, Нойман, Браун, Циммерман, Крюгер, Хартманн лежат бок о бок со своими врагами.

Может, именно пуля, выпущенная Берти, убила солдата, который лежит рядом с ним? Может, снаряд, на котором было написано «За короля и Отечество!» или «Слава Кайзеру!», разнес на куски людей, покоящихся теперь по соседству? Столько чьих-то мужей, братьев и сыновей – все погибли. Какая нелепость, какая ненужная жертва! И все ради чего? Какие еще доказательства тщетности войны могут быть нужны? В этот час Руби не только не смогла разобраться в произошедшем, но была еще больше сбита с толку.

– Мы скоро уезжаем, Руби, – окликнула ее Элис, и Руби охватила паника.

Они не могут уехать, пока она не найдет Берти! Это был ее единственный шанс! У нее до конца жизни может не представиться другой возможности. Она должна найти его могилу, сказать ему, что сожалеет о том, что не была лучшей женой. Что не почтила его память, что продолжает жить, когда его тело лежит в земле в этом пустынном месте. Чтобы просить у него прощения. Она ускорила шаг. Толберт, Френчем, Смит, Смит, Маркс, Аарон, Миддлтон, Джейкобс, Виллемс, Дюпон…

– Миссис Бартон? Боюсь, нам пора уезжать, – голос майора, раздавшийся откуда-то сзади, привел ее в чувство и заставил остановиться. Когда она подняла глаза и посмотрела на лес крестов, которых было слишком много, чтобы сосчитать, и, конечно, чересчур много, чтобы проверить их в течение одного часа, жгучая печаль сжала душу, высасывая из нее последние силы. Руби ощущала уверенность, что смогла бы найти могилу мужа, если бы поискала еще буквально несколько минут, а может, час-другой. Но теперь, несмотря на то что судьба привела ее в то самое место, где он погиб и где, возможно, похоронен, у нее отнимают ее заветную мечту.

Она почувствовала, как чья-то рука ухватила ее за локоть.

– Пора ехать, – мягко произнес майор. – Да и дождь начинается.

Она даже не заметила дождя.

– Но мне нужно увидеть его могилу. Ради чего стоило приезжать сюда, если я не могу его найти?

– Это не всегда возможно, миссис Бартон. Вы должны помнить, что каждый четвертый погибший так и не был опознан.

– Что значит «не был опознан»? – Как только слова сорвались с губ, она уже знала пугающий ответ: их тела были настолько изуродованы или разорваны на куски, что невозможно было идентифицировать. Но каждый четвертый? Четверть всех этих тысяч людей? Правду невозможно было выразить словами. – Значит, я никогда его не найду? – смогла выдавить она хриплым шепотом.

– Никогда не говорите «никогда», миссис Бартон. Но, пожалуйста, постарайтесь найти утешение в том, что, хотя вы и не смогли найти могилу мужа, если он погиб при Пашендейле, его тело лежит где-то тут. Возможно, вы были близко к нему, даже не подозревая об этом.

Это мало утешало, но он делал все, что мог. Она кивнула, соглашаясь с ним. Он потянул ее за локоть чуть сильнее, и Руби нехотя, но покорно последовала за ним, автоматически переставляя ноги. С каждым шагом ее сердце рвалось на куски, и часть его навсегда осталась в этом скорбном месте.

Элис ждала ее возле автобуса.

– Выглядишь так, словно увидела привидение. Ты что-нибудь нашла?

Руби грустно покачала головой:

– Любая из этих безымянных могил может быть могилой моего Берти. Но как мне узнать, которая из них?

– Берти? Твой брат? Твой муж?

– Мой муж. Пропал без вести здесь, в Пашендейле. Что я им скажу? – простонала она.

– Им?

– Его родителям. Я за этим и приехала. Они хотели, чтобы я нашла его или хотя бы его могилу. Но как я могу? Это невозможно!

Элис положила руку ей на плечо и хотела что-то сказать, но Руби отстранилась. Любое проявление сочувствия разрушит ее защитный кокон.

– Простите, – сказала она. – Мне просто нужно присесть.

– Нет проблем, – ответила Элис. – Я подумала, тебе это понравится, – добавила она, протягивая приятельнице небольшой букетик полевых цветов – маков, ромашек и колокольчиков. – Сохрани их и положи в какую-нибудь книгу, когда приедем в отель. Сможешь отвезти его родителям. Им будет важно знать, откуда ты их привезла.

Руби с благодарностью приняла цветы.

* * *

В дверь спальни постучали.

– Готова идти на ужин, Руби?

Руби села и посмотрела на часы. Было уже семь часов. Прислушавшись к своим ощущениям, она поняла, что очень голодна.

– Спускайтесь вниз. Я присоединюсь к вам через несколько минут.

После разочарования, которое постигло Руби днем, знакомый голос на удивление обрадовал ее. Когда Элис так смело представилась ей на палубе вчера – неужели это было только вчера? – и потом практически заставила ее пить чай в салоне первого класса, Руби пошла с ней только из вежливости. Она находила открытое дружелюбие американки несколько навязчивым. Элис была решительной, излишне любопытной, могла высказать свое мнение о чем угодно и как угодно и была так богата, что вряд ли понимала, что другим может повезти в жизни гораздо меньше.

Но теперь, в этом чужом месте, было приятно узнать, что кто-то ждал ее в столовой. По крайней мере, Элис всегда была веселой и жизнерадостной и не выспрашивала ее о Берти. Ее поддержка и дружеское расположение сегодня были как нельзя кстати.

Когда она встала, чтобы причесаться, то увидела маленький букетик чуть подувянувших полевых цветов на тумбочке. Ей было действительно приятно иметь что-то с того кладбища, сохранить что-то, что росло на этой священной земле. Она обязательно вложит их в книгу сегодня вечером.

* * *

– Что за день! Вы были очень добры ко мне. Спасибо, – призналась Руби, пока они ждали свой обед.

– Да не за что, – отозвалась Элис. – Не нужно ничего объяснять. Расскажешь мне о Берти, когда будешь готова. Я хорошо умею слушать.

– Вы не против, если я спрошу: то сообщение, что передала вам официантка из Хоппештадта, очень важно?

– Может быть, – ответила Элис. – Речь шла о священнике, который управлял клубом для солдат во время войны.

– Так вы думаете, этот человек может вспомнить Сэма? – Руби почувствовала, как сердце гулко забилось. Может, он и Берти помнит?

– Сэм был человеком истово верующим. Такое место обязательно привлекло бы его. Шанс, конечно, невелик, но мне остается надеяться только на это.

– Как жаль, что вы с ним не смогли встретиться!

– Знаешь, тут такое дело… – Элис задумчиво поправила столовые приборы.

– Какое дело?

– Я подумала, что могу вернуться. Я бывала в Брюгге раньше. Красивый городок, ничего не скажешь. Но ты же знаешь, мы здесь вовсе не за этим. Мы ехали сюда вовсе не для того, чтобы посещать туристические достопримечательности, это точно.

– Вернуться назад? В Хоппештадт? Но как?

– Я найму машину и, возможно, останусь там на ночь. Там была гостиница на площади. Кто знает? Где-то обязательно должен найтись свободный номер.

– Вы поедете одна?!

– А почему бы и нет? Мы живем в двадцатом веке, и в наши дни нам не нужны сопровождающие. Если только ты не захочешь поехать со мной.

Руби была так поражена, что чуть не пропустила вопрос.

– Я вовсе не имела в виду, что вам нужны провожатые, – заикаясь, попыталась оправдаться она. – Я имела в виду, что вы такая смелая, раз можете отважиться путешествовать в одиночку в чужой стране.

– И я не шутила, когда спросила, не хочешь ли ты составить мне компанию.

К счастью, в этот момент официант принес их заказ, дуврскую камбалу на гриле. Подруги дружно взмахнули накрахмаленными салфетками, расправляя их на коленях, а официант осторожно, почти благоговейно, стал накладывать с серебряного блюда простой отварной картофель, будто это были драгоценные камни.

– Желают ли дамы что-то выпить?

– Давай выпьем по бокалу вина? – предложила Элис. – Я угощаю.

Было бы невежливо отказываться.

Следующие несколько минут их внимание было полностью занято деликатной задачей отделить вкусное жирное филе рыбы от костей. Они с удовольствием ели удивительно вкусный желтый картофель. Им подали два бокала сухого белого вина, которое со знанием дела выбрала Элис и которое прекрасно дополнило их трапезу.

Элис доела первой, аккуратно сложив нож и вилку на пустой тарелке.

– Так что, ты поедешь со мной?

Руби прожевала картофель, сделала глоток вина.

– В Хоппештадт? – уточнила она. Это была сумасшедшая, безрассудная идея.

Элис кивнула.

– У меня нет денег, чтобы заплатить за такси, гостиницу и за все остальное.

– Тебе не нужно беспокоиться об этом, я все оплачу.

– Я не могу…

– Ты мне ничего не будешь должна. Правда. Это будет настоящее приключение.

– Не думаю, но спасибо, что пригласили.

– Подумай об этом и дай мне знать утром.

Вернувшись в свою комнату, Руби поместила полевые цветы между двумя листками промокательной бумаги из бюро и прижала их сверху Библией, которую нашла в ящике прикроватной тумбочки. Потом переоделась в пижаму, почистила зубы и забралась в кровать. Было уже довольно поздно, но она никак не могла уснуть, мысли все крутились вокруг предложения Элис.

Зачем ей возвращаться в этот истерзанный войной городок, где витают призраки тех несчастных казненных дезертиров? Неужели она хочет снова увидеть грязные, изрытые воронками поля сражений, вслушиваться в скорбную тишину этих кладбищ?

И все же чем больше она думала об этом, тем заманчивее ей казалась эта идея. Она могла бы вернуться на Тайн Кот и поискать могилу Берти. А этот священник, с которым собирается встречаться Элис, мог… возможно, знал Берти или, по крайней мере, людей из его полка. Альтернатива – прогулки по туристическим достопримечательностям – была не очень привлекательной. Так же, как и перспектива провести следующие несколько дней в одиночестве, в окружении тех скорбящих пар. Может, Элис и не совсем тот человек, с которым Руби предпочла бы проводить свое время, но с ней, во всяком случае, можно было поговорить. Руби села на кровати и включила свет. Она вдруг особенно остро ощутила свое одиночество.

Что она здесь делает? Родители Берти хотели, чтобы она выяснила что-то о судьбе их сына. Только в этом случае, говорили они, им, возможно, удастся смириться с его смертью. Ей нужно привезти нечто большее, чем букетик засушенных цветов, которые могли быть сорваны где угодно.

В уме прозвучал едва слышный вопрос – сначала тихо, словно шепотом, а потом все настойчивей. А что думает она сама? Чего на самом деле хочет она сама? До сих пор она верила, что, подавив свои эмоции и спрятав свое истинное лицо от всего мира, она сможет прожить жизнь без Берти – жизнь, которая не будет, не должна доставлять ей удовольствие.

Если бы только она смогла найти его могилу, тогда можно было бы поговорить с ним, попросить у него прощения. Это освободило бы ее от переполнявшего душу чувства вины и чувства долга. Позволило бы принять тот факт, что его больше нет. Только тогда она сможет смотреть в будущее, не ощущая этой ужасной пустоты и этого страха. Если каждый четвертый так и не был опознан, значит, три из четырех были идентифицированы – это повышало шанс, что могила Берти обозначена табличкой с его именем. Единственная проблема в том, что тогда ей просто не хватило времени ее найти.

Она не сможет себе простить, если упустит еще один шанс.

Натянув халат, она на цыпочках прошла по коридору в комнату Элис и тихо постучала в тяжелую дверь. Через несколько мгновений Элис открыла, взъерошенная и сонная.

– Я решила поехать.

– В Хоппештадт?

– Я хочу вернуться в Пашендейл и найти могилу Берти.

Лицо Элис, беззащитное без ее обычной маски и броского макияжа, расплылось в широкой улыбке.

– Это отлично, Руби. Мы поговорим с майором первым делом перед завтраком.

Руби об этом не подумала. Он был так добр, и ей не хотелось ранить его чувства.

– Он не будет возражать?

– Он поймет, если мы объясним почему. Кроме того, это наша поездка. Он должен угождать своим клиентам. Не волнуйся, я разберусь с этим утром.

– Ну, если он не будет возражать… Спокойной ночи, Элис, – сказала Руби. – И спасибо тебе за все.

Снова оказавшись в своей широкой кровати, она вертелась и ворочалась, не находя места. Голова шла кругом от волнения из-за неожиданного решения, которое она приняла. Мистер Бартон с ума сойдет, если узнает, что она покинула группу. Но идея вернуться в Пашендейл, а также попытаться встретиться с тем таинственным священником, который организовал пристанище для солдат, казалась очень разумной.

Какое приключение!

– Я иду, Берти, – прошептала она. – Я найду тебя во что бы то ни стало!

Глава 7

Марта

Марту и Отто отвели в небольшой офис таможенной службы, куда их доставили вчера вечером, как только они сошли с поезда.

За столом сидел все тот же усатый офицер. Он смотрел на них с такой лютой ненавистью, что у бедной женщины оборвалось все внутри. Другой мужчина, более высокий и более солидный, что заставило ее предположить, что именно он был тут главным, мерил шагами помещение. Он даже не посмотрел на вошедших.

Сесть им не предложили, и в повисшей тишине Марта почувствовала, как предательски дрожат у нее колени. И зачем только она поверила тем людям из Министерства иностранных дел, которые уверяли ее, что она свободно может въезжать в страну, которая совсем недавно считалась врагом Германии? И зачем она повезла с собой Отто в это безумное путешествие? Она была уже готова отказаться от поисков и следующим же поездом вернуться в Берлин.

Потом она почувствовала, как рука сына крепко сжала ее ладонь, и поняла, что не имеет права сдаваться. Она должна быть сильной для него, должна напомнить себе, что у них есть законное право въехать в Бельгию. Они уже проделали такой долгий путь. Слишком поздно поворачивать назад.

Усатый таможенник снова начал забрасывать ее вопросами, теми же самыми, что и вчера: откуда они, как могут доказать это, кем она работала до, во время и после войны и с кем они могут связаться, чтобы это проверить. И наконец, зачем они прибыли сюда, в Бельгию, сразу же после окончания войны.

Она пыталась отвечать внятно и подробно, старательно следя за своим французским произношением, но его последний вопрос окончательно лишил бедняжку самообладания.

– Боже мой, неужели у вас нет жалости? – сорвалась она. – Чего еще вы хотите от скорбящей матери? Я же вам уже сказала: мы приехали, чтобы найти могилу брата моего мальчика, моего старшего сына, который погиб, служа своей стране!

– Который погиб, вторгнувшись в нашу страну, – прошипел высокий.

– Мы простые граждане, господин офицер, и война окончена.

– Шпионы никогда не дремлют, – возразил он.

– Мы что, похожи на шпионов? Женщина средних лет и ее двенадцатилетний сын?

Он подошел к ней, остановившись всего в паре шагов, и посмотрел ей прямо в глаза. Она расправила плечи, вытянувшись в полный рост. Его взгляд, казалось, пронзал ее насквозь. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы выдержать этот взгляд.

– Шпионы часто маскируются, мадам, – прошептал он наконец и отвернулся.

Допрос завершился, но их испытания еще не закончились. Им велели положить чемоданы на стол и открыть их. Пришлось наблюдать, как мужчины роются в ее личных вещах, осматривают каждый предмет. Марта залилась краской от смущения, когда усатый таможенник презрительно ощупал ее старенькое, посеревшее от стирки нижнее белье, перетряхнул ее скудную одежду, порылся в косметичке с гигиеническими принадлежностями, с бутылочками и мазями, а затем открыл ее кошелек и пересчитал стремительно обесценивающиеся немецкие марки, доставшиеся ей в наследство от отца.

Отто с мрачной решимостью сжимал челюсти и неловко заерзал только тогда, когда они нашли старенького облезлого плюшевого кролика, последний символ его детского «я», с которым мальчик никогда не расставался. Она услышала, как сын в ужасе ахнул, когда усач достал из кармана перочинный нож, вспорол брюхо кролика, вытащив несколько кусков ваты, просунул толстые пальцы вверх, в голову, и вывернул выпотрошенную игрушку наизнанку.

– Ради бога, неужели так необходимо уничтожать детскую игрушку? – в отчаянии воскликнула Марта.

– Шпионы горазды использовать разные уловки, – возразил высокий человек. – Осторожность не помешает.

Как только их вещи грубо засунули обратно в чемоданы, им велели снять всю верхнюю одежду и вывернуть карманы. На этом их унижения закончились.

Наконец им разрешили одеться, и высокий таможенник сел за стол и подписал документы, разрешающие им въезд в Бельгию. Также он сообщил, что следующий поезд отправляется через два часа. Но вчерашние билеты больше не действительны, они должны купить новые. Им просто придется сэкономить на расходах, когда они доберутся до Ипра.

– Молодец, – прошептала она Отто, пока они ждали на платформе. – Мы уже почти на месте. Теперь говори только по-французски, понял?

Он кивнул в знак согласия, глядя в землю. Она хотела протянуть руку, чтобы утешить мальчика, но знала, что сын сохраняет самообладание из последних сил; малейший жест – и ребенок сорвется. Она гордилась тем, как по-взрослому он себя вел, с истинным стоицизмом выдержал людскую жестокость. Ее мальчик быстро взрослел и становился настоящим мужчиной.

Она не думала, что Отто захочет поехать с ней во Фландрию, но когда сын узнал, что она задумала, то наотрез отказался оставаться дома. Близкая подруга предложила присмотреть за мальчиком, пока она будет в отъезде. Было бы намного проще, если бы она путешествовала без сына, и Марта сделала все возможное, чтобы отговорить его, но Отто был непреклонен.

– Я хочу найти брата так же сильно, как и ты, – настаивал он.

Она знала, что это правда. Отто боготворил своего старшего брата.

– Дорогой, мы не можем позволить себе два билета.

– Разве папа не сказал, что мы должны использовать дедушкины деньги? – У этого мальчика всегда был острый слух.

Хотя она боялась опасностей, которые могут ожидать их за границей, но понимала, что мать с сыном, приехавшие вместе, вызовут меньше подозрений, чем женщина, которая путешествует одна.

Была еще одна проблема. Чтобы избежать ненужных вопросов, она планировала выдавать себя за гражданку Швейцарии, которая приехала от имени сестры и хочет найти могилу племянника. Она работала няней в одной семье в Швейцарских Альпах двадцать пять лет назад и с тех пор преподавала французский язык. Так что ее язык был вполне сносным, чтобы обеспечить ей такую легенду на несколько дней. Но Отто совсем не знал французского.

Наконец она сдалась.

– Ты можешь поехать со мной, но с одним условием. Прежде чем мы отправимся в путь, ты выучишь основные французские слова. И после того, как мы въедем на территорию Бельгии, мы будем говорить только на этом языке или не будем говорить вовсе. Ты понимаешь?

– Зачем такие сложности?

– Чтобы не привлекать к себе внимания.

– Ты же сказала, что теперь мы можем свободно путешествовать!

– Но бельгийцы все равно не перестанут нас ненавидеть. С чего бы им переставать? Мы же вторглись в их страну.

– Но мы сделали это, чтобы защитить нашу республику, – возразил мальчик. – Нам так в школе говорили. Чтобы служить Богу, кайзеру и Отечеству. Они пытались заморить нас голодом, они выковыривали глаза нашим пленным солдатам специальными ножами!

– А их школьникам говорили, что наши солдаты убивали невинных бельгийских младенцев и поджаривали их на штыках на ужин.

– Но это все ложь, не так ли? – сказал он, и лицо его потемнело.

– Война полна лжи, мой дорогой. Кто знает, где настоящая правда?

Она заметила, как он побледнел. Кляня себя за резкие слова, она молча обняла сына и прижала к себе. По крайней мере, ее дорогой малыш иногда позволял ей это проявление материнской ласки.

Как она могла сказать ему, что его брат умер не за правое дело? Что в лучшем случае он погиб за лживые идеалы, а в худшем – просто за аморальные, насквозь прогнившие амбиции власть предержащих? Что войны вызывают зверства с обеих сторон? Никто не выиграл, все проиграли. Каждый день ее выматывало ощущение страшной трагедии происшедшего.

– В любом случае теперь это не имеет значения. Все кончено. И у нас есть очень веская причина для того, чтобы туда поехать, верно? Мы должны найти могилу Генриха.

Он пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Но после этого охотно принялся учить основные фразы на французском языке и внял настойчивому требованию Марты запоминать по десять новых слов ежедневно.

* * *

Теперь наконец они были в Бельгии. Измученные и голодные, они пристроились на жесткой скамье в тесном железнодорожном купе третьего класса, пропахшем гниющей капустой и немытыми телами. Марта огляделась по сторонам, исподтишка оценивая своих попутчиков. Все они, казалось, были погружены каждый в свой мир. Кто-то читал, кто-то вязал, кто-то дремал. Солнце поднималось все выше на безукоризненно голубом небе, и в вагоне становилось жарко и душно. Измученная женщина заметила, что глаза ее слипаются.

В следующее мгновение она ощутила, как Отто толкнул ее локтем в бок. Он кивнул в сторону окна, широко распахнутые глаза мальчика были круглыми как блюдца. Она повернулась, чтобы посмотреть, но ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она увидела. Последний час или около того, с того момента как они сели на поезд на границе, пейзаж за окном представлял собой калейдоскоп из хвойных лесов и мирных зеленых полей, на которых паслись черно-белые коровы, длинных рядов высоких стройных тополей и широких полос оросительных каналов. Теперь все это исчезло.

Вместо этого за ее собственным искаженным отражением в грязном стекле вагона насколько хватало взгляда простирался по обе стороны целый океан коричневой земли. То тут, то там торчали почерневшие пни деревьев и блестели заполненные водой воронки от взрывов снарядов. Сердце, казалось, замерло в груди, рот мгновенно пересох. Это поля сражений! Это – та узкая полоска бельгийской земли, за которую ее страна сражалась целые четыре года, пожертвовав сотнями тысяч жизней немецких солдат.

Если бы не тепло Отто, прижавшегося к ее боку, если бы не храп и бормотание других пассажиров, она подумала бы, что ей снова снится сон. Только на этот раз это был не ночной кошмар. Но это была реальность, и от этой мысли Марта снова почувствовала тошноту. Где-то там, в этом хаосе разрушения, в этой ожившей картине ада, лежит тело ее дорогого мальчика, ее сына.

– Нам еще долго? – одними губами спросил Отто по-немецки. Его французского не хватало на то, чтобы составить целые предложения. – Мы почти приехали?

Словно в ответ завизжали тормоза, и поезд замедлил свой бег, когда разоренные поля за окнами сменили руины разрушенного города. Ей говорили, что Ипр находится недалеко от Лангемарка, а оттуда она может пересесть на туристический автобус, который едет к кладбищу. Марта планировала найти небольшой пансион, где они могли бы остаться на пару ночей, но пока им не встретилось ни одного неповрежденного здания, не говоря уже об отеле или гостинице.

Поезд резко остановился.

– Ипр! Это Ипр! Все выходят из вагонов! Поезд дальше не пойдет, – донесся крик проводника, сначала на фламандском, потом на французском.

Здание вокзала было разрушено; удивительно, как еще сама железная дорога продолжала работать.

– Мне казалось, ты говорила, что мы здесь остановимся, – прошептал Отто. – Тут же ничего не осталось.

– Мы пойдем в центр города и все выясним, – ответила Марта, стараясь придать своему тону уверенности, но по телу снова пробежал неприятный холодок тревоги.

Они прошли всего несколько минут по улице, на которой почти все дома были полностью разрушены, а те здания, у которых все же оставалось четыре стены, лишились крыш и окон. Вид центральной площади, когда они до нее добрались, привел их в еще больший шок. Там, где стояли величественные муниципальные здания, теперь высились груды щебня, останки собора хищно щерились в небеса. Не уцелело ни одного здания.

Несколько мгновений они стояли ошеломленные, не в силах произнести ни звука. Отто толкнул ее в бок.

– Это безумие. Где мы, ради всего святого, остановимся, мама? И когда мы будем есть? Я умираю от голода!

Марта осмотрелась по сторонам, пытаясь найти кого-нибудь, кто выглядел бы добрым и надежным, какого-нибудь образованного человека, который наверняка говорит по-французски, а не только на местном фламандском. Ее глаз зацепился за молодого человека лет тридцати, с открытым привлекательным лицом. Она несколько минут наблюдала за ним. Мужчина, нахмурившись, рассматривал разрушенные здания, делая какие-то пометки в блокноте.

Осторожно маневрируя между кучами щебня, она подошла ближе, остановилась в пределах слышимости и набрала в грудь побольше воздуха. Пора применить свои знания французского.

– Ужасающий вид, не правда ли, месье?

Он поднял глаза и посмотрел на нее с легкой улыбкой:

– Да, это просто ужасно. Но к своему стыду должен признать, что мой глаз уже привык к этому. А вы впервые приехали сюда?

– Именно так. – Она сделала паузу. – Мы только что прибыли. Вы, случайно, не знаете, где мы с сыном могли бы остановиться на пару дней?

Эта мысль явно позабавила его.

– Мадам, вы не можете оставаться в Ипре. Боюсь, здесь не осталось ни одного пригодного для жилья здания. Но вы можете попытать счастья в Хоппештадте, – тут же участливо добавил он. – Это недалеко, всего в семи километрах. Там есть два отеля – «Гранд» и «Тишина».

– Благодарю вас за полезный совет.

Она отправилась на поиски Отто, которого оставила охранять их багаж возле киоска, где продавали кофе. Мальчик во все глаза смотрел, как продавец наливает тесто в вафельницу.

– Мам, давай возьмем одну, ладно? Пожалуйста!

Восхитительный аромат растопленного сахара и свежего кофе напомнил ей, что со вчерашнего дня они съели только по половине яйца и по корке хлеба. Она заказала вафли для каждого из них. Посыпанные сахарной пудрой, словно чуть припорошенные снегом, хрустящие, расчерченные клеточками лепешки из золотистого теста были вкуснее, чем она могла себе представить. Кофе был крепче и гуще, чем все, что она когда-либо пробовала на своей памяти.

– Я на небесах, – пробормотал Отто с набитым ртом. – Пока мы здесь, я буду есть одни вафли. – Его улыбка наполнила радостью ее сердце, сметая прочь неприятности и горести последних суток. Она может вынести все, что угодно, лишь бы он был счастлив.

* * *

Спустя час они все еще ждали такси. Когда они переспросили у продавца вафель, тот сказал, что во всем городе всего восемь исправных автомобилей и все они заняты перевозкой туристов на поля сражений.

– В следующий раз приезжайте пораньше, – наставительно добавил он.

Марта уже начала отчаиваться, когда увидела, как к ним приближается давешний молодой человек с блокнотом.

– Вы все еще здесь, мадам?

– Мы пытаемся добраться до Хоппештадта, как вы и рекомендовали, но все машины заняты, – пояснила женщина. – Очевидно, это очень прибыльно быть таксистом в этом городе.

– Я буду помнить об этом, если когда-нибудь останусь без работы, – ответил тот с задорной улыбкой, которая отдаленно напомнила ей улыбку Генриха. Он помолчал, отвернувшись, а затем снова повернулся к ней. – Мадам, я вскоре возвращаюсь в Хоппештадт на своей машине. Могу я вас подбросить?

Ее первым порывом было отказаться: слишком рискованно так доверять человеку, который при более длительном контакте мог раскусить их уловки и догадаться, что они вовсе не швейцарцы. Но он был так очарователен, у него были такие добрые глаза, а такси можно прождать еще несколько часов. Она с удивлением для самой себя согласилась.

Через десять минут он появился в потрепанном пыльном старом ситроене без крыши и боковых окон. Машина резко остановилась, выпустив облако удушливого маслянистого дыма.

– Боюсь, что это не роллс-ройс, – крикнул он сквозь шум мотора, выпрыгнул и открыл пассажирскую дверь. – Но вы же понимаете, война… – он пожал плечами. – Было важнее выпускать танки. Тем не менее эта машина доставляет меня с места до места.

Отто забрался на крошечное заднее сиденье, втиснувшись рядом с двумя их маленькими чемоданчиками. Марта строго велела ему не произносить ни единого слова во время поездки. Мужчина придержал дверцу, пока Марта как можно грациознее забиралась на переднее пассажирское сиденье, – оно оказалось довольно низким, и женщина чувствовала, как скрипят ее колени, – после чего убрала подол, чтобы мужчина мог закрыть дверцу.

Наверняка нет ничего плохого в том, чтобы путешествовать с джентльменом с такими безупречными манерами. Было приятно и непривычно расслабиться и хоть ненадолго переложить ответственность на кого-то другого. Она не осознавала, насколько устала от этого выматывающего допроса после ночи, проведенной на неудобной лавке, почти без сна.

Он забрался на водительское сиденье и повернулся к ней:

– Позвольте представиться. Даниэль Мартенс, к вашим услугам.

– Марта Вебер, – сказала она. – И мой сын Отто.

– Я слышу швейцарский акцент? – уточнил он, осторожно маневрируя между грудами щебня.

Она неделями снова и снова репетировала этот момент до самого отъезда.

– Мы из Женевы, приехали найти место, где похоронен мой племянник.

– Сочувствую вашей утрате. Вам нужно будет взять машину от Хоппештадта. Я рекомендую забронировать заранее.

С каждой фразой уверенность Марты крепла. Ее легенда о швейцарском происхождении служила убедительным оправданием любых ошибок в произношении.

– Если у вас возникнут проблемы, вам сможет помочь владелец отеля «Тишина», месье Вермюлен, от фламандского «мельница». Имя ему подходит: когда он взволнован, то размахивает руками, как ветряная мельница. – Представив эту картину, женщина прыснула от смеха. Она так редко смеялась в последнее время. – Это очень комфортабельный отель и более дешевый, чем другой. Тот более пафосный, в нем полно бизнесменов. А мадам Вермюлен – превосходная повариха. Для такой леди, как вы, с мальчиком, я бы рекомендовал именно это место.

– Вы действительно очень добры. Большое спасибо!

– Это меньшее, что я могу сделать, мадам.

Город Хоппештадт оказался обнадеживающе нетронутым, хотя и довольно обветшалым. Всего на нескольких зданиях виднелись следы от обстрела. На главной площади толпились покупатели, в одном из ее углов размещалось кафе, над столиками на террасе были раскрыты зонтики, которые защищали отдыхающих от жаркого солнца. Эта радующая взор картина напомнила Марте Берлин в старые добрые довоенные времена.

Месье Мартенс остановил машину прямо перед отелем «Тишина», на краю площади.

– До свидания, и тысяча благодарностей, – сказала Марта. – Вы были очень добры.

– Не за что, не стоит благодарности.

Глава 8

Элис

Когда Элис по пути на завтрак загнала майора Уилсона в уголок и объявила о своем плане покинуть группу и вернуться в Хоппештадт, он от неожиданности раскрыл рот. Это было совершенно не по правилам: в армии личный состав обязан выполнять приказы.

Через секунду или около того он пришел в себя, изобразил на лице выражение вежливого беспокойства и осторожно заметил, что довольно неразумно для женщины путешествовать в одиночку, особенно в стране, которая недавно переживала сложные времена. Элис попыталась успокоить его сообщением о том, что Руби поедет с ней и они будут сопровождать друг друга, но добилась только противоположного эффекта.

Его челюсть упрямо сжалась, она завороженно наблюдала, как двигаются желваки на его гладковыбритой щеке.

– Простите, но я просто не могу этого позволить. Я обещал свекру миссис Бартон, что буду присматривать за ней. Он лично попросил меня об этом. Она никогда прежде не выезжала за границу, понимаете?

Майор был не очень высоким, Элис на своих каблуках была с ним одного роста и могла смотреть ему прямо в глаза.

– О, не сомневайтесь, майор, – промурлыкала она, придавая своему лицу самое уверенное выражение. – Я путешествовала по Европе до войны, свободно говорю по-французски и обещаю не спускать глаз с Руби. Я беру всю ответственность на себя и верну ее в целости и сохранности. Возможно, вы можете посоветовать нам, где лучше всего остановиться?

– Вы собираетесь остаться там на ночь? – ахнул он. – А как же ваш номер тут, в Остенде, и еда, и все остальное? Боюсь, мы не сможем вернуть вам деньги. Это нарушение правил, мисс Палмер.

– Майор Уилсон, – она положила тщательно наманикюренные пальчики на его рукав, наклонилась ближе и понизила голос: – У меня достаточно денег, чтобы покрыть все возможные издержки и заплатить за миссис Бартон. И мы не станем требовать никакого материального возмещения. Боюсь, вам не удастся меня отговорить. Но вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Мы обе будем в полной безопасности.

В конце концов, столкнувшись с таким напором, майор Уилсон был вынужден смягчиться.

– Я сожалею о вашем решении, мисс Палмер, – сказал он. – Если вы преисполнены решимости предпринять это путешествие, я не могу вам препятствовать. Но, пожалуйста, по меньшей мере позвольте мне убедиться, что вы путешествуете на такси респектабельной компании. И если вы настаиваете остаться там на ночь, то наиболее подходящее место для ночлега – отель «Гранд». Прежде это была офицерская столовая. Номера там весьма пристойные. На какое время заказать вам автомобиль?

– Как можно раньше, если можно. Я вам крайне признательна, майор. Мы телеграфируем вам, чтобы сообщить, что благополучно прибыли, и уточнить, когда вернемся в Остенде.

Девушка протянула руку, и он пожал ее с такой силой, что это было похоже на наказание.

* * *

Теперь, когда они забрались в машину, желудок Элис сжался от волнения и страха. Она не только встретится с этим загадочным священником, который – хотя приходилось признать, что шанс очень невелик, – может быть, знавал Сэма, но и сможет заняться тем, незаконченным делом.

Его ответ на телеграмму был у нее в кармане:

НЕПРЕМЕННО БУДУ ОТЕЛЕ LE GRAND ДВА ЧАСА ВТОРНИК ТЧК

Прошло шесть долгих лет. Они, конечно, оба изменились, уверяла она себя, и не стоит ожидать от встречи слишком многого. Теперь он был дипломированным архитектором с собственной практикой в Лилле, Джулия выяснила это по дипломатическим каналам. «Вполне вероятно, он знает кого-нибудь во Фландрии, кто сможет тебе помочь, – сказала подруга. – Только не вздумай там терять голову. Обещаешь?»

Элис обещала. В конце концов, она уже не та угловатая, застенчивая девушка, которой была тогда, с трудом пытавшаяся понять французский язык и французскую культуру; девушка, которая так сильно напилась однажды, не будучи привычной к алкоголю, что ее пришлось нести домой, к неудовольствию квартирной хозяйки. Ее щеки все еще горели, когда она вспоминала тот случай.

Нет, теперь она светская дама, хорошо известная и уважаемая в Вашингтоне за поддержку неустанной работы своей матери в сфере благотворительности и искусства, с собственным внушительным трастовым фондом. Скоро она выйдет замуж за члена одной из самых богатых семей города. Но как она могла проделать такой путь, приехать в Бельгию – и не воспользоваться шансом, чтобы увидеть его еще хоть один раз? Это было простое любопытство, заверила она Джулию, ничего более. В память о старых добрых временах.

* * *

Церковные колокола как раз отбивали полдень, когда они въехали на центральную площадь Хоппештадта. Джинджер опускала навес кафе, чтобы защитить окна от палящего солнца, разогнавшего вчерашние тучи. Запах ячменного пива все еще витал в воздухе, хотя и не такой резкий, как накануне.

– Мадемуазель Палмер! Какой приятный сюрприз, – воскликнула Джинджер, вытирая пот со лба.

– Мы вернулись, потому что я хотела встретиться с вашим преподобным Клейтоном. Это моя подруга Руби Бартон.

– Bonjour, mesdames! Добро пожаловать!

– Не подскажете, где лучше всего остановиться на пару ночей? Майор посоветовал отель «Гранд». А вы что думаете?

– «Гранд» – не очень уютное место, – пожала плечами девушка. – Лично я остановилась бы вон там, – она махнула рукой в сторону старинного дома из дерева и кирпича, с голландскими фронтонами, как раз напротив кафе. Табличка гласила: Hotel de la Paix. Отель «Тишина». Это казалось таким подходящим названием.

Снаружи это место не выглядело многообещающим: окна были закрыты ставнями, краска облупилась.

– Вы уверены, что он работает? – недоверчиво спросила Элис.

– Ну конечно! Скажите месье Вермюлену, что вас послала я, и он поставит вам хорошую цену. Его жена отлично готовит. – Джинджер поцеловала собственные пальчики в жесте одобрения, для которого нет языковых барьеров.

* * *

Входная дверь отеля поддалась с надсадным театральным скрипом, пропуская пришедших в холл, обшитый деревянными панелями. Когда их глаза привыкли к тусклому свету, они обнаружили стойку регистрации, за которой виднелся неопрятный кабинет. Далее по коридору шла лестница с резными перилами; напротив – открытая дверь в парадную столовую, столы которой были накрыты радующими глаз белоснежными крахмальными скатертями. Аппетитные запахи растопленного масла и чеснока доносились из-за двери кухни в глубине столовой.

Подруги переглянулись; место казалось пустынным. Элис заметила маленький медный колокольчик на стойке регистрации и нажала на кнопку, сначала несмело, потом более требовательно. Спустя какое-то время из дальней двери в конце коридора – судя по запаху пива, из бара – появился какой-то мужчина. Его брови и ресницы были такими светлыми, что придавали лицу удивленное выражение. Ярко-рыжая щетина довершала впечатление человека, который только что проснулся.

– Добрый день, – сказал он. – Что я могу сделать для двух красивых молодых леди?

Конечно, это не мог быть хозяин гостиницы, с такой беглой английской речью.

– Я разговариваю с месье Вермюленом?

– Бог мой! Нет, я просто Фредди. Старый добрый Фред Смит. Остался здесь после войны. – Он крикнул в открытую дверь столовой: – Морис! У тебя клиенты.

– Вы из Англии, мистер Смит? – спросила Руби.

– Родился под звуки колокола собора Сент-Мэри-Ле-Боу в Чипсайде. Разве вы не слышите по произношению?

– Значит, вы настоящий лондонец?

– Да, подлежал отправке на родину по причине ранения, – он указал на пустой рукав. – Но родине я не особенно был нужен: ни работы, ни дома, ни семьи больше нет. Я не жалуюсь, просто так случилось. Поэтому я вернулся сюда. Видите ли, мне нравятся здешние люди. Бельгийцы – народ мягкий, а пиво у них хорошее и крепкое, не то что те помои, которые сейчас подают у нас дома. Теперь я управляю службой гидов на кладбищах и полях сражений. Просто свяжитесь со мной, если понадоблюсь.

Высокий худощавый мужчина средних лет, с очками, поднятыми на лоб, к пучку редеющих седых волос, появился из офиса за стойкой регистрации и представился как месье Вермюлен. Он говорил по-французски с гортанным акцентом, который поначалу Элис было трудно понять.

– Чем могу помочь?

– Нам нужны две комнаты на две или три ночи. Покажите, пожалуйста, лучшее из того, что у вас есть.

Он подхватил два комплекта ключей и повел их вверх по лестнице. Поднявшись наверх, на широкую лестничную площадку, он отпер первую дверь слева, на которой была табличка с номером 1. Когда он распахнул ставни, комнату залил солнечный свет. Номер оказался большим, оформленным уютно, по-домашнему. Чуть выцветшая обстановка напомнила Элис домик, в котором они с семьей проводили каждое лето, когда она была ребенком: ее любимый уголок для чтения с видом на озеро, Сэм в своем каноэ, отец с удочкой, мама готовит крабов. Они никогда больше туда не ездили с тех пор, как исчез Сэм. Никто из них не отваживался приезжать туда. Воспоминания были слишком болезненными.

Лоскутное одеяло покрывало двуспальную кровать, на полу то тут, то там лежали разноцветные плетеные дорожки. Элис осторожно проверила пружины кровати, они оказались довольно упругими. Большие окна выходили на площадь. Отсюда она может наблюдать за всеми, кто приезжает и уезжает из города. Элис была очарована. Это, конечно, не роскошные апартаменты, но ей понравилась атмосфера, и отель располагался в самом центре.

– Вас устраивает номер, мадам?

– Здесь очень мило, – сказала Руби. – Гораздо уютнее, чем мрачный номер в Остенде.

Он отвел их в номер 2. Комната оказалась почти такой же, с двуспальной кроватью, раковиной и видом на площадь.

– Где ты так хорошо выучила французский? – поинтересовалась Руби после того, как хозяин пошел за их чемоданами.

– До войны я провела три месяца в Париже. Конечно, немного подзабыла, но я быстро наверстаю.

– Ты не перестаешь меня удивлять.

– Это хорошо? Никогда не пойму, когда вы, англичане, шутите, а когда – серьезны.

– Это значит, что я сражена.

– Сражена?

– Очень впечатляет.

– Спасибо, – рассмеялась Элис. – Значит, приму это как комплимент. Может, распакуем вещи и пойдем в кафе пообедаем?

– Хороший план, я умираю с голоду, – призналась Руби.

* * *

Когда через полчаса они спустились вниз, англичанин все еще стоял у двери бара.

– Хорошие номера, не так ли, дамы? С видом на площадь, да?

– Очень хорошие, спасибо. Это очень приятный вид, – откликнулась Руби.

– Как долго вы здесь пробудете?

– Недолго.

– Если вам что-нибудь понадобится, просто свяжитесь со мной, – сказал он, ничуть не разочарованный слишком кратким ответом Элис. – Я тут все знаю и могу подсказать, что да как, если вы понимаете, о чем я. Помогу разыскать имена и все остальное. Ко мне постоянно обращаются. Я могу навести справки и сопроводить вас.

– Благодарю. Мы обязательно дадим вам знать, – ответила Элис.

– Если меня здесь не окажется, спросите Мориса. Он знает, где меня найти.

– Тебе не кажется, что этот человек немного странный? – прошептала Элис, когда они шли через площадь в кафе, щурясь от яркого солнца.

– Думаю, ему просто не повезло, – ответила Руби. – Я встречала много таких на улицах. Это просто ужасно, что с ними так плохо обращаются после того, как они отдали все, защищая страну. Мне его очень жаль.

– Наверное, ты права.

– Ты можешь спросить его, где искать Сэма? Он, кажется, все тут знает. Он знает местность и по какой-то причине решил не возвращаться домой. Он, наверное, знает других, кто поступил так же.

– Хорошая мысль, Руби. Это определенно стоит проверить. Но сначала – обед.

* * *

Они нашли укрытие от полуденного солнца под полосатым тентом, который, безусловно, знавал и лучшие времена. Торговцы убирали свои товары, и периодически по площади эхом разносилось стаккато – с грохотом опускались жалюзи в витринах магазинчиков. Бар кишел рабочими, спешившими утолить жажду холодным пивом. Эта картина напомнила Элис о том, как серьезно французы относятся к своему обеденному перерыву и как после обеда они отправляются на пару часов отдохнуть. Ей стало интересно, придерживаются ли бельгийцы подобной традиции.

– Вы знаете, когда ждать преподобного Клейтона, или как вы там его называете? – спросила Элис у Джинджер.

– Думаю, завтра.

– Как вы думаете, он согласится нас принять?

– Конечно, он хороший человек, – ответила Джинджер на ломаном английском. – Мои ребята любят его.

– Ваши ребята?

Она уперлась рукой в бок, и на губах появилась нежная улыбка:

– Я их так называю, солдат. Иногда я скучаю по ним. Они такие сильные, когда сражаются на поле боя, но тут они сущие младенцы. Все, что им нужно, – еда и выпивка, много выпивки, она помогает им забыться. И женщины, конечно.

– Вы же не имеете в виду?..

– Именно так, – пожала плечами девушка. – Женщинам нужно чем-то кормить детей, знаете ли. Пять франков за десять минут.

Элис услышала, как рядом с ней сдавленно ахнула Руби.

– А я… я дарила им лишь улыбки, шутила с ними, ну, может, поцелуй в щеку. Не много для счастья, – улыбнулась Джинджер. – Это такая малость, когда они отдают жизни за нашу страну. Именно поэтому месье Клейтон и устроил тут солдатский клуб – как настоящий семейный дом.

– Разве вы не говорили, что там и часовня была? – уточнила Элис.

– Ну да. В комнате под крышей, как это у вас называется?

– На чердаке? – подсказала Руби.

– Люди говорят, что там было все, что нужно для службы.

Элис изо всех сил пыталась представить себе часовню на чердаке. Те часовни, которые она видела, были из камня, холодного и мрачного камня. И хотя вера Сэма прошла проверку смертью Амелии, сестра была уверена, что он обязательно искал бы такое место для молитвы, если бы знал о нем.

– А как здесь было во время войны?

Джинджер задумалась.

– Мне было всего тринадцать, когда пришли немцы, мама с папой хотели отправить меня подальше отсюда, но я осталась. Потом бои подходили все ближе, и снаряды падали у самых стен, и мы все ужасно боялись. Тут было много парней. Грязные, грустные, усталые, они пили так много, что отец отсылал меня спать наверх. Но я не боялась. Меня пугали только те, кто трясся.

– Трясся? – удивилась Элис.

Джинджер продемонстрировала, как дрожат руки, все ее тело тряслось, лицо было перекошено.

– Контузия, вот как это называется, – вмешалась Руби. – Это из-за окопов и постоянных обстрелов. Это болезнь; они ничего не могут с собой поделать.

– Многие убегали, – сказала Джинджер. – Они прячутся в лесу, потому что боятся, что их убьют. Приходят ночью и просят отца помочь им. Но что мы можем сделать? – пожала она плечами.

– Даже сейчас, после окончания войны?

– Некоторые до сих пор.

– Что ты думаешь? – спросила Руби, когда официантка вернулась к своим обязанностям.

– О чем?

– Об этих бедных дезертирах. Тех, которые все еще прячутся?

Элис пожала плечами:

– Никогда не знаешь наверняка. Разве ты похоронила надежду? Сама же говорила, что тела твоего Берти так и не нашли.

Руби опустила взгляд и уставилась на свои руки.

– Конечно, я никогда не теряла надежды. Кто знает? – сказала она шепотом. – Но прошло уже так много времени. Я не могу не думать, что, если бы Берти был еще жив, он бы все сделал, чтобы вернуться к нам.

– А я почему-то не готова принять это, – сказала Элис. – Когда находишься прямо здесь, все кажется таким реальным, словно Сэм может появиться в любой момент, вот прямо сейчас пройдет через площадь, – она вздохнула. – Слушай, это довольно мрачная тема перед обедом. Давай-ка лучше решим, что будем есть.

Хотя перед большинством посетителей вокруг них стояли тарелки с картофелем и мясом, Элис, как принято в Америке, предпочла легко перекусить, чтобы потом поесть более плотно за ужином. В меню она увидела крок-месье, французскую закуску, которая очень понравилась ей в Париже, и описала Руби жирные ломтики ветчины и сыра грюйер, слегка обжаренные между ломтями хлеба и залитые белым соусом. Они обе заказали себе это блюдо и два стакана лимонада.

* * *

После обеда они вернулись в отель, чтобы найти Фредди, но он, как оказалось, исчез. Когда церковные часы пробили два часа, Элис притворно зевнула.

– Я иду наверх, распакую вещи и отдохну. Встретимся позже, за чаем. А после можем прогуляться и осмотреть город, – предложила она. – Когда солнце не будет так печь.

Она решила пока не посвящать Руби в личные планы. Та в любом случае их не одобрит, а если первое свидание окажется полной катастрофой, то знать ей об этом и вовсе не следует. В своей комнате девушка поспешно переоделась, сняла свой красный дорожный жакет: было слишком жарко, да и цвет, который она выбрала, чтобы подбодрить себя, теперь казался чересчур ярким и неуместным. Ее самый легкий наряд – зеленая юбка-карандаш и легкая белая хлопчатобумажная блуза с зеленой вышивкой по манжетам и воротнику. Скромно, элегантно и не излишне официально, одобрительно подумала она.

Она потратила несколько минут, укладывая свою стрижку боб, потом нанесла немного румян на щеки, чуть тронула лицо пудрой и освежила свою фирменную алую помаду на губах. Потом прорепетировала перед зеркалом свою очаровательную улыбку, осмотрела себя со всех сторон, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

«Это или лучшая в мире идея, или самая худшая, – сказала она себе. – Но есть только один способ узнать это».

Она тихо выскользнула из комнаты и на цыпочках спустилась вниз по лестнице.

Глава 9

Руби

Руби с благодарностью воспользовалась возможностью пару часов отдохнуть. Элис была утомительной компаньонкой, все время болтала, без конца деловито планировала каждое последующее действие. Руби привыкла к более медленному темпу, ей нужно было какое-то время побыть одной, чтобы собраться с мыслями.

Она попыталась заснуть, но впечатления нескольких прошедших дней проносились в голове, как настойчивые картинки калейдоскопа. Она смирилась со своей тихой, скучной жизнью, не задавала вопросов, пытаясь похоронить прошлое и жить, скрываясь под маской адекватности. И все же, вопреки всем своим благим намерениям и инстинктам, согласилась пересечь Ла-Манш и отправиться на экскурсию по полям сражений. Это был довольно безрассудный поступок.

А теперь, так или иначе, она позволила убедить себя сопровождать дерзкую, властную американку в этот охваченный войной маленький городок в слабой, туманной надежде найти одну-единственную могилу. Истории, рассказанные Джинджер, придавали всему этому реальности. Берти мог бывать здесь – и, вероятнее всего, бывал – одним из тех истосковавшихся по хорошей еде, теплой ванне и ласковому слову парней, с которыми беседовала официантка. Ему наверняка должно было понравиться крепкое бельгийское пиво, он вообще любил пиво. Искал ли он десятиминутных утех с теми женщинами, которые отчаянно старались прокормить своих детей? Она поморщилась и быстро прогнала эту мысль.

Он никогда не был религиозным, и она сомневалась, что он стал бы посещать ту странную часовню под крышей. Но он мог приходить в библиотеку «Тэлбот-хаус», чтобы почитать, и, конечно же, он с удовольствием посещал бы музыкальные вечера, о которых говорила Джинджер.

Руби подошла к окну, выходившему на пустынную в этот час площадь, и попыталась представить, как тут все выглядело во время войны. Прибывают и уходят войсковые части, в кафе и барах полно солдат, по площади снуют грузовики, нарядные офицеры, полные сознания собственной значимости, шагают по своим важным делам туда-сюда у штаба союзных войск, разместившегося в муниципалитете, башня которого все еще высится над площадью. Несмотря на палящие лучи солнца, Руби содрогнулась при мысли о том, как через каменные ворота ратуши тяжелой поступью проходили дезертиры в ожидании наказания или даже смерти за свои проступки.

«Это все проклятые правила, Руби, – писал Берти в одном из писем. – Никто их не знает, пока тебя не уличают в их нарушении. Вот тогда тебе о них расскажут, это уж точно».

Вспомнив его слова, она улыбнулась. А потом, с замиранием сердца, услышала, как в голове раздался его голос, его настоящий голос – голос, который она в своем исступленном горе никак не могла вспомнить, голос, по которому она так долго тосковала.

– Ты был здесь, Берти, верно? Я слышу тебя, мой любимый, – прошептала она.

Теперь она ясно представила его сидящим с друзьями за столиком в кафе. Он заказал бы себе большую кружку пива, скручивая сигарету. Потом рассказал бы какую-то шутку, кто-то следом рассказал бы другую, и, засмеявшись, Берти откинулся бы назад, так что стул стал бы на задние ножки. Она почти слышала, как мать выговаривала Берти: «Не делай так, Альберт, ты сломаешь стул». Он пробежался бы рукой по непослушным вихрам, которые быстро отрастали после каждой стрижки и никак не желали слушаться.

С того дня, как стало известно, что Берти пропал без вести, Руби поняла, что не может больше вести дневник. Никакими словами невозможно было ни высказать, ни описать ее боль. Но его письма, его драгоценные письма хранились в задней части блокнота вместе с теми ужасными уведомлениями, которые они получили от армии. Руби повсюду брала их с собой.

Она подошла к чемодану, который все еще стоял на полу рядом с кроватью, и нашла блокнот. Усевшись за маленький столик рядом с окном, она пролистала его, открыла чистую страницу, взяла карандаш, лизнула грифель и дрожащей рукой поднесла его к листу. А потом начала писать.

Ты был здесь, в Хопсе, Берти. Я уверена в этом. И теперь я тоже здесь, рядом с тобой. Если бы ты попросил меня описать мои сиюминутные эмоции, я бы назвала это «ощущением твоего присутствия». Дело не в какой-то спиритической ерунде (ты меня достаточно хорошо знаешь) – никаких духов и привидений, и подобной чепухи, – просто я чувствую, что ты рядом. Ближе, чем был все эти месяцы.

Тяжесть, навалившаяся на плечи, постепенно отпускала ее, как слабела и ее печаль. Словно написанные слова успокаивали боль, как листок щавеля унимает покалывание от ожога крапивой, как освежает в жаркий день купание в прохладной речке.

Берти, мой дорогой, я делаю все возможное, чтобы найти твою могилу, чтобы почтить твою память, вспомнить о той ужасной жертве, которую ты принес ради нашей страны. Только тогда мы сможем смириться с жизнью без тебя.

Она вздохнула и снова принялась писать, медленно, обдуманно.

Я не была тебе хорошей женой, дорогой Берти. Думаю, что не смогу жить, если не признаюсь в этом и не попрошу у тебя прощения. Пока ты был далеко, пока храбро сражался на фронте, я совершила нечто скверное…

Карандаш застыл в ее руке. Как она могла предать своего возлюбленного с тем лощеным сладкоречивым франтом?

Когда Берти был на войне, она чувствовала себя такой одинокой и потерянной без него. Как-то вечером, спустя несколько месяцев после его отъезда, она встретилась с друзьями, слишком много выпила и стала флиртовать с высоким, элегантно одетым мужчиной, которого едва знала. Уже по тому, как он заказал всем выпивку и угощал всю компанию за столиком своими модными сигаретами, было ясно, что у него много денег, и она обнаружила, что ее восхищает его щедрость.

Ее друзья вернулись домой пораньше, а она осталась с ним, и они продолжали болтать и смеяться. Он предложил проводить ее домой, и это привело к банальному в подобных случаях сюжету: поцелуи и объятия, вспышка животного желания и короткое, поспешное соитие прямо в коридоре, у стены.

Она больше никогда его не видела, но даже сейчас ее мутило от воспоминаний, в горле пекло от жгучей едкой желчи. Какое-то сиюминутное безумие, которое она никогда не простит себе, не говоря уже о том, чтобы ожидать прощения от кого-либо другого – живого или мертвого. Она отбросила карандаш и посмотрела в сторону окна, наблюдая за пылинками, танцующими в лучах солнца.

Именно тогда она заметила гравюру, висящую на стене в тени. Карта Фландрии в рамке из темного дерева. Вокруг карты, по краю гравюры, были небольшие цветные иллюстрации местных достопримечательностей: соборы, старинные здания, знаменитые виды и тому подобное. Или, по крайней мере, такие, какими они выглядели до войны. Вскоре она обнаружила Ипр, его великолепную средневековую Суконную палату, еще не разрушенную, и кафедральный собор, возвышающийся за нею. Более скромный Хоппештадт был проиллюстрирован конной повозкой, перевозившей пивные бочки и символизировавшей славу отменных пивоваров городка. Потом ее внимание привлекло слово «Пашендейл», резанув привычными трепетом и болью. Это название вырвало из ее груди нетерпеливый стон, и она принялась нервно вышагивать по номеру.

Теперь, когда она почувствовала присутствие Берти, ей еще острее захотелось найти его могилу. Все, что ей было нужно, это еще несколько часов на Тайн Коте. За этим она сюда и приехала. Зачем же еще ей быть здесь, если не затем, чтобы выяснить, что с ним произошло? Ей необходимо было исповедаться, попрощаться и попросить у него прощения. Только тогда, возможно, она сможет избавиться от мучительного чувства вины. Невозможно освободиться от этого, просто описав все в дневнике.

Из комнаты Элис никто не ответил. Надев туфли, Руби спустилась вниз, в отельный бар, окна которого выходили на площадь. Сначала она его не заметила в тени, поэтому звук его голоса заставил ее вздрогнуть.

– Ищете свою подружку, дорогуша? Ту дамочку-янки с яркой помадой?

Акцент кокни ни с чем нельзя спутать. Она прищурилась, рассматривая его более внимательно: непослушные медные волосы, немыслимо светлые брови и ресницы, из-за которых на лице застыло постоянное выражение легкого веселья.

– Да, я ищу свою спутницу, мисс Палмер, – ответила она, стараясь быть предельно вежливой. – Вы, случайно, не видели ее?

– Пошла в ту сторону, – сказал он. – Около получаса назад, больше добавить нечего, – признался он. – Я жду клиента, который заказал экскурсию. Организовал машину с водителем и все такое. Прекрасный денек для поездки, правда? А он не появился, чер… – он сдержался. – В любом случае я весь день сижу совсем один. Не желаете выпить?

– Вы очень добры, но нет, спасибо, не сейчас.

Она вернулась в номер и остановилась у окна, наблюдая за людьми на площади. Она чувствовала себя так, словно попала в западню. Церковный колокол отбил полчетвертого. День подходил к концу. Куда могла отправиться Элис?

Потом ей в голову пришла мысль, удивительная в своей простоте. Мистер Смит – экскурсовод, у него не явился клиент, а ей было необходимо попасть на Тайн Кот. Руби, в отличие от Элис, этот человек казался совершенно нормальным. В это время года дни длинные, и ей все равно больше нечего делать в этом маленьком городке. Больше всего ей сейчас хотелось найти Берти.

На миг она заколебалась, но потом отогнала прочь неуверенность. Он солдат. Такой же, как Берти. Может ли она ему довериться? Точного ответа не было, но она знала, что сказал бы Берти; это была его коронная фраза: «Давай, Руби, рискни!»

Быстро, чтобы не успеть передумать, она снова спустилась вниз.

– Сколько вы берете за поездку на Тайн Кот?

– Десять франков плюс пять за водителя и машину, – спешно ответил мистер Смит, и глаза его заблестели. – Так получилось, что я заказал машину на сегодня, но того человека так и не дождался. Ну так что, поедете, мисс?

В ее чемодане был еще нетронутый конверт с бельгийскими франками, который отец Берти сунул ей в руку в последнюю минуту.

– Это меня вполне устроит, мистер Смит, – сказала она.

– Можете звать меня просто Фредди.

– Тогда вы зовите меня Руби.

* * *

Полчаса спустя она сидела на переднем сиденье видавшего виды зеленого фургончика, на дверцах которого с каждой стороны грубым трафаретом было выведено Pain Frais, «Свежий хлеб». Рядом с Руби сидел бельгиец средних лет с изможденным лицом и серо-голубыми синяками под глазами от постоянного недосыпа. Фредди представил его как месье Вермюлена – «он отзывается только на имя Макс». Макс был братом владельца отеля, Мориса Вермюлена. Как выяснилось, он был еще и владельцем лучшей пекарни в городе, и запах свежеиспеченного хлеба пропитал фургон; он смешивался с весьма приятным ароматом табачного дыма от сигареты, которая, казалось, намертво приклеилась к нижней губе Макса. Фредди забрался назад и устроился на двух ящиках для хлеба, оставшихся после утренней доставки.

– Не беспокойтесь обо мне, дорогуша. После тех окопов я умею удобно устраиваться где угодно, – сказал он.

То ли из-за лондонского акцента, то ли из-за грубоватого юмора, такого же, как у Берти, но этот человек вызывал у нее очень теплые чувства. Почему-то в его присутствии она ощущала себя в безопасности. Они коротко переговорили относительно того, куда она хочет поехать и сколько времени займет это путешествие. После этого она быстро приняла решение, взбежала по лестнице, чтобы захватить шляпку и просунуть записку под дверь номера Элис.

Пока фургон грохотал по булыжным мостовым улиц, Руби чувствовала необычную легкость внутри, трепетное ощущение, словно сердце танцует в груди. Потом она поняла: это то самое чувство, которое она испытывала на пароходе, смесь нервного предвкушения и возбуждения. И вот она, девушка, которая боялась опробовать даже новый автобусный маршрут в родном городке, теперь сидит с двумя незнакомыми мужчинами в какой-то непонятной машине в чужой стране. Мучительный страх, который много месяцев, даже лет давил на нее, словно огромный камень в животе, вдруг куда-то исчез.

«Ты только посмотри на меня, Берти. Я еду искать тебя. Я рискнула!»

* * *

Несмотря на то что Фредди явно не говорил ни по-французски, ни по-фламандски, а Макс едва ли знал хоть слово по-английски, мужчинам удавалось поддерживать беглый разговор, состоявший из многозначительного хмыканья, жестов и нескольких общих слов на франко-фламандском, который весьма веселил их и отвлекал Руби от пугающего грохота и лязга фургона.

Путешествие заняло больше времени, чем она помнила по предыдущему дню, Тайн Кот оказался, конечно, гораздо дальше, чем смотрелся на карте на стене ее номера. Но наконец они добрались до Тайн Кота – огромного поля, на котором во всех направлениях виднелись бесконечные ряды простых крестов. Макс поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза, вознамерившись вздремнуть, а они с Фредди выбрались из фургона.

– Доверьтесь мне, я проделывал это много раз, – сказал он. – Мы возьмем каждый по участку, чтобы наверняка ничего не пропустить. Потом перейдем к следующему участку и так далее. Я нашел огромное количество могил, которые значились в армейских документах как неизвестные. Так что никогда не знаешь наперед. Может, нам с вами повезет.

Воодушевленная его оптимизмом, Руби отправилась через поле, следуя по протоптанным подсохшим тропинкам. Она осматривала участок, который ей обозначил мистер Смит. Через несколько рядов от нее он делал то же самое, медленно шагая и проверяя каждую табличку с именем. Они обязательно должны найти могилу ее любимого.

Фредди нашел какого-то другого Бартона, а Руби нашла крест с полустертой надписью А. Бартон. Но потом они заметили, что этот человек был сержантом, так что это не мог быть ее Берти. После еще пары ложных тревог, когда ее сердце на миг замирало в груди, а затем учащенно билось, и по мере того как исчерпывалось время, ее душевный подъем стал сходить на нет. Солнце по-прежнему нещадно палило, и она заметила, что останавливается через каждые несколько шагов, чтобы отереть пот со лба. Таблички с именем рядового Альберта Бартона так нигде и не было.

– Нам еще много осталось проверять?

Он махнул рукой на большой участок слева от нее.

– Вы берите тот участок, а я возьму другой, – ответил мужчина. – Но боюсь, в пять нам придется уехать. Макс должен быть в Хопсе вовремя, чтобы замесить тесто и поставить его подходить. Я иногда по вечерам помогаю ему. Мой дядя был пекарем, поэтому я немного в этом разбираюсь. – Он невесело усмехнулся. – Это помогает мне хоть ненадолго покидать бар и идет на пользу моему кошельку.

– А который сейчас час?

Он вытащил из пиджака потертые железные карманные часы.

– Полпятого.

Осталось всего полчаса. Руби пошла быстрее, читая имена, не останавливаясь. Если бы только они успели обойти все кладбище и перечитать все таблички, пусть бегло, тогда она бы успокоилась, считая, что сделала все возможное, чтобы найти Берти. Время ускользало, а она, казалось, прочла уже все имена, которые существуют на белом свете, кроме имени рядового Альберта Бартона. Они встретились с Фредди на середине последнего участка.

– Ничего? – тихо спросил он.

– Ничего.

– Мне очень жаль, милая, но, думаю, мы уже все осмотрели. Но даже в этом случае вы почти точно знаете, что он покоится где-то здесь, ведь так?

Десятки, нет, сотни могил просто помечены как «одному лишь Богу ведомый». Одним из этих неизвестных мог быть он, но откуда же ей это знать? Она кивнула, не решаясь произнести ни слова, и Фредди осторожно повел ее к ожидавшему их фургону.

По пути к нему их внимание отвлек грузовик, притормозивший рядом. Около двадцати человек спрыгнули с него и выстроились с лопатами и холщовыми мешками на плечах, ожидая приказа. Это были явно китайцы, и Руби стало интересно, что могло привести их на поле боя в Европе.

Появился какой-то высокий человек в капитанской форме, он крикнул по-английски:

– Парни, вы знаете, что делать. У нас осталось всего пять часов светового дня, так что приступайте к работе. Держитесь в пределах размеченных участков и копайте очень и очень осторожно. Собирайте каждый кусочек, каждый осколок. Как только обнаружите какие-то останки, части тел – тотчас зовите меня.

Теперь она поняла, что колышками и веревками, которые она заметила ранее, отмечали зоны поиска сразу за пределами кладбища. Она не могла оторвать взгляд от людей, которые веером разошлись по полю и стали копать землю. Ветер донес до нее запах свежей земли и разложения. Запах тлена.

– Идемте, Руби, это не очень хорошая идея, – поторопил ее Фредди, взяв под локоть, но она заупрямилась.

– Нет, я должна, – возразила она, не позволяя себя увести. – Там может быть Берти!

Почти сразу же после нескольких взмахов лопаты один из солдат окликнул капитана и тот подошел, взял лопату и стал копать, осторожно переворачивая каждый пласт почвы, прежде чем отбросить его прочь. Даже с того места, где стояла Руби, она увидела, что они обнаружили: тело.

Нет, не целое тело. Она смотрела как загипнотизированная, не отрывая глаз. То, что они наконец откопали, оказалось лишь туловищем, все еще в военной форме, без рук и ног. Разрываясь между желанием закрыть глаза и потребностью видеть все, во всем удостовериться, она приросла к месту, не в силах отвести взгляд. Она почувствовала, что ноги как-то сразу ослабли и начали дрожать. С предельной осторожностью трое мужчин подняли останки и аккуратно, почти благоговейно, поместили их на белую ткань, расстеленную на земле. Саван.

Эти бесформенные, кровавые, покрытые землей гниющие останки когда-то были живым человеком, который дышал, любил и был любимым. Он был чьим-то отцом, мужем, сыном или братом.

Только теперь она окончательно осознала полную безнадежность своих поисков. Тела были повсюду. Они еще не были преданы освященной кладбищенской земле, их могилы не были хоть как-то обозначены. Все это поле – точнее, все эти поля, вся эта земля – одно огромное кладбище. Там, где воюют люди, везде остаются тела погибших. И одним из этих погибших мог оказаться Берти. Тут, вероятно, были тела и французских, и бельгийских, и даже немецких солдат.

Перед ее мысленным взором предстала картина: слой за слоем, плотно одно к другому лежат тела – некоторые целые, от некоторых остались лишь конечности – и их невозможно опознать. И все они совсем неглубоко, прямо у нее под ногами – и до самого горизонта.

Мир покачнулся, в ушах зашумело, глаза словно заволокло пеленой – и внезапно все вокруг погрузилось во тьму.

* * *

Она почувствовала, как ее поддерживают чьи-то руки, пытаясь привести ее в сидячее положение, и услышала голос Фредди.

– Не волнуйтесь, дорогая. Я понимаю, это слишком сильное потрясение для вас. Мы отведем вас назад в фургон, и вам скоро полегчает.

Руби ощутила, как все ее тело сотрясается в нервном ознобе. Ее спутник накинул ей на плечи свой пиджак и вручил сомнительной свежести носовой платок.

– Ну-ка, теперь давайте я помогу вам встать.

Она попыталась встать, но даже с его поддержкой не могла устоять. Ноги были словно ватные.

– Простите, что доставила вам столько хлопот, – прошептала Руби. – Это просто…

– Не за что извиняться, – прервал ее Фредди. – Это было действительно шокирующее зрелище. Я и сам к этому привыкнуть не могу. Потому и не хотел, чтобы вы это видели. Сразу понимаешь, скольких еще не нашли. Ну, во всяком случае мы знаем, что они делают все, что могут, чтобы найти людей и похоронить их достойно.

Наконец, после нескольких глотков бренди из его фляжки, Руби сумела собраться с силами и, опираясь на руку Фредди, нетвердой походкой направилась обратно к фургону.

Макс подбросил их обратно в отель.

– Не хотите выпить со мной?

– Я лучше пойду найду свою подругу, – сказала Руби. – Спасибо вам за помощь.

– Жаль, что мы не нашли вашего парня, – заметил он.

– Вы сделали все, что могли. Просто…

– И мне жаль, что вам пришлось наблюдать за работой тех китайских ребят. Это, конечно, шокирует кого угодно.

Как ей объяснить беспросветное отчаяние, сжимавшее сердце? Еще днем она чувствовала, что почти нашла его, а теперь перед глазами стояла картина тех разлагающихся останков, которые по частям вытаскивали из-под земли. Любое из этих тел могло принадлежать ее мужу!

– Как они их идентифицируют?

– Солдатские жетоны, надписи на фуражках, записные книжки. По-разному, – ответил Фредди. – Они все время кого-то находят.

– Они дадут знать семьям?

– Думаю, да, – согласился он. – Хотя, наверное, понадобятся годы, чтобы найти всех и каждого. – Он поднял на нее глаза. – Не оставляйте надежду, Руби.

– Я постараюсь, – пообещала она.

* * *

Элис не было в комнате, и месье Вермюлен не видел ее, но Фредди все еще был в баре.

– Надеюсь, не слишком поздно принять ваше предложение выпить?

– Это доставит мне истинное удовольствие, – радостно признался мистер Смит, протягивая Руби стакан напитка, который он назвал местным пивом. – Это вас взбодрит.

Она осторожно пригубила.

– Хорошо? – спросил он.

– Вкусно.

Хотя пиво было довольно светлым, но обладало удивительно глубоким, богатым вкусом, было одновременно и сладким и горьким, к тому же достаточно холодным, чтобы стакан запотел снаружи. С первого же глотка она поняла, что оно гораздо крепче, чем пиво у нее на родине.

– Позвольте мне оплатить, – предложила Руби, открывая сумочку.

– Нет. Вы мне ничего не должны, дорогая. Морис позволяет мне пропустить стаканчик-другой в обмен на различные мелкие услуги, которые я ему оказываю. – Они были единственными посетителями бара и выбрали столик у двери, ведущей на площадь. – Мне тут нравится, – сказал Фредди, устраиваясь на стуле. – Тут ветерок дует и можно наблюдать за теми, кто проходит мимо.

Некоторое время они сидели молча, глядя на прохожих: мужчины возвращались с работы, женщины несли покупки или выстиранное белье или держали за руку малышей, дети постарше, свободные от школьных занятий, вышли поиграть.

Обыкновенная жизнь. Люди просто продолжают жить, стараются изо всех сил, несмотря на все те ужасы, которые пришлось – и все еще приходится – переживать прямо тут, у порога родного дома.

– Ваша подруга еще не вернулась?

– Я уверена, что она скоро появится.

– Немного странная она, если позволите выразить мое мнение.

– Она американка.

– Это многое объясняет, – ухмыльнулся он, хитро блеснув глазами, обрамленными светлыми ресницами.

– Но она очень щедрая. Мы познакомились на корабле.

– Так где же она была сегодня?

– Честно говоря, я не совсем в курсе. Мы договорились встретиться за чаем, – она взглянула на часы над барной стойкой и пожала плечами.

Он усмехнулся:

– Эти янки думают, что им все будет сходить с рук после того, как они выиграли для нас войну. А кого она ищет?

– Брата. Она считает, что он записался в канадскую часть под чужим именем.

– Молодец парень! Я так понимаю, он не вернулся домой?

– Прошло почти девять месяцев с тех пор, как наступил мир, и они не получали никаких новостей. Она уверена, что этот армейский капеллан по имени Клейтон может помочь ей в поисках.

– Старина Табби? – лицо Фредди посветлело. – Я хорошо его знал. Хороший человек, хоть и святоша. Я думал, он уехал домой.

– Уехал, но он завтра вернется сюда. По словам Джинджер. – Руби сделала еще глоток, наслаждаясь вкусом.

– Скучает по прошлому, да? – вздохнул он, задумчиво рисуя узоры на запотевшем боку стакана. – Иногда я завидую ушедшим. Труднее оставаться здесь, зная, что придется жить дальше, возможно, даже состариться. А их жизнь закончена, иногда так и не начавшись толком.

– Вам разве не тяжело возвращаться на эти кладбища? Как вы выдерживаете?

– Это нелегко объяснить тому, кто не был на фронте. Конечно, война – это чертов ужас, простите мой французский: грязь, вши, крысы, мизерные пайки, идиотские бессмысленные приказы, жизнь в постоянном всепоглощающем страхе, что каждый снаряд, летящий над головой, может отправить тебя в мир иной и каждый твой вздох может стать последним.

Он сделал большой глоток, почти опустошив стакан.

– Но единственное, что держит на плаву изо дня в день, – это друзья. Ты доверяешь им свою жизнь, они доверяют тебе свою. Солдат готов умереть за друзей – и многие умерли. Не знаю… – Его голос дрогнул, и он с трудом сглотнул. Руби испугалась, что он вот-вот заплачет, но он продолжил, слова сыпались из него, словно он не мог удержать их. – Просто… знаете, я чертовски любил этих ребят. Больше, чем кого бы то ни было, даже больше, чем свою старушку-мать, да упокоит Господь ее душу, хотя и совсем другой любовью, уверяю вас. Эта дружба со своими соратниками, когда встречаешься с врагом лицом к лицу, это просто… не хватает слов, чтобы описать. У меня не бог весть какое образование. Ты просто чувствуешь себя живым, как никогда ранее. Для меня огромная честь ощущать подобное. При всех несчастьях, бедах и ужасах, через которые мне пришлось пройти, я ни за что не хотел бы пропустить это.

Он залился краской, смущенный столь бурным выражением эмоций. Руби ободряюще улыбнулась ему в ответ. Его слова неожиданно успокоили ее. Вероятно, то же самое испытывал и Берти: эту мощную связь, эти узы боевого товарищества, эту горячую любовь, которая поддерживала его, позволяла почувствовать себя живым даже перед лицом смерти и разрушения.

Несколько секунд они сидели молча.

– Твои друзья выжили? – мягко спросила она.

– Некоторые из них, – отозвался он. – У нас было несколько встреч, когда мы вернулись домой. Но там все было иначе. Поэтому я вернулся сюда. Там для меня ничего не осталось, и жизнь кажется такой однообразной сейчас, после войны.

– У тебя есть родственники?

Он тяжело вздохнул:

– Жена умерла от рака всего через несколько месяцев после моего возвращения. Я не мог найти работу и пил так много, что ее сестра заявила, что я не гожусь на то, чтобы воспитывать детей. Вероятно, в то время она была права, хотя я немного исправился с тех пор, как приехал сюда. По крайней мере, она обеспечила им нормальную жизнь в семье. Лучше, чем мог бы я, во всяком случае.

– Это печальная история, Фредди. Мне очень жаль.

– Да ладно, девочка, не беспокойся обо мне. – Он снова расплылся в улыбке. – Я выжил. Девять жизней и все такое. – Он потушил сигарету и откинулся на спинку стула. – Было приятно поболтать, но мне уже пора.

– Еще раз спасибо тебе за сегодняшний вечер, – сказала Руби. – И за пиво. Мне очень понравилось.

– Вы оказали мне честь, мадам, – ответил он с шутливым поклоном.

* * *

В блокноте она написала:

Дорогой Берти!

Возможно, я не смогу найти твою могилу, но теперь это уже не так важно. Этот клочок земли, место, где ты, как и многие другие, отдал свою жизнь, делая то, что считал правильным, навсегда останется в моем сердце. Здесь есть один добрый человек по имени Фредди, который рассказал мне немного о том, как это было, как вы сражались бок о бок с боевыми товарищами, как полагались друга на друга, даже любили друг друга. Меня утешает мысль, что ты испытывал то же самое.

Она попросит у него прощения в другой раз.

Глава 10

Марта

Когда они добрались до Хоппештадта, город, казалось, дремал под полуденным солнцем.

Марта надеялась, что теперь, после того как они пережили утомительное путешествие и допрос на таможне, худшее уже позади, но когда месье Мартенс остановился у отеля «Тишина», она вдруг снова почувствовала, что нервничает. Здание не показалось ей привлекательным: закрытые ставнями окна, облупившаяся краска.

– Вы уверены, что он открыт? – повернулась она к спутнику.

– О да. Видите ли, у них просто еще не хватает времени обновить его после войны, – беззаботно пояснил мужчина. – Но внутри тут очень мило.

Она поблагодарила своего нежданного благодетеля, предложила ему несколько банкнот, от которых он категорически отказался, и помахала рукой на прощание. Затем сделала глубокий вдох, собралась с силами, призывая все остатки храбрости, и решительно открыла парадную дверь гостиницы. До них тотчас донесся восхитительный запах растопленного сливочного масла и чеснока.

– Ммм! – пробормотал Отто, следуя за ней через порог в сумрачный холл.

Перед ними тянулся широкий коридор, отделанный деревянными панелями, на полу лежали тканые дорожки веселых расцветок. Тут было по-домашнему уютно, как и обещал месье Мартенс, но вокруг не было видно ни души. Марта нажала кнопку медного колокольчика на стойке регистрации, но когда никто не отозвался, они осторожно двинулись по коридору и открыли дверь с надписью «кафе/бар». Единственным человеком, оказавшимся там, был молодой блондин, который с аппетитом обедал.

– Добрый день, – обратилась к нему Марта. – Вы не знаете, где месье Вермюлен? Я бы хотела получить номер.

– Я не говорю по-французски, – последовал ответ на каком-то непонятном языке. Был ли это фламандский? Или ее смутил его акцент?

– Месье Вермюлен? – повторила она снова. – Я хочу снять номер.

Мужчина оторвался от табурета и крикнул через дверь в задней части бара, назвав кого-то Морисом. Именно в этот момент Марта сообразила, что он говорит по-английски, и это насторожило ее еще больше. Из всех врагов ее страны англичане были самыми худшими.

К ее облегчению, вскоре появился месье Вермюлен. Он казался достаточно дружелюбным, понимал ее французский и не проявлял обещанной склонности излишне размахивать руками. Но стоимость комнат, которую он озвучил, была для нее слишком высока. После короткого разговора он, казалось, сжалился над ними, назвав цену, которую женщина могла позволить себе, предложив, как он выразился, «бюджетный» номер.

– Весьма скромная, – сказал он, ведя их по широкой деревянной лестнице к другой, более узкой витой лестнице на чердак. Комнатка была маленькой и темной, с наклонным потолком и только одной двуспальной кроватью, но это не имело никакого значения: Отто часто забирался к ней в кровать, когда замерзал или когда ему было не по себе. Месье Вермюлен показал ванную комнату и туалет в конце коридора и объяснил, что, поскольку единственный другой номер на этом этаже свободен, эти служебные комнаты в полном их распоряжении.

– Спасибо, нас все устраивает, – сказала Марта. – Мы можем снять комнату на три ночи?

Когда она услышала, что он спускается по лестнице, то смогла наконец вздохнуть свободно и расслабиться. Они были в безопасности, далеко от любопытных ушей и могли говорить по-немецки, не боясь, что их услышат. Отто подошел к слуховому окну, и она двинулась за ним следом. Остановилась за спиной мальчика и обняла его за плечи. Даже за те два дня с тех пор, как они уехали из дому, он, казалось, вырос. Ей пришлось выглядывать из-за его головы, чтобы увидеть за окном неухоженные сады и заброшенные здания позади гостиницы.

– Генрих где-то там, – тихо сказал мальчик. – Это далеко отсюда?

– До Лангемарка? Я не знаю наверняка. Возможно, с полчаса.

– Когда мы его увидим?

– Надеюсь, завтра. Когда сможем найти кого-то, кто нас туда отвезет. – Несколько минут они стояли молча. – Я так гордилась тобой сегодня, Отто, – мягко сказала она. – Там, на границе.

– Они просто глупые, ужасные люди. Но мы выстояли, правда? Теперь мы здесь.

– Я починю кролика, когда мы вернемся домой. Он будет как новенький.

– Все в порядке, мам, он мне больше уже не нужен. Мы можем сейчас пройтись по магазинам? Я умираю с голоду.

– Полчаса. Потом мы пойдем, обещаю.

Марта открыла чемоданчик, достала свои туалетные принадлежности и пошла в ванную. Вся сантехника была чистой и современной, из крана хлынула роскошно горячая вода. Позже она пообещала себе, что примет долгую горячую ванну, но теперь довольствовалась тем, что умылась, почистила зубы и расчесалась. Потом она велела Отто последовать ее примеру, аккуратно выложила помятую сменную одежду в огромный шкаф, который, казалось, занимал четверть комнаты. После этого она сняла туфли, упала на мягкую белую постель и закрыла глаза. Она даже не услышала, как сын вернулся из ванной.

Женщина резко проснулась, когда сын прыгнул на кровать рядом с ней.

– Мы можем уже идти, пока я не умер от голода? – проворчал он.

Бедный мальчик, он пять лет не видел магазинов, на витринах которых было хоть что-то, кроме пустых консервных банок и выцветших от времени пыльных пакетов. После школьных уроков большую часть времени он проводил, стоя в бесконечных очередях за хлебом, сосисками, картофелем и яйцами – практически за всем. И хотя Марта могла терпеть постоянную боль в собственном съежившемся от голода желудке, ей было невыносимо видеть голодным своего сына. Она всегда отдавала ему львиную долю любой еды, которую удавалось найти. Она бы с радостью заморила себя голодом, если бы была уверена, что это облегчит страдания ее мальчика. Но со смертью Карла женщина нашла в себе новую решимость поддерживать собственное здоровье и силы. В конце концов, она – это вся семья Отто, а значит, она должна жить для него.

Как ни уютно ей было лежать на кровати в безопасности этой маленькой комнатушки, она больше не могла игнорировать его мольбы.

* * *

На площади стало оживленнее, террасы кафе заполнили мужчины и женщины, они ели хлеб и колбасу, запивая пивом янтарного цвета.

– Вот так же раньше было и в нашем городе, – прошептала она Отто. – Ты этого не помнишь. Но когда-нибудь все это вернется. «Может быть», – добавила она про себя. Ей стало грустно при воспоминании о том, каким был Берлин до войны, когда они с Карлом встречались после работы, чтобы посидеть в кафе вместе с друзьями и коллегами, о том, как они пили, смеялись и болтали, обсуждая свежие радикальные идеи до самого вечера.

Какие головокружительные это были дни! Старый порядок правил миром, и они свято верили, что впереди у страны светлое будущее. Будущее, которое позволит покончить с нищетой в сельских районах, обеспечит образование для всех, включая женщин, и все граждане старше двадцати одного года, независимо от их дохода или пола, получат право голоса.

Как же они ошибались. Все, что они получили, – разрушительную, уродливо калечащую души и тела войну.

Марта и Отто пошли дальше, вежливо отвечая на все приветствия на своем пути, старательно избегая смотреть кому-то в глаза. Больше всего Марте хотелось найти местечко в каком-то кафе, попробовать местного пива, но она боялась, что при этом ее втянут в беседу. В памяти было еще свежо отношение таможенников: хоть они и находятся под защитой международного права мирного времени, но можно только догадываться, как отреагируют отдельные граждане, если выяснится, что они с Отто – немцы, пусть и заурядные обыватели.

Ей стало неловко от осознания того, насколько необычно они, должно быть, выглядят: высокая женщина средних лет с изголодавшимся, усталым лицом и долговязый подросток в слишком тесной матроске, шортах и кепке. Она откопала в недрах своего шкафа свой лучший саржевый жакет, длинную юбку и шляпку – обычно она хранила этот наряд для собеседований или особых дней в колледже, где преподавала. Наряд был слишком теплым для этого времени года, но дырки, проеденные молью, были тщательно заштопаны. К тому же это все, что у нее было. В Германии с самого начала войны никто не мог позволить себе новую одежду. Было неудивительно, что они привлекли несколько любопытных взглядов.

Они покинули площадь и вышли на улицу, которую видели по дороге в город. Отто первым заметил пекарню.

– Смотри, – прошептал он. – Прямо там, дальше по улице. – И хотя полки были в основном пустыми, сейчас, в середине дня, из лавки доносился непреодолимый аромат свежеиспеченного хлеба, сладкой ванили и жженого сахара, который они уловили еще на подходе.

Они вошли в булочную, где их встретила унылая, суровая женщина.

– Чем могу помочь?

– Можно нам хлеба, пожалуйста, и сладкой выпечки?

– Я посмотрю, что у меня осталось.

Женщина исчезла за дверью и вернулась с корзинкой хлеба разных сортов, маленьким подносом с пирожными, коробкой круглых печений, присыпанных ломтиками миндаля.

Марта выбрала четыре белых булки, четыре маленьких пирожных, украшенных клубникой, и два квадратных кусочка желтого торта с выложенными сверху кусочками засахаренного лимона. Мать с сыном внимательно наблюдали за каждым движением женщины, пока та заворачивала хлеб в газетную страницу и ловко складывала вторую страницу в коробку для тортов. Взяв огрызок карандаша, она написала стоимость на коробке.

Марта чуть не рассмеялась вслух: покупка оказалась такой легкой. Она совсем забыла, что еду можно покупать вот так просто. Да, эта женщина была немного угрюмой сначала, но приняла деньги, не бросив на Марту подозрительного взгляда, и даже едва заметно улыбнулась, когда они с ней попрощались. Им не пришлось выстаивать многочасовые очереди, толкаться с другими покупателями, пробираясь вперед, где продавец непременно накричит, выдернет из рук наличные и чуть ли не швырнет на прилавок неупакованные товары, не удосужившись сказать ни одного вежливого слова.

Зажав под мышкой пакет с хлебом, поручив Отто бумажную упаковку с выпечкой, которую тот нес, как бесценную реликвию, Марта наконец почувствовала, что ее настроение улучшилось и тревога ушла. Они поспешили обратно в отель, в безопасность их маленькой комнатушки под крышей, и стали распаковывать трофеи своей вылазки с такой радостью и предвкушением, как если бы это были рождественские подарки.

– Не ешь слишком много. Испортишь себе аппетит.

– Если это и шутка, то совсем не смешная, – ответил мальчик. За пять последних лет Отто терял аппетит дважды: после того, как ему сообщили о смерти Генриха, и потом, позже, когда скончался его отец.

Иногда они были рады, если на обед у них был только хлеб. Время от времени они навещали брата Карла в деревне, где его жена выращивала овощи и держала тайком запасы яиц, мяса и кукурузы, спрятанные от жадных глаз приезжих чиновников, жаждущих наложить руку на все, чем могли накормить войска.

Но по мере того как голод все больше и больше свирепствовал, отношения между их семьями постепенно портились. Они с Карлом никогда не ждали подачек, всегда платили справедливую цену за еду, но теперь их родственники стали жадными, обдирая семью Марты так же, как и других горожан во время своих «хомячьих туров», названных так потому, что ее деверь с женой возвращались из них с мешками, трещавшими по швам от предметов обихода, которые они получали в обмен на яйца, масло или даже тощую курицу.

Старинные дорожные часы, унаследованные от матери, ушли к ним, так же как и великолепный персидский ковер, украшавший гостиную дома Марты. Неделю или около того после таких посещений они хорошо питались, но их квартира становилась все беднее. Эти поездки резко прекратились, когда жена деверя обозвала их «городскими попрошайками» и отказалась обменять упаковку яиц на латунную лампу, которая стоила во много раз дороже.

Марта опечалилась, вспомнив, как хорошо они проводили время с братом Карла и его женой. Мальчики любили эти поездки на ферму, дали имена всем коровам и свиньям, даже курам. Последний раз они встретились все на похоронах Карла. Их бормотание соболезнований было хотя и вежливым, но каким-то механическим, даже ледяным, словно они считали ее некоторым образом виновной в его смерти. Она сомневалась, что когда-нибудь увидит их снова.

* * *

Отто проглотил булочку раньше, чем она успела его остановить, глаза мальчика при каждом укусе загорались все ярче от восторга.

– Корочка, она такая вкусная! Представляешь, как было бы вкусно, будь она с маслом?

– Я уверена, сегодня вечером у нас будет масло.

– Можно сейчас съесть одно пирожное?

– Где-то через час будет обед. Мы с тобой съедим одно на двоих, а остальные оставим на десерт.

Он откусил кусочек, закатив глаза в экстазе.

– Там внутри заварной крем, мама. Ванильный! Ммм! Пища богов!

– С чего это ты стал вдруг таким поэтичным?

– Заварной крем – моя муза. Я стану знаменитым своими стихами, восхваляющими пирожные.

– Твои книги будут раскупать, как горячие пирожки.

– Я буду водиться со сливками общества.

– А девушки будут слетаться к тебе со всех сторон, как пчелы на мед.

– Да, я такой, я сладкий!

Они упали на кровать, беззаботно смеясь, словно опьянев от сладкого. Звук его смеха, столь редкий в эти дни, наполнил радостью ее сердце. Она притянула сына к себе.

– Я люблю тебя, сынок, – прошептала она, целуя его в лоб.

– Не нужно этих телячьих нежностей, мам, – проворчал он, отстраняясь.

* * *

Воодушевленная успехом их похода за покупками, Марта предложила рискнуть еще раз и найти компанию такси или туристического агента, который мог бы организовать транспорт до Лангемарка.

– Может, поищем завтра?

– Будет лучше, если мы найдем транспорт прямо сейчас, чтобы заказать на завтра. В любом случае сегодня такой прекрасный день, слишком замечательный, чтобы сидеть в четырех стенах.

– Ты иди. Я хочу остаться здесь и почитать книгу, – сказал Отто, устраиваясь поудобнее в кровати.

Она смягчилась. Сын никогда не был прилежным мальчиком, но именно этот роман, перевод «Робинзона Крузо», судя по всему, поглотил его внимание, и она была рада видеть, как он читает запоем.

– Ну ладно. Ни с кем не разговаривай и больше не ешь пирожных.

* * *

Марта спустилась вниз по лестнице и пересекла площадь. К ее облегчению, солнце уже не так пекло, спрятавшись за крыши домов. Она сворачивала в переулок, где заметила ряд магазинчиков, когда к ней подошел невысокий седеющий человек в щегольском берете.

– Добрый день, мадам, – обратился он к ней по-французски с сильным акцентом. – Вы приезжая?

Она осторожно кивнула, и он придвинулся ближе, слишком близко, отчего ей стало не по себе. Его дыхание отдавало пивом.

– Хотите тур по полям боев? Возьмите мою рекламку. – Он вручил ей сильно замусоленный, исписанный от руки листок, который едва ли можно было назвать рекламным проспектом.

– Какой у вас транспорт? – спросила она.

– Автомобиль или автобус для групп более двух человек. А куда вы хотите отправиться?

– Нас только двое: я и мой сын двенадцати лет. Мы хотим посетить Лангемарк.

Налитые кровью глаза цепко впились в нее.

– Лангемарк? Это же немецкое кладбище, мадам.

Марта почувствовала, как по шее потекла предательская струйка пота, но она не должна была терять присутствие духа – она репетировала эту историю много раз.

– Мы – швейцарцы, но сын моей сестры, к сожалению, был призван в германскую армию, – сказала она. – Прискорбно, конечно, но так как она не может путешествовать, она умоляла меня посетить его могилу. Я уверена, вы должны меня понять. Я не могу отказать ей.

Его глаза заблестели:

– Сорок франков.

– Для меня это слишком, месье.

– В Лангемарк. На немецкое кладбище. Сорок, – снова повторил он.

Он шантажировал ее.

– Я не могу позволить себе сорок франков, – возразила она более твердо и вознамерилась уходить, но мужчина последовал за ней.

– Тридцать, мадам?

Она снова покачала головой и продолжила идти. Обязательно должен же быть хоть кто-то, кто мог бы предложить ей меньшую цену.

Он последовал за ней, и женщина зашагала быстрее.

– Двадцать!

Она задумалась на мгновение. Десять франков с человека. Это вполне разумная цена.

– Мы можем поехать завтра утром?

– Конечно. В одиннадцать часов, – кивнул мужчина.

Это было слишком хорошо, чтобы отказываться.

– Это нас устроит, спасибо.

Она затаила дыхание, когда он что-то забормотал про себя и протянул руку:

– Мне нужно нанять машину. Вы платите десять сейчас и десять завтра.

Она быстро достала банкноту из сумочки и вручила ему, пока он не передумал. Мужчина спрятал деньги во внутренний карман своей грязной куртки.

– Где вы остановились?

– Отель «Тишина».

– Увидимся завтра, мадам. Я приду в одиннадцать. – Он приподнял берет и откланялся.

Только после того, как он исчез, Марта сообразила, что он не выдал ей квитанцию. Она снова рассмотрела врученный им листок бумаги. Хоть он и был помятым, но, по крайней мере, на нем значилось имя: месье Г. Питерс.

Ей не терпелось сообщить Отто хорошие новости. Наконец, после всех их сборов средств и планирования, после долгого путешествия и ужасных испытаний на границе, они были на пути в Лангемарк.

«Осталось недолго ждать, Генрих. Увидимся завтра».

Глава 11

Элис

Элис старалась не обращать внимания на понимающие взгляды сурово-вежливого портье в отеле «Гранд». Месье Мартенс еще не вернулся. Не соблаговолит ли мадам подождать в комнате отдыха и выпить кофе или чего-нибудь покрепче?

Это допотопное здание, безусловно, было весьма помпезным, в старомодном французском стиле. Элис была рада, что они решили остановиться в другой гостинице. После деревенского очарования отеля «Тишина» это место подавляло неуютной официальной атмосферой, со своими фальшивыми колоннами, затейливой лепкой, обоями с замысловатыми узорами, тяжелыми портьерами и вычурными стульями. Майор сказал, что во время войны его отвели под офицерскую столовую, и Элис явственно ощущала этот дух привилегированности, запах сигар и виски, которыми командиры, должно быть, наслаждались, пока их подчиненные ютились в казармах или того хуже. Оставшись одна в душной гостиной, Элис испытывала что-то вроде сочувствия к несчастным увядающим в горшках пальмам, кончики листьев которых пожухли, высохли и скрючились.

Когда Даниэль стремительно вошел в комнату, ее нервы были натянуты, как струны пианино. Он опоздал на целых полчаса, поведав ей историю о какой-то швейцарке и ее молчаливом сыне, которых он выручил в Ипре. Она встала, чтобы поприветствовать его, и внезапно ощутила, что язык ее не слушается. Он почти не изменился за эти шесть лет; хоть и не очень высокий, он обладал внушительной фигурой человека, который обязательно обратит на себя внимание в толпе. Возможно, он чуть раздался в талии, овал лица стал более расплывчатым. Но волосы были по-прежнему такими же темными и непослушными, и в глазах, когда он улыбался, появлялся все тот же озорной блеск. А эта его улыбка! Когда он улыбался, казалось, ты – единственный человек в комнате и он улыбается только тебе.

Он взял ее за обе руки и трижды поцеловал в щеки. Затем отступил назад, на расстояние вытянутой руки, и окинул Элис оценивающим взглядом. Взгляд его глаз цвета мореного дуба – глубокий и непостижимый, как всегда.

– Боже мой! Как обычно, такая красивая, Элис!

Его мягкий говор мгновенно перенес ее в тот день, когда они впервые встретились. Она зачарованно наблюдала за ним, пока он, жестикулируя, как истинный галл, говорил о книгах и идеях, о важности хорошего дизайна во всем – от стула до машины – и о том, как здания влияют на людей, которые в них живут. Она тогда подумала, что он – самый восхитительный, самый потрясающий мужчина на свете.

Он подозвал официанта, топтавшегося в дверях.

– Что ты будешь? Чай? Или, может, лимонад?

Элис вспомнила этот вкусный кисло-сладкий напиток, такой освежающий в те душные далекие дни в Париже.

– Это было бы идеально! – сказала она.

Он снова посмотрел на нее, ловя ее взгляд.

– А годы тебя совсем не тронули.

Это была заведомая ложь. Она не строила иллюзий по этому поводу, годы брали свое – и физически, и психологически. Ей было уже двадцать четыре года, и она прекрасно понимала, что румянец юности начал исчезать с ее щек и что крошечные морщинки вокруг глаз и рта все труднее поддаются маскировке. Ее волосы, когда-то такие длинные и пышные, теперь были острижены под ультрамодный боб чуть выше плеч. Та беззаботная юная девочка с почти детским доверием к незнакомцам и ненасытным любопытством к миру, которую он когда-то встретил, куда-то делась, теперь она стала черствее – ее закалили жизненные невзгоды и потери. Она стала более скептичной и осторожной, более мудрой и более сдержанной.

В последний раз, когда она его видела, они прощались со слезами на глазах, обещая скоро встретиться – возможно, уже следующим летом. Их роман был коротким и пылким – их непреодолимо физически влекло друг к другу, и в тот последний вечер в Париже она была, как никогда прежде, готова преступить черту дозволенного.

Они весь вечер гуляли всей компанией, бокал за бокалом поглощая холодное розовое вино. Потом постепенно друзья разошлись. Джулия заявила, что устала, и Даниэль пообещал проводить Элис до дома.

Они болтали и смеялись до тех пор, пока последний графин не опустел, потом вышли из кафе и направились к ее дому вдоль Сены, сверкающей, словно россыпь бриллиантов в свете уличных фонарей. Париж тем теплым весенним вечером был так опьяняюще красив, что она от восторга забывала дышать. Ощущение счастья, переполнявшее Элис, было настолько сильным и острым, что у нее кружилась голова. Они почти дошли до ее дома, когда Даниэль обернулся к ней, взял в ладони ее лицо, словно что-то бесконечно драгоценное, и поцеловал – жарко, требовательно.

– Ко мне? – пробормотал он, будто все уже было договорено заранее. Желание, бурлящее внутри, сделало ее беззаботной и дерзкой. Кипящая кровь текла по венам, словно соревнуясь на скорость со сверкающей в свете фонарей рекой.

Но как только он взял ее за руку и пошел дальше, тихий голосок в голове стал настойчиво нашептывать: воспитанные, приличные девушки берегут себя для будущего мужа. Даже сквозь розовую дымку влюбленности она понимала, что он никогда не станет подходящим мужем; они были слишком молоды, Париж – слишком романтичен, он флиртовал напропалую со всеми девушками. А что, если она забеременеет? Ее репутация будет разрушена, и перспективы удачно выйти замуж уничтожены навсегда. Чувствуя себя неловко, она, как школьница, отстранилась.

– Меня ждет Джулия.

Вернувшись в Америку, она мучительно тосковала по нему, сожалела о том, что не позволила себе до конца отдаться ему. Она воображала это так много раз. И вот теперь он снова перед ней – а она не в силах произнести ни слова.

Им принесли напитки: разбавленный водой мутно-белый лимонный сок, в стакане, доверху наполненном кубиками льда, с ломтиком лимона на краю стакана. К нему подали изящную серебряную тарелочку с сахарной пудрой и две ложечки с длинными ручками.

Когда официант вышел из комнаты, они одновременно нарушили молчание, в один голос произнеся:

– Итак, чем ты занимаешься?

Она засмеялась, чтобы скрыть свое смущение.

– Дамы вперед, – сказал он.

Элис уже забыла, как бегло он говорил по-английски.

Потягивая напиток, она рассказала, как неуютно ей было дома после нескольких месяцев беззаботной жизни в Париже, как она восстала против врожденного консерватизма вашингтонского высшего света, против отупляющего социального круга, против ограничений, которые накладывало на нее положение дочки видного политика. Ей приходилось раз за разом доказывать, что в ее прошлом нет ничего, буквально ничего, что может запятнать его репутацию в будущем.

– Это как жить в смирительной рубашке.

Он сочувственно поджал губы, и новые морщинки в уголках глаз делали его улыбку еще более соблазнительной, чем когда-либо прежде. Она чувствовала, что опять поддается его очарованию.

– Как я рад снова видеть тебя, моя дорогая Элис! – выдохнул он. – Но я подозреваю, что моя удача связана с какой-то твоей потерей – именно утрата близких приводит сюда людей.

Она рассказала ему об исчезновении брата и о своем подозрении, что тот записался под вымышленным именем. Сказала, что вырвалась наперекор желанию родителей; поехала сюда, откуда он посылал весточку в последний раз. Она упомянула Табби Клейтона и сказала, что надеется, что тот может вспомнить, как Сэм заходил в «Тэлбот-хаус».

– Я подумала, может, ты знаешь человека, которого я могла бы расспросить? – призналась Элис.

– Расспросить?

– О том, где мне искать Сэма, чтобы выяснить, что именно с ним произошло, жив он или мертв. Люди всех национальностей, должно быть, ищут своих близких, и я надеялась, что, может, есть какие-то местные организации, которые помогают им в поисках.

Он пожал плечами, выражение его лица было скептическим.

– Тут столько солдат пропало без вести и столько людей их разыскивают! Но я, конечно, попытаюсь выяснить что-то для тебя.

– Если бы я только могла найти хоть малейшую зацепку, за которую можно ухватиться в поисках, хоть какой-то намек! Это лучше, чем невыносимая тяжесть, когда совсем ничего не знаешь… – она замолкла. Ей неизвестно, через что пришлось пройти самому Даниэлю. – Конечно, это невозможно сравнить с тем, что твоя страна захвачена врагом и разрушена.

– Потерять любимого человека всегда ужасно, где бы и кто бы ты ни был.

Повисла короткая пауза, полная недосказанности.

– А как насчет тебя? Я была так счастлива получить твой ответ на мое письмо! Я подумала, что ты мог уйти на войну, и, конечно, боялась худшего. Я так рада, что ты…

Он вздохнул, на лицо набежала тень.

– Но если не хочешь, не говори…

– Просто я чувствую себя виноватым, – тихо вздохнул он. – Потому что мне не пришлось воевать. Я записался, конечно, но меня послали в штаб в Париже, я занимался инфраструктурой и обеспечением. Думаю, они решили, что раз я учился на архитектора, то разбираюсь в строительстве, – он невесело рассмеялся. – Знаю, сколько тысяч бетонных блоков, сколько мешков с песком заказать и все такое. Вряд ли я учился именно этому три года.

Он добавил ложечку с горкой сахарной пудры к напитку и помешивал, пока сахар полностью не растворился. Она так хорошо помнила это движение – он всегда так делал, когда они сидели в кафе на улице Ливр рядом с коллежем, где оба учились. Помнила эти загадочные паузы между фразами, когда она, затаив дыхание, ждала, что он скажет дальше.

– Я злился, что мне не разрешают ехать на фронт, – продолжил он. – Чувствовал себя неполноценным. Умолял, чтобы меня отпустили. А потом погибли мой брат и два кузена. Почти все парни моего возраста прошли этот путь. Либо их убили, либо они вернулись сломленными, без рук или ног, или со страшными шрамами. Конечно, мне повезло, но я ощущаю себя виноватым. – Он ударил себя в грудь повыше сердца крепко сжатым кулаком. – Мои родители возносят молитвы, что я остался жив. Но я все равно чувствую себя трусом.

– Ты не трус, Даниэль. Я уверена в этом. И сожалею о твоем брате.

– Не думаю, что мои родители когда-нибудь оправятся.

– Я чувствую то же самое. Так ужасно осознавать, что ты – последний, кто остался у них, и ничего не можешь исправить.

Он снова задумчиво кивнул. Спустя несколько секунд он выпрямился, вздохнул и посмотрел прямо в глаза Элис:

– Знаешь, я никогда не забывал, как мы проводили время в Париже.

Она вдруг почувствовала головокружение, словно от его напряженного взгляда у нее в легких кончился весь воздух.

– Я тоже.

– Ты по-прежнему такая красивая! – Он наклонился и взял ее за руку. Элис ощутила, как жар поднимается от кисти вверх к плечу и ее тянет к этому мужчине, как прежде. Все идет слишком быстро, одернула она себя.

Убрав руку, она откинулась на стуле:

– Я должна тебе кое-что сказать.

– Продолжай, – подтолкнул он ее, вопросительно изогнув одну бровь. Она и забыла, как любила наблюдать за выражением его лица.

– Я помолвлена и скоро выхожу замуж.

– А! – Он помолчал. – Хочешь рассказать мне о нем?

– Не очень. А ты? Ты женат?

– У меня есть подруга. И собственная практика в Лилле, я говорил тебе? Думаю, мы поженимся, как только я стану на ноги.

Она испытала некоторое облегчение, но с другой стороны чувствовала себя так, словно из нее выкачали весь воздух. Все, что она знала, – она не вынесет, если это станет их последней встречей. В этот момент до них донесся звон церковного колокола.

– Уже пять часов? Мне нужно возвращаться, – сказала она.

– Почему бы тебе не поужинать со мной сегодня? Шеф-повар уже приступил к стряпне – чувствуешь запах?

Она, конечно, чувствовала – и это заставляло ее рот наполняться слюной, но она не могла бросить Руби.

– Моя подруга будет ломать голову, куда я подевалась, и будет меня ждать.

– Подруга?

– Она англичанка, я встретила ее на пароме. Она ищет могилу своего мужа. Почему бы тебе не зайти в гостиницу «Тишина», выпить после ужина. Ты можешь с ней познакомиться.

Она представила, как знакомит их друг с другом. Они проведут приятный вечер в компании друг друга. Он – просто старый друг; в их встрече нет ничего таинственного, все совершенно естественно, нормально. Что в этом может быть такого?

Он бросил на нее вопросительный взгляд.

– Где-то около восьми, – сказала она.

– Ладно, ладно, моя американская красавица, – сказал он, пародируя американский акцент. Он взял ее руку и поцеловал. – Увидимся позже.

Глава 12

Марта

При первом звуке гонга, приглашающего на ужин, Отто вскочил со стула, уронив книгу на пол.

– Ужин! Ура! Пойдем, мама.

Аппетитные запахи разносились по всему отелю еще с раннего вечера. Они ползли вверх по лестнице, просачивались через щели в полу: жареные лук и чеснок, запеченное мясо и выпечка, поднимающаяся в духовке. Все напоминало Марте о довоенном доме, когда там было вдосталь мяса, масла и настоящей пекарской муки.

Перед отъездом из Берлина она пошла в городскую библиотеку и взяла там путеводитель по Бельгии 1910 года. «Будь то Валлония, Фландрия или Брюссель, вы всегда сможете насладиться широким выбором местных блюд европейской кухни и гастрономическими изысками мирового класса», – говорилось в нем.

И все же теперь у нее, казалось, пропал аппетит. В душе снова поднялась волна страха – страха, что ее вовлекут в разговор и разоблачат. Воспоминание об испытании, через которое пришлось пройти на границе, – неужели это действительно было утром? – было еще слишком свежо. За ужином соберутся представители самых разных национальностей: бельгийцы, англичане, французы. Если бы она приехала одна, то могла бы заказать ужин в номер. Но Отто так давно мечтал поужинать в настоящем ресторане, с белыми скатертями и столовым серебром!

Она снова напомнила ему правила поведения:

– Не говори по-немецки – ни слова, даже шепотом. И не забывай о том, как себя вести за столом. Мы же не хотим привлечь к себе внимание!

– Да, да, – пробормотал он в ответ, уже положив руку на дверную ручку. – Идем скорее!

– Послушай меня, Отто, – она схватила его за плечо. – Это важно! Ты понимаешь, почему это так важно?

– Потому что мы не хотим, чтобы они узнали, что мы немцы, ведь они ненавидят нас, – ответил он, нахмурился и добавил: – Ну, я тоже их ненавижу.

– Если кто-нибудь задаст тебе вопрос, вежливо улыбнись и повернись ко мне, я отвечу. Ты понял?

– Да, мама, – он изобразил натянутую улыбку. – Теперь мы можем идти ужинать? Я ужасно голодный!

* * *

Она с облегчением обнаружила, что они первыми пришли в столовую. Здесь, казалось, пунктуальность ценилась не очень высоко. Марта попыталась убедить себя, что им, может, и не придется ни с кем говорить. Женщина попросила столик где-нибудь в уголке.

Когда официантка принесла хлеб, Отто набросился на него как голодный зверь, не дождавшись, пока та отойдет.

– Манеры, мой мальчик! – прошипела мать.

– Смотри, масло! – прошептал он, и глаза его округлились от удивления. – Они что, каждый день его едят?

– Теперь, думаю, да. В войну они голодали точно так же, как и мы. Просто они получили помощь от своих друзей-американцев, – пояснила Марта.

– Они все – грязные свиньи, – пробормотал он с полным ртом. – Но масло у них хорошее.

– Тссс, больше не говори. Только на французском, пожалуйста. Помни, что ты обещал.

Принесли их заказ, щедрые порции фрикаделек в соусе из темного пива, которые подали с гарниром из восхитительного восково-желтого картофеля. Она смотрела, как ее сын жадно заглатывает все это, и завидовала его здоровому аппетиту. Ее собственный желудок так сжался за годы вынужденного голода, что просто не мог справиться с кучей сытной пищи так скоро после их пиршества выпечкой всего несколько часов назад. Она незаметно заменила свою наполовину полную тарелку на пустую тарелку сына, и вскоре ее тарелка тоже опустела.

Столовая постепенно заполнялась парами или небольшими группами людей, оживленно обсуждавших события прошедшего дня. Они вежливо обменивались приветствиями с Мартой и, к ее облегчению, не спешили вовлекать ее в беседу. Но при всем их дружелюбии, наблюдая, как ее сотрапезники заказывают блюда и дегустируют вина, Марта заметила, что в ней нарастает чувство обиды, даже горечи. Они были так беззаботны, так легко воспринимали окружающее, болтали на нескольких языках: французском, английском, фламандском и других языках, которые она не могла распознать.

Они не глотали свой ужин жадно и торопливо, как немцы, в страхе, что это может оказаться их последней трапезой, а сначала опускали головы к тарелкам, чтобы понюхать, прежде чем попробовать блюдо маленькими осторожными кусочками, восхищаясь, обсуждая достоинства местной кухни.

Когда подали вино, месье Вермюлен лично и весьма церемонно стал разливать его, перекинув белоснежную салфетку через правую руку, а левую спрятав за спину. Гости подносили бокалы к свету, любовались цветом, взбалтывали возбуждающий напиток, потом, пригубив совсем чуть-чуть, смаковали и воспитанно одобрительно кивали головами. Они явно были искушенными ценителями, с изысканными, элегантными манерами.

Оставался свободным только один столик, стоявший ближе всего к тому месту, где сидели Марта и Отто. Женщина молилась, чтобы он так и остался свободным, но вскоре в зал вошли две молодые дамы. Сестры? Нет, быть такого не может. Та, что шла впереди, была высокой, на ней был роскошный, броский ярко-красный жакет, который сочетался по цвету с ее помадой. Стильная стрижка боб была, как у актрис в немом кино. Вторая, следовавшая на несколько шагов позади, выглядела моложе – она, пожалуй, годилась Марте в дочери. Она была ниже, чем ее спутница, и выглядела довольно заурядно. Волосы собраны в незатейливый пучок, а скверно скроенная одежда плохо на ней сидела.

Высокая дама заговорила первой.

– Добрый вечер, – поздоровалась она. – Как поживаете?

– Прошу прощения. Je ne parle pas Anglais, – ответила Марта. На самом деле она понимала несколько слов, но не хотела вступать в разговор.

Женщина заговорила снова, на этот раз по-французски, с изысканным парижским прононсом.

– Меня зовут Элис Палмер, я приехала из Америки. Рада познакомиться. Это моя подруга, Руби Бартон. Она англичанка. – Вторая девушка поприветствовала Марту, застенчиво кивнув.

Той не хотелось показаться невежливой после такого дружелюбного приветствия.

– Добрый вечер. Я – Марта Вебер.

– А кто этот милый молодой человек?

– Мой сын Отто. Поздоровайся, Отто.

– Bonsoir, mesdames, – неловко пробормотал тот, и прыщи на его щеках покраснели еще сильнее.

– И вам доброго вечера, юноша, – ответила ему американка с яркой помадой на губах, потом снова повернулась к Марте. – Скажите, мадам Вебер, что вы ели сегодня? Вы порекомендуете это блюдо?

– Фрикадельки. Очень вкусные, – ответила Марта, пытаясь вычислить, как скоро можно будет выйти из-за стола, не показавшись грубой.

– Да, фрикадельки – хороший выбор. Спасибо за совет. А что пили, вино или пиво?

– Сегодня – только воду, – ответила Марта. – После долгого путешествия.

– Только воду. А вы издалека приехали?

– Из Швейцарии.

– Швейцария! Как чудесно! Я была там всего один раз. Меня просто очаровали ваши горы. Альпы. Вы живете в горах?

– Недалеко, в Женеве.

– Женева? У вас там восхитительное озеро.

Что за странная привычка у женщины повторять все, что она говорит. Может, в Америке так принято? Это как-то очень походило на допрос.

– Извините, надеюсь, вам понравился ужин? – спросила подошедшая к их столику мадам Вермюлен, одобрительно кивая на вылизанную тарелку Отто и пустую корзиночку из-под хлеба.

– Да, все хорошо, спасибо, – ответила Марта. – Очень вкусно.

Хозяйка с гордостью улыбнулась.

– Подливка готовится из пива, которое мы варим здесь, в Хоппештадте, – пояснила она. – Мы славимся своим пивом. Могу ли я соблазнить вас десертом?

– Нет, спасибо, мы так устали с дороги, – такое оправдание идеально подошло. – Думаю, мы закажем кофе и горячий шоколад в номер.

– Конечно, мадам.

Марта почувствовала, как Отто дергает ее за рукав.

– У нас еще осталась та выпечка, – сказала она и взъерошила волосы сына, пользуясь тем, что на людях он не может ей возражать. Она отодвинула стул и поднялась на ноги. – Пойдем, Отто. Хорошего вам вечера, дамы, – добавила она. – Приятного ужина.

– Приятно познакомиться. Возможно, встретимся завтра, – ответила американка.

«Я искренне надеюсь, что нет, – подумала Марта, вынужденно улыбаясь в ответ на улыбки других посетителей ресторана, пока они с Отто шли к двери. – Какая же это странная, не соответствующая друг другу пара, – думалось ей. – Американка слишком жизнерадостная, болтливая, слишком любопытная, а англичанка такая тихая и замкнутая, с землистой кожей и серыми тенями, которые залегли под глазами». «Лицо застыло скорбной маской», – это выражение тотчас напомнило Марте о ее собственной утрате.

* * *

С приближением дня отъезда Марта, несмотря на все свои страхи, мечтала поскорей найти могилу старшего сына и оставить там письмо и медаль его прадедушки, выполнив тем самым последнюю волю Карла. По крайней мере, она будет знать, где он похоронен, и сможет должным образом попрощаться. Но сейчас она лежала в темноте среди белоснежных простыней, и рядом с ней тихонечко посапывал Отто. И перспектива найти могилу сына теперь уже казалась ей пугающей и какой-то ошеломляющей.

Она понятия не имела, чего ожидать. Из хаоса и опустошения, которые они наблюдали из поезда, было невозможно представить кладбище, такое, каким оно было у них дома, с аккуратно подстриженными травянистыми дорожками и тщательно ухоженными клумбами между рядами крестов, установленных с военной точностью. Нет, нужно понижать планку, чтобы подготовить себя к тому, что она может увидеть в реальности: все неизбежно будет выглядеть иначе, это кладбище может оказаться на самом деле довольно пугающим местом.

Как будет выглядеть могила? Как написано его имя? Отто зашевелился во сне, когда она невольно содрогнулась, представив, как на дереве или в камне вырезаны слова: «Рядовой Генрих Вебер, 1897–1915». Как бы отреагировала любая мать, находясь на месте, где под землей лежит ее любимое дитя, ее кровиночка, плоть и кровь, сын, которого она растила и пестовала восемнадцать лет; умный, красивый юноша, на которого она возлагала такие большие надежды? Она молила небеса, чтобы, когда настанет этот момент, у нее хватило мужества сохранить достоинство, хотя бы ради Отто.

Но что, если после стольких надежд и ожиданий, после этого трудного и дорогого путешествия им даже не удастся найти его могилу? Они до сих пор не получили никакого официального подтверждения, только рассказы родственников друзей и сослуживцев Генриха. Неужто медаль прадеда Генриха так и уедет с ней обратно в Германию? Перспектива была слишком мрачной, чтобы обдумывать ее.

Марта вздохнула и повернулась на бок, обхватив обеими руками спящего сына. Тепло его тела, как всегда, сотворило чудо: через несколько минут она спала.

Глава 13

Руби

– Какая странная пара, – прошептала Элис через стол.

Руби они вовсе не показались странными, просто было жаль этих двоих, ее поразили их впалые щеки, изможденные лица. Женщина, чьи темные с проседью волосы зачесаны назад и собраны в узел, казалось, подавлена горем, которое словно тонким слоем окутывало всю ее фигуру. Руби узнала эту глухую тоску, на лице ее матери застыла такая же, после того как умер отец.

Мальчик едва произнес пару слов и почти все время сидел, уставившись в скатерть, бормотал что-то неразборчивое только тогда, когда мать что-то ему говорила. По мнению Руби, ему было около десяти-одиннадцати лет, глаза казались слишком большими на исхудалом лице, покрытом подростковой угревой сыпью, а волосы подстрижены настолько коротко, что сквозь них просвечивала кожа головы. Женщина была одета в твидовый пиджак, более подходящий для зимы, а одежда мальчика казалась на пару размеров меньше: узкие запястья торчали из рукавов причудливой матроски.

– Я правильно расслышала – она сказала, что приехала из Женевы?

– Они швейцарцы. Наверное, поэтому у нее такой странный акцент, – ответила Элис. – Интересно, что их сюда привело? Швейцария ведь не участвовала в войне.

Руби задумчиво намазывала хлеб маслом, а Элис продолжала болтать:

– Я бы вряд ли привезла сюда ребенка. А ты? Тебе не кажется, что это может быть немного опасно для психики в таком возрасте?

– Может, дома за ним некому присматривать.

– Ты видела, во что она была одета? Что-то из прошлого века. Шерстяная саржа в июле! И вырядить мальчика в этот матросский костюм! Бедный ребенок!

Руби почувствовала себя неуютно, ей не хотелось обсуждать мать с сыном.

– Так, а где ты была сегодня днем? Я заходила к тебе в три, но тебя не было в номере.

– Извини, – беззаботно ответила Элис. – Я ходила встретиться с другом, и это заняло несколько больше времени, чем я планировала.

– С другом?

Как у Элис мог быть здесь, в Хоппештадте, друг?

– Мы познакомились давным-давно. Это очень длинная история.

– Но я думала, ты приехала сюда, чтобы найти брата.

– Конечно, я здесь именно для этого. Поэтому я и связалась с этим другом, поскольку он живет в Лилле, вот я и подумала, что он может знать кого-нибудь из местных или какие-нибудь организации, которые могли бы мне помочь.

– А он знает?

– Он выяснит для меня. – Руби впервые заметила брешь в непоколебимой уверенности молодой американки. Помада чуть смазана, волосы слегка растрепаны, на красивой белоснежной блузе на груди – едва заметное пятнышко от чая.

– Ты что-то недоговариваешь, Элис?

– Это не то, что ты думаешь. Я знала, что Даниэль был в этом районе, и просто подумала, что…

Даниэль? В том, как она произнесла его имя, сквозила такая невысказанная нежность. Очевидно, этот человек значил для Элис больше, чем просто друг. В этот момент подали вино, темно-красное, вкусное, с насыщенным ароматом.

Элис сделала глоток и поставила бокал на стол.

– Ладно, хватит обо мне. А чем ты занималась?

– Я ездила на Тайн Кот.

– О боже мой! На Тайн Кот? А как ты туда добралась?

– С Фредди. Мистером Смитом.

– С тем англичанином? Но как же он вел машину, у него всего одна рука?!

– Человек по имени Макс отвез нас в своем фургоне. Фредди помог мне, и мы ходили и искали часа полтора, но не нашли никаких следов Берти, а потом мы увидели целую кучу китайцев, которые откапывали тела из-под земли. – Она поморщилась.

– Как ужасно! Тебе следовало подождать, я бы поехала с тобой. Ты такая смелая, что отправилась туда одна!

– Это была пустая трата времени, я так и не смогла найти его. Но Фредди был очень добр. Знаешь, несмотря на внешность, он настоящий джентльмен.

– Бедняга! Как думаешь, есть ли смысл снова поехать туда, но уже вдвоем?

Руби покачала головой и вздохнула:

– Мы посмотрели довольно тщательно. Мне просто нужно привыкнуть к мысли, что у него нет могилы. Или что он похоронен где-то в другом месте, одним небесам известно где.

– А может быть, он жив? – предположила Элис.

– Мне бы очень хотелось в это верить, но я должна рассуждать здраво. Где бы он мог быть все эти месяцы?

– Где угодно, он мог просто где-то прятаться. Выживших находят до сих пор.

– Ты действительно веришь, что твой брат выжил?..

– Верю, – вздохнула Элис. – Я бы не вынесла, если бы он погиб. Поэтому он должен быть жив, и я собираюсь найти его.

* * *

– Сегодня был такой трудный день! Думаю, мы заслужили по стаканчику перед сном, – сказала Элис, когда они закончили есть. – Даниэль собирается зайти познакомиться с тобой.

Сердце Руби упало. Она уже представляла, как свернется калачиком на своей большой кровати и, возможно, напишет что-нибудь в своем дневнике, перед тем как уснуть пораньше. Но теперь она вряд ли могла это сделать, не показавшись невежливой. Подруги сели у открытых дверей и смотрели на площадь, где люди прогуливались, беседовали или наслаждались пивом за столиком кафе на противоположной стороне площади. В розово-лиловом закатном небе щебетали ласточки. Трудно было поверить, что всего восемь месяцев назад это место было центром расположения армии союзников и до фронта было рукой подать. То самое место, где, возможно, мог бы посидеть ее Берти и выпить пару кружек пива, перед тем как возвращаться назад в грязь и хаос окопов, даже не догадываясь, чем занималась его вероломная жена дома.

– О чем задумалась? – спросила Элис, вернувшись с виски для себя и чашечкой кофе для Руби.

– Да ни о чем. Когда ты ожидаешь своего друга?

– О, Руби, не нужно ничего подозревать, – рассмеялась Элис.

– Ну, если честно, это действительно немного подозрительно, – пожала плечами Руби.

– Поможет, если я объясню? У нас был небольшой флирт, но это было шесть лет назад, когда мы оба учились в Сорбонне. Я не могла, проделав весь этот путь, побывав на его родине, не связаться с ним. Я знала, что он готовится стать архитектором, поэтому мы поискали его имя во французском бизнес-каталоге – отец моей подруги Джулии – дипломат, и он знает, как это делается. Ну, и я послала ему телеграмму.

– И пламя страсти вспыхнуло с новой силой?

– Полагаю, можно и так сказать. – Элис не знала, почему у нее вырвалась эта фраза.

– Давняя утихшая страсть – опасная штука, – произнесла Руби.

– Ого! Это прозвучало довольно проникновенно. – Элис вопросительно подняла бровь. – И что же с тобой случилось?

Руби пожала плечами:

– Я просто немного обожглась, вот и все. Это было давным-давно.

– Продолжай.

– Я никогда никому не рассказывала об этом прежде. «Зачем я это начала?»

– Ну, не хочешь – не рассказывай.

– Да там и нечего особо рассказывать, если честно. Довольно банальная история. Просто секс на одну ночь – какой-то глупый, незначительный. Мне было одиноко, а он был таким очаровательным, заставил меня смеяться, к тому же я слишком много выпила. А вскоре после этого мы получили письмо о пропаже Берти. Я узрела в этом нечто вроде божественного возмездия, если хочешь. И теперь никак не могу избавиться от чувства вины. Оно просто разъедает тебя изнутри и не отпускает ни на мгновение. Частично именно поэтому я так отчаянно хочу найти могилу Берти, чтобы признаться ему и попросить прощения.

– О боже мой! Бедняжка!

– Не могу отделаться от мысли, что, если бы я не изменила, Берти остался бы жив. – Руби сглотнула чуть не плача. Элис перегнулась через стол и положила руку ей на плечо:

– Ты же знаешь, что это не так.

– Но мой мозг так считает, – вздохнула Руби. – И я ничего не могу с этим поделать.

– Я буду осмотрительна, обещаю, – сказала Элис.

* * *

Как только Элис представила их друг другу, Руби сразу поняла, чем он так привлек Элис. Даниэль Мартенс не был ни высоким, ни особенно красивым в каком-то классическом понимании, но он излучал уверенность и необъяснимое обаяние, которое она сразу почувствовала – и насторожилась.

Его глаза сверкали, когда в ответ на расспросы Элис он страстно рассказывал на превосходном английском о своей работе, о том, как бельгийцы возмутились британским предложением оставить Ипр в руинах – что-то вроде памятника погибшим в зоне боевых действий – и как они пытались убедить власти позволить им восстановить Суконную палату в ее первозданном виде.

– Это – сердце Ипра, – сказал он. – Суконная палата и собор. Восстанавливать их – все равно что собирать объемную трехмерную головоломку. Но это очень интересный и захватывающий проект. Только бы нам удалось собрать на него достаточно денег!

В его присутствии поведение Элис изменилось. Даже тон ее голоса стал более мягким, женственным, менее резким. Химия между этими двумя, безусловно, была. Когда они заказали по второй порции выпивки, тон разговора стал более игривым. Руби все больше чувствовала себя третьей лишней. Поэтому очень скоро она, притворно зевнув, стала прощаться.

– Пора спать, – сказала она. – Всего доброго, месье Мартенс, приятно было познакомиться. Увидимся за завтраком, Элис.

* * *

Гораздо позже, когда Руби проспала, казалось, несколько часов, ее разбудил скрип половиц в коридоре. Она предположила, что это прибыли новые постояльцы, но потом услышала приглушенное хихиканье и кто-то шепотом выругался с американским акцентом. Несомненно Элис.

Руби неподвижно лежала в постели, сердце колотилось в груди, уши чутко прислушивались к тому, что происходило за стеной: глубокий тембр мужского голоса, скрип кровати. Она была потрясена. Неужели у Элис хватило наглости пригласить этого человека в свой номер?

Но было еще одно ощущение, которое Руби не могла понять, пока ее собственное тело не выдало ее. В тишине ее воображение начало рисовать сцену: все более страстные поцелуи, медленное раздевание. В темноте она почувствовала, что краснеет. Она завидовала их близости. Прошло так много времени, что Руби едва могла вспомнить, каково это – целоваться с мужчиной, не говоря уже о том, чтобы чувствовать на теле прикосновение мужских рук. Вопреки всем своим моральным принципам, она начала испытывать все возрастающее желание.

Это было так давно – будто совсем в другой жизни, – но настойчивое, мучительное чувство вины за то минутное безрассудство преследовало ее по сей день. Ее тошнило от угрызений совести, от страха перед нежелательной беременностью и от отвращения к самой себе из-за того, что она предала Берти в тот самый момент, когда ему приходилось переживать лишения и трудности там, по ту сторону пролива. Всего в двухстах милях от нее.

Когда пришло письмо с сообщением, что Берти пропал без вести, все стало ясно: это наказание за ее неверность. «Если бы я не была так слаба, – упрекала она себя, – возможно, Берти был бы еще жив». И как бы она ни пыталась урезонить себя, что божественного возмездия не существует, что судьба Берти – чистое совпадение, не имеющее ничего общего с ее «грехопадением», как она это называла в душе, она никак не могла избавиться от разъедающего душу чувства вины, которое отравляло все ее воспоминания.

Это был самый ужасный момент в ее жизни. Она считала себя никчемной, не заслуживающей жизни. В один из самых темных дней она пошла к аптекарю и купила аспирин. После того как ее мать легла спать, Руби взяла из кухонного шкафа старую бутылку бренди, оставшуюся после смерти отца. Задыхаясь и давясь, она все-таки выпила все это.

Следующее, что она помнила, – как лежала в луже собственной рвоты, мать трясла ее за плечи, причитала и звала по имени. На следующий день она очнулась в больнице, мать по-прежнему была рядом с ней – бледное круглое, как луна, лицо – близко-близко к ее собственному. Мать держала Руби за руку и постоянно повторяла, что все будет хорошо.

Лучше, конечно, не стало, но вскоре ей позволили вернуться домой и посчитали, что она уже достаточно здорова, чтобы через неделю вернуться на работу. «Просто простуда» – такова была официальная версия. Ни она, ни мать никогда не говорили об этом. Горе запечатало каждую в своем собственном мирке, и они лишь тщательно оберегали болевые точки друг друга. Жизнь шла своим чередом.

* * *

Она затаила дыхание, снова прислушиваясь, но ничего больше не услышала. Либо Даниэль уже ушел – хотя она не услышала ни звука открывающейся и закрывающейся двери, ни скрипа половиц, – либо они просто молча отдыхали в объятиях друг друга. Руби села и включила свет, достала дневник и прочитала то, что написала несколькими часами ранее, а потом так яростно вычеркнула.

Затем, взяв карандаш, начала новый абзац:

Дорогой Берти!

Я должна рассказать тебе нечто ужасное, что я совершила давным-давно, когда ты был еще жив. Понимаешь, ты был так далеко, и мне было так одиноко без тебя… И я встретила одного человека, который рассмешил меня, заставил почувствовать себя особенной, красивой…

Пятнадцать минут спустя она остановилась и перечитала написанное. Потом, задумчиво пожевав кончик карандаша, дописала:

Вот видишь, Берти, теперь, когда ты мертв, я не могу загладить свою вину или попросить у тебя прощения. Но я должна жить дальше, потому что альтернативы нет. И поэтому единственный выход – это найти способ простить саму себя. Я не знаю, как это сделать, но приезд сюда поможет мне с чего-то начать.

Глава 14

Элис

Элис проснулась оттого, что ее тошнило и во рту пересохло. Желудок сводило спазмами. Она обнаружила, что лежит на кровати, полностью одетая и даже в ботинках. Солнечный свет тоненькими полосками лился сквозь планки ставней.

Из-за двери донесся голос Руби:

– Ты идешь на завтрак? Мы в десять встречаемся с капелланом, помнишь?

– Спускайся вниз. Я буду через пятнадцать минут, – через силу выговорила Элис. От напряжения в голове пульсировала боль. Который час?

Даниэль уговорил ее закончить вечер бренди – напитком, который она почти никогда не пила. К тому же им подали, как ей показалось, двойную дозу, хотя это трудно было определить в огромных бокалах размером с теннисный мяч. До этого она уже выпила два бокала красного вина за обедом, а после, за ужином с Руби, выпила виски. Потом он настоял, что они должны попробовать бельгийское пиво, очень вкусное, которое, хоть и было довольно светлым, оказалось крепким.

После этого коньяк показался сладким и вкусным, он приятно согревал горло и желудок. Они заказали еще. К этому времени они остались в баре одни, не считая Мориса, который шумно мыл посуду в подсобке за барной стойкой.

– Мне пора спать, – Элис казалось, что ее язык не вмещается во рту.

Только когда она встала и обнаружила, что голова кружится как волчок, то поняла, насколько сильно перебрала спиртного. Она так наслаждалась возможностью снова быть рядом с Даниэлем, говорить с ним о чем-то серьезном или просто беззаботно шутить – она уже много лет так не смеялась, – что совсем не заметила, как перестаралась с алкоголем.

– Ух ты! – Она почувствовала, как его рука удерживает ее и направляет в сторону двери.

– Давай выйдем на свежий воздух. Это поможет голове проясниться.

Они повернули за угол в тень, и, прежде чем она смогла понять, что происходит, он обхватил ее лицо ладонями, так глубоко заглядывая в глаза, словно она была для него заветным сокровищем. Затем притянул ее к себе и накрыл губами ее рот. Несколько коротких, восхитительных мгновений она отвечала на поцелуй, ее губы открылись, желание пробежало по всему телу.

И в этот момент они услышали свирепый лай, обернулись и увидели собаку, несущуюся по площади прямо к ним: худой облезлый пес размером с волка, с оскаленными клыками.

– Черт возьми, он собирается напасть, – крикнула Элис.

Даниэль смело шагнул навстречу твари, размахивая руками и громко выкрикивая французские проклятия. Элис могла только наблюдать. У нее подогнулись колени от облегчения, когда она увидела, что пес, рыча, развернулся и потрусил обратно через площадь.

– Так на чем мы остановились? – прошептал Даниэль, возвращаясь к подруге.

Ее сердце все еще бешено колотилось от шока, и она потянулась навстречу к нему, словно в поисках утешения. Но уже через несколько секунд, когда он пальцем мягко поднял ее лицо, чтобы поцеловать, Элис отстранилась.

– Мы оба пожалеем об этом, Даниэль.

– Я бы жалеть не стал. – Он легко, едва касаясь, погладил ее по щеке, прежде чем отпустить ее.

– Было замечательно увидеть тебя снова, – сказала она.

– И мне тебя тоже, – прошептал он. – Несмотря ни на что.

Они попрощались у дверей отеля, и она, шатаясь и крепко держась за перила, поднялась по лестнице. У двери своей комнаты она попыталась отпереть дверь; когда у нее несколько раз подряд не получилось попасть в замочную скважину, она захихикала и пробормотала сама себе: «Соберись, детка!»

Наконец ей удалось открыть дверь и она тотчас упала на кровать.

* * *

Теперь, когда она села в кровати и жадно выпила стакан воды, прислушиваясь к звукам гостиницы и вдыхая восхитительный аромат кофе, доносившийся из кухни, она чувствовала себя опустошенной. Даниэль пообещал выполнить ее просьбу и попросить помощи местных властей, но считал, что это мало что даст.

– Элис, дорогая, тут столько народу полегло без всяких могил! – сказал он. – Ты должна трезво смотреть на вещи. – Он ни словом не обмолвился об их дальнейших встречах.

Слава богу, она не потеряла голову прошлой ночью. И все же, как ни старалась, не могла избавиться от мысли, что лишила себя чего-то особенного. Будет ли она сожалеть всю оставшуюся жизнь? Будь здесь с ней Джулия, они бы проговорили до глубокой ночи, взвешивая все плюсы и минусы. Но здесь у нее была только Руби, и она уже знала, что та думает.

* * *

– Извини, что задержалась. Рада, что ты не стала меня ждать.

– Я тоже, – ответила Руби. Она не улыбалась.

«Думаю, я этого заслуживаю».

Элис заказала кофе и большой стакан воды.

«Она ясно дала понять вчера вечером, что не одобряет Даниэля. Хотя мне нет до этого никакого дела».

– Боюсь, я вчера слишком много выпила. Жизнь меня ничему не учит, – заметила американка. Намек на типично британскую самоиронию может разрядить обстановку.

Руби принялась складывать свою салфетку – слишком тщательно и сосредоточенно.

– Он показался довольно милым. Но вы так вели себя, будто в доме пожар.

«Черт возьми, еще одно странное английское изречение».

– Ну, ничего же такого не произошло, – возразила Элис. – И ни одного здания мы не подожгли.

Руби секунду поколебалась, а потом наконец улыбнулась.

– Вот и славно, – сказала она. – Иначе нас с барабанным боем выставили бы из города. У него есть какие-либо предложения о том, с кем ты можешь связаться здесь, в Хоппештадте?

Элис покачала головой:

– Он не очень меня обнадеживал. Сказал, что «Тэлбот-хаус» – наша единственная зацепка.

– Тогда нам следует поторопиться, – сказала Руби.

* * *

Преподобный Филипп Клейтон оправдал свое прозвище.

– Зовите меня Табби, как и все остальные, – сказал он и раскатисто захохотал.

Он был невысок, весьма плотен, со свободно болтающимися беспокойными руками, непомерно крупной головой и невинным выражением на лице. Однако мощная, выступающая вперед челюсть позволяла предположить, что он умеет добиваться своего, пуская в ход свое обаяние и твердую решимость.

В его одежде причудливым образом сочеталось церковное облачение и цивильная одежда. Белый воротничок священника и черная хлопчатобумажная сутана, под которой виднелись потертые коричневые штаны. Поверх этого он надел мешковатый твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях, в котором Элис узнала любимый фасон английских интеллектуалов.

В этом человеке чувствовалась с трудом сдерживаемая энергия, будто он постоянно рвался к осуществлению очередного проекта. И все же, когда он пришел на встречу с ними и Элис начала описывать свои поиски Сэма, он слушал так, что девушка буквально физически ощущала, насколько глубоко проникал он в ее рассказ, словно пробивающийся сквозь щель яркий луч света.

Добрые карие глаза с беззащитной близорукостью взирали на собеседниц сквозь профессорские очки. Он привычно сложил руки перед собой, как делают все священники, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости. Само его присутствие успокаивало и ободряло. Рассказывая ему о брате, Элис почувствовала, что ее вера в успех постепенно возвращается.

Он ответил не сразу. Спустя несколько долгих мгновений он сунул указательный палец за форменный воротничок, чтобы сделать его чуть свободнее, словно пытаясь освободиться и от обязанностей, которые тот символизировал, а потом заговорил тихим, размеренным, успокаивающим тоном, каким обычно говорят служители церкви.

– По моему опыту, крайне трудно найти человека, если он полон решимости скрыть свою истинную личность. Но это не значит, что вы должны терять надежду. Многие канадцы приходили в «Тэлбот-хаус». Хотя я никогда не мог по акценту отличить настоящих канадцев от американцев, которые сражаются под флагом с кленовым листом. Дай-ка я пошевелю мозгами.

Элис попыталась представить, как он это будет делать.

– Ну а ты, дитя мое? – обратился он через некоторое время к Руби.

– Я приехала искать могилу, – тихо сказала она. – Мой муж погиб при Пашендейле в 1917 году, но его тела так и не нашли.

– Мне очень жаль это слышать, – откликнулся священник. – Боюсь, что ты далеко не одинока в своей беде. Как его звали?

– Берти. Альберт Бартон.

Капеллан шепотом несколько раз повторил для себя имя, уставившись в пустую кофейную чашку и задумчиво гоняя ее по блюдцу. Потом отрицательно покачал головой.

– Не приходит на ум. Не то чтобы я помнил имена всех тех, кто приходил в «Тэлбот-хаус». Да и память у меня не такая, какой была раньше, – думаю, война отупляет. Твой муж был верующим? Я имею в виду, он часто посещал церковь?

Руби покачала головой с печальной улыбкой.

– Это не имеет особого значения, – добавил он, – в нашем «Тэлбот-хаус» были рады всем. Просто я больше запомнил тех, кто присоединялся ко мне в молитве.

– А как насчет твоего брата, дитя мое? – он повернулся к Элис.

– Мои родители исправно ходили – и ходят – в церковь, – ответила девушка. – Сэм тоже, хотя он, казалось, потерял веру после того, как его невеста погибла на борту «Лузитании». Я помню, как он тогда проклинал Бога, считая, что тот его покинул.

– Это не редкость, – сказал Табби. – Мне и самому это знакомо. Но, по крайней мере, он чувствовал, что есть кто-то, кого можно обвинить. Лучше, чем пустота, я всегда так думаю. – Он снова оттянул пастырский воротничок, будто его беспокоила собственная вера.

Зазвонил церковный колокол.

– Ах, боже мой, что, уже время? Боюсь, мне надо идти, дамы. Я договорился забрать кое-какие вещи из «Тэлбот-хаус», которые мы не успели упаковать, когда выезжали оттуда. Это все было в такой спешке! Владелец здания будет ждать меня – а он очень пунктуальный человек. Не то что ваш покорный слуга, который, увы, пользуется печальной репутацией весьма неорганизованного человека.

Сердце Элис забилось. Он собирался пойти в тот дом!

– А мы могли бы пойти с вами?

– О, мои дорогие, какой же я старый дурак! Конечно, – подскочил он. – Я уверен, месье Ван Дамм не будет возражать, если две очаровательные дамы составят компанию моей скромной персоне. Боюсь, там почти ничего не осталось с прошлых времен, кроме, пожалуй, атмосферы, воздуха, которым они дышали. Вы можете найти что-то, что даст вам утешение. Мы могли бы даже подняться по лестнице в часовню, вознести молитву Всевышнему.

* * *

Богато украшенные чугунные ворота при входе в дом в этот день были открыты и вели в широкий холл. Дом, который служил приютом для солдат, теперь выглядел покинутым, холодным и неуютным. Изысканная лепка на стенах и потолке была покрыта серой пылью.

В холле не было никакой мебели – только на полу лежал грязный персидский ковер. Но на доске, которая по-прежнему висела на стене, было выведено мелом:

Добро пожаловать всякому входящему

1-й этаж: столовая и комната отдыха

2-й этаж: кабинет начальника (не стесняйтесь, он будет рад вас видеть)

Уголок Дружбы

3-й этаж: библиотека и читальный зал

4-й этаж: «верхние покои»

Часовня со священным алтарем и скамьями.

Появился месье Ван Дамм, высокий, хорошо сложенный мужчина в изысканном костюме-тройке, этакий до кончика ногтей преуспевающий член местного сообщества. Внушительный обхват талии позволил предположить, что он не слишком страдал от голода во время войны.

Их должным образом представили друг другу, он важно кивнул, разрешая им осмотреть дом.

– Я вернусь через час, святой отец. Этого времени будет достаточно? – спросил он, вынимая карманные часы на цепочке.

В этот момент он напомнил Элис кролика из «Алисы в Стране чудес». Конечно, это была ее любимая книга в детстве, и она полностью отождествляла себя с главной героиней, в честь которой, по словам матери, ее и назвали.

– Нам очень повезло, – прошептал Табби после ухода хозяина дома. – Говорят, ему настолько надоели люди, которые хотели посетить этот дом, что он их на порог не пускает. Я искренне сожалею об этом, потому что многие находят утешение в таких посещениях. Но что поделаешь? Мы только арендаторы и не можем забрать этот дом навсегда.

Несмотря на то что гулкие комнаты были совершенно пустыми, Элис словно чувствовала присутствие солдат, которые приходили сюда в поисках отдыха, общения и утешения. На стенах все еще виднелись шутливые надписи. У входа значилось: «Для пессимистов – выход». У подножия лестницы: «По причине падения метеорита на электрогенератор освещение „Тэлбот-хаус“ временно производится при помощи масляных ламп, как в прошлом веке».

– Нам действительно сильно досталось зимой 1917 года, – объяснил Табби. – Немцы били прицельно, и мы думали, что нас разнесет в клочья. Мой старый кабинет здесь, наверху, – добавил он, тяжело дыша, когда с трудом взобрался вверх по лестнице. Над дверью висела еще одна табличка, написанная краской: «Оставь все ранги и звания, всяк сюда входящий!»

– Мне это нравится, – сказала Руби. – Когда мой Берти был в учебном центре, он ненавидел офицеров, которым всегда приходилось отдавать честь, к тому же им доставалась лучшая еда и чистые постели. Но чуть позже он писал, что, когда знакомишься с ними поближе, многие из них оказываются славными людьми.

– Больше всего меня радовало, когда они общались как равные люди, а не как командир – подчиненный, – заметил Табби.

Единственный предмет мебели, который остался в бывшем кабинете, – огромный стол из темного дуба.

– Нам пришлось съезжать в спешке, и я как дурак оставил все свои бумаги в столе. Так что простите меня, дамы, я сейчас их поищу. Это не займет много времени. – Он стал выдвигать ящики стола и рыться в ворохе бумаг и блокнотов, бормоча и восклицая что-то невнятное, когда находил то, что искал. – Пока ждете, можете свободно побродить, осмотреть тут все.

Комнаты по-прежнему обозначались табличками, написанными от руки. Библиотека была гулкой и пустой, если не считать покрытых пылью полок. А читальный зал оказался неожиданно уютным, как дамская гостиная в эдвардианском стиле, с обоями в цветочек, письменным столом из красного дерева и небольшой жаровней в камине, на которой стоял большой эмалированный чайник.

– Есть что-то особенное в этом доме, правда? – заметила Элис. – У тех ребят выдавалось хоть несколько часов нормальной жизни, прежде чем они возвращались обратно в окопы.

Она легко представила себе большие диваны, мягкие кресла. Представила, как Сэм сидит с книгой, скрестив ноги, его брови сосредоточенно хмурятся, между ними, как всегда, залегла вертикальная складочка. Когда ей было шесть, а ему только четыре, она учила его буквам, а потом – научила читать. После этого каждый раз, видя его уткнувшимся носом в книгу, она испытывала гордость.

Минут через десять Табби вышел из кабинета с широкой улыбкой на лице, слегка пыхтя, потертый кожаный портфель теперь был так набит, что, казалось, сейчас затрещит по швам. Внезапно на ум Элис пришла мысль.

– А среди этих бумаг есть записи тех людей, которые приходили сюда? – спросила она.

– Конечно, – он ударил себя рукой по лбу. – Какой же я болван! И почему я раньше об этом не подумал? Именно за этим я и вернулся – за журналами посетителей. – Он поставил портфель на пол и открыл его, показав им пять книг в зеленых кожаных обложках.

– О! – вздохнула рядом с Элис Руби. – Представь, что, если…

– А где-то здесь, – продолжал Табби, – есть объявления, которые оставляли люди, которые искали своих друзей. – Он вытащил толстую папку, обрывки листков вывалились из нее и разлетелись по полу, как конфетти. – Вот они, – пробормотал священник, кинувшись собирать их. – Я знал, что их должно быть больше. Я старался связаться с каждым, кто приходил сюда, чтобы узнать, поддержат ли они новую организацию в Лондоне. Мы хотим попытаться сохранить тот удивительный дух товарищества, который был тут во время войны, но который, похоже, исчез в мирное время. – Он помолчал. Записки были уже собраны, его взгляд приобрел какое-то отсутствующее выражение. – Хотим сохранить память о тех, кто не вернулся домой.

У Элис пальцы чесались от нетерпения.

– А вы позволите нам взглянуть на эти записи, преподобный Клейтон?

– Конечно, конечно. Пожалуйста, называйте меня Табби, я никак не привыкну к тому, что ко мне обращаются «преподобный». Болтаю тут о своих планах, когда вы больше всего хотите найти какие-то упоминания о своих близких. Вот что я вам скажу, дамы, почему бы нам не взять их с собой обратно в кафе? Мы могли бы выпить – боже мой, я бы не отказался от чашечки чая! – Он достал платок и вытер лоб, блестевший от пота. – Там вы можете спокойно все просмотреть.

– Вы очень добры, – сказала Элис.

– Но сначала я хочу в последний раз помолиться тут, в часовне, прежде чем покину это место навсегда. Не хотите ли вы присоединиться ко мне?

* * *

– Осторожно на ступеньках, – воскликнул капеллан и быстро зашагал по крутой деревянной лестнице, больше похожей на стремянку.

Поднявшись наверх, они оказались в просторном чердачном помещении, где пахло ладаном и сухими травами. Побеленные наклонные стены отражали свет, который лился из окон с разных сторон.

– Этот чердак первоначально использовали для сушки хмеля, – объяснил Табби. – Когда мы решили устроить тут часовню, нам сказали, что это небезопасно, потому что тут может находиться одновременно только несколько человек. Но с Божьей помощью и с помощью нескольких дополнительных балок-перекрытий, которые установили ребята, мы доказали, что это не так. Иногда тут собиралось больше сотни человек. – Он медленно обошел вокруг, осматривая каждый угол, со скрипом провел пальцем по стеклу одного из пары полукруглых чердачных окон с двух сторон от каминной трубы, чтобы глянуть в сад внизу. – Боже мой, как чудесно снова оказаться здесь! – вздохнул он. – Видели бы вы это во всей нехитрой красе, дорогие мои! Мы получили такие щедрые дары: большой позолоченный канделябр, свисающий оттуда, – он указал на широкую верхнюю балку, – и пару великолепных подсвечников, сделанных из резных столбов по обе стороны алтаря. Мы использовали плотницкую скамью в качестве алтаря. Правда, разумно? Это не займет много времени, – продолжил он. – Присоединяйтесь, если хотите.

Он осенил себя крестным знамением и тяжело опустился на одно колено. Элис инстинктивно последовала за ним. В тишине она слышала лишь собственное дыхание. На нее снизошло спокойствие – словно шелковая шаль, струясь, окутала плечи и уняла устойчивое нервное напряжение.

Руби опустилась на колени и тихо замерла рядом с подругой. Тишину нарушали только птичьи трели в саду за окном.

Табби начал молиться, его голос показался девушке таким успокаивающим, таким ласкающим слух, какого она никогда прежде не слышала. После каждой фразы он надолго замолкал, словно задумывался.

– Отче, благослови этот дом и храни его в память о тех, кто нашел убежище под этим кровом, и особенно обо всех тех, кто отдал жизни, чтобы мы обрели мир. Благослови эту страну и людей, живущих на этой земле, которым выпало столько страданий, помоги им восстановиться. И наконец, Господи, молю Тебя, благослови этих двух молодых женщин, помоги им, утешь в их горе. Аминь.

Когда он начал читать молитву Господню, Элис вторила ему. Рядом с ней тихо бормотала слова молитвы и Руби, сначала несмело, а потом более уверенно: «…И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Наконец они умолкли и замерли.

– Я так рада, что ты со мной, – прошептала Элис.

– А я рада, что ты меня сюда привела, – прошептала в ответ Руби.

* * *

Изучение имен в книге отзывов оказалось делом медленным. Многие из них были нацарапаны в такой спешке, что невозможно было разобрать, другие почти стерлись или были чем-то залиты. Кофе либо чаем, как подозревала Элис. Табби сказал им, что в клубе не подавали алкоголь. «Этого добра было вдосталь в других местах». Были и другие следы – темно-коричневые пятна грязи или даже, возможно, засохшей крови, размазанной по страницам. Даже в мирном «Тэлбот-хаус» записи в книгах несли в себе признаки войны, с которой солдаты попадали сюда лишь на короткую передышку.

Каждый раз, когда она видела запись, где упоминался канадский корпус, часто украшенный схематичным рисунком, изображавшим кленовый лист, сердце Элис замирало. Она особенно внимательно вчитывалась в эти строчки, пытаясь представить себе человека, который их оставил. Даже если это был не Сэм, этот канадец мог оказаться его другом. Вот если бы она могла с ними всеми переговорить! Она подумала, не записать ли ей их имена, чтобы найти их следы по возвращении домой. Но жестокая правда заключалась в том, что большинство из них, вероятно, погибли. Каждый раз, когда она дочитывала до конца страницы, ее уверенность чуть угасала.

– Ну что, есть успехи? – спросила она Руби, сидевшую за соседним столиком и просматривавшую другие журналы записи посетителей. Табби сидел рядом и просматривал свои бумаги.

– Не-а, ни единой зацепки.

– Зацепки?

– Тут есть записи солдат, которые служили в полку Берти, но ни одного знакомого имени. Это словно искать иголку в стоге сена.

Элис вдруг заволновалась. Еще две причудливые английские фразы. Она как раз раскрыла пятую и последнюю книгу, когда запись на первой странице привлекла ее внимание. «Младший капрал Сэмюэль Пилигрим, 3-я канадская дивизия, 3 февраля 1917 года». На самом деле ее внимание привлекло следующее примечание: «Уголок рая в адской войне». Это были точные слова, которые Сэм использовал в своем письме.

– Могу я вам кое-что показать?

– Конечно, моя дорогая, – сказал Табби, вставая со стула. – Что там?

Дрожащими пальцами она показала ему запись, а затем достала письмо Сэма, указав на ту же фразу.

– Люди часто называли так «Тэлбот-хаус»? Я больше это нигде не встречала.

Табби снял очки и потер глаза.

– Я слышал, что так говорили, и даже видел, как это писали. Полагаю, вашего брата звали не Сэмюэль Пилигрим?

– Нет, мой брат Сэм Палмер.

Табби снова надел очки, вглядываясь в запись.

– Любопытно. Палмер и Пилигрим… А вы знаете, что они означают одно и то же: паломник. Паломниками, то есть «палмерами», называли людей, которые носили с собой листья пальмы в доказательство того, что они совершали длительное путешествие на богомолье.

От осознания этого у Элис перехватило дыхание. Это же так очевидно: Сэм, должно быть, использовал принцип «прячь на самом видном месте». Она сделала глубокий, медленный вдох, стараясь успокоиться.

– Но почерк так отличается! Буквы крупнее и размашистее, с большим наклоном вправо, и не такие аккуратные, как в его обычном почерке.

– Можно взглянуть? – наклонилась Руби. Она внимательно рассмотрела письмо, сравнила его с записью в книге отзывов «Тэлбот-хаус». – Знаешь, а я вижу определенное сходство, – тихо возразила она. – Петли на букве G одинаковые. И вертикальные линии на букве Н расходятся в сторону, немного напоминают V. Неудивительно, что почерк отличается, учитывая обстоятельства, в которых приходилось жить этим ребятам…

– Ух ты, Руби! Где ты всему этому научилась?

– Просто все школьницы этим занимались, – ответила Руби. – Пытались анализировать почерк мальчика, с которым встречались, чтобы определить его характер и понять, совместимы ли они. Есть специальное слово, – она покачала головой. – Я даже когда-то брала книгу об этой науке в библиотеке.

– Графология? – подсказал Табби.

– Да-да, именно это!

Элис нежно потерла кончиком пальца запись. От мысли о том, что ее брат мог написать вот эти слова, у нее мурашки пробежали по всей руке, и она чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Думаешь, это действительно может быть мой Сэм?

– Слишком много совпадений, ты не находишь? То самое время, то же значение фамилии, он использует ту же фразу, что и в письме, и в почерке есть определенное сходство.

– Но как я могу это доказать?

– Дорогая моя, – тихо сказал Табби. – Есть только один способ выяснить. Вам нужно связаться с канадскими властями.

– Мы их постоянно спрашиваем. Они говорят, что без имени… – она остановилась. – Но теперь – боже мой! – у меня есть имя! – От волнения у нее голова шла кругом. Она подхватила жакет и сумочку. – Где почта? Я собираюсь телеграфировать отцу. Я скоро вернусь.

Глава 15

Марта

Без четверти одиннадцать они ждали месье Питерса в холле гостиницы. Марта спала беспокойно, несмотря на тепло, идущее от Отто, на удобный матрас и чистое белое постельное белье. В животе ощущалась тяжесть после слишком большого количества жирной пищи, а в голове теснились тревожные мысли.

В маленькой наплечной сумке, прижатой к груди, были две шляпы – одна для себя и одна для Отто. Он бы никогда не надел кепку, но она считала долгом матери хотя бы попытаться защитить своего сына от палящего солнца. Внутри аккуратно сложенная льняная салфетка с парой булочек и яблоком, которое она тайком захватила в столовой во время завтрака.

Во внутреннем кармане были надежно спрятаны медаль в зеленой кожаной коробке и конверт, адресованный: «Моему любимому Генриху».

В письме было написано:

Мой дорогой Генрих!

Ты был и остаешься нашим драгоценным, горячо любимым первенцем. Именно на тебя мы возлагали все наши надежды, мечты и наше будущее.

Мир без тебя стал унылым и серым, и нам просто не верится, что мы не увидимся с тобой до тех пор, пока, если Господь будет милостив, не встретимся на небесах, когда придет наше время.

Но мы знаем, что ты погиб, выполняя свой долг, – отстаивая честь нашей великой страны. И мы гордимся твоим мужеством и целеустремленностью сделать то, что ты считал правильным.

Покойся с миром, наш дорогой мальчик!

Мама, папа и твой младший брат Отто.

– Мам, когда придет этот человек? – нетерпеливо вздохнул Отто.

– В любой момент, – ответила она, пытаясь успокоить не только сына, но и себя.

Марта молча ругала себя за доверчивость: она не взяла квитанцию на задаток в десять франков и адрес месье Питерса на тот случай, если понадобится с ним связаться. Что, если он не появится? А если появится, будет ли он знать, куда ехать? Лангемарк – это всего лишь название. Она понятия не имела, деревня ли это, район, поле боя или кладбище. Она читала, что во время войны деревни Полкаппель и Лангемарк несколько раз переходили из рук в руки. Конечно, в таком случае в тех местах должно быть несколько мест захоронения.

Но даже если месье Питерс привезет ее на нужное кладбище, сможет ли она найти место, где похоронены жертвы «избиения младенцев»? И даже в этом случае каковы шансы на то, что она найдет среди стольких тысяч имен единственно нужное?

* * *

К половине двенадцатого из-за отсутствия других дел они уже съели булочки, Отто перестал задавать вопросы, и Марта начала терять надежду. Нагретый солнцем воздух из открытой двери отеля доносил до них густой сладковатый аромат жженого солода.

Мимо прошел давешний англичанин с белесыми ресницами.

– Все еще здесь? – участливо спросил он. – Кого вы ждете?

Она покачала головой, делая вид, что не понимает. Так было проще.

– Я позову Мориса, – сказал он.

Когда хозяин гостиницы появился, она объяснила свое затруднительное положение, описав мужчину на площади и показав ему рекламный листок, который тот дал ей.

– Я знаю Гирта Питерса, – сказал месье Вермюлен, приветливо кивая. – Он пользуется фургоном моего брата Макса. Я уверен, что тут нет никаких проблем. Возможно, поставки сегодня задерживались. Сесиль хочет, чтобы я прикупил еще свежего хлеба на обед, так что я выясню для вас, в чем дело.

Она поблагодарила его и приготовилась ждать.

Двадцать минут спустя он снова появился, слегка запыхавшись, пересек площадь, сжимая в руках три больших буханки хлеба, завернутые в газету. Он отнес хлеб на кухню и вернулся, вытирая лоб носовым платком. Вежливая улыбка исчезла, сменившись хмурой озабоченностью.

– Какие-то проблемы? – спросила она.

– Не могли бы вы пройти в кабинет, мадам? – Его глаза скользнули в сторону Отто. – Пусть мальчик останется здесь, если вы не возражаете. Думаю, будет лучше, если мы поговорим наедине. Это займет всего несколько минут.

– Что случилось, мама? – шепотом спросил Отто, тревожно наморщив лоб и схватив ее за руку. Металлический привкус страха – этот вкус она знала очень хорошо – обжег рот Марты, мешая произносить слова.

– Это, вероятно, по поводу счета, – удалось выдавить ей, она ободряюще сжала руку сына и последовала по коридору вслед за хозяином гостиницы.

В кабинете царил такой хаос, что женщина удивилась, как ему вообще удается вести документацию и производить расчеты. Из обстановки в комнатке была всего пара шатких старых стульев и стол, полностью заваленный книгами и папками. Он занял стул за письменным столом, но не пригласил ее присесть, да здесь и негде было сесть, потому что на втором стуле громоздилась высокая стопка каких-то бумаг.

Она ждала, чувствуя, как от беспокойства кружится голова, а он стал что-то искать под грудами корреспонденции, журналов и газет. Наконец он откопал пачку и извлек из нее слегка помятую сигарету, расправил ее и зажег спичкой, чиркнув ее о нижнюю поверхность стола. Потом неловко прочистил горло.

– Миссис Вебер, мне очень неловко, что приходится вас об этом спрашивать, но мой брат Макс сказал мне, что Гирт согласился отвезти вас на кладбище в Лангемарк. – Он почти прорычал это слово. – Правильно ли это?

– Именно так, сударь. Как вы знаете, мы с сыном швейцарцы, но мы приехали по просьбе моей сестры, которая не может сама путешествовать, чтобы посетить могилу моего племянника. – Марта была уверена, что мужчине слышно, как гулко колотится сердце у нее в груди.

– Вы ведь знаете, что кладбище в Лангемарке предназначено для немецких солдат? – В узком солнечном луче, который просочился сквозь поломанный ставень, клубился сигаретный дым, постепенно растворяясь в сизоватой тени.

– Мне это известно, месье.

– Итак, вы признаете, что планировали посетить немецкую могилу?

– Именно так, сэр. Я не скрывала этого от месье Питерса.

Мужчина снова глубоко затянулся. Кончик сигареты вспыхнул, и столбик пепла, рассыпавшись, упал на бумаги, лежавшие перед ним на столе. Он, казалось, этого даже не заметил или ему было все равно.

– Неужели вы не понимаете, сударыня, что этот ваш план может оскорбить жителей нашей страны? Ваш племянник сражался за врага, который вторгся на нашу землю и который повинен в гибели многих тысяч наших граждан.

Марта вздохнула, выпрямившись во весь рост, расправив плечи и гордо вздернув подбородок. Она смело встретилась взглядом с сидящим напротив нее мужчиной, как научилась это делать, много раз сталкиваясь с военной охраной или с полицией.

– Я уверена, вы согласитесь, месье, что этот бедный юноша, мой племянник, не был лично ответственен за все эти смерти. Он выполнял свой долг, как и все солдаты, как бельгийские, французские и английские юноши. И он умер, выполняя свой долг. Единственное желание моей сестры и моя скромная просьба – положить небольшой подарок, камень на его могилу, потому что сама она не может приехать сюда. Неужели это такой большой грех?!

– Вы правы, сударыня, война делает всех виновными. И мы действительно должны почтить память павших за их жертву, на чьей бы стороне они ни были. – Месье Вермюлен тяжело вздохнул и потер редеющие волосы. – Но такие благородные порывы не решат сиюминутную проблему. Макс не может позволить Гирту использовать свой фургон не потому, что у него есть какие-то личные возражения, – он понимает это так же, как и я, – но потому, что он боится, что его клиенты узнают об этом и станут покупать хлеб в другой пекарне. Его имя написано на его фургоне. Что, если его заметят на немецком кладбище?

– Это можно объяснить так же, как я объяснила вам сейчас. Я приехала из нейтральной страны, у меня есть убедительная причина, чтобы посетить Лангемарк. Наверняка никто не сочтет это за оскорбление.

Месье Вермюлен откашлялся и понизил голос.

– Вы, по всей видимости, не понимаете, какой ужасный страх перед немецкими лазутчиками испытывает наше общество, – даже сейчас, когда война закончилась. Проще говоря, мы боимся шпионов. – Он выплюнул это слово с ядовитым шипением. – Эти страхи передаются шепотом, вскоре становятся слухами, слухи питают подозрения, подозрения приводят к официальным обвинениям.

Маленькую комнату заволокло густым тяжелым сигаретным дымом.

Марта вздохнула и попробовала еще раз.

– Я проехала весь этот путь от моего дома в Швейцарии, месье, чтобы исполнить желание моей сестры, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал глубоко и убедительно. – Ваш земляк месье Питерс согласился на сделку и взял десять франков из моих денег в качестве залога. Если ваш брат не имеет возможности одолжить свой фургон, то месье Питерс должен организовать какой-то другой транспорт или вернуть мне деньги.

Спор перешел на нейтральную тему, и владелец гостиницы немного расслабился, ведь ответственность теперь легла на плечи постороннего человека.

– Вы, конечно, правы, но мой брат сказал мне, что Гирт выскочил из пекарни после скандала по этому поводу, и с тех пор он его не видел.

– А у вас есть его адрес? Я сама его поищу.

Мужчина криво усмехнулся:

– Я от вашего имени посетил его дом по пути из пекарни. Но мадам Питерс сообщила мне, что ее мужа не было дома все утро. Она была – как бы это сказать? – в плохом настроении. Воистину, она наслышана о его злодеяниях. Она грозная женщина. Я бы не рекомендовал вам ходить к ней – уж точно не сегодня.

Но Марта не уступала:

– Тогда что же мне делать? Я с удовольствием приму ваш совет, месье Вермюлен. Мне, по крайней мере, необходимо получить назад мой залог от этого человека. И я буду вам крайне признательна, если вы направите меня к кому-нибудь, кто готов отвезти меня до места.

Он пожал плечами:

– К сожалению, я не могу помочь вам в вашем плане посетить Лангемарк. Это задача, которую я не в состоянии решить. Но я постараюсь найти старину Питерса. Я уверен, что через день-другой он вернется.

День-другой! Прежнее раздражение вспыхнуло, обжигая горло, как горькая желчь, вызванная голодом. Она пыталась говорить спокойно, но ее голос все равно дрожал от гнева.

– Это меня не устраивает, месье. Мне нужно вернуть залог срочно, чтобы я могла найти другого гида, который организует поездку уже сегодня или самое позднее – завтра, так как наши обратные билеты заказаны на пятницу.

Месье Вермюлен вздохнул, затушил сигарету в маленькой тарелочке, в которой уже высилась гора окурков.

– Я сделал все, что мог. Уверен, вы это оцените. Прошу прощения за доставленные неудобства.

Он встал и протянул руку к двери. Марта почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы от осознания безнадежности ее положения. Не могла же она проехать весь этот путь, чтобы потерпеть неудачу на последних километрах!

– Пожалуйста, вы должны мне помочь! – начала она, а потом неожиданно для себя в отчаянии упала перед ним на колени, в мольбе протянув руки. – Я ведь не так много прошу! У меня почти не осталось денег, и я должна найти эту могилу. Я обещала сестре!

Хозяин гостиницы с минуту смущенно смотрел на нее, прежде чем неуверенно взять ее под локоть и помочь подняться.

– Мадам, пожалуйста, встаньте. Вы должны взять себя в руки! В данный момент я больше ничего не могу сделать. – Он подождал, пока она, стараясь справиться с собой, нашла платочек в сумочке, вытерла глаза и высморкалась.

– Теперь я должен вернуться на кухню, чтобы помочь жене, – сказал он. – Иначе она обвинит меня в том, что я увиливаю от работы. Вы будете обедать?

– Думаю, что нет, учитывая обстоятельства, месье Вермюлен.

Мужчина открыл дверь, и, высоко подняв голову, она прошла мимо него в коридор. Затем пошла к Отто, осторожно и сосредоточенно переставляя ноги. В голове не было ни единой мысли, кроме желания выбраться из этой гостиницы, найти тихое место, где она сможет вернуть себе чувство собственного достоинства. Без слов и игнорируя озадаченное выражение лица мальчика, она взяла его за руку и вывела из отеля под палящее солнце.

– Ты делаешь мне больно, мама, – прошептал он, пытаясь освободить руку от ее хватки. – Что случилось? Я думал, мы ждем, когда этот человек отвезет нас…

– Тише, – яростно перебила она. – Мы пойдем в кафе и выпьем кофе. Потом пойдем в булочную и спросим пекаря, где можно найти человека, который обещал отвезти нас в Лангемарк. Раз он не счел нужным прийти к нам, мы пойдем к нему сами.

Глава 16

Руби

Меж строк потертых, местами разорванных страниц книги посетителей «Тэлбот-хаус» явственно читались неизбывная печаль, невзгоды и мучения. Неровные, словно написанные дрожащей рукой строчки, чернильные кляксы, пятна грязи, запах дыма, пота и старых чайных листьев. Что случилось со всеми этими молодыми людьми? Выжил ли кто-нибудь из них? И если да, может, они изувечены и сейчас пытаются приспособиться, найти свое место в мирной жизни? Где они сейчас?

После того как Элис отправилась на почту, Руби снова стала изучать записи; ни на что особо не рассчитывая, она просматривала колонки имен, званий, дат, полков. Особенно внимательно вчитывалась в записи, оставленные солдатами из полка Берти. Ни одного знакомого имени. Но, может быть, они знали ее мужа? Может быть, они вместе бывали в «Тэлбот-хаус»? Были ли они рядом с ним, когда настал его смертный час?

Что огорчало ее больше всего, так это нарочито веселые комментарии, наверняка призванные скрыть ужас, который испытывали эти люди перед перспективой возвращения на те чудовищные поля сражений. «Возвращаюсь снова бить бошей, – писал один из солдат. – Пусть катятся в ад!» Некоторые надписи вызывали у нее улыбку: «Этот фарс будет иметь ошеломительный успех, он довольно долго продержится в репертуаре». Читая другие, она чувствовала, как глаза набухают слезами: «Пока у меня есть силы, я буду бороться, чтобы спасти свою страну» или: «Если я попаду в рай, пусть он будет похож на „Тэлбот-хаус“!»

Руби дошла до последней страницы последней книги, прочла последнюю запись от 11 ноября 1918 года, сделанную рукой капеллана: «Наконец-то все закончилось. Молю Бога, чтобы мы никогда не забыли всех тех, кто страдал и умер. Ф. Клейтон».

Она закрыла книгу и почувствовала на себе взгляд священника.

– Ни одного упоминания о твоем Берти?

Она покачала головой, слишком подавленная, чтобы говорить.

– Дитя мое, я понимаю, как это тяжело.

Табби достал большой белый носовой платок и отдал ей. Почему-то его присутствие успокаивало. Он слушал с таким терпеливым спокойствием, что казалось, словно он открывает все замочки в ее душе, и ее слова лились мощным потоком:

– Люди говорят о смерти героев, о том, что их души все еще живы, они с нами или находятся в каком-то месте под названием рай, но это ничего не значит для меня. Я просто не могу выкинуть из головы мысль, что он, возможно, умер в одиночестве и, вероятно, ужасно мучился от боли, среди всего того хаоса и разрушения. – Она всхлипнула и продолжила: – О боже, наверное, я никогда не смогу с этим смириться… Грязь и беспорядок, и тысячи крестов на кладбище. Я видела, как они вытаскивали останки людей из земли, но… мы даже не найдем его тела, чтобы похоронить по-человечески! – Она снова всхлипнула и вытерла глаза. – Мне нужно поговорить с ним, Табби. Мне нужно его прощение. Иначе я не смогу нормально жить. Уж лучше бы мне умереть!

Она смущенно замолчала, испугавшись, что сказала что-то лишнее. В любой момент он мог спросить ее, что она такого сделала, чтобы просить прощения, и тогда ей придется признаться в своем позоре. Но он лишь взял ее за руку и спокойно сел рядом, ожидая, когда она успокоится.

– Дитя мое, боюсь, мы все грешники, а умение прощать самих себя – самый сложный урок, который преподносит нам жизнь. Что же до твоего Берти, то, насколько я знаю из собственных встреч с такими храбрецами за последние несколько лет, даже в самых экстремальных обстоятельствах, в условиях, которые, казалось, не в состоянии вынести ни один человек – да и вообще ни одно живое существо, – они находили утешение в двух важных вещах.

Она подняла взгляд и посмотрела ему в лицо, жадно впитывая слова, которые бальзамом лились на душу.

– Первое – это чувство товарищества. Мужчины научились полагаться друг на друга, всецело и безоговорочно, и никто из тех, кто никогда не бывал в бою на передовой, не сможет понять этого. Эта дружба была необычайно сильна и глубока. Испытать настоящее товарищество, абсолютную уверенность в том, что кто-то готов отдать свою жизнь за тебя или ты за него, – это редкое, драгоценное счастье. Я наблюдал это в «Тэлбот-хаус», а также когда ездил в окопы проводить воскресные молебны, и даже завидовал им в этом.

– Фредди тоже говорил о товариществе, – подхватила Руби, стараясь понять, о чем говорил священник. – О том, что, каким бы адом ни была война, но он ни за что на свете не променял бы это чувство единства с соратниками. Он называл это любовью.

– Я много раз слышал, что эту дружбу именно так и называли, – Табби улыбнулся и кивнул. – Но это было не единственное, что держало их на плаву. Для таких счастливчиков, как твой Берти, самое главное было знать, что их так же сильно любили там, дома. Они знали, что выполняют свою миссию, какой бы безуспешной ни казалась она им в то время, чтобы защитить тех, кто любил их и кого любили они.

Когда Руби снова разрыдалась, Табби, сидя рядом, спокойно ожидал. В конце концов она собралась с силами и откашлялась, чтобы заговорить.

– Спасибо вам, – едва смогла выговорить она.

– Жаль, что я ничем больше не смог помочь.

Она вздохнула и огляделась по сторонам. Наступило обеденное время, и кафе заполнилось людьми. Мир вокруг нее как-то продолжал существовать. Но она почувствовала, что изменилось что-то внутри нее самой: она стала спокойней, слова капеллана утешили ее. Важно любить и быть любимым.

– Надеюсь, твоя подруга успела добраться до почты до того, как она закрылась на обед, – заметил Табби. – Кстати говоря, я чувствую, что немного проголодался. А ты?

– Чуть-чуть.

– Может, возьмем сандвичи? И немного лимонада – мне нравится, когда его делают из свежевыжатого лимонного сока. Я не могу надолго задерживаться, потому что мне пора скоро идти в госпиталь. Они попросили меня навестить пациента-англичанина, который попал к ним без сопровождающих бумаг.

– Пациента-англичанина? – Сердце Руби подскочило в груди. – Раненого солдата?

– Думаю, да, – кивнул капеллан. – Очевидно, он не в себе, он даже не знает своего имени – или, по крайней мере, не говорит.

– Когда узнаете, дайте мне знать, хорошо? – Она услышала собственный голос, тонкий и умоляющий.

– Дорогое дитя, – он накрыл ладонью ее руку. – Конечно сообщу.

Табби пошел к барной стойке, чтобы заказать еду, и Руби изо всех сил пыталась заглушить свербящую мысль в голове: что, если пациент-англичанин каким-то чудом действительно оказался бы Берти? В конце концов, именно тут, в Хоппештадте, она почувствовала его присутствие в первый раз за много месяцев или даже лет. Как это можно объяснить? Она молча пыталась урезонить себя: абсурдно даже представить такое – слишком мало шансов. Но случайное замечание Табби разожгло в сердце пламя, которое разум никак не мог погасить. Вдруг она вспомнила, что сказала тетя Фло, когда вернулась после сеанса. Тот медиум сказал ей, что Берти выздоравливает в больнице.

Английский пациент в больнице Хоппештадта? Она собралась было попросить Табби отвести ее к англичанину прямо сейчас, но ее отвлекло появление вчерашней женщины из Швейцарии, тащившей за руку сына. Взгляд рассеянный, лицо бледное, напряженное, седеющие волосы растрепаны, она, похоже, не видела Руби или, во всяком случае, не признала ее. Джинджер попыталась предложить им столик у окна, но женщина целенаправленно двинулась к тому, что стоял в самом темном углу в дальней части кафе.

Руби украдкой наблюдала за ними. Они сидели, склонив головы. Женщина что-то невнятно пробормотала, мальчик ответил, затем она наклонилась к его уху и зашептала, что-то объясняя ему. Он снова заговорил, но мать приложила палец к губам, оглядываясь вокруг, как будто опасалась, что их кто-то услышит. Но что поразило Руби, даже больше, чем их странное поведение, это выражение лица швейцарки – как у загнанного зверя. Когда Руби удалось мельком бросить еще один взгляд на них, бедная женщина уже сидела с неестественно прямой спиной, глядя в стену перед собой. На щеке блестела слезинка, которую та даже не пыталась вытереть. Такое молчаливое страдание было почти невыносимо наблюдать.

– Дорогая моя девочка, что тебя беспокоит? – спросил Табби, возвратившись к их с Руби столику.

– Там, за вашей спиной – женщина, – кивнула Руби. – С ней ее сын. Они из Швейцарии, мы познакомились с ней вчера вечером в гостинице. Но она выглядит ужасно расстроенной. Я не знаю, как ей помочь.

Он чуть оттянул форменный воротничок и оглянулся через плечо. Спустя несколько секунд он снова посмотрел назад. Потом отодвинул стул и встал.

– Я на минутку.

Руби услышала, как он обратился к женщине по-английски, а потом по-французски, видел, как протянул ей руку. Женщина покачала головой и отвернулась. Но он, по-прежнему стоя рядом с ней, произнес еще несколько слов. Наконец она неохотно кивнула, и он сел за ее столик. Сначала Руби встревожило его настойчивое вмешательство, но потом она начала понимать: это то, чем занимаются капелланы. Белый воротничок дает им на это право, и они умеют предлагать утешение.

Громкий голос Элис испугал Руби.

– Привет! Как дела? Удалось что-то выяснить? – спросила она, указывая на книги из «Тэлбот-хаус», теперь аккуратно сложенные в стороне. Руби покачала головой:

– Ни единого упоминания.

– У Табби появились новые друзья? – Элис кивнула головой вглубь кафе.

Руби приложила палец к губам.

– С ними приключилась какая-то беда, он пытается помочь, – прошептала она. – Я подумала, что лучше ему не мешать. Тебе удалось отправить телеграмму?

– В конечном счете да. Но это такая морока! Сначала пришлось заполнять какие-то формы, затем необходимо было найти нужные монетки и все такое. Но теперь послание уже отправлено и остается только надеяться, что папе удастся выбить из канадцев внятный ответ.

Табби вернулся к столу и поманил Джинджер.

– Я думаю, нам может понадобиться твоя помощь, дорогая, – сказал он вполголоса. – Я только что разговаривал с миссис Вебер, она сидит вон там. Насколько я могу понять с моим ужасным французским, она хочет посетить могилу племянника. Она заказала гида, человека по имени Гирт Питерс, но фургоном, который он собирался взять, очевидно, воспользоваться не удастся. Человек, который владеет им – пекарь, – не готов одолжить его для посещения немецкого кладбища. Теперь этот мистер Питерс исчез вместе с врученным ему залогом, и она отчаянно пытается найти другой способ добраться туда. Ты или твой отец не знаете кого-либо, кто мог бы помочь?

– Она хочет посетить немецкое кладбище?

– Ну да, – подтвердил Табби.

– Так вот в чем проблема, – нахмурилась Джинджер.

– Она проделала весь этот путь. Мы действительно должны попытаться помочь ей. – Табби почесал голову. – У кого-нибудь есть идеи?

– Может, вызвать такси из Ипра? – спросила Руби.

– Они обычно бронируются за несколько дней, – возразил Табби. – Но она упомянула доброго человека, который привез ее из Ипра. Месье Мартенс. Вы что-то знаете о нем?

Руби толкнула Элис локтем:

– Разве это не?..

Элис нахмурилась и покачала головой.

– Ради Христа, – прошептала она, – не вмешивай его.

– Но почему? Он наверняка… – Руби почувствовала, как ее схватили за руку и сжали как в тисках. Не успела она опомниться, как Элис сдернула ее со стула и потащила прочь из кафе на улицу.

– Ты делаешь мне больно! – воскликнула Руби, вырвав руку. – В чем дело?

– Не вмешивайся, Руби!

– Но почему? Ей, бедняжке, нужна помощь.

– Ты что, не понимаешь? – зашипела Элис. – Она хочет посетить немецкую могилу на немецком кладбище. Конечно, никто не хочет ей помогать. И если ты думаешь, что я собираюсь просить Даниэля… – Она покачала головой, резко развернулась на каблуках и зашагала к гостинице.

Руби сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь собрать мысли в порядок. Обернувшись в сторону кафе, она увидела, как Джинджер поставила перед миссис Вебер чашку кофе и стакан лимонада и Табби полез в карман за монетами. Он что-то сказал мальчику, и тот ответил со слабой улыбкой. Какой добрый самаритянин! Это не имело никакого отношения ни к войне, ни к тому, кто был прав или неправ, ни даже к христианскому всепрощению. Просто нужно быть человеком и по-доброму относиться к другим людям. Это была любовь, о которой говорил Табби, любовь, которую испытывали друг к другу они с мужем и которую, должно быть, Берти питал к своим фронтовым соратникам.

Руби не знала, откуда бралась ее уверенность и это новое ощущение силы, но они мощно звенели в ее голове, одновременно волнуя и придавая вкус свободы. Ну и что, что племянник этой женщины был немецким солдатом? Она потеряла человека, которого любила, – точно так же, как я потеряла мужа или Элис – брата. Не наша вина, что наши страны решили воевать между собой, и не вина тех юношей, которые просто выполняли свой патриотический долг. Мы должны винить в их смертях кайзера, а не обычных людей, таких как эта женщина. И к черту все, плевать на то, что обо мне подумают. К черту Элис. Разве настоящие христиане не должны уметь прощать?

Она побежала обратно в кафе.

– Я хочу помочь. Она знает, насколько далеко до того места? – спросила она у Табби.

– Примерно пятнадцать километров отсюда, рядом с деревушкой Полкаппель.

Огромные глаза на изможденном лице швейцарки остановились на Руби.

– Пожалуйста, передайте ей, что я собираюсь обратиться к Фредди, – сказала Руби. – Он вчера возил меня на Тайн Кот и может знать о других автомобилях. Я сделаю все, что смогу.

* * *

Фредди был на своем обычном месте в баре отеля.

– Так вот что произошло, – произнес он, после того как Руби рассказала ему о затруднительном положении, в котором оказалась швейцарка. – То-то я удивился. Она о чем-то говорила с Морисом, потом он ушел и вернулся мрачнее тучи.

– Ты можешь помочь мне, помочь ей, Фредди? Пожалуйста! Все, чего она хочет, – добраться до могилы племянника.

– Ну, – сказал он, улыбаясь, – только для вас, милая Руби, я смогу разыскать машину, если вы меня очень хорошо попросите. Где это?

– В Ланге… что-то вроде того. Всего в нескольких милях отсюда, как она сказала.

– Лангемарк?

– Да-да, именно там.

– Но это немецкое кладбище, – лицо Фредди потемнело.

– Она из Швейцарии. Это могила ее племянника.

Он нахмурился, почесал ярко-рыжую щетину на подбородке.

– Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я поехал на могилу какого-то фрица?

– Просто она такая расстроенная! Я рассчитаюсь!

Он поднял на нее свои светлые глаза, потом отвел взгляд.

– Понимаешь, Руби, я бы хотел помочь, честное слово. Особенно если ты просишь об этом. Но, честно говоря, я проезжал мимо того места всего один раз и вышел из машины, только чтобы плюнуть на эту землю. Могила – лучшее место для любого фрица, как мы всегда говорили, и я не думаю, что смогу заставить себя поехать туда еще раз.

Руби замерла, потрясенная глубиной его ненависти. Убедить его помочь будет труднее, чем она думала.

– Но Марта не сделала ничего плохого. Ты должен взглянуть на нее. Она просто в отчаянии.

Фредди снова покачал головой:

– Разве они не могут взять такси из Ипра?

– Очевидно, они все уже забронированы на несколько дней вперед. Ну пожалуйста, Фредди! – взмолилась она. – Посмотри на этого бедного мальчишку, который проехал весь этот долгий путь ради своего кузена. Он примерно того же возраста, что и твой сынишка! Ты бы помог, если бы это был твой сын, верно?

Фредди фыркнул:

– Бог мой, какая же ты настырная! Мне нужно подумать.

Она наклонилась вперед и быстро чмокнула его в щеку.

– Полегче, барышня, – запинаясь, обронил он, густо краснея под своей рыжей щетиной. – А то я еще возомню себе невесть что.

Глава 17

Марта

Воодушевленная сочувствием незнакомцев, Марта почувствовала, как к ней возвращается мужество.

Английский капеллан не рассыпался в поучительных богословских увещеваниях и ни разу не упомянул Господа. Он лишь спокойно выслушал ее, медленно и задумчиво произнес несколько слов утешения, а потом обратился за помощью к официантке и своей спутнице, англичанке. Его слова успокоили Марту, помогли собраться с мыслями. Она не оставит надежды. Она уверена, должны быть иные способы добраться до Лангемарка.

Отто не поверил, когда она все ему рассказала.

– Что? Они боятся позволить нам увидеть немцев, даже когда они уже покоятся в земле? Что за идиоты! – воскликнул он. – Ну тогда придется взять осла, если это – единственный вариант, который они могут нам предложить, мам. – К нему, похоже, даже вернулось чувство юмора.

Молодая англичанка с печальным лицом тоже поразила Марту. Американская подруга девушки, очевидно, пыталась ее отговорить, но та вернулась в кафе, предлагая сделать все, что в ее силах, чтобы помочь Марте и ее сыну.

Прежде всего, однако, нужно было забрать свои деньги у Гирта Питерса. Пекарь, несомненно, должен чувствовать себя в какой-то степени повинным в ее бедственном положении, и потому направит ее к Питерсу. Это будет очень неприятный разговор, Марта была в этом совершенно уверена. Но она не могла придумать иного способа вернуть свои собственные деньги.

Поблагодарив английского священника и рыжеволосую официантку за их доброту, они с Отто пошли через площадь. В южном углу площади, в тени зданий, расположились несколько продуктовых прилавков, около которых столпились хозяйки, прижимая к себе свои сумки и кошелки. Проходя мимо прилавка мясника, Отто резко застыл, разинув рот. Марта остановилась рядом с ним, тоже потрясенная. Она уже много лет не видела такого изобилия. Тут бы хватило свежего мяса, чтобы накормить целую армию: огромные куски баранины, свинины, телятины и говядины, свежие блестящие кроваво-красные срезы мяса испещрены прожилками сливочно-желтого жира. Сверху за лапки были подвешены потрошеные куры, утки и какие-то мелкие птицы, которых она не узнала. Чуть дальше виднелись прилавки, уставленные подносами, полными мерцавшей на солнце серебристой рыбы, угрей, свежих коричневых креветок, а также большими ведрами блестящих сине-черных мидий.

Искусно выложенные пирамиды фруктов и овощей поражали всеми цветами радуги: салатные листья всех оттенков зеленого, яркая оранжевая морковь, бледно-кремовый цикорий, темно-бордовая свекла, светлые ароматные корни сельдерея, ранний картофель со сладкой белой мякотью, проглядывавшей сквозь тоненькую пыльно-коричневую кожуру, рубиново-красные сливы и желтовато-коричневые яблоки. Они снова остановились, очарованные видом стольких деликатесов.

Отто потянул ее за рукав.

– Можно нам купить яблок, мам? – прошептал мальчик. – Или слив?

Она не ела слив три, а то и четыре года. Рот наполнился слюной при мысли о том, как она вонзает зубы в сладкую, податливую сочную мякоть и медовый сок течет по подбородку.

Только когда она стала в очередь, Марта заметила косые взгляды и услышала шепот за спиной. Она пыталась игнорировать их; в конце концов, она имеет такое же право стоять в этой очереди, как и любой другой, и всего-то хочет купить несколько слив.

Женщины проталкивались мимо нее, пихая ее локтями, и некоторое время Марта терпеливо сносила это. Но спустя несколько минут, когда ее оттеснили в сторону, она решила воспротивиться. Она протянула руку с монетами, как и все остальные, демонстрируя монеты на ладони. «Мои франки не хуже их денег», – подумала она.

Но даже теперь продавец за прилавком избегал встречаться с ней взглядом, и в ее сердце начал закрадываться холодный страх. Неужели слухи успели поползти по городку?

– Извините, – громко сказала она на своем лучшем французском, – взвесьте мне полкило слив, пожалуйста.

Головы повернулись к ней, гул разговоров в толпе тотчас стих. Долгое время торговец колебался, не зная, как отреагировать на глазах своих покупателей. Наконец он пошевелился, схватил горсть фруктов, сунул их в свернутую в конус газету и протянул ей.

– Двадцать центов, – бросил он сухо.

Толпа расступилась, позволяя ей пройти, и, толкая Отто впереди себя, Марта выбралась из очереди. Когда они уходили, она слышала, как покупатели зашумели с новой силой. Она ускорила шаг, боясь услышать, о чем они говорят.

* * *

Теперь, когда они подошли к пекарне, ее желудок снова забурлил от нервного спазма. Признают ли они в ней ту самую женщину, которая приехала посетить немецкую могилу? Через окно она видела, как мужчина обслуживает других клиентов. Она подалась назад, сделав вид, что рассматривает витрину, пока не ушли покупатели.

Когда они заходили в этот магазин раньше, они видели пустые полки. На этот раз Марту поразило разнообразие буханок, булочек и батонов: круглые, кирпичиком, длинные, пухлые, тоненькие и короткие, белые, черные, ржаные, грубого помола, притрушенные мукой, овсяными хлопьями, кунжутом или маком.

На низкой мраморной полке даже была выставлена выпечка, которая удивила их еще больше, чем хлеб: вафли, круассаны, яблочные пироги, пироги с вишней, эклеры, рожки, заполненные сливками, разноцветные миндальные пирожные и песочные печенья всех форм и размеров.

– Еще пирожных, мама! – взмолился Отто. – Пожалуйста!

– Подожди, посмотрим, – прошептала она.

Наконец, когда магазин опустел, она велела Отто оставаться снаружи. Когда она вошла, пекарь обернулся. Он был так похож на своего брата, хозяина гостиницы – высокий и худощавый, только волос чуть побольше, – что она ощутила, как желудок сжимается при воспоминании о том, как всего час назад она, упав на колени, со слезами умоляла войти в ее положение, в отчаянии позабыв про все свое достоинство.

– Доброе утро, чем я могу вам помочь? – спросил он, вежливо улыбаясь.

– Два маковых рулета, пожалуйста, и одно из этих пирожных, – попросила она, улыбнувшись ему в ответ.

Как и прежде, булочки и выпечка были аккуратно упакованы в газету.

– С вас пятнадцать центов.

Отдавая монеты, она собралась с духом:

– Месье Вермюлен?

Он кивнул, вопросительно улыбаясь.

– Меня зовут Марта Вебер, – сказала она. – Я ищу человека по имени Гирт Питерс. Он должен мне десять франков, залог за посещение кладбища.

Улыбка исчезла в одно мгновение.

– Я ничего не знаю об этом человеке, – пробормотал он.

– Но он сказал, что нанимает ваш фургон. Вы должны что-то о нем знать. – Она была полна решимости получить ответ.

– Я не видел его уже дня три, – отрицательно покачал головой пекарь.

– Тогда подскажите мне его адрес, пожалуйста. Где он живет?

– Извините, я не знаю его адреса.

– Полагаю, что знаете, уважаемый. – Она сделала глубокий вдох и попыталась посмотреть ему прямо в глаза. Он отвернулся, притворившись, что ищет что-то под прилавком.

– Месье Вермюлен, – твердо сказала она, – я полагаю, что вы честный человек, и знаю, что вы можете мне помочь. Я должна вернуть свои деньги до того, как мы уедем послезавтра. – Он упрямо выпятил челюсть, на его лице появилось выражение свирепой неумолимости. Она улыбнулась – так искренне, как смогла. – Кстати, ваши хлеб и выпечка очень вкусные, это лучшее, что я когда-либо пробовала. Вы знаете, что мы приехали из Швейцарии? Наши пекари известны во всем мире, но я заявляю, что ваши даже лучше.

Либо из-за уверенного упоминания Швейцарии, либо из-за польщенного профессионального тщеславия, но его лицо смягчилось, и Марта затаила дыхание, пока он колебался, все еще пряча глаза. Затем, украдкой оглядываясь вокруг, убедившись, что за ним не наблюдают, он взял огрызок карандаша, что-то быстро нацарапал на краешке газеты, оторвал его и сунул ей.

– Никому не говорите, что это я дал вам адрес, – пробормотал он себе под нос. – Особенно Питерсу. Теперь я должен попросить вас уйти.

* * *

По настоянию Отто они вернулись в гостиничный номер и с удовольствием съели выпечку и сливы. После утреннего нервного напряжения бедная Марта чувствовала себя совершенно вымотанной, все мышцы болели, она едва могла двигаться, не говоря уже о необходимости набраться мужества и встретиться лицом к лицу с месье Питерсом.

В два часа они снова отправились в путь. Она предложила сыну остаться в гостинице, но Отто настоял на том, чтобы пойти с ней. Марта была рада его компании, когда они заблудились в боковых улочках Хоппештадта. Им пришлось несколько раз спрашивать дорогу, и к тому времени, как они нашли улицу, название которой месье Вермюлен написал на клочке газеты, Марта уже истекала потом от волнения.

Было ясно, что кварталы в восточной части городка серьезнее пострадали от обстрелов, чем остальные. Многие дома оказались пустыми, заброшенными, в том числе и тот, около которого они остановились. Опасаясь, что пекарь обманул их, снабдив неверным адресом, Марта постучала в дверь, сначала вежливо, а потом громче и настойчивее.

В ответ внутри раздался какой-то крик – женский голос выкрикивал что-то неразборчивое, но, судя по тону, явно сердитое. Вскоре они услышали, как отодвигается засов, и дверь распахнулась. На пороге показалась толстая краснолицая женщина в переднике. Она хмурилась, вытирая руки о грязное кухонное полотенце, и выглядела крайне недовольной.

– В чем дело? – Она говорила по-фламандски, но Марта легко поняла суть вопроса.

– Я ищу вашего мужа, месье Гирта Питерса.

Женщина покачала головой, нахмурившись еще больше:

– Его тут нет.

Отто толкнул Марту в бок.

– Он тут, мам. Он вверху, – прошептал он, указывая на окно на втором этаже. – Я только что видел его лицо.

Марта подняла глаза и заметила, как захлопнулись ставни на окне, услышала, как щелкнула задвижка.

– Думаю, ваш муж дома, мадам Питерс, – сказала она. – Мы только что его видели.

Женщина снова отрицательно покачала головой, настойчиво повторяя, что мужа дома нет, и уже собиралась закрыть дверь, когда в коридоре за ее спиной раздался сухой кашель и появилась дородная фигура Гирта Питерса. Он плечом отодвинул жену в сторону и вышел на улицу, слегка покачиваясь на широко расставленных ногах.

– Чего вы хотите? – невнятно проговорил он. Даже с расстояния в два метра Марта чувствовала, как от него несет алкоголем и застоялым потом.

– Вы обещали отвезти меня в Лангемарк и взяли десять франков в качестве задатка, месье, – она вытащила из кармана грязный листок, который он дал ей. – Вы не пришли в гостиницу в одиннадцать часов, как обещали. Теперь я бы хотела получить назад мои деньги.

Гирт взял у нее бумагу и прищурился, слегка покачиваясь на ногах.

– Я вам этого не давал.

– Давали, месье! Когда взяли мои деньги. Десять франков задатка и еще десять после поездки – так мы с вами договаривались.

Он поднял глаза, пытаясь сконцентрироваться.

– Это был не я, мадам.

– Это были именно вы. Вот, посмотрите, – она указала на листок. – Гирт Питерс.

– Я не Гирт.

– Месье, вы лжете! – воскликнула она раздраженно. – Я запомнила ваше лицо. Вы – человек, который подошел ко мне на улице, предложил отвезти меня на кладбище и взял мои десять франков в качестве залога. Если вы не вернете их мне, я пойду в полицию.

После этих слов дверь за ним распахнулась и жена Гирта шагнула на улицу, ее лицо еще больше раскраснелось и исказилось. Фартук исчез, а на голове у нее была плотно натянута потрепанная фетровая шляпа. Она выкрикнула что-то явно оскорбительное и залепила мужу пощечину, потом угрожающе шагнула к Марте.

– Уходи! – выплюнула она. – Фриц-убийца!

Марта ахнула и почувствовала, как Отто напрягся рядом с ней.

– Я не немка, я из Швейцарии, – упрямо возразила она, стараясь сохранить спокойный тон, хотя колени у нее предательски дрожали.

– Ты ходишь на могилу фрица, значит, ты – фриц! Убирайтесь домой или мы убьем вас! Как вы убили нашего сына.

Краем глаза Марта увидела, как Отто шагнул вперед с поднятыми кулаками, и она рванулась в его сторону, чтобы удержать, пока он не успел ничего натворить. И тут ее сковал ужас: она заметила блеск стали в руках женщины.

– Нет! Отойди, Отто! У нее нож! – закричала она, когда женщина снова двинулась к ним. Отто пытался сопротивляться, но ей удалось крепко схватить его за руку, и, собрав все свои силы, она потащила его за собой, подальше от опасности, на другую сторону улицы.

– Уходи и не возвращайся, – угрожающе прокричала женщина им вслед, подталкивая мужа к двери. Она пихнула его внутрь, шагнула следом и захлопнула дверь с такой силой, что весь дом содрогнулся. С крыши сорвалась черепица и упала, разбившись вдребезги о мостовую, прямо перед ними.

Теперь, когда непосредственная угроза миновала, ноги Марты подкосились, не в силах больше держать ее. Бедная женщина опустилась на землю, прислонившись к стене, не обращая внимания на пыль и щебень под собой, закрыла лицо руками и разрыдалась. Отто присел рядом с ней, обнимая ее за плечи.

– Все в порядке, мам. – Его голос надломился, и она впервые услышала глубокие басовые нотки голоса взрослого мужчины. – Они сумасшедшие. Давай просто оставим это. Это всего лишь десять франков. Ради этого не стоит ввязываться в драку. Ничего страшного, если у нас завтра не хватит денег на еду. Мы привыкли к этому, правда? Все будет хорошо. – Он прижал свою голову к голове матери. – Пожалуйста, перестань плакать, мама. Нам нужно выбираться отсюда.

Глава 18

Элис

Элис все еще кипела от гнева.

Она такая наивная, эта глупая девчонка, сует свой нос в дела других людей, не понимая, какие это может доставить неприятности! А ведь сначала показалась такой робкой, так боялась кого-то лишний раз побеспокоить. А теперь вдруг из-за нее столько проблем! Надо же – придумала помогать кому-то искать немецкую могилу! Ради всего святого! И еще хватило наглости нести всю эту чушь о доброте и человеколюбии!

Чтобы успокоить нервы, Элис решила прогуляться, но она очень скоро пожалела об этом. Идти по булыжной мостовой было утомительно, кроме того, на улицах было жарко и пыльно. Вскоре ее лоб покрылся потом, кожа головы неприятно зудела. За пределами площади было мало интересного. Всего несколько месяцев назад жизнь в городе, должно быть, кипела и бурлила. Но теперь армия ушла, все выглядело заброшенным и пустынным.

Единственным признаком жизни, который усмотрела Элис, были три пожилые женщины, все в черном, сидящие на маленьких табуретах прямо на улице, склонившись над небольшими подушечками. К этим подушечкам крепились белые нити, на концах их удерживали больше десятка разноцветных палочек, и старушки с такой скоростью перекидывали эти палочки в пальцах, что те, мелькая, превращались в едва видимые линии. Зрелище было просто завораживающим.

– Добрый день, – поздоровалась Элис с ними по-французски. – Какие красивые у вас кружева!

Три грубых сморщенных лица поднялись вверх, уставившись на девушку, пальцы мастериц на миг замерли. Глаза женщин смотрели на Элис растерянно и настороженно. Как ни хотелось ей расспросить о плетении кружев и, может, даже узнать, продаются ли они, но Элис поняла, что нет смысла заводить с фламандками разговор на французском языке. Она полюбовалась кружевами еще немного, улыбнулась и пошла своей дорогой.

Чудь дальше по улице она нашла небольшой магазинчик. В пыльной витрине красовались, как она поняла, бельгийские деликатесы: баночки гусиного паштета, бутылки пива в подарочной упаковке, пачка вафель в целлофане, обвязанная красной лентой, и маленькая бутылочка бренди. Эта витрина напомнила ей об обещании привезти подарки семье Джулии в знак благодарности за их гостеприимство.

Когда она вошла в темный магазинчик, сгорбленная старушка встала ей навстречу. Элис купила банку паштета, пакет вафель и, немного подумав, захватила еще и бутылку бренди.

В конце улицы она нашла небольшой скверик у ручья. Трава в этом скверике была сухой и неухоженной, клумбы заросли бурьяном, а перекладины единственной скамейки давно растащили жители, вероятно, на дрова. Но тут, под раскидистой ивой, было довольно тенисто, Элис сняла жакет и уселась на траву, чтобы дать отдых гудевшим ногам. Вскоре голова ее отяжелела, похмелье дало о себе знать. Она растянулась на траве и закрыла глаза.

Она, должно быть, задремала, потому что, когда она снова взглянула на часы, прошел целый час. С трудом поднявшись на ноги, она попыталась вернуться на площадь. Но, очевидно, свернула не туда, так как оказалась в совершенно незнакомом месте, где раньше не бывала, на каких-то задворках. Многие дома здесь были разрушены при обстрелах или заброшены. Отсюда даже не было видно ни шпиля церкви, ни башни муниципалитета.

Пытаясь сориентироваться по положению солнца, она миновала перекресток, как вдруг услышала громкие голоса, доносившиеся из какого-то переулка. Она повернулась посмотреть, что происходит, и стала невольной свидетельницей ссоры, разыгравшейся прямо на улице. Невысокая полная женщина оттолкнула старика с такой силой, что тот споткнулся, едва не упав, и кинулась с оскорблениями на какую-то пару. Не желая быть втянутой в этот, как ей показалось, семейный скандал, Элис двинулась дальше.

Долетевшее до нее слово «фриц» заставило ее остановиться. Присмотревшись внимательнее, она узнала уже знакомую ей швейцарку и ее сына. Она все еще колебалась, не желая вмешиваться. В конце концов, это ведь та самая женщина, которая хотела навестить могилу на немецком кладбище.

Девушка с растущей тревогой наблюдала за тем, как противостояние все больше обострялось. Мать и сын отступили на другую сторону улицы, и женщина без сил рухнула на землю, прислонившись к стене дома, а кричавшая на нее старая карга схватила старика и потащила его в дом. Мальчик наклонился над матерью, стараясь ее утешить.

Элис больше не могла их игнорировать. Она бегом кинулась к ним.

– С вами все в порядке? – спросила она по-французски.

Глаза женщины были выпучены от страха.

– Они украли мои деньги, – всхлипнула она. – У нее нож!

За их спинами скрипнули ставни, и снова раздался гневный крик:

– Фриц, убийца, убирайся прочь!

– Пойдемте, я угощу вас кофе, – сказала Элис, взяла женщину под локоть и попыталась поднять ее с земли. Бесполезно, у бедняги просто подкашивались ноги от пережитого ужаса.

– Бери ее под другую руку, тогда мы сможем ее поднять, – велела Элис мальчику.

Он посмотрел на нее, явно не понимая, чего от него хотят, пока она жестами не объяснила ему, что нужно делать. Наконец, после нескольких неудачных попыток, им удалось поднять Марту. Они подставили плечи ей под руки, чтобы поддержать, сделали первый шаг, потом еще один, пока, двигаясь мучительно медленно, не добрались до главной улицы. Только теперь они смогли увидеть поверх крыш колокольню церкви и, ориентируясь по ней, добрели до площади.

Джинджер провела их к столику в темном углу в глубине кафе, где мать с сыном обычно и сидели.

– Вы выглядите так, словно кто-то вас до смерти напугал, – сказала она. – Что вам принести?

– Две чашки кофе и лимонад, – ответила Элис. – И печенья или пирожных, наверное. Чего-нибудь сладкого. – Она повернулась к женщине. – Миссис Вебер? Марта и Отто, не так ли? Вам лучше рассказать мне, что произошло.

– Я просто пыталась получить назад свои деньги, – сказала Марта. Лицо ее все еще было бледным как мел. – Но она стала угрожать нам ножом. Я так испугалась!

– Она вам угрожала?

– И мне, и Отто тоже. – Нервно, прерывисто дыша, Марта пересказала историю о том, как она пыталась вернуть залог в десять франков, оставленный человеку, который позже отказался отвезти ее на могилу племянника.

Джинджер пришла с напитками и десертом. Женщина проигнорировала еду, в то время как мальчик начал жадно есть. Элис подумала, что он, возможно, умственно отсталый – он, казалось, почти не понимал, что она говорит. Но иногда он выглядел вполне разумным, и девушка замечала, как он бормотал что-то матери, когда их никто не слышал.

Они действительно были странной парой – какой-то излишне скрытной. Элис никак не могла понять, почему после столь короткого знакомства они вызывают у нее такую настороженность, – она была уверена, что они что-то скрывают. Она еще в самом начале заметила, что у женщины довольно странный акцент. Теперь она поняла, что он напомнил ей акцент живущих в Америке друзей их семьи. Те были иммигрантами из Германии, и она еще девчонкой играла с их детьми. Они были хорошими людьми, но она помнила, как сильно они отличались от ее родителей – были странно официальными и старомодными. Одному богу известно, что с ними стало после войны.

Во время войны немцам было нелегко – даже тем, кто прожил в Америке большую часть своей жизни. Тысячи из них были интернированы, включая половину музыкантов знаменитого симфонического оркестра в ее родном городе. Даже после того, как война закончилась и их освободили, все избегали немцев и относились к ним с подозрением.

Взять хотя бы ту женщину, которая всего несколько недель назад откликнулась на объявление ее матери о найме домработницы, утверждая, что приехала из Швейцарии.

– Я хороший работник, очень честный, – рассказала она матери Элис. – До войны я была медсестрой, но… сейчас так сложно найти работу. – При проверке оказалось, что она училась в Германии, и отец Элис заявил со свойственной ему решительностью: у меня в доме фрицам не место! И этой женщине, которая была гораздо более квалифицированной, чем другие претендентки, было отказано.

Ей было жаль тех людей дома, но теперь она видела страшную разруху и столько смертей, которые принесли немцы, и понимала, почему к ним так плохо относятся. Она сама ненавидела немцев за то, что они забрали Амелию, Сэма и многих других молодых людей, которых она знала. Это ведь вполне естественная реакция, верно? Тем не менее сейчас она помогает женщине, как она стала подозревать, немке, которая, как и ее несостоявшаяся домработница, выдает себя за жительницу Швейцарии. А что еще ей оставалось делать, когда им угрожала та сумасшедшая? Как все сложно!

Она порылась в кармане и нашла банкноту. Ей нужно откупиться от упреков своей совести!

– Может, это вам хоть немного поможет, – сказала она, положив деньги на столик. – Не стоит рисковать из-за десяти франков.

Женщина покачала головой. Элис снова подтолкнула деньги ближе к ней.

– Пожалуйста! Это поможет вам найти племянника. А теперь я должна идти.

Рука Марты незаметно скользнула по столу – и банкнота исчезла.

– Благослови вас Господь! – сказала она.

* * *

Снова стоя в очереди на почте, чтобы проверить, нет ли ответа от отца, Элис лениво слушала сплетни горожан. Казалось, у всех есть свежие новости, которыми нужно обменяться друг с другом и с человеком за конторкой, что еще сильнее замедляло и без того неспешное продвижение очереди. При нормальных обстоятельствах Элис бы нервничала, нетерпеливо вздыхая, и пеняла бы на плохое обслуживание и неэффективных служащих. Но сейчас ее отвлекали их короткие диалоги.

– Вы видели цены на эти томаты?

– Поверите ли, они их везли из самой Испании!

– Думаю, пора восстанавливать наши собственные теплицы. Так мы сможем выращивать собственные ранние овощи.

– Да, но сначала нужно починить дома.

– Вы слышали, что Черчилль предложил оставить Ипр в качестве памятника?

Элис навострила уши.

– Вы имеете в виду, не восстанавливать Суконную палату?

– Вообще ничего не восстанавливать. Оставить таким как есть, как мемориал.

– Но где же будут жить люди?

– По-моему, это просто смешно.

– Наше правительство так это не оставит.

– Архитекторы уже составляют планы.

– Благодарение Господу за это! Теперь мы просто должны получить деньги, чтобы это все оплатить.

По мере того как она продвигалась к началу очереди, сплетни приняли другое направление. Она уловила имя Вермюлена и прислушалась внимательнее – речь шла о пекаре, брате хозяина их гостиницы. Потом она услышала о ком-то по имени Питерс. Говорили, что он – сущее наказание для жены, пропивает все деньги, которые удается заработать, обирая туристов. Должно быть, речь шла о той самой паре, которая угрожала Марте с сыном на ее глазах.

– Чем могу помочь? – почтальон повторил, сначала по-фламандски, потом по-французски. Элис так увлеклась подслушиванием разговоров, что не заметила, как подошла ее очередь.

– Простите, у вас есть телеграмма для Элис Палмер? – на самом деле она не ожидала, что для нее что-то будет. Но, возможно, если бы отец действовал быстро и если бы канадцы так же быстро ответили ему, он мог бы уже что-то узнать. Поэтому она слегка удивилась, когда служащий сунул руку в ячейку, обозначенную буквой «П», и вытащил желтый конверт.

– Распишитесь здесь, пожалуйста.

Выйдя на улицу, Элис дрожащими руками разорвала конверт. Опасаясь отрицательного ответа или, как минимум, сообщения «Пока никаких новостей», она едва могла поверить своим глазам:

КАНАДЦЫ ГОВОРЯТ СЭМЮЭЛЬ ПИЛИГРИМ АДРЕС НЕИЗВЕСТЕН НО ДР СОВПАДАЕТ ТАК ЧТО ВЕРОЯТНО ЭТО НАШ СЭМ ТЧК ПОГИБ 30 ОКТ 1917 МЫ СКОРБИМ СООБЩУ ГДЕ ПОХОРОНЕН ЗАВТРА ПАПА ТЧК

У нее кружилась голова. Что такое ДР? Какое-то сокращение, возможно, военный термин? Она перебрала в уме слова, которые начинаются с этих букв. Потом до нее дошло: дата рождения. Наверное, именно так. Когда Сэм записывался в канадский корпус, он дал ненастоящий адрес, но не стал менять дату рождения. Значит, это действительно был он, похожий почерк, та же дата рождения, имя, которое имеет то же значение. Она невольно вскрикнула. Значит, она его все-таки нашла! Наконец-то!

Только прочитав телеграмму снова, она вдруг осознала, что там написано: «погиб 30 октября 1917 года». Если это был ее Сэм, значит, он не выжил. Сэм погиб. От шока у нее перехватило дыхание, и она согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Пока причины его исчезновения оставались невыясненными, она цеплялась за слабую надежду, что он все еще может быть жив. Возможно, контужен или боится вернуться домой, не смирившись с будущим без своей любимой Амелии. Или у него просто нет денег, чтобы пересечь Атлантический океан. Причин могло быть множество.

Поэтому последние годы каждый день, почти каждый час она думала о нем, лелея надежду, что сможет каким-то образом найти его живым. Это не было лишено смысла, повторяла она себе. Взять хотя бы того пациента, которого Табби пошел навестить в больнице. Или Фредди, который прячется от своего будущего здесь, в месте, где все напоминает ему о горьком прошлом.

Последние несколько месяцев она репетировала эти и другие сценарии. Но теперь ни один из них не подходил. Если Сэм Пилигрим – действительно ее брат, а совпадений было слишком много, чтобы это отрицать, то слабая надежда, которую она питала все эти годы, оказалась напрасной.

Девушка с трудом добрела до фонарного столба, чтобы опереться о него, и прижалась лбом к холодному металлу. На нее накатил прежний гнев. Как он мог быть таким эгоистичным? Отправился на войну, самоубийца! Как он мог уйти, не попрощавшись? Да еще под чужим именем, настолько тщательно заметая следы, что они могли вообще никогда не найти его и не узнать, что с ним случилось. И как ей простить его за то, что он заставил их всех так страдать?

Теперь его не стало. Он ушел навсегда. Она больше никогда его не увидит, никогда не будет их полуночных разговоров, вечеров, когда они надирались отцовским портвейном и делились друг с другом сокровенными секретами. Она никогда не увидит, как он превращается в настоящего зрелого мужчину, как снова влюбится, заведет детишек, а потом у него появятся внуки. Она не могла себе представить жизнь без него, без своего младшего братишки, который всегда был рядом.

Она была слишком потрясена, чтобы плакать. Как раненое животное, она инстинктивно хотела спрятаться где-нибудь, побыть в одиночестве. Она вернется в гостиницу, уединится в своем номере, откроет ту бутылку бренди и попытается справиться с горем – только после этого она сможет смириться с окружающей действительностью.

Все остальное не имело значения.

Глава 19

Руби

Руби с лихорадочным предвкушением ждала новостей, с тех пор как Табби упомянул об англичанине в больнице.

Теперь она беспокойно сидела в вестибюле отеля. Часы пробили три, и с каждой минутой Руби было все труднее дышать от нетерпения. Конечно, всего один шанс на миллион, что это окажется именно Берти. А может, и того меньше. Она не смела надеяться, но сейчас, совсем скоро, все выяснится.

Каково это – быть раненым, лежать на больничной койке, страдать от боли, ничего не понимая, не имея возможности общаться, и напряженно ожидать, что произойдет дальше? Какие ужасы ему довелось увидеть? Какие чудовищные испытания пришлось пережить? Если он дезертир, то насколько же ему было страшно, что он рискнул убежать, даже зная, что если его поймают, то расстреляют свои же соотечественники.

И что произошло с ним потом? Она пыталась представить себе людей, которые приняли его, заботились о нем, делили с ним кров и свои скудные запасы еды, рискуя, возможно, собственной безопасностью. Что за святые люди эти неизвестные благодетели!

Наконец появился Табби, взволнованный, красный, с потным лицом. Он извинился за опоздание.

– Не беспокойтесь, – успокоила она его. – Я понимаю, что вы – человек занятой.

– Ты готова встретиться с моим бородатым другом, дочь моя? Он в довольно плохом состоянии, знаешь ли. Контузия. Ты должна быть к этому готова, – предупредил священник, пока они шли через площадь.

– Я едва осмеливаюсь спросить, – запыхавшись, выговорила Руби, еле поспевая за широкими шагами капеллана. – А как он выглядит?

– Боюсь, под бородой трудно сказать. Но, конечно, он ужасно худой.

– У него какие-нибудь физические увечья есть?

– Ничего особенного, – ответил Табби. – Повязок нет. У него нет одной фаланги на пальце, но это, похоже, старое ранение.

Нет фаланги! У нее словно разом вышел весь воздух из легких, и она резко остановилась. Табби обернулся к ней.

– Девочка моя, да ты побледнела как полотно! – Он подошел к ней и взял ее под локоть. – Дыши глубоко. Вот так, хорошо. Медленнее. Я что-то не то сказал?

– На каком пальце? – только и смогла выдавить она.

Он выглядел озадаченным.

– Я не могу точно вспомнить, дорогая. Почему ты спрашиваешь?

– Мой муж, Берти. Он потерял палец, упав с мотоцикла друга. Левый указательный палец. Как вы думаете, это может быть?..

– Есть только один способ выяснить, – сказал Табби. – Давай-ка, возьми меня под руку. Уже близко.

Теперь она видела это так отчетливо с такой несокрушимой уверенностью. Это должен быть именно ее муж! Его лицо осветится узнаванием, когда он поднимет взгляд и увидит, как она идет к нему в больничной палате. Она упадет в его объятия и заплачет. Я иду к тебе, Берти!

* * *

В здании монастыря была весьма строгая, мрачная атмосфера: серые каменные стены, стрельчатые готические окна, как в церкви викторианской эпохи. Поднявшись по ступеням на высокое арочное крыльцо, Табби дернул ржавую цепь, и дверной колокол эхом разнесся по длинным коридорам. Руби пыталась справиться с охватившим ее волнением. «Сохраняй спокойствие, дыши глубже», – уговаривала она себя.

Прошло несколько невыносимо долгих минут, наконец дверь открыла монахиня в твердо накрахмаленном головном уборе. Крошечная и сгорбленная, она опиралась на палку. Сначала монахиня с подозрением уставилась на них, но затем признала Табби, и ее маленькие темные глазки потеплели. Старушка пригласила их войти и провела за собой. Шагая мучительно медленно, они прошли три коридора, поднялись на два пролета каменных ступеней. Чем дальше они шли, тем больше Руби убеждалась, что человек на больничной койке окажется именно Берти, и тем сильнее боялась обнаружить, что это не так.

Если не считать почти невыносимого запаха дегтярного мыла и дезинфицирующих средств, это помещение совсем не походило на больничные покои, в которых она бывала: ни сестер милосердия, разносящих накрытые крышками эмалированные блюда, ни врачей в белых халатах с разлетающимися полами, спешащих оказать экстренную помощь следующему больному, ни встревоженных родственников, толпящихся в коридоре. Она не видела никого из персонала, и, судя по всему, они с Табби оказались единственными посетителями. С лестничной площадки первого этажа через открытые дверные проемы справа, слева и прямо перед ними тянулись огромные палаты с длинными рядами коек по обе стороны от прохода. Все эти кровати были застелены снежно-белыми простынями, и все они пустовали.

– Монахини проделали огромную работу во время войны, – прошептал Табби. – Тут расположены еще три такие же палаты на верхнем этаже, и они могли выхаживать одновременно до трехсот раненых. Но теперь, слава богу, у них почти нет пациентов, только местные жители и изредка такие несчастные, как наш англичанин. Он вон там.

Ноги Руби, казалось, двигались сами по себе: она не шла, а словно плыла. Сейчас, когда они вот-вот встретятся, у нее в голове не было ни одной мысли. Там, впереди, в конце длинной белой палаты, одна кровать была занята.

Еще до того, как она смогла рассмотреть его лицо, она почувствовала, как тяжесть разочарования наваливается на ее плечи. Мужчина, сейчас чисто выбритый, постриженный и гладко причесанный, сидел на кровати совершенно неподвижно, сложив руки на простыне перед собой. Но она знала – очень хорошо знала, как сидит ее Берти, как он держит голову, как он складывает руки, как развернуты его плечи. И это определенно был не он.

Разочарование было подобно удару молотка; она чувствовала головокружение и тошноту, ее охватило искушение убежать из палаты, из больницы, подальше от всех своих глупых надежд, наивных, смехотворных фантазий, вообще прочь из Хоппештадта. Это было так несправедливо – она так сильно верила, что вот-вот найдет Берти живым. А теперь перед ней оказался незнакомец, и она понятия не имела, как реагировать.

Когда они подошли к кровати, больной, казалось, едва заметил их. Его глаза, открытые неестественно широко, смотрели в пространство, выражение его лица было каким-то бессмысленным.

– Доброе утро, друг мой. Как ты себя чувствуешь сегодня? – спросил Табби.

Человек вздрогнул и часто-часто заморгал. Челюсть двигалась, когда он попытался что-то произнести. «Э… э… э…», – и его тело затряслось от напряжения, голова задергалась, руки вцепились в простыню. Руби заметила, что на мизинце правой руки не хватало одной фаланги.

Табби сел рядом с кроватью и положил свою широкую пухлую руку на нервно стиснутый кулак бедолаги.

– Все хорошо, друг мой. Не пытайся говорить. Просто кивни или помотай головой, если сможешь. Речь довольно скоро вернется. – Спустя несколько секунд руки больного замерли, его тело немного расслабилось, на лице появилось отсутствующее выражение, взгляд стал пустым, рассеянным. Руби села на стул с другой стороны от больного. Когда его взгляд медленно переместился в ее сторону, она заметила, что на фоне неестественной бледности свежевыбритых щек его глаза были ясными и удивительно ярко-синими, как васильки. Его лицо можно было бы назвать красивым, не будь оно искажено душевной болью. Несмотря на свое собственное разочарование, она смогла рассмотреть в этом несчастном человеческое существо.

Этот человек пусть и не ее Берти, но он, несомненно, чей-то сын, брат или муж. И его семья сейчас где-то там, дома, занимается своими повседневными делами, не подозревая, что он все еще жив. Должно быть, его очень любили и искренне оплакивали, когда узнали, что он пропал. Но вот он сидит тут, у него есть будущее, он выжил вопреки всему. Можно представить себе их радость, когда они узнают, что он жив! Теперь только нужно их найти и привезти его домой как можно скорее.

– Здравствуйте, – сказала она, стараясь говорить ровно и медленно, подражая успокаивающему тону капеллана. – Не могли бы вы назвать нам свое имя?

Казалось, он собрался с мыслями, глубоко вздохнул и попытался выдавить какое-то слово. Но все, что у него получилось, – «Джи…джи…» Он боролся еще несколько секунд, но потом отчаялся, задыхаясь от разочарования. Руби улыбнулась ему снова, пытаясь прочесть что-то в его лице.

– У тебя дома есть родственники? К кому мы могли бы обратиться? – спросил Табби.

Мужчина энергично покачал головой, тело его непроизвольно задергалось, словно в судорогах, потом эти рывки внезапно утихли, он перевел взгляд куда-то за спину Табби в сторону дверного проема. Они обернулись и увидели пожилого невысокого дородного человека и женщину, одетую в черное. Их задержала в дверях все та же маленькая монахиня, не позволяя войти. Табби встал, подошел к ним, задал несколько вопросов и сказал что-то монахине. Спустя мгновение стало ясно, что он все ей объяснил, потому что она заметно смягчилась.

Он провел пожилую пару к кровати.

– Эти прекрасные люди – фермеры, они приютили нашего друга, – объяснил он. – Когда он исчез несколько недель назад, они слишком опасались за собственную безопасность, чтобы искать его. Я заверил их, что мы не причиним вреда парню.

Руби по очереди пожала им руки.

– Они принесли вот это, – Табби протянул простой коричневый восьмигранный солдатский жетон – точно такой, какой был у Берти. Священник осмотрел его, прищурившись, сквозь толстые круглые очки. Повертев его и так и этак, он протянул жетон Руби.

– Ничего не могу рассмотреть. Попробуй ты. У тебя зрение наверняка острее, чем у меня.

Она вглядывалась в грубые, неровно выбитые буквы. «Рядовой Дж. Кэтчпол». Только когда Табби передал ей жетон, Руби рассмотрела буквы, которые прежде прикрывали пальцы священника, – и сердце ее на мгновение остановилось. В верхней части бирки, рядом с отверстием для шнурка, значилось: СФЛК ПЛК. Она ахнула. Полк Берти!

Она собралась с духом, чтобы спросить, и услышала дрожь в собственном голосе:

– Вы – рядовой Кэтчпол? Вы служили в полку Суффолка?

В ответ больной даже не кивнул, а лишь чуть склонил голову, но ей и этого было достаточно.

– Я тоже из Суффолка.

Уголки рта мужчины дрогнули в улыбке.

– Ты теперь в полной безопасности, рядовой Кэтчпол, – сказал Табби. – Мы свяжемся с твоей семьей и постараемся вернуть тебя домой. – Улыбка мгновенно исчезла, и мужчина яростно затряс головой из стороны в сторону, так сильно, что у него задрожали конечности.

– Нннн… ннн… – заикаясь, старался выговорить мужчина, прижимая жетон к груди побелевшими костяшками пальцев и яростно тряся головой.

– Дезертир, – одними губами проговорил Табби. – Не беспокойся, – быстро добавил он. – Мы не станем ничего делать против твоей воли, обещаем.

После короткого разговора со стариком и его женой Табби перевел Руби:

– Рядовой Кэтчпол появился в октябре прошлого года, измученный, плохо соображающий. С какими-то незначительными ранами, которые им удалось самим вылечить. Они пустили его к себе, кормили, разрешили жить в амбаре, но он не говорил им, кто он и откуда. А несколько дней назад они обнаружили, что парень исчез, оставив записку со словами благодарности, в которой говорилось, что он попытается добраться домой. Уже позже они нашли жетон, который он забыл в вещмешке под соломой, на которой спал. Они беспокоились за его безопасность, потому что были уверены, что он дезертир, – а все знают, что происходит, если их ловят. А вчера они услышали о солдате, который тут появился, и почувствовали, что должны прийти и убедиться, что он в безопасности. Они отправились в путь на рассвете.

– Какие добрые люди!

– Их собственный сын погиб, – просто объяснил Табби.

Они вернулись к кровати мужчины.

– Что означает «Дж.» на вашей бирке? Это Джон? – спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

– Джозеф?

Он колебался, но потом покачал головой снова. Она надеялась, что за этими буквами скрывается не такое замысловатое имя, как, например, Джереми или Джеффри. Им придется просидеть здесь много часов.

– Может, Джеймс?

Наконец утвердительный кивок. Руби и Табби обменялись торжествующими улыбками.

– Дома вас зовут Джимми?

В уголках его глаз блеснули слезы. Руби снова наклонилась вперед, взяла его руки в свои. Ее прикосновение, казалось, успокоило его дрожь.

– Вы хотите домой, Джимми, верно? Домой, к своей семье? Но нам нужно знать ваш адрес. Вы можете попытаться нам его назвать?

Он вдохнул и выдохнул:

– Умб, умб, умб…

– Сделайте еще один вдох и попробуйте еще раз, – предложила она.

– Умб, умб, баа. Умб, баа…

Она ободряюще кивнула:

– Так, почти получилось.

Но он покачал головой и закрыл глаза, откинув голову на подушку. Слишком трудно. Потянувшись к своему портфелю, Табби достал карандаш и старый конверт.

– Может быть, ты попытаешься записать?

Ему пришлось прикладывать массу выматывающих усилий, чтобы справиться с карандашом, все тело сотрясал нервный тик, но в конце концов, после множества петель и росчерков, на листке появились вполне читаемые цифры и слова.

– Хамбер-лейн, сто тридцать четыре? В Ипсвиче?

– Это адрес твоих родителей? – спросил Табби. Еще один медленный кивок. – Тогда мы свяжемся с ними, как только сможем. Ты возвращаешься домой, парень.

На этот раз на лице бедолаги появилась не кривая гримаса, а почти естественная улыбка. Табби объяснил все бельгийской паре, и их обветренные лица расплылись в улыбках, они пожали руки сначала капеллану, а потом и Руби.

– Merci, monsieur, mam’selle, merci mille fois.

Потом старик похлопал Джимми по плечу и пробормотал на своем же языке:

– Удачи, сынок.

Руби видела, как трудно старикам справиться с эмоциями. Они отвернулись и медленно двинулись к двери.

* * *

– Куда мы идем, Табби? – Руби едва поспевала за целеустремленно шагающим священником.

– Мы собираемся позвонить на биржу Ипсвича и запросить информацию в справочной. Если номера телефона нет, мы попросим их отправить телеграмму. Так будет быстрее, мы избежим неприятностей со стороны бельгийских властей, и ее прочтет меньше глаз.

– Мы можем позвонить через канал?

– Во время войны они проложили телефонную линию под водой, и здесь есть связь с мэрией, потому что в ней был штаб союзников, – пояснил Табби. – Армия, конечно, покинула город, но я знаю мэра и он мне кое-чем обязан.

Девушка вспомнила, как майор Уилсон рассказывал им, для чего еще использовали помещение муниципалитета.

– Вы действительно думаете, что он дезертир?

– Ну конечно, судя по его реакции, – сказал Табби. – Они не обращали внимания на то, что у человека контузия. Просто велели взять себя в руки и отправляли обратно в бой. Если бы его поймали, то, скорее всего, расстреляли бы. Я старался как мог, но высокие чины обычно меня не слушали.

Он произнес это с такой страстью, что Руби не удержалась от вопроса:

– Вам пришлось участвовать в этом, Табби?

Он не ответил, продолжая молча шагать, но Руби увидела, как у него заходили желваки.

– Простите, мне не следовало об этом спрашивать.

Воцарилось долгое молчание. Затем он остановился и повернулся к ней.

– Это самая тяжелая обязанность армейского капеллана, и я молился, чтобы меня не вызвали в тюрьму. Но однажды это произошло. Слава богу, это было всего один раз, но и этого мне хватило с лихвой. – Он вытер пот со лба. – Им нужно было, чтобы капеллан провел ночь с несчастным в камере смертников. Я тогда тайком пронес бутылку бренди, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Это была очень долгая ночь, скажу я тебе. Говорят, некоторые из них поют гимны. Но мой парнишка просто плакал – плакал и плакал, и звал маму. Армейские говорили, что для поддержания дисциплины важен наглядный пример. Тупоголовые вояки! Прости мой французский, дитя. Я не могу представить худшего примера бесчеловечного отношения человека к человеку. – Он вздохнул и пошел дальше. – Война – это жестокая штука, Руби, как ни посмотри. Это самое тяжелое испытание твоей веры.

Она мало что знала о вере, но хорошо знала, что такое тяжелые испытания. Но по-прежнему никак не находила, как обещал майор, «смысла во всем этом».

* * *

Мэр приветствовал Табби как давно потерянного друга. Они быстро затараторили о чем-то на французском языке, прежде чем чиновник ввел их в душную каморку, где умещались только пара стульев и стол, на котором стоял большой черный бакелитовый телефон. На стене была пустая доска, вся в точках от булавок, которые, должно быть, когда-то крепили к ней важные сообщения.

Оператору понадобилось несколько минут, чтобы связаться с лондонской биржей. Табби попросил, чтобы его соединили с Ипсвичем, а затем передал трубку Руби.

– Ты поговори с ними, – предложил он. – Ты знаешь адрес.

Несколько секунд в трубке только что-то трещало и скрипело. Руби представила кабель, протянутый через ил и морские водоросли глубоко под серой водой Ла-Манша. Какую жизненно важную информацию эта телефонная линия передавала во время войны?

Наконец в трубке послышался тихий далекий голос с мягким суффолкским акцентом, таким знакомым, что Руби вдруг почувствовала острый приступ ностальгии. Какое же это чудо – говорить с кем-то из ее родного города, находясь так далеко!

– Биржа Ипсвича. Чем могу вам помочь?

Девушка собралась с мыслями.

– Будьте добры, нам нужен номер телефона мистера Кэтчпола, который проживает на Хамбер-лейн, сто тридцать четыре.

Еще одна долгая пауза, снова треск и скрип. Потом голос оператора послышался вновь:

– По этому адресу у нас есть Джей Кэтчпол. Может быть, это тот самый?

Руби едва могла сдержать свой восторг. «Ты возвращаешься домой, Джимми», – сказала она себе, показывая Табби большие пальцы, – во!

– Совершенно верно.

– Нет номера телефона, мисс.

– Тогда не могли бы вы отправить телеграмму?

Табби протянул ей листок бумаги, на котором уже было написано:

РЯДОВОЙ ДЖ КЭТЧПОЛ НАХОДИТСЯ ГОСПИТАЛЕ ХОППЕШТАДТА ТЧК ПРИШЛИТЕ ЧЛЕНА СЕМЬИ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ТЧК ПРЕПОДОБНЫЙ ФИЛИПП КЛЕЙТОН ТЧК

Диктуя это вслух – достаточно медленно, чтобы оператор на том конце провода успела записать текст, – Руби представила себе реакцию людей, которые будут это читать: шок, удивление, недоверие, медленное понимание, а затем волнение и чистая, незамутненная радость.

Это не ее Берти. Но, по крайней мере, чей-то сын, брат, возможно, даже муж, оказался жив.

* * *

– Давай отпразднуем это пивом, – предложил Табби, когда они возвращались через площадь. – Думаю, сегодня мы осчастливили чью-то семью.

– По-вашему, как будет жить Джимми, когда вернется домой? – спросила она. – Я все думаю, получила ли его семья телеграмму и как они отреагировали на эту новость? Я, наверное, просто завидую.

– Его семья окружит его любовью и заботой, – ответил Табби, остановившись на минуту. – Но после всех этих месяцев испытаний и жизни впроголодь ему будет очень трудно приспособиться.

– Надеюсь, они будут с ним терпеливы.

– Да, ему это необходимо. Во всяком случае, он получил второй шанс.

– Если его не поймают.

– Если честно, то со всеми возникшими вопросами по демобилизации, репатриации, излечению раненых, выплате военных пенсий и тому подобному у армии сейчас полно более важных проблем, чем ловить дезертиров. Я считаю, что, если он затаится на год или около того, они просто о нем забудут. Он, конечно, потеряет военную пенсию, но думаю, это невысокая цена за свободу.

– Как здорово, если бы он мог вернуться к нормальной жизни, жениться, завести детей.

Они молча наблюдали, как садится солнце, как на площадь ложатся тени, постепенно зажигаются огни в окнах. Руби вспомнила свой родной городок, где мало кто задергивал шторы на окнах, – только зимой, чтобы защититься от холода. Свет в окнах символизировал дом, семью, безопасность.

Находясь на чужбине, далеко от дома, она ощутила, насколько важны все те вещи, которые она не ценила, погрузившись в свое горе: любовь и забота матери, поддержка семьи Берти, друзей, коллег по работе.

Она не была уверена, откуда взялся этот вопрос, – вопрос, который, как она поняла много лет спустя, вспоминая тот момент, изменил всю ее жизнь, – но она задала его прежде, чем успела обдумать:

– А эта организация, которую вы создаете, чтобы помогать солдатам, вернувшимся с войны? Я могла бы в ней чем-то заниматься, могла бы как-то помогать по приезде домой? Мне, конечно, нужно возвращаться к работе, но в свободное время…

На лице Табби расцвела широкая улыбка.

– Мое дорогое дитя, мы примем тебя с распростертыми объятиями. Я искренне уверен, что мы должны помогать выжившим, собрать их вместе и помочь найти свою дорогу в жизни. Мы обязаны сделать это в память о тех, кто не дожил до победы. У меня тоже есть постоянная работа, но в будущем я планирую посвятить свою жизнь именно помощи вернувшимся. И работы очень много: писать письма, обивать пороги инстанций, собирать средства, организовывать мероприятия. Ты сможешь этим заниматься?

– Да, это меня весьма привлекает, спасибо вам.

Руби почувствовала, как ее охватывает волнение, она будто снова обрела смысл жизни, который, казалось, утратила с пропажей Берти.

Из сумрака появилась фигура.

– Весьма привлекает? Надеюсь, ты говоришь обо мне, малышка.

Она рассмеялась:

– Не о тебе, любопытный ты кролик! И прекрати подслушивать!

Глаза Фредди сверкнули озорством:

– Жаль. А я-то надеялся!

– Присоединяйся к нам, – предложил Табби.

– Ну, если вы не против, – согласился Фредди. – Я только закажу пинту пива. Руби, выпьешь еще бокальчик? Преподобный?

* * *

Пока он был в баре, Табби прошептал:

– Не говори ему о Джимми, хорошо? Чем меньше людей знает, тем лучше.

Фредди вернулся, и Джинджер принесла напитки. Они подняли стаканы.

– Ваше здоровье! – сказал Табби.

– За мир! – откликнулась Руби.

– Как нельзя кстати, – подхватил Фредди и сделал большой глоток.

– И за прощение в наших сердцах, – добавил Табби.

Руби объявила Фредди, что она планирует помогать Табби в работе его новой ассоциации поддержки возвращающихся солдат, и Фредди решил, что он тоже с радостью примет участие, «если только мне не нужно будет появляться в церкви». Табби рассмеялся и пообещал, что никто от него такого не потребует. Затем, после краткой паузы в разговоре, он задумчиво произнес:

– Интересно, что стало с той бедной швейцаркой?

Руби готова была его расцеловать. Насколько она знала, капеллан был не в курсе, что Фредди отказался помогать ей, – во всяком случае, она об этом не упоминала, – но он как будто интуитивно догадался, как задать правильный вопрос в нужный момент. Фредди промолчал, демонстративно уставившись на рекламу пивной компании, выгравированной на своем стакане.

– Я полагаю, никто не хочет, чтобы его видели на немецком кладбище, опасаясь, что его могут причислить к сочувствующим, – сказала она, выступая в роли адвоката дьявола.

– Или просто потому, что ненавидит немцев, – пробормотал Фредди.

Табби сложил руки вместе и закрыл глаза, подперев сложенными пальцами подбородок. «Вот наша церковь, и вот ее шпиль, откройте-ка двери, там люди пришли», – мысленно вспомнила Руби строчки детской колыбельной.

– Настало время примирения, – тихо, но твердо сказал священник. – Если мы не начнем прощать друг друга, мы никогда не найдем мира в наших сердцах.

Повисло тягостное молчание. Руби поймала взгляд Фредди. Он покраснел и смущенно улыбнулся в ответ. Затем откашлялся.

– Может быть… – он запнулся и остановился.

Табби открыл глаза:

– Продолжай.

– Возможно… – Они подождали, пока он снова прокашляется, собираясь с мыслями. – Есть одна машина, которую я мог бы одолжить на время.

Она благодарно улыбнулась Фредди.

– Я ничего не обещаю, – предупредил он, еще сильнее покраснев. – Можно я завтра вам скажу точнее?

Она наклонилась вперед и взяла его за руку:

– Спасибо тебе, Фредди. У тебя… – она старалась подобрать нужное слово.

– Золотое сердце, – подсказал Табби.

– Да, наивысшей пробы.

Глава 20

Марта

Марта рухнула на кровать и закрыла глаза, несчастная и раздавленная. В голове звенели слова месье Вермюлена, наполненные столь очевидной ненавистью: «Эти страхи передаются шепотом, вскоре становятся слухами, слухи питают подозрения, подозрения приводят к официальным обвинениям». Перед глазами всплыло лицо мадам Питерс, красное, уродливое, перекошенное от ярости: «фрицы-убийцы!»

Она понимала, почему они были так злы, особенно сейчас, когда увидела, в каком состоянии их страна, увидела руины городов, грязь, разруху и бесчисленные могилы. Но, по крайней мере, жизнь тут потихоньку налаживается. Импорт продуктов избавил их от голода, начинает развиваться бизнес, растет производство, они планируют восстанавливать города и деревни. Эти люди хорошо представляют свое будущее.

Но как трудно представить будущее ее любимой Германии, которая долгие десятилетия должна будет выплачивать долги по условиям договора, подписанного вероломными политиками в Версале. Какой будет страна, когда вырастет ее Отто? Сейчас народ раздавлен, страдает от голода, нищеты, народная смута может вылиться в революцию. Старый порядок нарушен, но никто не знает, что принесет новый порядок, закрепленный в конституции, над которой вот уже несколько месяцев бьются в Веймаре.

Только теперь она начала понимать, что ее нетерпение и жгучая потребность приехать сюда, как только официально были сняты ограничения на перемещение, скорее связаны с ее внутренним стремлением найти покой в собственной душе, а не с чувством долга по отношению к мужу или погибшему сыну.

Жизнь в Германии была убогой и беспросветной. Мартой двигала вера в то, что, когда она увидит могилу сына, это принесет покой ее измученному сердцу и позволит строить планы на собственное будущее и будущее Отто.

Тем не менее, каким бы трудным ни было это путешествие, она все же не жалела, что приехала. Хоть им и пришлось сносить унижения, подозрительность и даже противостоять угрозе их жизни, но при этом, напомнила она себе, тут к ним с огромной добротой отнеслись люди из тех стран, которые она была научена ненавидеть. Армейский капеллан и девушка из Англии, даже американка, которая сначала казалась такой враждебной, по собственной воле проявляли свое сострадание, утешали их с Отто, давали пищу и деньги.

Дома все было по-другому. В Берлине все друг друга боялись, по улицам разгуливали банды жестоких головорезов. Лишения и невзгоды сделали их черствыми к чужим бедам.

Она взглянула на Отто, сидящего на стуле у открытого окна. Он читал книгу, болтая ногами, будто ничего плохого не случилось. На его щеках кое-где были шрамы от заживших прыщей, подбородок покрывал мягкий пушок. Он показал себя очень зрелым сегодня днем, сохранял спокойствие, пытался утешить Марту, когда она, сломавшись, разрыдалась прямо на той пустынной улице. Она молилась, чтобы его не сильно травмировал вид униженной, беспомощной матери.

Ее сердце разрывалось от любви и страха за него. Совсем скоро ее мальчик станет взрослым, захочет покинуть родной дом и найти свою дорогу в жизни. Слава богу, война закончилась, ему не нужно будет идти на фронт, как старшему брату.

* * *

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Может, это владелец гостиницы снова принес плохие вести? Или, что еще хуже, полиция пришла арестовать и депортировать их? Отто поднял голову и побледнел. В сумраке комнаты его глаза казались огромными, как блюдца. Он почувствовал ее страх. Марта приложила палец к губам.

Снова постучали, на этот раз громче.

– Миссис Вебер! – раздался женский голос.

Марта надела туфли и пригладила волосы. Потом подошла к двери и осторожно приоткрыла ее, глянув в щелку.

Это была та англичанка, Руби.

– Могу я зайти на минутку? – спросила она.

Марта заколебалась, потом подняла вверх палец, жестом попросив девушку подождать минутку. Даже теперь, после того как Марта убедилась в доброте этой англичанки, женщине по-прежнему трудно было заставить себя доверять постороннему человеку.

– Быстрее, Отто. Убери книгу, приведи в порядок одежду.

Она поправила одеяло на кровати, подвинула валик на место, бросила туфли и одежду в шкаф и только после этого вернулась к двери. Она впустила Руби и снова заперла дверь. В комнатке был только один стул, и она не могла предложить незнакомке присесть на кровать, поэтому они все трое остались стоять – слишком близко друг к другу на небольшом свободном пятачке между кроватью и дверью.

Руби медленно заговорила по-английски, осторожно подбирая слова:

– Думаю, я нашла человека, который отвезет вас в Лангемарк.

– Лангемарк?

– Да, – кивнула англичанка, – чтобы вы нашли могилу племянника.

– Хвала небесам! – Марта развела руки в стороны, ладонями вверх.

– Вы знаете мистера Смита? Фредди?

Марта покачала головой.

– Англичанин. В баре внизу. – Руби жестом показала, как поднимает к губам воображаемую кружку пива.

Теперь Марте стало ясно, что Руби имеет в виду того довольно растрепанного англичанина, который, казалось, навечно поселился в баре отеля. Светлые ресницы придавали ему довольно плутоватый вид. Отто, помнится, тотчас почувствовал к этому парню необъяснимую неприязнь. Марта вопросительно указала на свою левую руку, намекая, что у Фредди ее нет.

– Да-да, это именно он. Он попытается найти машину или что-то в этом роде. – Руби снова жестом показала, что крутит воображаемый руль.

Марта не поняла, как он сможет управлять автомобилем одной рукой при его увечье. Но была и другая проблема. Она открыла ладонь и потерла палец о палец. «Сколько это будет стоить?»

– Не беспокойтесь. Не думаю, что Фредди нужны деньги. Возможно, только на топливо.

Марта покачала головой, не понимая.

– Для машины, – снова попыталась объяснить Руби. – Бензин.

На немецком это слово звучало так же. Слава богу, это действительно может произойти. Марта улыбнулась, протянув руку. Они обменялись коротким напряженным рукопожатием – и в этот момент их взгляды встретились. Светло-карие глаза англичанки таили в себе глубокую печаль, которую Марта заметила еще в их первую встречу. Конечно, как и все они, девушка наверняка приехала сюда потому, что потеряла кого-то близкого. Мужа, брата, отца или любимого?

Чувствуя тепло другой женщины, Марта отчаянно хотела расспросить ее, выразить сочувствие, утешить в ее горе. Она ощутила всплеск того сильного материнского желания отдать все что угодно, лишь бы унять боль своего ребенка.

Руби улыбнулась в ответ, и печаль улетучилась в тот же миг – в миг взаимной дружбы и понимания, которые словно смыли все языковые барьеры и межнациональную вражду. «Она из тех, кто выжил, – подумала Марта. – Она найдет свое счастье в будущем, как и мы все. Мы переживем это и найдем свое счастье, если не будем забывать проявлять человеколюбие».

– Хорошо, тогда до завтра, – сказала Руби спустя мгновение.

Марта снова поблагодарила ее, попрощалась, закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, прикрыла глаза. Голова кружилась от облегчения.

– Мам, что это все значит? – прошептал Отто.

– Она поможет нам добраться до Лангемарка.

– На могилу Генриха?

– На могилу Генриха. Наконец-то.

– Как? Кто нас отвезет?

– Какая разница, Отто? По крайней мере, мы туда доберемся.

– Я слышал, как она упомянула какого-то Фредди. Тот англичанин из бара с жуткими глазами?

– Не говори ерунды! При чем тут его глаза? Я уверена – то, что она организует, будет абсолютно безопасным.

– Только не с ним, ведь он ведет машину одной рукой.

– Ради бога, Отто, давай просто подождем и посмотрим, – сорвалась она. – Мы едем. Наконец-то. Это самое главное.

Она тяжело села на кровать, пытаясь собраться с мыслями. Через несколько минут к ней подошел Отто и, сев рядом, положил голову ей на плечо. Интимность этого побуждения застала ее врасплох: он всегда упорно избегал любого физического контакта с матерью! Она притянула его к себе:

– Что случилось, мой милый?

– Я боюсь, мама.

– Чего, мой мальчик? – Она повернулась и взяла его лицо в ладони. Она не была удивлена, что Отто напуган, – после всех сегодняшних событий! Она ожидала, что он скажет, что боится ужасных жителей этого города или того, что их повезет на машине однорукий водитель. С этим она сможет справиться. Но то, что он сказал, потрясло ее до глубины души.

– Боюсь, что придется прожить всю оставшуюся жизнь.

– Что ты имеешь в виду? Теперь мы живем в мире, и у тебя впереди много интересного.

– Без брата.

У нее на глазах снова выступили слезы, она горевала о судьбе как своего оставшегося в живых сына, так и погибшего. Она была так сосредоточена на заботах о путешествии, о том, чтобы найти способ добраться до могилы, что действительно не задумывалась о том, как это может повлиять на Отто.

– Ты боишься увидеть могилу брата?

Он кивнул.

– Я тоже, мой дорогой. Но это то, что мы должны сделать, разве ты не понимаешь? Чтобы мы могли сказать ему, что любим его. И попрощаться как полагается.

– Я не хочу прощаться. – Его голос дрогнул. – Я боюсь узнать, по-настоящему узнать, что он уже не вернется. Что он ушел навсегда.

Она пыталась подобрать слова, но не смогла. Все, на что она могла надеяться, – это то, что, увидев могилу, они с Отто смогут научиться жить дальше без Генриха.

Глава 21

Элис

В вестибюле отеля «Тишина» Сесиль Вермюлен взяла деревянный молоточек и ударила в гонг, висевший в раме у стойки регистрации. Пять быстрых ударов по латунному диску, покрытому неглубокими вмятинами, последовавших один за другим, разнеслись по всему отелю вибрирующим, гулким звуком, способным разбудить гостей во всех уголках гостиницы. Она предпочитала, чтобы клиенты приходили к обеду организованно: не все сразу – это породило бы суматоху на кухне, – но и не опаздывали, ведь блюда могли испортиться, и тогда ее тяжелый труд пропадал впустую.

Страшно гордая «своим» (как она считала) отелем, Сесиль выросла в квартире над некогда располагавшимся тут кафе и еще до войны помогала переоборудовать комнаты над ним в номера гостиницы. И теперь она была полна решимости превратить эту гостиницу в главный пункт назначения для паломников, посещающих близлежащие кладбища и поля сражений. Они с Морисом должны быстро сколотить приличное состояние, в этом она была уверена.

Элис сидела в своем номере, закутавшись в одеяло, прямо из бутылки пила бренди, который она купила в подарок семье Джулии, и ругала себя за то, что совсем расклеилась.

Она ведь знала, что Сэм мертв, не так ли? Иначе он бы давно уже вернулся домой. И телеграмма лишь подтвердила это. Она добилась того, что намеревалась сделать, отправляясь сюда. Все, что им нужно, – это фотография, чтобы подтвердить его личность, и уже скоро она выяснит, где он похоронен. Тогда она сможет пойти на его могилу, сказать ему, что она любит его, объяснить, как виновата, что позволила ему уйти, и наконец успокоиться.

Но почему-то это никак не утешало. Услышав звук гонга, девушка вдруг осознала, что очень голодна, ведь завтрак она пропустила. Размотав одеяло, она встала и пошла к умывальнику, чтобы ополоснуть лицо и руки. Умывшись, она сначала улыбнулась, потом нахмурилась, глядя на свое отражение в зеркале. Оба выражения напомнили ей о Сэме – так всегда было раньше и всегда будет впредь. У них с братом очень много семейного сходства. «Ты – часть меня, – прошептала она своему отражению. – Ты будешь со мной до конца моей жизни».

Она вздрогнула. «Что тебе сейчас нужно, так это сытный обед и веселая компания».

Руби не ответила на стук в дверь, поэтому Элис отправилась в бар. Там никого не оказалось. Она постояла в дверях, рассматривая зал. Никого. И когда она уже смирилась с тем, что обедает одна, услышала визг тормозов.

– Элис? – Даниэль выглядел невероятно лихо за рулем своего ржавого зеленого купе. – Поедешь со мной в Лилль? Мне нужно доставить несколько заказов.

– Лилль? Это же за много миль отсюда! – Она чувствовала, что не готова снова встретиться с ним, особенно после сегодняшних новых обстоятельств. Для этого придется натянуть маску невозмутимости, придется быть очаровательной, остроумной Элис, которую он ожидал видеть.

– Всего около пятидесяти километров. Может быть, часа полтора. Мы доберемся туда как раз к ужину. – Он призывно похлопал по сиденью рядом с собой. – Это, конечно, не роллс-ройс, но бегает хорошо, и когда отъезжаешь подальше от полей сражений, дороги вполне пристойные. Мне только надо заскочить в офис, и мы можем пойти в мой любимый ресторан. Как думаешь?

Девушку терзали сомнения, но бурчание в животе быстро их развеяло. Что может лучше отвлечь ее от горьких дум, чем поездка в этой машине и перспектива поужинать с Даниэлем?

– Дай мне несколько минут.

Она помчалась в свой номер и переоделась в свое самое красивое платье из зеленого шелка с цветочным рисунком, с кружевной каймой по вороту и манжетам, и аккуратно натянула чистые шелковые чулки. Она снова нанесла помаду, припудрила нос, вытерла шею лосьоном и пригладила волосы. «Хватит, – сказала она себе, втягивая живот перед длинным овальным зеркалом. – Может, тебе уже и не восемнадцать, но и он не зеленый юнец».

Она схватила шарф и светло-зеленый льняной жакет, который идеально подходил к ее платью, и уже собиралась спускаться вниз, когда вспомнила о Руби. На листке бумаги она написала записку и сунула подруге под дверь:

Уехала с Даниэлем. Вернусь позже. Э.

* * *

Первые несколько миль он осторожно объезжал выбоины на дороге и молчаливо, с сочувствием выслушивал, как она изливала душу, рассказывая о сегодняшней телеграмме от отца и о том, насколько она подавлена тем, что теперь все ее надежды найти брата живым полностью разбиты. Он почти наверняка мертв и похоронен неизвестно где.

Под конец она уже не могла сдерживать слезы. Он остановил машину и обнял ее, утешая.

– Моя милая, дорогая Элис, – пробормотал он. – Это такой смелый поступок приехать сюда! Мне очень жаль, что результат оказался таким печальным. Но, может быть, ты найдешь его могилу и это хоть немного утешит тебя?

Спустя некоторое время она сделала несколько глубоких вдохов, вытерла лицо и объявила, что с ней уже все в порядке.

Он старался подбодрить ее и на протяжении всего пути вспоминал время, проведенное ими в Париже, и их общих друзей. Он рассказал ей, что случилось с ним и его семьей во время войны, говорил о своей работе, о людях, с которыми работает, о своей новой квартире. Элис была ему благодарна – эти рассказы отвлекли ее. Он ни разу не упомянул свою девушку. Та представлялась Элис неимоверно гламурной, этакой более зрелой версией тех девушек, с которыми он общался в Париже: красивая, томная, модно одетая и невероятно умная. Он заслуживал именно такую.

* * *

Каким бы Элис ни представляла себе Лилль – похожим на Брюссель или миниатюрной копией Парижа, – реальность вскоре вытеснила ее ожидания.

– Им, беднягам, тяжело тут пришлось в войну, – сухо заметил Даниэль, когда они проезжали по улицам мимо обгоревших, покрытых следами от артобстрелов зданий. – Слава богу, я был в Париже, когда немцы ворвались в Лилль. Их изгнали отсюда англичане в октябре прошлого года.

Даже на тех улицах, которые явно не пострадали от снарядов, здания казались такими обшарпанными и неухоженными, словно вот-вот рухнут. Едва приметные признаки жизни – герань, растущая в цветочном ящике под окном, выстиранное белье, висящее на веревке, протянутой через улицу, сгорбленная женщина, одетая в черное, сидящая на ступенях дома, – все эти детали еще нагляднее свидетельствовали, какие тяжелые испытания пришлось вынести людям.

– Да, им, должно быть, нелегко приходилось жить при немцах, – согласилась Элис.

– Нелегко. Те отнимали у местных продукты, мебель, отбирали на нужды своей армии все из магазинов и фабрик. В городе было полно солдат. Они были расквартированы в каждом доме. Голод был жуткий. А правила – бог мой! Мой сосед рассказывал, что нужно было иметь специальный документ на все – даже на то, чтобы проехать в другой район города. Люди были вынуждены работать в полях и на фабриках, а всех, кто заболевал, – депортировали. Это было ужасно.

– Я даже не могла о таком и подумать, – призналась Элис.

– И женщинам тут было не легче. В сиротских приютах полно младенцев, рожденных от немцев.

Девушка замолчала. Ей было трудно представить, каково это – быть в полной власти жестоких, не знающих пощады врагов.

На центральной площади – Гранд-Пляс, как ее назвал Даниэль, – здания хотя и отчаянно нуждались в ремонте, но, казалось, почти не пострадали от обстрелов. Было пять часов дня, и на площади было довольно многолюдно. Все магазины были открыты, кафе заполнили рабочие, которые спешили утолить жажду. Над площадью возвышалась каменная колонна, напоминавшая Элис колонну Нельсона в Лондоне, только эта была украшена статуей женщины.

– Это богиня, – объяснил Даниэль, – памятник другой войне, еще одной давнишней оккупации. Бедный старый Лилль, ему каждый раз достается.

Он свернул на боковую улочку, остановился и выключил двигатель.

– Мой офис прямо за углом. Я постараюсь вернуться как можно скорее. – Он ласково потрепал ее по щеке и умчался.

Пока Элис ждала, она поправила макияж. «Держи марку, Элис! Позволь себе немного развлечься».

Вскоре он вернулся:

– С делами покончено. Как все-таки насчет ужина? Я умираю от голода.

Ресторан располагался в подвальчике, его низкий, кирпичный сводчатый потолок поддерживали мощные колонны. Даниэль выбрал столик в углу, и Элис поняла почему – за колоннами их не видели другие посетители. Метрдотель поприветствовал ее спутника как старого доброго знакомого, поглядывая на Элис с видом человека, которому точно известно о характере их взаимоотношений.

Глядя в меню, было трудно представить, что город когда-либо страдал от нехватки продовольствия.

– Мы должны поблагодарить за это вашу страну. – Даниэль объяснил, что американские кредиты на восстановление фермерского производства и рыбной промышленности уже приносят свои плоды.

– Выбери сам, на свое усмотрение. Все, кроме тушеной говядины, – сказала она со смехом. – Я наелась ее на всю жизнь вперед.

– Тебе не нравится фламандский карбонад? – поддразнил он девушку. – Какая жалость!

Одетые в черное официанты в накрахмаленных фартуках принялись за работу с бельгийской тщательностью, которая ее так восхищала: они подходили со всей серьезностью к качеству обслуживания клиентов. Даниэль заказал для них обоих мидии, карбонад для себя и кролика под пивом, а-ля гез, для спутницы.

– Я не уверена, что со спокойной совестью смогу съесть милого пушистого кролика.

– Это вкусно, вот увидишь.

Когда к ним подошел сомелье, Даниэль с серьезным видом попробовал вино. Он одобрил выбор, и когда бокалы наполнили, поднял свой.

– В память о твоем брате.

– За Сэма, – подхватила она дрогнувшим голосом, прежде чем сделала большой глоток. Вино было восхитительным. Она выпила еще.

– А теперь давай отдадим должное нашему ужину. Гарантирую, тебе станет лучше после того, как поешь, – сказал он с милой улыбкой.

Попробовав холодные закуски, Элис обнаружила, что ей весьма понравились устрицы – и особенно сливочно-винный соус, с которым их подали. Даниэль показал ей, как использовать пустую створку, чтобы отделить оранжевую мякоть от раковины. Было в этом способе еды что-то удивительно чувственное, но девушка все равно была благодарна, что рядом поставили емкость с теплой водой с кусочком лимона, где можно было ополоснуть руки.

Ее спутник несколько раз подливал ей вино в бокал и заказал еще бутылку, когда подали основное блюдо. Восхитительно нежное мясо кролика в подливе из светлого пива стало для девушки настоящим сюрпризом. Она наблюдала, как он сосредоточился на еде, как его густые, темные волосы падают на глаза, и ей хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Он наклонился через стол и взял ее за руку.

– Я рад, что ты смогла довериться мне, – сказал он. – Нам так хорошо, так уютно вместе, правда? – Он перебирал ее пальчики, лаская чувствительную кожу между ними. От необычного ощущения у нее мурашки побежали по руке и дрожь охватила все тело. От вина кружилась голова, по телу разливалось тепло от вкусного ужина. Она устала от переживаний – и сейчас ее переполняла дерзкая беспечность.

«Бедный Сэм, у него отняли жизнь, когда ему был всего двадцать один год, и у него больше никогда не будет возможности испытать удовольствия. Ведь жизнь дается всего один раз, – подумала она. – И нужно насладиться ею в полной мере».

– Полагаю, нам скоро уже пора возвращаться. Я только заскочу к себе за чистой одеждой, – сказал он, когда они допили кофе. – Хочешь посмотреть мою квартиру? – спросил он будто невзначай.

В дамском туалете она причесалась, припудрила блестевший нос и снова нанесла слой помады. На долю секунды она краем глаза увидела рядом с собой Ллойда: он смотрел на нее снизу вверх из своего инвалидного кресла, как преданный спаниель. Каким бы красивым он ни был, он никогда не флиртовал, не был соблазнителем, и она была почти уверена, что, как и она сама, он все еще девственник. Она вспомнила их робкую возню на диване, после того как ее родители легли спать, – сотни поцелуев, тяжелое дыхание и интимные прикосновения, – но после той аварии, в которой он потерял ногу, он себе не позволял даже этих случайных вольностей, скованный своим увечьем. Ее чувства к нему никогда и близко не походили на то желание, которое она испытывала к Даниэлю: горячая волна, от которой девушка плавилась как воск, захлестывала ее с головой, у нее захватывало дыхание, и голова шла кругом.

Она отвернулась от зеркала, отгоняя от себя возникшее видение.

Глава 22

Руби

Руби окликнула подругу, снова постучала и прижала ухо к двери. Наконец она услышала слабый стон:

– Я еще полежу немного. Иди без меня.

По правде говоря, Руби почувствовала облегчение. Она все еще была так сердита, что не знала, как отреагирует, когда они встретятся снова. В голове все еще звучал грубый окрик Элис: «Не вмешивайся, Руби!» Что ж, уже слишком поздно, она уже вмешалась в судьбу швейцарской пары, и даже если это неправильно, она хотя бы попытается им помочь.

К тому же был еще этот Даниэль. Она все еще ощущала горечь, неприятное чувство, что ее использовали в качестве пешки в какой-то заранее спланированной игре. Хотя она лишь раз виделась с этим Даниэлем, он смутно напомнил ей того мужчину, с которым она пила в баре в тот роковой вечер: такой же смазливый, веселый и очаровательный, в присутствии которого чувствуешь себя самой красивой женщиной на свете. Руби опасалась, что для Элис это добром не кончится.

По дороге в столовую месье Вермюлен протянул ей конверт: «Для вас, мадам». Она открыла письмо и вытащила клочок бумаги, на котором была схематично нарисована какая-то карта, и в ней Руби признала центр Хоппештадта. Стрелка указывала на перекресток улиц, помеченный крестом. Детским почерком, печатными буквами рядом было нацарапано: «Встречаемся сегодня со швейцарцами в два часа дня. Фред».

Настроение тотчас подскочило вверх. «Золотое сердце» действительно оказалось высшей пробы!

Пара из Швейцарии сидела за своим обычным столом.

– Доброе утро, – поздоровалась Руби. – Надеюсь, вы хорошо спали?

Марта напряженно улыбнулась.

– Доброе утро, – ответила она по-французски. Мальчик сидел, уставившись в свою тарелку.

– У меня хорошие новости, – продолжила девушка, сопровождая свои слова жестами, словно управляла рулем автомобиля.

Глаза женщины расширились.

– Сегодня? – она опустила голос до шепота. – В Лангемарк?

Руби указала на часы на стене, подняв два пальца вверх.

– Встретимся здесь. В два часа.

Марта кивнула и что-то прошептала мальчику. Обычно хмурое лицо подростка на мгновение осветила милая застенчивая мальчишеская улыбка. Стоит помогать людям хотя бы ради того, подумала Руби, чтобы чаще видеть такую улыбку.

* * *

После завтрака она ждала Табби в вестибюле, как договорились. Он пришел всего на пять минут позже, раскрасневшийся, запыхавшийся. Кроме привычного портфеля, на плече висела небольшая холщовая сумка на ремне.

– Сегодня у меня очень плотный график, – пыхтя, объяснил он. – Мне надо уехать в одиннадцать, чтобы успеть на вечерний паром из Остенде. Так что лучше сразу отправиться в госпиталь, если ты не против.

Когда они приехали, Джимми сидел на стуле, умытый и побритый, но все еще в больничном халате.

– Вот, держи, парень, – сказал Табби, передавая ему холщовый мешок. – Мне сказали, что твою одежду даже не стоит стирать, поэтому я принес другую.

– С-с-сп… – попытался выдавить Джимми, прижимая сумку к груди.

– Только никому не говори, – театральным шепотом предупредил Табби, – а то они все тоже захотят. Там внутри еще и плитка шоколада. – На дергающемся от нервного тика лице Джимми мелькнул намек на улыбку. – Мы отправили твоей семье телеграмму. Я уверен, кто-нибудь скоро приедет.

– Ах-ах-ах… – Джимми озабоченно нахмурился.

– Прости, чуть не забыл, – Табби достал из кармана небольшой блокнот с карандашом, прикрепленным к нему коротким шнурком. Сначала Джимми с трудом удержал его, но вскоре начал писать, дрожащие руки медленно выводили буквы:

ВАЖНО. Пожалуйста, никому не говорите, что я здесь.

– Не волнуйся, мы все понимаем, – сказал Табби, положив широкую ладонь на плечо парня. – Мы предупредили твою семью никому не рассказывать.

Джимми нацарапал:

Спасибо. Хочу вернуться домой.

– Ты останешься здесь, пока кто-нибудь из твоей семьи не приедет за тобой, – успокоил его Табби. – Может быть, уже сегодня или завтра. Но я уверен, они обязательно появятся.

Джимми кивнул и спрятал лицо в ладонях. Руби испугалась, что он заплачет.

– Ну что ж, парень, почему бы тебе не переодеться? – быстро бросил Табби. – Нам нужно, чтобы у тебя был презентабельный вид. Брюки, конечно, не по последней моде, но, по крайней мере, ты не будешь выглядеть как солдат.

Они задернули ширму вокруг кровати и отошли на приличное расстояние. Табби глянул на часы на стене:

– Боже мой, неужели уже столько времени? Мне нужно скоро уходить.

Руби вдруг почувствовала себя потерянной, впервые осознав, как сильно она зависит от этого человека.

– Мне будет вас не хватать, Табби. Не забудьте оставить мне свой адрес. Помните, о чем мы говорили?

– Да, конечно, – сказал он, доставая клочок бумаги и торопливо записывая на нем несколько слов. – И ты должна сообщить мне, как продолжаются поиски брата твоей подруги. Мне очень жаль, что не смог помочь найти твоего Берти.

– Мне тоже, – она замолчала. – Но, думаю, я нашла в Хоппештадте нечто иное. Не знаю почему, но я смотрю в будущее более оптимистично, чем прежде. Я и сама удивлена, если честно. До того как сюда приехать, я была полностью погружена в свое горе, мне казалось, что если я не буду страдать, то просто перестану существовать.

Она с трудом смела признаться самой себе в этих мыслях – и вдруг делится ими с кем-то едва знакомым. Правда, она не воспринимала Табби как малознакомого человека. Скорее как отца. Как человека, которому она была готова доверить свою жизнь.

– Мое дорогое дитя, я уверен, ты найдешь новый путь в жизни. Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Напиши, когда вернешься домой, и мы посмотрим, чем ты сможешь помочь в моей новой ассоциации.

– Обещаю. Спасибо вам за все, Табби.

– Да благословит тебя Господь, дитя мое, – сказал он, ласково положив руку ей на голову.

Ее семья не ходила в церковь, и те несколько раз, когда Руби бывала там, она чувствовала себя неуютно во время службы, которая казалась ей просто невнятным бормотанием, но этот простой жест, ощущение тепла руки Табби на голове, успокоил ее, и она действительно почувствовала благословение.

Они услышали, как отодвигается ширма, и перед ними появился застенчиво улыбающийся Джимми. Рубашка была слишком большой, брюки слишком широкими в талии и короткими в штанинах – явно рассчитанными на пропорции Табби. Несмотря на это, Руби увидела высокого красивого мужчину, в котором с трудом узнавала того бледного, дрожащего, состарившегося раньше времени психически нестабильного больного, которого они с Табби нашли здесь вчера. Его темные волосы, хотя и были подстрижены явно неопытной в парикмахерском деле монахиней, идеально оттеняли черты его лица: высокие скулы, решительную челюсть, пронзительно-синие широко посаженные глаза под слегка изогнутыми бровями.

– Вы выглядите потрясающе, – сказала она.

Он опустился на кровать, потянулся к блокноту, что-то накарябал и протянул ей:

Надеюсь, моя подруга тоже так думает!

– Ну, парень, – сказал Табби, – мне пора уходить. Нужно успеть на корабль, который отплывает сегодня вечером. Руби, ты сама найдешь дорогу в гостиницу? – Она кивнула, и капеллан повернулся к Джимми: – Руби останется еще на некоторое время, и если повезет, то чуть позже у тебя будут еще посетители. Желаю тебе всего самого лучшего в жизни. Благослови тебя Господь!

* * *

После ухода Табби Джимми откинул голову на подушку, его заметно утомило столь стремительное возвращение в реальный мир.

– Может, мне уйти и вы поспите? – спросила Руби.

Он отрицательно покачал головой, но все равно закрыл глаза.

Она почувствовала умиление, пытаясь представить тот момент, когда его семья получила телеграмму. Они могли даже подумать, что это обман или какая-то ошибка. Она надеялась, что они быстро приедут, пока слухи не дошли до властей. Эта мысль заставила ее вскочить: она должна предупредить монахинь никого не впускать, кроме его семьи.

Как только она вышла на площадку лестницы, тут же услышала разговор внизу. Перегнувшись через перила, она увидела белый головной убор монахини, который выразительно двигался, когда та оживленно разговаривала с кем-то, кого Руби не видела. Девушке потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что собеседник монахини говорит по-английски.

Это не могла быть семья Джимми, еще слишком рано. Но кто еще, кроме нее и Табби, мог говорить по-английски в этом госпитале? Это мог быть только кто-то из военной администрации города. Неужели слухи распространились так быстро? Она поспешила обратно в палату и потрясла Джимми за плечо, приложив палец к губам.

– Пойдемте со мной, быстро, нам нужно исчезнуть, – прошептала она, поднимая его на ноги и, ненадолго задержавшись, чтобы поправить одеяло на кровати и спрятать больничный халат под подушку, потащила его в дальний конец палаты, где виднелась дверь, ведущая в другой коридор.

Он двигался удручающе медленно, некоординированно, ноги плохо слушались, отвыкнув от быстрой ходьбы. «Хоть бы дверь оказалась незапертой», – молилась про себя Руби, подгоняя больного. Дверь была открытой, и они поспешили выйти в коридор и спрятаться за угол. Его лицо было белым как простыня, он дергался и гримасничал сильнее, чем обычно, конечности дрожали так сильно, что Руби боялась, что он упадет. Она крепко держала несчастного за руку.

– Дышите глубже. Они скоро уйдут.

Они слышали голоса в палате: глубокий мужской баритон, а затем громче – пронзительный голос молодой женщины. Без предупреждения Джимми вырвал руку, за которую Руби его держала, и кинулся назад, в палату, бормоча что-то похожее на «эид, эид!». Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди Руби, но она неотступно следовала за Джимми. Когда они завернули за угол, к ним бросилась молодая женщина, раскинув руки и заливаясь слезами. Ее лицо показалось Руби смутно знакомым. Джимми кинулся в объятия молодой женщины и забормотал что-то невнятное.

И только увидев человека, который, хромая, спешил к ним, рискуя споткнуться и упасть, Руби узнала их: это был тот молодой человек с повязкой на глазу, которого она заметила в самый первый день их путешествия. Рыжеватая блондинка, которую она тогда приняла за его жену, сейчас рыдала в объятиях Джимми.

– О боже мой! Это действительно ты? – Голос молодого мужчины с повязкой на глазу дрогнул от волнения, когда он обхватил руками сплетенные тела влюбленных. – Великий боже, это действительно ты! Какое чудо! Ты жив!

Руби перестала дышать. На ее глазах происходило самое настоящее чудо. Позади них стояла маленькая монахиня, вытирая уголки глаз рукавом. Наконец мужчина отстранился и отступил на шаг. Он увидел Руби и протянул ей руку.

– Приветствую, я – Джозеф, брат Джимми. Если не ошибаюсь, мы встречались в Остенде, не так ли? Вы были на экскурсии? Но потом через день куда-то исчезли.

Ей показалось, что он был на пару лет старше Джимми и, очевидно, тоже был ранен – кроме заметной хромоты и повязки на глазу, через всю его щеку тянулся огромный багровый шрам. Но во всем остальном его можно было бы назвать близнецом Джимми.

– А это – его невеста, Эдит. Интересно, они когда-нибудь перестанут целоваться? – он засмеялся.

– Здравствуйте, мистер Кэтчпол, очень рада с вами познакомиться. Я Руби. Руби Бартон. Я понятия не имела…

– И мы тоже. Мы знали только, что он пропал. Мы приехали на экскурсию в надежде найти его могилу, и сейчас… – Влюбленные разжали объятия и что-то нашептывали друг другу.

– Но телеграмма была отправлена по адресу в Ипсвич.

– Мой отец немедленно переслал ее нам в гостиницу в Остенде. Безумие, не правда ли? Она прибыла сегодня утром во время завтрака. Слава богу, мы все еще были здесь, в Бельгии, и смогли приехать так быстро. Мы были убеждены, что это какая-то жестокая шутка, но я слышал о преподобном Клейтоне и знал, что он не стал бы вот так шутить.

– Боюсь, вы просто разминулись с ним. Он сегодня возвращается в Англию.

– Но как вы?..

– Это долгая история. Я тоже кое-кого искала, – начала она.

– И вы подумали, что это, возможно… – он замолчал. – Мне очень жаль.

– Я так благодарна вам за то, что вы нашли его, – сказала Эдит, вздохнув. – Он пережил непомерные тяготы. Знаете, он очень опасается по поводу властей.

– Да, мы должны быть осторожными.

Молодая женщина выскользнула из рук Джимми.

– О боже! Я, должно быть, ужасно выгляжу! – воскликнула она, смеясь и пытаясь поправить шляпку. Ее лицо светилось такой счастливой улыбкой, какую Руби уже очень давно не видела. И Джимми тоже преобразился. Удрученность, тик и нервные гримасы исчезли, на его лице сияла восторженная, лучезарная улыбка.

– Пойдемте, надо дать ему отдохнуть, – сказала Руби, ведя их за собой к его кровати. – Ему трудно говорить. – Она взяла записную книжку и передала ему: – Лучше всего записывать.

Она пододвинула стулья для двоих гостей рядом с кроватью и на несколько мгновений замерла в нерешительности – уходить не хотелось, но она не могла мешать их воссоединению.

– Я возвращаюсь к себе в гостиницу «Тишина», что на площади. Если вам что-то понадобится, вы сможете найти меня там.

– Вы были так добры, – сказал Джозеф.

– Приятно было познакомиться. Пока, Джимми. Еще увидимся, прежде чем вы уедете, – она схватила его за руку. Он поднял голову, улыбнулся и сжал ее ладонь в ответ.

– Это лучший день в моей жизни, – прошептала Эдит. – Я никогда не смогу отблагодарить вас в полной мере.

* * *

Руби спустилась по каменным ступеням и направилась на улицу, пытаясь удержать в себе их радость и подавить горькое чувство зависти, но ничего не могла с собой поделать. Хотелось бы вот так сидеть у постели Берти и строить планы на будущее. Но нужно возвращаться домой и признаться его родителям, что она не смогла найти никаких упоминаний об их сыне.

Потом она вспомнила о своем обещании помочь Табби. «Но теперь мне есть к чему стремиться, есть цель в жизни, есть способ почтить память Берти. Я сумею сделать так, что он будет мной гордиться». Она глубоко вздохнула, вытерла слезы с лица, расправила плечи и быстро зашагала обратно к площади.

Глава 23

Элис

Они покинули Лилль глубокой ночью и уже подъезжали к Хоппештадту, когда на горизонте забрезжили первые проблески зари. Даниэль остановил машину и положил руку на спинку сиденья, лаская ладонью ее плечо. Пока они сидели в уютной тишине, наблюдая, как розово-оранжевые лучи растворяют ночную тьму, Элис чувствовала, как ее переполняет чистая, незамутненная радость. Это было похоже на сказку.

Вечер был необычайным, волшебным, гораздо лучше, чем она когда-либо себе представляла. Его квартира на втором этаже старого здания в непосредственной близости от центра города оказалась скромной, всего две комнаты, хоть и просторные, с высокими потолками. Мебели в комнатах было мало, но во всем чувствовались элегантность и стиль: деревянные половицы покрывали персидские ковры, крупные предметы мебели из темного дерева эффектно смотрелись на фоне простых белых стен.

– Еще по бокальчику, прежде чем отправимся в обратный путь? – предложил он, закрывая тяжелые ставни. Потом вернулся из крошечной старомодной кухни с бутылкой красного вина. – Это, – помахал он бутылкой, – особое бургундское из винного погреба моего отца.

Она с радостью согласилась. Америка и Ллойд, казалось, были на какой-то другой, далекой планете, недоступной для ее совести. Они пили, разговаривали и смеялись, потом выпили еще. Он потянул ее, заставляя встать со стула, и закружил в танце, напевая какую-то народную бельгийскую песню: «Ночь только началась, и мы одни во всем мире». Затем он наклонил голову, и они поцеловались. Ее губы прижались к его губам, и Элис накрыло волной всепоглощающего желания.

Когда они двинулись в сторону спальни, где стояла латунная кровать с затейливым изголовьем и простым белым покрывалом, она почувствовала укол вины – перед Ллойдом и подругой Даниэля.

Она заколебалась:

– Даниэль, я не думаю…

– Не волнуйся, моя дорогая. Мы не будем делать то, чего ты не захочешь.

Он был так заботлив, так внимателен к ее желаниям, так терпелив и осторожен, что девушка позволила себе вмиг увлечься. Он заставил ее почувствовать себя самой желанной женщиной в мире – и она полностью доверилась ему.

Потом он курил, а она лежала на сгибе его руки, слушая его волнующий грудной голос.

– Это был твой первый раз? – спросил он.

– Угу.

– Тебе было хорошо?

– Не просто хорошо, это было восхитительно.

Он наклонился, поцеловал ее – и она снова растаяла, опаленная желанием. Спустя какое-то время она заснула, и следующее, что она помнила, – его шепот на ухо.

– Ты такая красивая, когда спишь, – сказал он, целуя ее в лоб. – Я бы хотел остаться здесь с тобой навсегда, дорогая Элис, но я должен быть на работе в Ипре к восьми часам.

Ей была невыносима мысль, что все это закончилось.

– Еще несколько минут, – взмолилась она, устраиваясь у него на плече, но он выскользнул и сел на кровати:

– Пора ехать, дорогая.

* * *

Она проснулась и услышала, как часы на церкви бьют одиннадцать. С замиранием сердца она вспомнила. Отец пообещал телеграфировать ей, как только у него будет дальнейшее подтверждение личности Сэма Пилигрима от канадских властей. Она поспешно оделась, выпила чашечку бодрящего кофе в кафе и отправилась на почту уже знакомой дорогой.

Времени оставалось все меньше. Они должны вернуться в Остенде завтра вечером; у их группы были забронированы билеты на пароход, который шел через Ла-Манш в субботу утром. А ее трансатлантический лайнер отплывает из Саутгемптона в понедельник, через четыре дня. Если есть новости относительно того, где похоронен Сэм, у нее остался всего один день, чтобы посетить его могилу.

И снова Элис, пока ждала в очереди, с любопытством прислушивалась к тому, о чем говорили стоящие рядом люди. Особенно ее заинтересовал один разговор за спиной. Говорили так тихо, что она едва могла уловить смысл, но тема была весьма интригующей.

– Вы слышали, что жена Гирта угрожала той женщине из Швейцарии?

– Но, черт возьми, какая наглость приехать сюда навестить могилу немца. Они заслужили это, точно заслужили!

– Даже если так, Гирт должен вернуть деньги. Такие поступки ставят пятно на репутации нашего города!

– У немцев и без этого плохая репутация.

– Они швейцарцы, а не немцы.

– Вы в это верите?

– Даже если и так, это не ее вина.

– Мы хотим, чтобы туристы, которые к нам приезжают, тратили тут свои деньги.

– Я лично не прикоснусь к их грязным немецким маркам!

– Ну и глупо. Туристы – это наше будущее, помяните мое слово!

* * *

Почтмейстер приветствовал ее дружеской улыбкой.

– Доброе утро, мисс Палмер. Сегодня для вас две телеграммы.

Девушка глубоко вздохнула и открыла первую.

ТВОЙ ОТЕЦ РАССКАЗАЛ МНЕ О СЭМЕ ТЧК МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ ТЧК ОЧЕНЬ СКУЧАЮ ТЧК Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ТЧК

Она скомкала листок, сунула в карман и вскрыла вторую телеграмму.

ПО ФОТО СЭМ ПИЛИГРИМ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАШ СЭМ ТЧК УМЕР НА ФЕРМЕ КОРФУ ТЧК НАДЕЮСЬ ЗПТ ТЫ СМОЖЕШЬ НАЙТИ ЕГО МОГИЛУ ТЧК ГОРЖУСЬ ТОБОЙ ТЧК ОТЕЦ ТЧК

Руби не было в кафе, и Элис побежала через площадь в гостиницу. Фредди был на своем обычном месте в баре.

– Вы видели Руби? – запыхавшись, выпалила она.

– Думаю, она с преподобным. Они собирались вернуться в больницу. Что случилось?

– Я нашла своего брата или, по крайней мере, то место, где он похоронен.

Улыбка сползла с его лица:

– Я соболезную вашему горю.

– Это место называется ферма Корфу. Вы знаете, где это?

– Конечно. Я и сам там в итоге оказался. Это полевой госпиталь, куда тебя забирают с эвакуационного пункта, если ты выжил. Он находится близко к железнодорожным путям, поэтому, как только им удавалось нас немного подлатать, они отправляли нас обратно на побережье.

«О, Сэм. Ты был так близок к безопасности, готов к тому, чтобы тебя привезли домой. У тебя почти получилось».

– Когда, вы говорите, он умер? – уточнил Фредди.

– В октябре 1917-го.

– Тогда, скорее всего, он был ранен в Пашендейле.

– В Пашендейле? Откуда вы знаете?

– Именно тогда в самый разгар боев прислали канадцев. Бог мой, как же мы были рады их видеть! Хорошая новость в том, – продолжал он, – что, если он умер в госпитале, по крайней мере, они знали, кто он такой и его могила будет подписана.

– Тогда где он должен быть похоронен?

– Скорее всего, на Лиджехук, на кладбище по соседству с госпиталем. – Фредди глотнул пива.

– Это далеко отсюда?

– Неподалеку. Туда можно добраться минут за двадцать.

Так близко!

– Фредди, вы не могли бы меня отвезти? Мы можем одолжить фургон пекаря?

Он отвел взгляд, как будто его что-то смутило и он не хотел в этом признаваться.

– Извините, я сегодня занят.

Сама не своя от нетерпения, она вытащила из кармана пачку банкнот.

– А это не решит вопрос? Пожалуйста! Это действительно очень важно для меня!

Фредди смотрел на нее с удивлением – или это только так казалось из-за светлых ресниц? В любом случае она чувствовала себя неловко.

– Прошу прощения, милая, никак не могу, только не сегодня. Даже за все эти деньги. Как насчет завтра?

– Мне обязательно нужно сегодня. Завтра мы уезжаем обратно в Остенде.

Он почесал заросший щетиной подбородок:

– А как насчет вашего французского друга, у которого спортивная машина? Он ведь наверняка сможет вас подвезти?

* * *

Ей не хотелось обращаться с просьбой к Даниэлю – он еще вчера вечером сказал ей, как много у него работы на этой неделе, – но выбора у нее не было. Администратор в его гостинице поднял бровь.

– Вы хотите, чтобы я передал эту записку месье Мартенсу?

– Да, пожалуйста. Как только он вернется.

– Не желаете ли отдать ее собственноручно? – предложил он, указывая рукой в сторону комнаты отдыха.

Элис нашла Даниэля за длинным столом, вокруг него были разбросаны карты и какие-то бумаги.

– Элис! Какой приятный сюрприз! – Он улыбнулся, но от нее не укрылся его настороженный взгляд, которого она раньше никогда не замечала.

– Прости, что отрываю тебя от работы, – сказала она, чувствуя, что волнуется. – Но мне действительно нужна твоя помощь. Я узнала, где похоронен мой брат, это дальше по дороге отсюда, в Лиджехук.

– Я не знаю этого места, – нахмурился он.

– Рядом с военным госпиталем, это место они называют фермой Корфу – так сказал Фредди.

Хмурый взгляд тотчас прояснился.

– А, ты имеешь в виду Лейсентхок. Да, это всего в нескольких километрах отсюда.

– Ты сможешь отвезти меня, Даниэль? Это действительно важно.

Он некоторое время помолчал, потом лицо его смягчилось:

– Конечно, моя дорогая. Через час или около того?

– Большое спасибо, – прошептала она с благодарностью, прильнув к нему.

– Увидимся в половине четвертого. – Он, едва касаясь, погладил ее по щеке. – А теперь я должен вернуться к работе.

* * *

Как и обещал Фредди, потребовалось всего двадцать минут, чтобы добраться до места, которое, согласно указателю, было обозначено по-фламандски – Lijssenthoek. Такое количество согласных! Неудивительно, что британцы были не в состоянии выговорить его. Это был небольшой поселок с традиционными для Бельгии одноэтажными домиками, которые теснились по одну сторону крупного железнодорожного депо. По другую сторону от путей вдали виднелась группа деревянных зданий, выстроенных ровными рядами. В солнечном свете они выглядели довольно веселенькими, как какой-то летний лагерь отдыха на берегу моря.

Даниэль заглушил мотор.

– Это был полевой госпиталь, который они называли фермой Корфу, – сказал он в тишине. – Кладбище – с обратной стороны.

– Я никогда не думала, что госпиталь может быть таким огромным, – выдохнула Элис. – Это же как целая деревня!

Очевидно, его эвакуировали в большой спешке. Сильно поврежденная машина скорой помощи ржавела на обочине, а участки между постройками были заполнены всяким мусором: тут валялись мотки колючей проволоки, обода колес и другие части машин, также резиновые покрышки, деревянные шпалы, куски обшивки и ящики с зашифрованной военной маркировкой, нанесенной как трафарет.

Сами же бараки, соединенные между собой гравийными дорожками, напротив, выглядели очень привлекательно, почти по-домашнему. Хотя все и заросло сорняками, но даже сейчас было видно, что раньше между домиками была вскопана земля и разбиты цветочные клумбы.

Они осторожно заглянули в первый пустой дом: там все еще стояли ровными рядами металлические походные кровати, белая краска облупилась, и кое-где проглядывала ржавчина. К одной из стен были приставлены носилки, порванный брезент свисал с них выцветшим каскадом. В центре помещения выстроились три пузатые печки, металлические трубы вели вверх к дымоходам в потолке. Британский флаг уныло поник на стене над сестринским постом, вокруг него теснились подносы и больничные утки; в эмалированной кружке все еще лежали чайные листики, словно сестра, пившая из нее чай, только что вышла из палаты. Пол был заляпан пятнами, похожими на грязь, хотя они вполне могли оказаться засохшей кровью. Элис содрогнулась при мысли об этом.

– Это как больница-призрак, – прошептала она, словно боясь, что духи услышат. Она не удивилась бы, увидев, как в дверь входит медсестра или санитары вносят на носилках раненого.

И все же увиденное удивительным образом успокаивало ее, напомнив те фотографии, которые она видела в иллюстрированных журналах: длинные палатки с рядами железных кроватей, сестры милосердия в белоснежных накрахмаленных головных уборах. По крайней мере, в последние часы жизни за Сэмом ухаживали и старались окружить всем возможным комфортом. Тут было кому его утешить, подать стакан воды, было с кем поговорить. Он не страдал в одиночестве на дне мокрого грязного окопа.

Когда они вышли из дома, солнце спряталось, небо затянули тяжелые облака, которые, казалось, появились из ниоткуда.

– Нам лучше поторопиться с этим. Похоже, будет дождь, – сказал Даниэль, и они пошли по тропинке к кладбищу мимо еще десятка таких же домов, а потом через небольшую рощицу на краю лагеря. Увидев открывшуюся перед ней картину, Элис задохнулась от ужаса: бесконечные ряды деревянных крестов, разделенные на участки широкими дорожками, тянулись до самого горизонта, насколько хватало взгляда.

– Я и представить себе не могла, – выдохнула она.

– Это одно из самых больших кладбищ после Тайн Кота.

Но это было совсем не похоже на Тайн Кот. Это место было строго упорядочено, могилы располагались аккуратными рядами, между ними были проложены дорожки, покрытые сухой травой, окруженные и живой изгородью, и старыми деревьями. Кое-где люди даже пытались высаживать клумбы, на которых несколько кустов роз еще умудрялись цвести, несмотря на удушавший их вьюнок. Маки и кукушкин цвет в изобилии росли вдоль живой изгороди. В небе щебетали жаворонки. «Здесь птицы храбро славят павших сыновей», – вспомнилось Элис. Она бы назвала это место красивым, если бы не так болезненно остро воспринимала его ужасную историю.

Сэма, вероятно, эвакуировали сюда подальше от линии фронта на одном из поездов, которые до сих пор стоят и ржавеют на железнодорожных путях. Тут у них было время вырыть нормальные могилы ровными рядами, чтобы хоронить умерших как положено – может, даже с какой-то короткой надгробной молитвой.

Спустя полчаса у нее болели глаза от чтения бесконечных имен и дат. И когда она уже начала отчаиваться, вдруг наткнулась на несколько десятков могил, датированных октябрем 1917 года. Двигаясь медленней, она так сосредоточенно и внимательно читала каждую табличку, что почти забывала дышать. Но вот пошли более поздние даты: ноябрь, декабрь, даже начало 1918-го, и она почувствовала, как от разочарования ее ноги налились свинцом.

Затем она услышала, как Даниэль зовет ее. Он стоял метрах в ста от нее, у самой изгороди.

– Сюда, Элис!

Она подошла. В глаза бросилась табличка: «В память о рядовом С. Пилигриме, канадский корпус. Ранен в бою, умер 30 октября 1917 года. Покойся с миром».

Элис долго смотрела на табличку, пока земля под ней не покачнулась. У нее закружилась голова, и ноги отказывались ее держать. Упав на колени, она обеими руками обхватила основание высокого белого деревянного креста.

– Ты глупый, глупый мальчишка, – услышала она собственный крик. – Зачем тебе нужно было ехать сюда, зачем ты дал себя убить? Зачем?

Уткнувшись лицом в стылую землю, она не замечала ни твердых камней, впивавшихся в щеку, ни острых шипов чертополоха. Вдалеке послышался раскат грома, потом она заметила, как на спекшуюся землю падают первые тяжелые капли дождя, вздымая вверх клубы пыли. Она тихо заплакала, слезы смешивались с дождевыми потоками и лились на могилу ее брата.

Очень скоро она почувствовала, как сильные руки Даниэля подняли ее и он сунул ей в руку носовой платок.

– Пойдем, мы вымокнем до нитки. Я должен вернуться к машине. Я не поднял верх.

Она вспомнила о письме, которое написала, вынула его из кармана и положила у основания креста, затем выбрала четыре гладких камешка, чтобы придавить его у каждого уголка. На мгновение Элис замерла: что-то она еще не сделала. Отстранившись от Даниэля, она подбежала к живой изгороди и нарвала охапку кэмпионов, васильков и маков. Разделив их на два букета, она обвязала стебли пучком травы. Один из них она положила на могилу. Второй букетик она засушит и отвезет родителям.

Снова опустившись на колени у основания креста, она провела пальцем по вырезанным буквам. «Мы никогда не забудем тебя, Сэм, мой дорогой, любимый братик. Как я могу оставить тебя здесь, в этом грустном, тихом месте? Тебе было всего девятнадцать, когда смерть оборвала все твои мечты. О Сэм, как ты мог так с нами поступить?»

Когда она наконец снова подняла глаза, Даниэль был уже далеко. Он шагал к машине, и за завесой дождя его было почти не видно.

Глава 24

Марта

Марта с трудом могла поверить, что они едут искать могилу Генриха. Наконец-то!

Руби встретила их в вестибюле, не заставив себя ждать, и они отправились к назначенному месту, ориентируясь по названию улиц на карте, которую, по всей видимости, рисовал Фредди. Марта была удивлена своему спокойствию, понимая, что фактически вверяет их с Отто судьбу в руки совсем незнакомых людей. Но это был давно запланированный момент – встреча со своей судьбой. И на все, что происходило теперь, она никак не могла повлиять.

Где-то посреди пустынного пыльного переулка они нашли нужное место – небольшое здание из гофрированного железа с зелеными металлическими двустворчатыми дверями, на которых висел навесной замок на прочной массивной цепи. Они подождали десять минут, потом еще пять. Отто нервничал, нетерпеливо пиная маленькие камешки, а Марта стояла рядом с Руби, чувствуя себя скованно из-за того, что они не могли общаться на одном языке.

Наконец появился Фредди, размахивая чем-то похожим на огромное опасное насекомое, – оказалось, это был какой-то черный бакелитовый цилиндр, из которого во все стороны торчали провода. Поковырявшись некоторое время с замком, Фредди сумел снять цепь и потянул на себя металлические двери – они открылись с таким оглушительным скрипом, как будто их уже несколько лет никто не открывал. Внутри оказался, как сначала показалось Марте, армейский грузовик: большая машина того же защитного цвета, что и двери гаража, только значительно более ржавая. Автомобиль явно знавал лучшие дни.

Англичанин откинул крышку двигателя и стал возиться с черным цилиндром, со щелчком вставив его на место и соединяя провода. Закончив, он закрыл крышку и взобрался на широкую скамью, которая занимала всю ширину кабины. Потом протянул руку под приборную панель и нажал какую-то кнопку. Ничего не произошло. Он выругался и нажал еще несколько раз. Машина издала какие-то низкие, чихающие звуки, но не ожила. После множества проклятий двигатель наконец заработал с оглушительным ревом, заполняя гараж удушливым облаком черного дыма.

– Эврика! – крикнул водитель. – Залезайте!

Руби забралась первой, усевшись рядом с Фредди, следом – Отто. Марта влезла последней. И только когда она собралась подтянуться вверх, то заметила ярко-красный крест, нарисованный краской на боку брезента, покрывавшего кузов грузовика. Она неожиданно улыбнулась: эти англичане полны сюрпризов! И вот еще один: Фредди пытается учить молодую англичанку, как управлять коробкой передач. Марта подозревала, что девушка никогда прежде не управляла никаким автомобилем, не говоря уже о санитарной машине армии союзников.

Руби удалось найти заднюю передачу, и Фредди вывел машину из гаража. Потом она переключила рычаг на первую передачу и они двинулись по улице под его азартные крики: «Вторую. Нет, вниз, вторую передачу! Попробуй еще раз!» Она рывком привела рычаг в нужное положение. Последовала еще одна команда: «Вверх, поперек и снова вверх, на третью, сейчас же! Снова вверх! О, вот так!» Фредди убрал руку с руля, неуверенно управляя культей левой руки и одновременно наклоняясь вперед, чтобы помочь ей найти нужную скорость. Наконец, после витиеватых проклятий и приступов смеха, девушка освоилась и они поехали более плавно.

Это могло показаться Марте одним из ее сюрреалистических снов, если бы не крайне достоверные детали, убеждавшие в реальности происходящего: твердые шины так тяжело стучали о булыжники, что у бедной женщины клацали зубы; позади них клубился черный дымный след, было крайне неудобно сидеть, скрючившись на жесткой скамейке. При каждом повороте направо ей приходилось держаться изо всех сил, чтобы не вывалиться на дорогу. И все это в компании двух англичан.

Пять долгих лет англичане были врагами, самыми лютыми в ее личном списке: нация, которая лгала и обманывала, нарушала все свои обещания, спровоцировала жестокую продовольственную блокаду, в результате которой многие тысячи простых немецких граждан и детей погибли от голода. Именно англичане выпускали смертельно ядовитые газы, которые вызывали невыразимые страдания их войск. Англичане рыли подземные тоннели и устраивали взрывы, тысячи ничего не подозревающих немецких солдат разорвало на куски.

И все же сейчас она была на пути к тому, чтобы найти могилу сына, благодаря щедрости и состраданию двух англичан. У нее не хватало слов, чтобы выразить свою благодарность должным образом.

– Какое приключение! – сказала она Отто по-французски. Зажатый между ней и Руби, он, казалось, особенно забавлялся, когда, дергая рычаг переключения передач, англичанка зарабатывала очередную порцию добродушных ругательств со стороны водителя. Было так приятно слышать смех сына – в последнее время это случалось крайне редко.

– Мы уже прибывали, братик! – сказал Отто на том же языке. И неважно, что он употребил не ту форму глагола, она поняла, что он имеет в виду. Мы уже едем! Горько-сладкие слезы щипали глаза: как же он скучал по брату!

Когда они выехали из Хоппештадта, она набралась храбрости и спросила: «Как далеко? Как долго?»

Фредди сказал что-то о километрах, и Руби подняла руки, растопырила пальцы на обеих руках и затем повторила этот жест. Двадцать. Потом указательным пальцем изобразила на раскрытой ладони часовую стрелку, которая сделала три четверти оборота. Сорок пять минут.

Они проехали прямо через Ипр, мимо главной площади с ее грудами щебня и уничтоженными до основания зданиями, разрушенной колокольней собора, остов которой указывал в небо, словно призывая гнев Божий. Когда они выехали из города, дорога стала гораздо хуже и они двигались медленней. Фредди маневрировал, заставляя неповоротливый грузовик объезжать бесчисленные выбоины и воронки.

Марта уже видела до этого, из окна поезда, опустошения ничейной земли, грязно-коричневый пейзаж, окопы, воронки от снарядов, разбитые пушки, танки и другую технику, поломанные деревья и колючую проволоку, которая лениво перекатывалась по земле туда-сюда, как ржавый прибой. Но когда едешь непосредственно по этой территории, видишь все вблизи, разрушения кажутся еще более шокирующими.

Лицо Отто побледнело, когда они миновали первую группу придорожных могил: десятки, даже сотни простых деревянных крестов с наспех нацарапанными надписями или плиты из камня, лежащие прямо на земле. Марта взяла его руку, и он сжал ее ладонь в ответ. К тому времени, как они проехали мимо пяти, десяти, а потом и двадцати таких групповых захоронений, они привыкли к их виду. Кресты были всего лишь еще одной частью этого дикого, ужасающего военного пейзажа.

Спустя, как показалось, долгие часы рывков и чудовищной качки, Фредди объявил, что та груда щебня и бревен, мимо которой они проезжают, когда-то была деревней Полкаппель. Марта услышала горечь в его голосе, когда он указал на каменный остов на перекрестке, который прежде был деревенским храмом, и ее лицо вспыхнуло, когда он несколько раз буквально выплевывал слово «фриц».

Хотя она не могла понять каждое его слово, было ясно: это когда-то были дома, где мирно и счастливо жили люди, – до тех пор, пока не пришли немцы. А теперь все это было уничтожено пушками ее народа. Женщину бросило в дрожь: если они когда-нибудь узнают ее истинную национальность, эти добрые люди никогда не простят ее.

Через несколько минут они с грохотом въехали в еще одну призрачную деревню. В центре высилась огромная гора щебня и обломков.

– Церковь Лангемарка, – объявил Фредди.

Вскоре он съехал на обочину и их машина остановилась.

– Немецкое кладбище.

Хотя ландшафт был в основном равнинным, они находились, пожалуй, на самой высокой точке, отсюда местность просматривалась довольно далеко во всех направлениях. На горизонте угрожающе громоздились, наплывая друг на друга, тяжелые серые облака. Воздух был спокоен, повсюду царило почти полное безмолвие, за исключением хриплых криков ворон, этих черных падальщиков, единственных птиц, которым хватило храбрости вернуться сюда. В остальном место было пустынным.

На одной стороне дороги не было ничего, кроме крестов и плоских каменных могильных плит, уходящих к самому горизонту. Марта почувствовала, как ее сердце дрогнуло, когда она попыталась осознать масштаб, необъятность человеческой трагедии. Под каждым клочком этой земли лежали люди – тысячи и тысячи людей. Как они смогут найти могилу Генриха среди такого количества крестов?

В ее уме всплыло воспоминание о фреске, которую она видела на стене католического храма: сотни голых тел отчаянно пытаются выбраться наверх из земли, чтобы дотянуться до небес. Здесь, на этом обычном поле бельгийской земли, наступил Судный день. Как будут судить ее и ее страну?

– Мы подождем вас в фургоне, – сказала Руби. – Не торопитесь.

* * *

Сначала они беспорядочно бродили между крестами, по очереди читали имена вслух, как будто, произнося каждое из них, они отдавали дань памяти людям, которых они называли. Но после двадцати, тридцати, сорока имен стало слишком сложно, слишком однообразно, слишком больно.

– Такими темпами мы никогда не найдем Генриха, – сказал Отто, глядя вдаль, на огромное поле. – Почему бы нам не разделиться? Ты пойдешь в ту сторону, а я пойду сюда.

– Ты не боишься идти один? Ты уверен?

В его улыбке она снова увидела молодого человека, быстро вытесняющего в его душе ребенка.

– Я в порядке, мама, – сказал он, неожиданно голос снова опустился в басовый регистр, и это, казалось, уже не застало его врасплох. – Мы просто должны найти его. Мы ведь именно для этого здесь, верно?

Через некоторое время имена слились воедино. Мюллер, Шмидт, Шнайдер, Фишер, Мейер, Вагнер, Беккер, Шульц, Гофман, Шефер, Кох, Бауэр, Рихтер, Нейманн, Кляйн, Вульф… Марта остановилась, чтобы выпрямить спину, и окинула взглядом огромное поле. Она прищурила глаза, словно не желая принимать суровую реальность. Все эти люди были отцами, братьями, сыновьями, всех любили их семьи, а теперь их тела гниют под этой черной, чужой землей. Прах к праху. Это сокрушительный и окончательный приговор. Нет ничего более безоговорочного.

В ста метрах от нее медленно и напряженно двигался Отто, его глаза блуждали влево и вправо с отчаянной сосредоточенностью, с величайшим вниманием выполняя свою мрачную задачу. С такого расстояния он казался выше, шире, его силуэт напоминал фигуру Генриха.

Марта возобновила свои поиски. Каждый раз, когда она читала фамилию Вебер – а это достаточно распространенная фамилия, таких здесь были десятки, – ее сердце останавливалось в груди. И каждый раз, когда она видела, что это – не Генрих, она чувствовала одновременно облегчение и разочарование.

Она услышала, как Отто кричит: «Мама! Сюда!», – и кинулась со всех ног по неровным деревянным дорожкам, сердце ее готово было выскочить из груди. Перед мальчиком стояла высокая стена грубых неровных досок, воткнутых вертикально в землю. Она тянулась метров на двадцать в обе стороны. Медленно она смогла сфокусировать взгляд и увидела, что каждая планка сверху донизу испещрена именами: десятки, сотни, возможно, даже тысячи имен. Наверху было написано: «Избиение младенцев, апрель, 1915».

Кровь застыла у нее в венах. Это была братская могила.

С яростной сосредоточенностью ястреба, отслеживающего свою добычу, Отто уже начал сканировать имена, начиная с верхней части каждой планки и читая до самого низа, прежде чем переходил к следующему столбцу. Она глубоко вздохнула и заставила себя последовать его примеру, начав с другого конца стены. Когда она читала знакомые имена мальчиков, с которыми Генрих ходил в школу или учился в колледже и чьи матери разделяли ее горе с получением похоронок, тяжкий груз печали ложился ей на плечи и давил все сильнее.

Одно из вырезанных имен среди множества других как будто само бросилось в глаза.

– О мой бог! Это Ганс!

Это был сын их соседки, старший из четырех – трое остальных тоже погибли на войне, – невысокий белокурый парень с такой милой улыбкой, что было трудно удержаться, чтобы не обнять его. Этот мальчик провел столько времени в их доме, коротая вечера за шахматами у очага, а все лето они с ее старшим сыном гоняли мяч, играя в футбол в их саду. Он был лучшим другом ее Генриха, пока их пути не разошлись: Генрих пошел в гимназию для одаренных мальчиков, а Ганс – в ремесленное училище, чтобы стать плотником.

И вот теперь они снова были вместе, соединенные великим уравнителем – смертью. Не отрывая взгляда от его имени, Марта прочла короткую молитву за мальчика, которого когда-то знала, обещая, что навестит его мать, как только они вернутся домой. Для нее будет утешением услышать о месте его упокоения. Она взяла небольшой камень и положила на землю под столбцом фамилий.

Наверняка Генрих где-то поблизости. Она жаждала этого момента обнаружения и одновременно боялась его, но он все не наступал. Ее глаза рыскали по именам, пока не заслезились от напряжения, но так и не нашли нужное имя.

Генрих был таким умным мальчиком, он хорошо учился и показывал успехи в спорте. Он довольно поздно вытянулся, превратившись в высокого красивого молодого человека, которого любили друзья и обожали девушки. С безопасного расстояния она наблюдала, со смесью тревоги и материнской гордости, как ровесницы сына собирались вокруг него, хихикая и игриво перекидывая косы на грудь. Мать опасалась, что он может влюбиться и забросить учебу. Они с мужем возлагали на сына большие надежды, а он в свои семнадцать лет, видно, решил пойти наперекор их желаниям, бросил колледж и пошел добровольцем в армию.

– Разве это плохо – хотеть немного развлечься? – с вызовом кричал он. – Кому вообще нужно образование? Торчать в библиотеках и зубрить эти скучные старые книги. Я могу учиться в реальном мире.

Вот ты и развлекся, мой дорогой Генрих, вот тут, в грязных окопах Фландрии. Но где же он? Отто поднял на нее взгляд и пожал плечами. Лицо его было белее мела.

– Его тут нет, мама.

Но если Ганс был здесь, Дитер, Кристиан и Питер, все эти ясноглазые студенты колледжа, которые пошли на фронт вместе с ним, то Генрих тоже должен быть здесь! Или он погиб где-то в другом месте? Но соседка была так уверена… Марта заставила себя сосредоточиться на стоящей перед ней задаче. Похлопав по сумке, свисавшей с плеча, она нащупала маленький кожаный мешочек и вспомнила клятву, которую дала Карлу.

– Давай поищем еще немного, чтобы быть абсолютно уверенными. Мы ведь не зря проделали весь этот путь.

Они как раз вернулись к поискам, читая имена на могилах на другом участке кладбища, когда Марта заметила большой черный четырехместный автомобиль, который остановился у обочины в дальнем конце кладбища. Несмотря на то что люди, вышедшие из автомобиля, были одеты в гражданскую одежду – в светлые летние полотняные пиджаки и зеленые фетровые альпийские шляпы, – однако по заметной военной выправке и по тому, как трое из них вытянулись по стойке смирно, когда командир отдал какой-то приказ, Марта сразу поняла, что они либо полицейские, либо солдаты, возможно, офицеры в штатском. Что привело их сюда? Может, они приехали арестовать ее за шпионаж?

Но эти люди не проявляли никакого интереса ни к ней, ни к Отто. На самом деле мужчины едва взглянули в их сторону, и через несколько мгновений она снова позволила себе дышать. Двое мужчин с планшетами в руках двинулись по дорожкам между могил и стали, как ей показалось, записывать имена с табличек на крестах и надгробиях. Третий двинулся вслед за начальником, заметно прихрамывая, опираясь на палку. Отто, чей слух был острее, тотчас встрепенулся.

– Клянусь, они говорят по-немецки, мама, – прошептал он.

– Не обращай на них внимания, – она не собиралась отвлекаться от своей цели после всего того, что им пришлось пережить, чтобы попасть сюда. Они вернулись к поискам, но спустя несколько минут она услышала приближающиеся шаги за спиной.

– Добрый день, мадам, – обратился к ней подошедший по-французски, но с отчетливо различимым немецким акцентом. Тон был дружелюбным, но при этом достаточно властным, чтобы его игнорировать.

– Сэр? – она повернулась, чтобы поприветствовать его.

Мужчина снял шляпу и слегка поклонился:

– Не сочтите за наглость, не могли бы вы назвать цель вашего визита?

– Мы с сыном ищем могилу моего племянника, который, как мы считаем, похоронен здесь, – ответила она.

– Понятно. – Он погладил усы, отвлекшись на момент. – В каком он был полку?

Она поколебалась, прежде чем спросить:

– Могу я узнать, почему вы интересуетесь, сэр?

Легкая улыбка тронула уголки его рта.

– Прошу прощения, мадам. Я должен был объяснить свою миссию. Бельгийское правительство дало нам разрешение на посещение кладбища от имени новой немецкой гуманитарной общественной организации «Фольксбунд», которая была организована для того, чтобы составить официальную опись всех немецких военных захоронений за пределами Германии. Наша задача – отследить всех тех, кто отдал свои жизни в этом конфликте, и убедиться, что их тела должным образом увековечены.

– Вы из Германии? – спросила Марта.

Он отдал честь, щелкнув каблуками.

– Комендант Йохан Альбрехт, к вашим услугам, – сказал он по-немецки.

Отто потянул ее за руку:

– Попроси его помочь нам найти Генриха.

– Вашего племянника?

Она кивнула. Нет смысла сейчас признаваться в обмане.

– Конечно, мы можем проверить, есть ли у нас в записях упоминание о нем.

– Я Марта Вебер, а это мой сын Отто, – сказала она на родном языке впервые с момента въезда в Бельгию, но даже сейчас она почувствовала неловкость.

– У нас в машине есть кое-какие документы, не хотите ли пройти со мной? – предложил Йохан.

Мать с сыном двинулись следом, Отто крепко сжал руку Марты.

– Они же помогут нам найти его, правда?

– Надеюсь, – прошептала она в ответ.

Командир подозвал к машине одного из подчиненных, мужчину с аккуратно подстриженной рыжей бородой, и приказал открыть вместительный задний отсек. Внутри они увидели несколько десятков толстых темно-серых папок, скрепленных кольцами.

– Пожалуйста, назовите имя и полк вашего племянника и дату его смерти, если вы ее знаете.

Она рассказала ему все подробности, которые знала, и объяснила, что ее сестра никогда не получала официального уведомления о его смерти, посему она не знает конкретной даты. Двое мужчин повернули назад к машине и стали рыться в папках, пока не нашли нужную, обозначенную буквами W – Z.

Мужчина положил папку на капот машины и стал листать страницы. На каждой были напечатаны колонки имен, сотни и сотни имен. Список Веберов занимал несколько страниц.

– Вам известно его второе имя и дата рождения?

Затем он вернулся к поискам, ведя указательным пальцем по каждой колонке.

Когда его палец наконец остановился, она почувствовала, как замерло ее сердце. Он молчал долгое, мучительное мгновение, потом обратился к начальнику:

– Пожалуйста, взгляните, сэр. – Они вдвоем стали изучать запись.

Потом герр Альбрехт откашлялся и повернулся к ней со странной мягкой улыбкой на лице:

– Фрау Вебер, возможно, ваш племянник еще жив. Наши записи показывают, что он был захвачен в плен французами в сентябре 1915 года. Он почти наверняка был доставлен в лагерь военнопленных, в котором, вероятно, и оставался до конца войны.

– Захвачен? Что это значит?

– Он жив! – раздался рядом с ней крик Отто, заставив ее вздрогнуть. – Генрих жив, мама!

Такого не могло быть! Или могло? Или это очередной бредовый сон?

– Но его письма возвращались…

– Ты слышала, что сказал этот человек, мам? Он не убит, он попал в плен! Его не убили, его захватили в плен, – крикнул Отто, прыгая около нее от счастья. – Значит, он где-то сейчас должен находиться.

– Но если это так, то где? – Марта в мольбе протянула к немцам руки, ожидая ответа.

– Пожалуйста, фрау Вебер, вы должны понять. Понадобятся годы, чтобы разобраться со всем хаосом войны.

– Мы ждем уже четыре года. Четыре долгих года! – Ее голос сорвался. Она с трудом сглотнула.

– Вам придется обратиться к властям, как только вернетесь домой, – ответил мужчина, покачав головой.

– Но я ничего не понимаю. Если его взяли в плен, наверняка это было кому-нибудь известно. Почему его семье ничего не сообщили? – спросила Марта, отчаянно желая узнать правду. Он сейчас жив или нет?

– Могу я выдвинуть предположение, сэр? – пробормотал рыжебородый.

– Говори.

Тот сделал шаг вперед и откашлялся:

– Как вам известно, меня тоже держали во французском лагере, сэр, так что я знаю по собственному опыту. Эти лагеря часто были переполнены, и документация в них была в полном беспорядке. Я также знаю, что некоторые солдаты попадали в плен после контузии, некоторые теряли рассудок и даже имени своего не помнили. Именно поэтому они до сих пор считаются пропавшими без вести.

К этому времени двое других мужчин присоединились к ним, и один из них согласно кивнул.

– То есть ты пытаешься сказать, – вмешался командир, – что если с тобой не было никаких документов и ты даже не мог вспомнить…

– Именно это я и хочу сказать, сэр. Именно это. Некоторых брали в плен, но они не могли назвать свое имя.

– Тогда где они могут быть сейчас?

– В какой-нибудь специализированной лечебнице, сэр. На излечении. Мы, безусловно, можем связать эту даму с нужными инстанциями.

Отто снова потянул мать за руку.

– Ты слышишь, мама? Генрих может быть где-нибудь в лечебнице!

Марта была в подобном месте всего один раз, навещала бабушку Карла (благослови, Господи, ее душу!) перед самой смертью старушки. Она вспомнила пациентов, привязанных к своим кроватям, спеленатых, с наголо бритыми головами и пустыми бессмысленными глазами. Она не могла заставить себя представить Генриха в таком виде. Но пока человек жив, жива и надежда, пусть и крошечная. Если только они смогут его найти и привезти домой, им, возможно, удастся выходить его и вернуть к нормальной жизни.

– Но через что же им пришлось пройти, если они даже не помнят собственных имен? Неужели это неизлечимо? – наконец осмелилась спросить она.

Один из подчиненных попросил разрешения ответить.

– Сержант Штайн, к вашим услугам, – он слегка поклонился. – Я тоже был в лагере для военнопленных с другими солдатами. Среди нас были такие, которые, как уже сказали, были контужены. Контузия странным образом влияет на мозг. Некоторые части мозга функционируют нормально, и врачи верят, что со временем такие больные могут полностью восстановиться. Мой товарищ каждый день играл в шахматы с молодым человеком, чей мозг, судя по всему, отказывался работать: он не мог говорить, руки у него тряслись, он все ронял – но по-прежнему был прекрасным шахматистом. Никто из нас не мог объяснить, как такое возможно.

Перед глазами Марты предстала давняя картина: ее муж Карл и десятилетний Генрих – за столом у окна, солнце, отражаясь, сверкает в светлых волосах мальчика, как ореол. Она вспомнила, как наслаждалась этой идеальной сценой, когда сын вдруг вскочил, швырнул доску, раскидав все фигуры по полу. «Ненавижу шахматы!» – крикнул он и побежал наверх в детскую. Позже он стал с увлечением играть – но тогда шахматами увлекались все мальчики в его возрасте. Они играли между уроками и после школы, пренебрегая домашними заданиями.

– Как он выглядел, этот шахматист? – голос Отто дрогнул от нетерпения.

– Как и все мы, сынок. Мы так много работали, а кормили нас очень скверно, так что волосы выпадали и щеки вваливались. Думаю, мы никогда не узнаем, кем он был и выздоровел ли он.

– Все мальчики играют в шахматы. Это просто совпадение, – сказала Марта, стараясь не обращать внимания на то, как зашлось у нее сердце в груди. Неужели это правда?

– Боюсь, больше мы ничего не можем вам сказать, – сказал герр Альбрехт.

Сержант что-то быстро записал на клочке бумаги и вручил его Марте.

– Это лечебница, в которой вы сможете уточнить наши слова, – сказал он.

– Благодарю вас, господа, вы все мне очень помогли, – кивнула Марта. Краем глаза она видела Фредди и Руби, которые стояли у санитарного грузовичка на другом краю кладбища и смотрели в их сторону. – Но наши друзья нас ждут, и мы вынуждены вас покинуть.

Они прошли около сотни метров, когда Отто попросил показать адрес.

– Не сейчас, – прошептала женщина. – Они ждут.

Но он отказался двигаться дальше, пока она не уступит. Он прочитал слова на клочке бумаги, а затем, прежде чем она смогла остановить его, повернулся и побежал назад по дощатому настилу к мужчинам, все еще стоявшим у машины. Уже через минуту он вернулся к ней, тяжело дыша и улыбаясь от уха до уха.

– Что все это значит? – шепнула она.

– Расскажу позже, – сказал он.

Глава 25

Руби

– Чертовски возбуждает видеть всех этих немцев мертвыми!

– Фредди! Ради всего святого! – Руби знала, что хоть он и пытался выдать это за шутку, но отнюдь не шутил. – Она очень храбрая, если проделала весь этот путь ради своей сестры. Надеюсь, они его найдут.

Они сидели молча, наблюдая, как Марта и Отто бредут по кладбищу. Он достал кисет с табаком, пачку бумаги и спросил:

– Ты не могла бы мне сделать одну из твоих замечательных самокруток?

Девушка свернула ему сигарету и зажгла спичку о мятый спичечный коробок, который он ей вручил. В неподвижном воздухе облако дыма медленно окутывало их головы, и этот запах вызывал мощное, болезненное ощущение, словно рядом с ней был Берти, а не Фредди.

На этот раз молчание затянулось.

– Знаешь, ты заставила меня задуматься, – обронил он.

– Что ты имеешь в виду?

Он смущенно отвел взгляд.

– Да ладно тебе, Фредди. Обычно ты не такой загадочный.

– Ну… – Он сделал паузу, снова затянулся сигаретой и проговорил: – Возможно, пора возвращаться домой. Смириться с настоящим, а не зарываться головой в прошлое.

– Это очень важное решение.

– За меня его сделала вот эта старушка, – он похлопал по рулю. – Нужно отвезти ее домой.

– А мне казалось, ты говорил, что просто присматриваешь за ней по чьей-то просьбе.

– Да, но теперь секрет раскрыт, и мой приятель получит по голове, когда дома об этом узнают, наверняка получит. Ему приказали переправить ее через Ла-Манш, но он спрятал ее и сказал, что она пропала, – украдена или еще что-то. Думаю, он планировал перекрасить ее, достать новые номера и использовать для перевозки туристов. Во всяком случае у него ничего не получилось – он так и не смог достать новые номера и найти денег на покраску. Потом у него заболел отец, и ему пришлось мчаться домой. Но теперь, когда она засветилась, кто-нибудь обязательно об этом сообщит, это как пить дать. Здесь слухи распространяются как сыпь по телу. Придется возвращать ее в Британию, чтобы его не арестовали за кражу.

– Значит, она краденая, Фредди? И ты осмелился пойти на такой риск?

– Ну так это же ради тебя! – сказал он с кривой ухмылкой.

– Как ты собираешься вести машину одной рукой?

– Буду зажимать руль коленями, пока переключаю передачи, – быстро сказал он. – Без проблем.

– По-моему, это опасно, – сказала она, слишком поздно осознав, как глупо это прозвучало. Ничто не может быть опаснее того, через что он и его товарищи прошли на поле боя.

Так в дружеской болтовне прошло полчаса, потом еще четверть часа.

– Интересно, куда они подевались? – произнес Фредди, развернувшись на водительском месте. – Погоди-ка, это с кем они, черт возьми, разговаривают?

Руби выглянула из-за его плеча, чтобы посмотреть. Там, на расстоянии четверти мили, они заметили большую черную машину, рядом с которой стояли четверо мужчин. Марта с сыном, по-видимому, шли от них.

– Смотри, они возвращаются. Мы скоро узнаем, – сказала она.

– А теперь куда это мальчишка направился, ради всего святого?

– Смотри-ка, а малыш хорошо бегает! Обязательно скажу ему об этом.

Когда пара вернулась, мальчик выглядел очень довольным собой.

– Вы нашли могилу своего племянника? Кто были эти мужчины? – спросила Руби.

Что-то в поведении Марты неуловимо изменилось, отчего она казалась гораздо моложе, почти девичья улыбка освещала ее лицо.

– Нет могилы. Плен.

– Так он был военнопленным? – Фредди сплюнул. – И из-за этого столько хлопот?

– Это вам те люди сказали? – потрясенно спросила Руби. – Он жив?

– Мы надеемся.

– Боже правый! Почему бы вам не сообщить сестре?

Марта пожала плечами.

Фредди отошел, направившись к задней части машины, и Руби присоединилась к нему.

– Ну что за скотство! – выругался мужчина. – Мы рвем кишки, чтобы доставить их сюда, а теперь оказывается, что эта сволочь еще живет, хотя он откровенно не заслуживает этого. Я бы предпочел, чтобы он был в этой проклятой земле, Руби. Это самое место для этих мерзавцев, прости за мой французский.

Девушка, конечно, была рада за пару из Швейцарии, но, несмотря на это, она не могла избавиться от странного ощущения в животе, похожего на тошноту, – она узнала это ощущение: то же самое она чувствовала вчера, когда появилась семья Джимми. Это из глубины ее души поднималась зависть, с которой невозможно было справиться.

– Ну, тут уж не нам решать, что справедливо, а что – нет, – сказала она со вздохом. – Жизнь вообще несправедливая штука. И тебе это известно лучше, чем кому-либо, Фред. Приходится просто довольствоваться тем, что она тебе дает, и смириться с тем, что отнимает. – Она вздрогнула. – Идем, нам пора отправляться в путь.

* * *

Путь домой был гораздо легче. Руби уже так натренировалась, что по звуку мотора могла предсказать, когда нужно переключать передачи, еще до того, как Фредди просил ее об этом.

Объезжая выбоины, он описывал сражения, которые бушевали на каждом участке, мимо которых они проезжали. Руби заметила, что возвращались они немного другим путем – пейзаж был незнакомым. Фредди притормозил и остановил машину на высоком обрыве.

– Что-то случилось?

– Я просто подумал, что вы захотите посмотреть, где я находился в последние несколько недель войны.

Руби проследила за направлением, куда он указывал пальцем, и увидела извивающуюся крутыми зигзагами сеть траншей вдалеке: паутина глубоких рвов, окаймленных грубыми деревянными досками и мешками с песком в океане голой земли и колючей проволоки.

Раньше она представляла себе, что траншеи должны быть шириной с плечи человека, всего несколько футов в глубину и в лучшем случае несколько ярдов в длину, как те ямы, которые роют на дорогах, когда прокладывают водопровод. Но эти были достаточно широкими, чтобы в них могли пройти сразу трое, и достаточно глубокими, чтобы человек мог стоять прямо и его не было видно. На дне были уложены деревянные настилы и через равные расстояния были вырублены ступени. Она понятия не имела, что траншеи могут быть такими просторными, как улицы маленького городка, глубоко зарывшиеся в грязь.

Она все смотрела и смотрела, пытаясь разобраться во всем этом, представить, как люди могли выживать здесь, под постоянным шквалом снарядов, как они справлялись со страхом и запахом смерти, витавшем вокруг них.

– Знаешь, все было не так уж плохо, – сказал Фредди. – По крайней мере, рядом всегда были друзья и ты знал, что они всегда начеку. Ты доверял им свою жизнь, а они доверяли тебе свои. Мы жили вместе, спали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. – Он остановился на мгновение. – Никогда не знал ничего подобного вне армии. В обычной жизни такого не встретишь. Мы научились определять по звуку летящего снаряда – в нашу сторону он летит или нет; по направлению ветра предугадывали, могут ли травить нас газом, и успевали к этому подготовиться. Мы даже привыкли к звукам взрывов. Единственное, к чему мы никогда так и не смогли привыкнуть, – ко вшам и крысам.

В своих письмах Берти никогда не описывал условий жизни, и теперь она знала почему. Она как-то представляла себе, что каждый день они идут в бой, потом возвращаются в бараки или как минимум в палатки, где могут помыться и поесть в солдатской столовой. По крайней мере, именно так Берти описывал свой учебный лагерь. Но не тут, не на передовой. Тут они ели, спали и выживали в этих грязных траншеях, у них не было никаких укрытий – ни от природных стихий, ни от снарядов, ни от газовых атак и тому подобного. Они шли вперед, на линию фронта, когда приходил их черед. Как мог Берти, который всегда ценил комфорт, которому всегда требовалось дополнительное одеяло в постели, выживать в этом ужасном месте?

Фредди указал на ряд деревьев в трехстах метрах от них:

– Это немецкая линия. В тихую ночь мы слышали, как они разговаривают, как иной раз слышишь соседей по улице. Как они пели, иногда играли на губной гармошке. Фрицы пели все время, точно так же, как и мы. Думаю, чтобы поддержать боевой дух. Мы даже перекрикивались друг с другом через нейтральную полосу – что-то типа «спокойной ночи» или «не угостите ли сигареткой» и тому подобное. Но когда наступал день, мы снова поливали друг друга артиллерийскими снарядами. К этому привыкаешь, как и ко всему остальному.

Руби всегда рисовала себе более героическую картину: солдаты – с примкнутыми штыками и бегущие, спасающие свои жизни враги. По крайней мере, именно так это изображалось в «Иллюстрированных лондонских новостях».

– И все это из-за нескольких миль бельгийской земли! – прошептала она.

– Иногда даже меньше, – сказал Фредди. – Мы прорывались вперед, занимали их окопы, а потом нас оттуда выбивали и мы отступали, пока снова не оказывались там, откуда начали три недели назад.

– Должно быть, тяжело снова увидеть это место.

Он вздохнул, расправив плечи.

– Я просто хотел вспомнить тех людей, которые не вернулись домой. Очень скоро здесь разровняют эти места, снова распашут их под сельскохозяйственные угодья, и все забудется.

В этот момент они услышали первый раскат грома; над бывшими немецкими окопами на востоке клубилась зловещая пурпурно-черная туча, и на землю упали первые капли дождя.

– Давай поедем, пока эти дороги не превратились в грязь, – сказал Фредди, заводя мотор.

Сверкающие вспышки молний освещали страшную сцену, которую они покидали. Мокрая грязь жутко мерцала на фоне потемневшего неба; сломанные деревья и витки колючей проволоки казались лишь зловещими черными силуэтами на горизонте, где грозовые тучи на мгновение разошлись, открывая невероятно яркую полоску голубого неба.

Когда они добрались до Хоппештадта, дождь уже лил вовсю, заполняя водостоки, и лужи на площади превратились в настоящие озера. После того как они высадили Марту и Отто у гостиницы, они поехали в гараж.

– Мне будет жаль прощаться с этой старушкой, – сказал Фредди, заглушив мотор. – Именно такой санитарной машине и ее команде я обязан своей жизнью.

– Твоя… рука?

– Угу.

– Скажи мне, Фредди. Расскажи, как это случилось. – Повисла долгая пауза. – Не волнуйся, если не хочешь…

Он вздохнул:

– Все было так. Вражеский артиллерийский огонь загнал нас двоих в ловушку в воронке от снаряда – глубокой яме с крутыми скользкими краями и огромной лужей на дне, в которой плавали смердящие разлагающиеся тела – прости за такие подробности, но так оно и было.

Она замерла.

– Продолжай.

– Бог мой, каждый день лили дожди – точно такие, как сейчас. День за днем, день за днем, заливая траншеи и превращая землю в скользкую липкую глину. Мой приятель Чарли был ранен в ногу, а я – в руку, но мы считали, что сможем вернуться к своим, как только закончится обстрел. Мы даже поздравляли друг друга с тем, что получили по легкому ранению, которое обеспечивает отправку на родину, и, пока ждали затишья, рассказывали друг другу, что будем делать, когда вернемся домой, – сколько выпьем, сколько всего съедим и куда пойдем. Ну, знаешь, все эти солдатские разговоры. Так что мы ждали и ждали, держась за края воронки, чтобы не соскользнуть вниз, в самую грязь. Каждый раз, когда мы высовывали головы над краем воронки, они в нас стреляли – мы были довольно близко от немецких позиций, и они били прицельно, так что особо рисковать не стоило. Так прошла ночь, а за ней день. И все время лил этот чертов дождь, и целый день продолжался обстрел. Наши фляги опустели, и мы лежали с открытыми ртами, ловили дождевые капли. С наступлением следующей ночи Чарли стал стонать и бредить. Мне приходилось зажимать ему рот рукой, потому что немцы услышали бы нас и устроили бы нам кромешный ад. Но к утру он стонать перестал.

– Он умер?

– Он был одним из лучших, Руби. Мы все это время были с ним рядом – почти три года. И были уверены, что, если будем держаться вместе, ни с одним, ни с другим ничего не случится. Оказалось, мы ошибались.

– А что было с тобой дальше?

– Я вроде как сдался. Мне стыдно признаться в этом сейчас, но именно так и было. Какая разница? Снаряды летают над головой, повсюду крысы, вонь и грязь. Я решил, что лучше сдохнуть тут, рядом с Чарли. А потом, с наступлением третьей ночи, обстрел закончился. Я вдруг услышал неясный звук и достал винтовку – если это фриц, то я заберу его с собой на тот свет. Но человек прошептал по-английски, чтобы я не стрелял. Он собирался вытащить меня оттуда. Я сказал ему, чтобы он проваливал прочь, что мне и здесь хорошо, но он настаивал. Он свесился вниз через край той чертовой ямы и вытащил меня наверх за шиворот. Все, что я мог сделать, – не закричать. Мне было плевать на мою жизнь, но, если бы я издал хоть звук, тут, на открытом, простреливаемом поле погиб бы он. Так в конечном итоге он дотащил меня до наших позиций, и меня отправили в полевой госпиталь на одной из вот таких колымаг, – он постучал пальцем по рулю. – Через шесть недель я был на родине, как раз тогда и узнал, что немцы сдались. Но к тому времени у меня началась гангрена и мне отрезали руку.

– А ты нашел того человека, который тебя спас?

– Не-а. К тому времени как он меня дотащил, я уже был почти без сознания, а потом валялся на носилках. Так и не узнал, кто это был. Но именно мысль о нем помогла мне продержаться эти несколько месяцев, пока я валялся в госпитале. Он рисковал своей жизнью ради меня, и я подумал, что обязан наилучшим образом распорядиться той жизнью, которую он спас.

Он снова зажег сигарету и глубоко затянулся дымом.

– И вот я здесь.

– Я рада этому, – призналась Руби. – Как и рада тому, что встретила тебя.

– Я тоже. Мне нужен был пинок под зад, и ты мне его дала. – Он снова постучал по рулю. – Мы с этой старушкой отправимся домой, как только я смогу раздобыть немного бензина.

– Ты поедешь проведать детей?

Фредди выскочил из кабины и сунул голову под капот двигателя.

– Фредди?

– Что?

– Я спросила, поедешь ли ты навестить своих детей?

– Ага, думаю, да, – его ухмыляющееся лицо на мгновение вынырнуло из-под капота. – Не уверен насчет моей свояченицы.

– Она согласится, – ободрила его Руби. – Наверняка и сама поймет, что детям нужен отец.

– Может, поедешь со мной и поможешь ее убедить?

– Договорились, Фред. Это – самое малое, что я могу для тебя сделать.

Глава 26

Марта

– А теперь ты можешь сказать мне, почему побежал к тем людям? – спросила Марта, снимая туфли и буквально падая на кровать. – И почему все время по дороге сюда ты скалился, как обезьяна?

Смех Отто, в котором глубокие басовые ноты перемежались с мальчишеским писком, звучал для любящей матери как трели колокольчиков.

– Генрих жив! – Карие глаза мальчика сияли.

– Это чудесная новость, мой дорогой. Но мы не знаем этого наверняка. Нам еще нужно его разыскать.

– Я знаю, где он! – выпалил мальчик.

– Откуда ты знаешь, мой дорогой? – покачала головой мать. – Мы не сможем узнать, пока не вернемся домой. А теперь иди и умойся.

– Но я действительно знаю, мам! Помнишь, как тот человек рассказал нам об игроке в шахматы?

– Ну и что? Все играют в шахматы. И ты тоже.

– Они сказали, что есть много такого типа лечебниц, верно?

Она озадаченно кивнула.

– Тогда почему нам дали адрес только одной из них, в Берлине?

– Бог мой, не знаю. Может, потому, что его полк был сформирован в Берлине?

– Потому что шахматист сам был из Берлина.

Она села, взяв Отто за руку.

– Ты этого не знаешь, мой милый мальчик, – сказала она мягко.

– Но я в самом деле знаю! – Отто вскочил и начал вышагивать по небольшому пространству между кроватью и дверью. – Я побежал обратно и спросил, откуда они узнали, что он приехал из Берлина, если он не мог говорить. И тот человек сказал, что у него на руке была татуировка с сердцем, в середине которого было написано слово «Берлин». Так что это действительно был наш Генрих, понимаешь?

Мальчик, похоже, погрузился в мир фантазий.

– У твоего брата не было татуировки.

Отто остановился.

– Была, мам! – крикнул он, но тут же опомнился и понизил голос. – Я видел ее, когда он умывался в то утро, когда уезжал. Он накричал на меня за то, что я врываюсь в ванную. И заставил поклясться, что я не расскажу об этом ни тебе, ни папе, потому что ты рассердишься.

– Ты хочешь сказать… – ахнула Марта.

– Неужели ты не понимаешь? Этот человек играл в шахматы с нашим Генрихом!

– Нет, это просто случайное совпадение. – Она покачала головой и принялась тереть глаза, пытаясь собраться с мыслями. – И потом почему они нам не сказали?

– Он даже не мог вспомнить свое имя, помнишь? Откуда им было знать, кто он такой?

Теперь его рассуждения казались вполне разумными.

– Господь Всемогущий! – Она схватила сына за руки и сжала их, глядя ему в лицо. – Возможно, ты прав!

– Конечно я прав, – раздраженно вздохнул он. – Кто еще это мог быть?

От этой мысли у Марты голова шла кругом.

– Ты же не будешь сердиться на него из-за татуировки? Он сделал ее вместе со своими товарищами, когда они были в учебном лагере.

Только теперь она позволила себе представить момент узнавания, их первые объятия – и ее сердце было готово разорваться от радости. Безудержно смеясь, она потянула Отто на кровать и порывисто обняла сына.

– Мой милый мальчик, я так тебя люблю! Тебя с твоим острым умом! Конечно, мне плевать на эту несчастную татуировку! Мне на все плевать, коль скоро твой брат оказался жив!

Могла ли она, отправляясь в путь несколькими часами ранее на санитарной машине, хоть на миг представить себе, что они будут лежать на кровати и смеяться вдвоем, рассуждая о том, что будут делать, когда найдут Генриха? Как они привезут его домой, как будут готовить блюда из самых свежих, самых питательных продуктов, которые только смогут раздобыть, чтобы помочь его бедному телу и разуму восстановиться. Отто будет играть с братом в шахматы, водить его на футбольное поле попинать мяч, когда он достаточно окрепнет. Они пригласят лучших докторов, чтобы те помогли восстановить его разум, сколько бы это ни стоило и сколько бы времени на это ни потребовалось. Сегодня она потратит немного из тех денег, что дала ей Элис, на графинчик вина к их последнему обеду в Бельгии, пообещала себе Марта, и да, Отто тоже будет разрешено выпить немного.

Ужин, который должен был стать скорбными поминками, превратится в повод для празднования.

* * *

Резкий стук в дверь заставил их обоих подпрыгнуть.

– Госпожа Вебер?

Она узнала голос хозяина гостиницы, месье Вермюлена. Возможно, он пришел вернуть деньги, которые задолжал ей Гирт Питерс. Сейчас она была в такой эйфории, что ей было все равно. Но когда она открыла дверь, то поняла, что он пришел не с хорошими новостями. Его лицо было еще мрачнее обычного, тяжелые брови грозно нахмурены.

– Я должен поговорить с вами, мадам, – сказал он.

Она не позволит ему испортить этот момент чистого счастья.

– Мы отсутствовали весь день, и нам нужно переодеться к ужину, месье Вермюлен. Можем мы прийти через десять минут?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет. Оставьте мальчика. Я хочу говорить только с вами. Прямо сейчас.

Раздраженная его настойчивостью, она повернулась к Отто:

– Умойся и переоденься к ужину. Я вернусь через несколько минут.

Месье Вермюлен повел ее вниз по лестнице, снова в свой кабинет. Как и прежде, он не пригласил ее сесть. Со стола, на котором по-прежнему царил полный беспорядок, он взял книгу – она сразу же узнала ее – книгу сына, перевод на немецкий «Робинзона Крузо». Мальчик любил эту историю и много раз спрашивал Марту, могли бы они отправиться на необитаемый остров? Ему хотелось выяснить, возможно ли выжить в таких условиях. Она и сама читала эту книгу, ей нравилось, что роман переносит ее в то место, где никто не может тебя побеспокоить, где ты можешь полагаться только на себя, не зависеть от талонов на продукты, от очередей или от мужчин, которые устраивают то войны, то восстания.

– Горничная нашла ее в вашей комнате, мадам Вебер. Вы можете подтвердить, что она принадлежит вашему сыну?

Она кивнула и улыбнулась – что в этом может быть плохого?

Он открыл книгу на первой странице и протянул ей. Там детским почерком Отто было написано:

Эта книга принадлежит Отто Карлу Веберу

Миттенштрассе, 324, кв. 25

Берлин

Республика Германия

Мир

Вселенная

Космос

Даже сейчас Марта не желала поддаваться страху. Пускай ее обман раскрылся! Теперь это уже не имело никакого значения. Ведь она только что получила такое известие, о котором даже и не мечтала. Ее сын жив!

– Месье, вы правы. Пожалуйста, простите меня за тот обман, на который я была вынуждена пойти, чтобы защитить себя и сына. Мы действительно родом из Берлина, но мы такие же люди, как и вы, и мы пришли с миром. Мы приехали с единственным желанием, как и остальные ваши гости, почтить память погибших близких.

– А могила, которую вы искали? – спросил он. – Как я понимаю, это на самом деле могила не вашего племянника, а вашего сына? – Хмурый взгляд не смягчился ни на йоту.

– Я выполняла последнее желание моего покойного мужа, месье Вермюлен. Когда он лежал на смертном одре, то взял с меня клятву, что, как только это будет возможно, я возьму медаль «За отвагу» его деда и положу ее на могилу нашего сына. Вот почему мы приехали сюда.

Хозяин гостиницы достал сигарету и закурил, как и прежде, чиркнув спичкой по нижней поверхности столешницы. Он выдохнул первый клуб дыма и судорожно снова затянулся.

– Мадам Вебер, боюсь, у меня нет выбора. Я не могу позволить вам оставаться в моей гостинице.

– Это не проблема, – ответила она. – Мы все равно завтра утром уезжаем. На самом деле я собиралась попросить вас заказать нам такси на семь часов, пожалуйста.

– Вы меня неправильно поняли. – Взгляд у него был непреклонный. – Вы должны немедленно уйти.

– Что значит немедленно? – постаралась понять она.

– Я имею в виду сейчас. В противном случае я буду вынужден вызвать полицию.

– Полицию? – Она с трудом верила своим ушам. – Но мы не сделали ничего плохого. Мы здесь совершенно законно, у нас есть все необходимые документы.

– Вы солгали нам о своей национальности, и мы обязаны сообщить в полицию, если есть подозрения в шпионаже.

– Вы серьезно? – ахнула Марта. – Это возмутительно! У меня есть права…

– Вы должны съехать сегодня, – прервал ее хозяин гостиницы. – Сегодня! Вы меня понимаете?

– Конечно… Всего одну ночь? Пожалуйста, месье Вермюлен, там же льет дождь! А со мной ребенок. Мы поужинаем в номере, чтобы не побеспокоить остальных ваших постояльцев.

– Я не могу этого допустить. Мне очень жаль… моя жена, Сесиль, – он неопределенно махнул руками в сторону столовой, – это она нашла книгу, и она никогда не допустит немцев в нашей гостинице – из принципа. Понимаете… – он мучительно старался подобрать слова, и наконец голос его дрогнул: – Наши сыновья погибли. Оба. Питер и Жан. Они были хорошими ребятами… Вы понимаете?

Теперь Марта поняла. Дальше умолять бессмысленно, она сделает только хуже. Может быть, она пойдет в другой отель, о котором говорил месье Мартенс?

– У нас есть хотя бы полчаса, чтобы переодеться и собрать вещи?

Он посмотрел на часы:

– Сесиль сейчас на кухне, но вы должны уйти до того, как она начнет подавать ужин. В семь часов. У вас двадцать минут.

Позже Марта вспомнила, что она платила вперед за три ночи пребывания, поэтому следовало бы попросить вернуть деньги.

Но к тому времени было уже слишком поздно.

Глава 27

Руби

Дождь все еще барабанил по жестяной крыше гаража. Фредди порылся у задней стенки санитарной машины и вернулся с парой тяжелых зеленых армейских одеял.

– Вот, они немного защитят от дождя. Бежим скорее!

Когда они проходили мимо, в дверях кафе показалась Джинджер. Она поманила их к себе:

– Мисс Руби, пожалуйста, подойдите. У нас тут неприятность.

– Какая неприятность? – Руби, запыхавшись, с удовольствием спряталась от дождя. Ее ноги были мокрыми насквозь.

– Та женщина с сыном. Она не из Швейцарии, а из Германии. Морис не захотел держать немцев в своем отеле. Он говорит, что они шпионы, и собирается позвонить в полицию.

– Вот лживая ведьма, – пробормотал Фредди.

Конечно, у Руби были подозрения, с тех пор как Элис предположила это, но она выкинула их из головы. Как она могла быть такой наивной? В душе роились противоречивые эмоции: досада на то, что ее обманули, смущение оттого, что она убедила Фредди помочь ей, – и одновременно с этим жалость к Марте, ведь та была вынуждена солгать.

– Как Морис узнал об этом?

– Сесиль – мадам Вермюлен – убирала в их комнате и нашла книгу. Внутри имя и берлинский адрес мальчика. Морис, когда они вернулись, показал ей книгу и открыто спросил. Женщина признала, что это правда. И она искала вовсе не племянника, а своего сына. Они – немцы, а не швейцарцы, как она говорила. Поэтому он велел им немедленно покинуть его гостиницу. Для спокойствия других гостей, понимаете?

– Почему он не может позволить им остаться? Это всего лишь одна ночь. Они завтра уезжают.

Джинджер пожала плечами и покачала головой:

– У Мориса погибли двое сыновей. Ни он, ни никто другой не захочет принимать у себя немцев. Мы слишком хорошо помним, что они здесь творили.

– Может, они смогут переночевать в «Гранде»?

Джинджер покачала головой:

– Нет, по той же причине. Слухи распространяются тут очень быстро.

В этот момент они увидели Марту и Отто, неуверенно выходящих из двери отеля со своими маленькими потертыми чемоданчиками. Они оба непроизвольно съежились от проливного дождя. Мальчик держал мать за руку, встревоженно поглядывая на нее снизу вверх. Он вдруг показался значительно младше своих двенадцати лет. Они ведь просто люди, которые в той жуткой войне волею судьбы оказались по другую сторону. Немка она или нет – это была все та же женщина, с которой они провели весь день, которая так тепло общалась с ней и Фредди; мать, которая искренне любила своего мальчика и которая с непередаваемой радостью узнала сегодня, что ее старший сын, возможно, жив. Руби никак не могла бросить этих двоих в беде.

Она поманила их с порога кафе:

– Идите сюда, быстро! Вы вымокните до нитки!

– Не беспокойтесь, – сказала Марта, когда они укрылись от дождя. – Мы идем в отель «Гранд».

– Джинджер, ты можешь им объяснить?

Девушка быстро заговорила по-французски. Когда Марта поняла, что сказала ей Джинджер, лицо ее помрачнело и плечи поникли.

Нервно оглянувшись в сторону бара, Джинджер сказала Руби:

– Отец наблюдает за мной. Я должна вернуться к работе, а им надо уйти. Мне очень жаль.

Руби поблагодарила ее и с замиранием сердца повернулась было к Фредди, но его рядом не оказалось. Он уходил сквозь дождь, укрывшись одеялом, и был уже на середине площади.

– Эй! – крикнула она, бросившись следом, и, догнав, схватила его за плечо. – Куда это ты собрался?

– Не рассчитывай на меня, Руби, – пробормотал он.

Она сжала его локоть:

– Не подведи меня сейчас, Фредди. Пожалуйста! Ты слышал, что сказала Джинджер, их больше никуда не пустят. Их даже могут арестовать. Мы как минимум должны попытаться найти им какое-нибудь безопасное место.

– Я бы не пролил ни слезинки, если бы вся эта чертова немецкая нация исчезла с лица земли, – сердито бросил он.

– А как же мальчик? Мы не можем допустить, чтобы он целую ночь провел на улице, под проливным дождем! – настаивала Руби. – Или, что еще хуже, в тюрьме. Что, если бы это был твой сын? Ты бы ушел?

– Как так получилось, что ты превратилась в добрую самаритянку? – удивился Фредди, угрюмо почесав заросшую щетиной щеку. – Эти фрицы убили твоего мужа, помнишь?

– Я не могу найти в себе силы винить ее, Фредди. Она обычный человек и пытается изо всех сил выжить.

Он по-прежнему не двинулся с места.

– Ради бога! – воскликнула она раздраженно. Дождь ручьями стекал по ее шее. – Если ты не хочешь делать этого ради них, сделай ради меня! Пожалуйста! Мне очень нужна твоя помощь.

Он колебался еще несколько секунд, а затем его лицо смягчилось.

– Черт возьми, Руби, ты промокнешь насквозь. Иди под это одеяло, пожалуйста. Пойдемте в церковь, они не запирают до позднего вечера. По крайней мере, мы сможем спрятаться от этого проклятого дождя, пока будем думать, что делать дальше.

* * *

Внутри церкви пахло пылью и старыми книгами, но, во всяком случае, тут было сухо. Марта устало опустилась на скамью.

– Мне жаль, – снова и снова повторяла она. – Извините за беспокойство.

Фредди не находил себе места, расхаживая по проходу.

– Пожалуйста, прекрати, – взмолилась Руби. – Это действует мне на нервы.

– Мне жутко неуютно среди всех этих церковных штук, – признался он.

– Так что же мы будем делать? Может, я смогу тайком провести их в свой номер?

– Морис вышвырнет вас всех вон. И что нам тогда делать?

– А у тебя?

– Да брось ты, – фыркнул он. – Там едва хватает места для меня самого – куда мне еще этих двоих? И потом моя квартирная хозяйка устроит скандал.

– Есть еще какие-нибудь идеи? – Дождь, не переставая, барабанил по окнам церкви. Руби повернулась к Марте: – Во сколько отправляется утром ваш поезд?

Марта написала на ладони цифру девять.

– В девять часов? Из Ипра?

– Я могу отвезти их в санитарной машине, – сказал Фредди, поразмыслив несколько секунд.

– В Ипр? Среди ночи?

– Я ездил и при худших обстоятельствах. Хотя бы снаряды не летают.

– Где они там остановятся?

Он нахмурился и почесал щетину:

– Они могли бы заночевать на заднем сиденье, а утром я отвез бы их в Ипр.

– В санитарной машине? – Она попыталась представить, как можно спать в тех узких холщовых носилках, на которых лежало столько раненых, возможно даже трупов.

– Худо-бедно, но там тепло и сухо. Полиция ни за что не додумается искать их там.

Это была единственная идея, которая пришла им в головы, и чем больше Руби думала об этом, тем менее безумной она ей казалась. Она попыталась объяснить это Марте, которая смущенно нахмурилась. Но тут Отто начал хихикать и возбужденно зашептал что-то на ухо матери. Наконец она поняла и кивнула, слишком уставшая, чтобы сопротивляться.

Фредди взял горсть церковных свечей с подставки и рассовал их по карманам, потом опустил несколько монеток в ящик для пожертвований.

– Всегда считал, что им можно найти лучшее применение, – сказал он с усмешкой. – Пойдемте отсюда, пастор скоро будет здесь. Я отведу их в машину.

– Я пойду с вами, – возразила девушка.

– Нет, давай я сам их отведу. Лучше не крутиться возле гаража.

Церковные часы пробили семь, и Руби внезапно поняла, что ужасно проголодалась. В гостинице, должно быть, уже подают ужин. Она снова попыталась убедить Фредди, но он настаивал на своем.

– Ну хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше… Спасибо тебе, Фредди! – Она полезла в карман и вытащила несколько монет. – Могу я попросить тебя еще об одной услуге, последней?

– Проси.

– Купи им горячего шоколада и чего-нибудь поесть, если сможешь. И принеси воды, чтобы они могли умыться. Это утешит бедняг хоть немного.

– Не много ли просишь, голубушка? – спросил он с широкой улыбкой, забирая деньги. – Я помогаю немцам! – прошептал он. – Никогда бы не поверил!

– Сделай это ради меня!

– Только ради вас, миссис Би, только ради вас!

Ей хотелось обнять его, но это было бы неуместно здесь, в церкви, в присутствии Марты и Отто. Между ними повисло неловкое молчание.

– Ну тогда, наверное, все, – сказал он. – Мы уедем рано утром. Счастливого тебе возвращения!

– Что? Ведь я увижу тебя, когда ты вернешься? – Она внезапно почувствовала себя осиротевшей. Слишком неожиданно, слишком рано им приходилось прощаться.

Он переминался с ноги на ногу.

– Я думаю, что прямо из Ипра отправлюсь в Кале. Это же по пути. Нет смысла торчать тут теперь, раз уж я принял решение.

– Ты действительно уезжаешь завтра, возвращаешься в Англию? К своей семье?

– Думаю, да, – он уставился на свои башмаки.

– Я буду скучать по тебе, Фред.

Он снова поднял глаза, щеки его покраснели, и он спросил:

– Когда ты уезжаешь?

– Мы должны были вернуться в Остенде завтра, но я со вчерашнего дня ни в глаза не видела Элис, ни слыхом ничего о ней не слыхала, поэтому понятия не имею, что она планирует и заказала ли она такси или еще что-нибудь.

– Остенде, да? – Его лицо расплылось в широкой улыбке. – Как тебе идея прокатиться на старом драндулете? По старой памяти?

– В санитарной машине? Но я думала, что ты собираешься в Кале?

– Я бы все равно поехал через Остенде по прибрежной дороге.

– А там хватит места для всех нас? И для Элис тоже?

– Конечно. Эти штуки перевозили до двадцати ходячих раненых, помнишь? Будет без особого комфорта, конечно, но зато весело. И потом мне будет легче, если ты поможешь с переключением скоростей, – безопаснее, чем всю дорогу вести машину коленями.

– Мне нужно спросить Элис, но я бы не отказалась. Звучит более чем заманчиво.

Он приподнял воображаемый картуз и манерно поклонился.

– Ваш экипаж будет подан к восьми, мадам. Это вас устроит?

– Это полностью меня устроит, мой герой.

Он рассмеялся:

– Увидимся завтра.

Глава 28

Элис

Элис посмотрела на себя в зеркало, висевшее в ее гостиничном номере, и невольно содрогнулась.

Все лицо – в грязных разводах от слез. Она поморщилась, когда вспомнила, как, рыдая, упала на могилу Сэма под дождем. Зачем она устроила это представление перед Даниэлем?

На обратном пути они едва обменялись несколькими словами. Как она могла объяснить, какой сломленной, опустошенной она себя чувствовала? Воспоминания о брате отныне всегда будут связаны с этим пустынным местом с простым некрашеным крестом посреди целого леса таких же крестов. У нее сердце разрывалось от мысли, что завтра ей нужно отправляться в далекий путь домой и придется оставить Сэма здесь.

– Не знаю, как тебя благодарить, – сказала она, когда они подъехали к гостинице «Тишина». – Все это так много для меня значит! Но, думаю, нам с тобой пора прощаться. Завтра утром мы уезжаем.

– Так скоро? – Он, казалось, искренне удивился. – Ты не можешь уехать, не поужинав со мной в последний раз. Или хотя бы не пропустив по бокалу вина на прощанье.

Она собиралась отказаться, вспомнив о Руби и о том, что ей нужно заказать машину на утро и упаковать чемодан. Но перед соблазном поужинать с Даниэлем еще хотя бы один, последний раз, устоять было невозможно – почему бы и нет? Она вернется в гостиницу к десяти. Она приняла его предложение, согласившись пойти с ним, как только сменит испачканную в грязи одежду.

* * *

Когда Элис подошла к стойке бара в отеле «Гранд», Даниэль сидел к ней спиной, но разворот его плеч и волоски, завивающиеся на затылке над воротником сорочки, казались теперь такими знакомыми, словно она знала его целую вечность. Когда она окликнула его по имени, Даниэль обернулся, чуть приподнял одну бровь и одарил ее ласковым, довольным взглядом, потом встал и трижды расцеловал ее в щеки – правую, левую и снова в правую.

– Элис, дорогая, ты выглядишь просто восхитительно! Ну просто совершенно другая женщина! Что тебе заказать? Предлагаю выпить за светлую память твоего отважного брата.

Вино было ароматным, вкусным и приятно согрело желудок, сглаживая бурные эмоции сегодняшнего дня.

«Ты приехала сюда, чтобы его найти, и, несмотря ни на что, ты добилась своей цели, – размышляла она. – Ты теперь знаешь, что с ним случилось. И где покоится его прах. Маме и папе станет легче, если они будут знать, что ты была здесь, и у них будут цветы с его могилы. А теперь пришло время заняться своей жизнью».

Даниэль порекомендовал ей заказать дикую утку.

– Такая редкость в наши дни. Солдаты их почти всех перестреляли.

Подали еду. Блюда пахли потрясающе и действительно оказались очень вкусными. Даниэль вовсю пытался ее развлечь. Он заказал еще одну бутылку вина и несколько раз наполнял ее бокал.

Под воздействием алкоголя Элис расслабилась и настроение ее заметно улучшилось. Как же ей будет не хватать Даниэля, его остроумных разговоров, его соблазнительной улыбки, его непринужденности и свободы от условностей. Тут ее никто не знает, и она может вести себя как хочет. В Вашингтоне все иначе, там так много значат внешние приличия, и любое нарушение неписаных устоев повлечет за собой холодные взгляды и перешептывания за спиной или, что еще хуже, поставит под угрозу политическую карьеру отца. Она боялась возвращаться к прежней жизни: там ей нужно улыбаться, притворяясь, что она наслаждается скучными светскими раутами по сбору средств, зваными ужинами, теннисными турнирами и чаепитиями.

Он наклонился через стол, накрыв ладонью ее руку. Его жаркий взгляд заставлял ее чувствовать себя единственной во всем мире.

– Выпьем перед сном в моем номере?

Она покачала головой, собираясь с духом:

– Нет. Действительно не стоит. Мы уезжаем в Остенде завтра утром.

– Какая жалость! – преувеличенно сокрушенно протянул он. – Ну, как пожелаешь, дорогая Элис. – Она почувствовала, как ее решимость слабеет. Его пухлые, чувственные губы, пахнущие вином… Как можно отказаться от последнего поцелуя?

– Но, может быть…

– Леди может передумать, – прошептал он, когда они выходили из ресторана.

* * *

Он приподнялся на локте, глядя на нее своими темно-карими глазами и нежно поглаживая ее по щеке. Элис никогда не испытывала таких чувств прежде – ни с Ллойдом, ни с кем-либо другим. Они лежали на кровати, прильнув друг к другу, их руки и ноги тесно переплелись. Она поглаживала пальчиком завиток волос на его груди.

– Моя красавица, моя дорогая девочка, – пробормотал он. – Неудивительно, что я потерял голову от любви к тебе. Как жаль, что тебе приходится уезжать!

Она не хотела уезжать. Сэм был здесь, Даниэль был здесь. У нее промелькнула идея: что, если она останется еще ненадолго? На несколько недель, возможно, на месяц или около того? Она навещала бы могилу Сэма каждый день и проводила бы каждый вечер с Даниэлем. Эта идея показалась ей такой заманчивой, такой захватывающей, сумасшедшей и соблазнительной.

Она начала фантазировать: можно было бы устроиться на работу в офис – она понятия не имела, что надо делать в офисе, но неужели это будет так трудно? Или она могла бы преподавать английский; найдется множество людей, желающих выучить его, так же как она в свое время поехала в Париж учить французский. Или, возможно, они могли бы переехать в Париж и снять квартиру вместе. Париж! Это было пределом ее мечтаний! Нет, это полный абсурд.

Она посмотрела ему в глаза:

– Я не хочу уезжать. Я хотела бы остаться здесь навсегда.

Он засмеялся:

– Но ведь ты выходишь замуж, разве нет?

– Я больше не уверена, что хочу жить той, американской жизнью. – Ну вот она и призналась в этом. – Правда, я бы хотела остаться здесь, в Хоппештадте. Навсегда.

– Ты сумасшедшая женщина! Что бы ты стала делать в Бельгии? Здесь нет ни денег, ни работы. Страна разваливается на куски, экономика – в полном хаосе. К тому же у тебя здесь нет семьи.

Она остановила его слова поцелуем, который мгновенно разжег огонь страсти.

– Ах ты, шалунья, – пробормотал он. – Такая очаровательная – просто невозможно сопротивляться!

– В том-то и дело. – Она упала на кровать, глядя вверх, на трещины в изысканной лепнине на потолке. – А что, если мы решим не сопротивляться? – Она затаила дыхание, ожидая ответа.

– Ты имеешь в виду?.. Не дразни меня, Элис!

– Если бы мы могли проводить каждую ночь вместе, вот так.

Он вздохнул:

– Дорогая моя, мы чудесно провели время, не так ли? Это было большое приключение – наверстать то, что упустили, когда были моложе.

Высвободив свою руку из-под ее шеи, он сел и зажег сигарету, мастерски пустив к потолку колечки дыма.

– И ты влюбился в меня, – сказала она. – Ты только что сам это сказал.

– Но ведь это не по-настоящему, верно? Ты помолвлена, и я тоже почти женат, – промурлыкал он, поглаживая ее по щеке. – Моя девушка знает, что, хотя я и завожу любовные интрижки, я уже дал ей слово.

Элис словно окатили холодной водой, весь хмель тотчас выветрился из головы. Она села на кровати, обмоталась простыней, прикрыла наготу, почувствовав себя сразу уязвимой.

– Не по-настоящему? Заводишь любовные интрижки?

Он пожал плечами и сделал еще одну затяжку.

– Моя дорогая Элис! – пробормотал он.

– Просто интрижки? – повторила она, чувствуя, как ее затошнило. Она для него просто игрушка, дешевая игрушка, с которой было неплохо развлечься. И все это время она думала, что они оба считают, что между ними происходит что-то прекрасное и бесценно важное!

Почувствовав острое отвращение к себе и к нему, она соскочила с кровати и схватила одежду, натягивая ее на себя как можно быстрее, игнорируя его протесты.

– Мне очень жаль… Пожалуйста, не будем ссориться на прощание!

– Ты гнусный мерзавец! – прошипела она, повернувшись к нему. – Ты меня просто использовал! Ты соблазнил меня…

– Я соблазнил тебя? – Его брови поползли вверх. Он был искренне удивлен. – Я полагал, все наоборот.

У нее кружилась голова. А может, он прав? Начать с того, что это именно она предложила снова встретиться. Это было ее решение пойти в его квартиру в Лилле и в его номер сегодня вечером. Он нисколько не настаивал и не тянул ее за руку. Горькие слезы жалости к себе обожгли ее глаза. Она была такой наивной, такой глупой! Она выставила себя полной идиоткой, тупоголовой школьницей, живущей в мире фантазий, принявшей обычную похоть за любовь.

Теперь она должна попытаться сохранить хоть какое-то достоинство, до тех пор, пока не уедет отсюда. Он не порывался ее задержать. Она схватила сумочку, выбежала из номера и хлопнула дверью изо всей силы, ничуть не заботясь о том, что кто-то может услышать.

Только добравшись до своего номера в гостинице, она позволила себе расплакаться.

Глава 29

Марта

Марта была готова провести всю ночь в церкви. Хотя там царил пронизывающий холод и пахло плесенью, но, по крайней мере, было сухо и не дождило. При этом никогда, даже в самых безумных фантазиях, в самом диком кошмаре она и представить себе не могла, что ей когда-нибудь придется ночевать в британском армейском санитарном грузовике, в каком-то жестяном гараже, спрятанном где-то на городской окраине.

И все же, когда Фредди запер дверь, она почувствовала облегчение, поняла, что снова в безопасности. Даже если месье Вермюлен звонил в полицию или если какие-то сумасшедшие горожане сами решат выслеживать шпионов, им и в голову не придет искать ее тут. При свете фонарика, который выудил откуда-то Фредди, она с облегчением обнаружила, что задняя часть машины скорой помощи была удивительно просторной, по обе стороны от прохода размещались в три яруса койки из парусины. На каждой койке лежало шерстяное солдатское одеяло, сложенное с военной аккуратностью.

Фредди отцепил по два верхних яруса, оставив только по одной нижней койке с каждой стороны.

– Они вам не понадобятся, – сказал он, свернул их и поставил в угол гаража. Потом сложил два одеяла по длине, устроив из них нечто вроде матрацев, и застелил обе койки. Лишние одеяла свернул и положил в изголовье.

Марта взобралась по лесенке. Подозрительно принюхалась, опасаясь, что внутри может учуять кровь или что-то еще, но там было хоть и затхло, но не сыро и на удивление чисто.

Отто запрыгнул на койку и тут же растянулся в полном восторге.

– Прямо как в лагере. Вот подожди, я еще буду рассказывать об этом в школе!

* * *

После ухода Фредди они заперли двери гаража изнутри на засов, как он велел. На широкой деревянной полке позади кабины, вероятно когда-то предназначенной для перевязок и лекарств, она поставила свечи, которые англичанин принес из церкви, и зажгла их спичками, которые тоже дал ей Фредди. Они решили приберечь фонарик на самый крайний случай.

– Иди сюда, Отто, – сказала она. – Давай возблагодарим Бога за спасение твоего брата и помолимся за упокой души твоего отца.

Они вместе пробормотали слова молитвы: «Да святится имя Твое… и на земле, как на небе…» Слова были такими знакомыми, они звучали привычным ритмом, как некий напев, то выше, то ниже, успокаивая и утешая, словно укрывая уютным теплым одеялом.

* * *

Громкий стук в дверь гаража заставил их обоих подпрыгнуть. Страх снова скрутил желудок бедной Марты. Кто их предал? Конечно, не Фредди и не Руби. Но кто еще знал, что они здесь? Не та ли милая девушка Джинджер?

Снова раздался стук.

– Кто это? – крикнула Марта, стараясь, чтобы голос звучал грубо, как мужской.

– Это я, Фредди, – послышался в ответ знакомый голос. – Я вернулся. Снова свалился на вашу голову.

Она достала фонарик и выбралась из машины, чтобы открыть дверь.

Дождь уже прекратился. Фредди держал в руке кувшин, завернутый в полотенце, и две эмалированные кружки.

– Горячий шоколад, – сказал он, краснея. Потом достал из-за пазухи буханку хлеба и большой кусок сыра, завернутый в пергаментную бумагу. Вручив продукты Марте, он повернулся и поднял ведро с водой, от которой в сыром стылом воздухе поднимался пар. – Это чтобы умыться, – объяснил он, вынув из кармана маленький кусочек мыла.

Марта поманила его рукой, приглашая войти, – после молитвы, которую они с сыном произнесли, она не испытывала неловкости в его присутствии.

– Заходите, – сказала она.

– Нет, не думаю, – покачал он головой.

– Заходите, – настаивала она, и Фредди нехотя подчинился.

Марта снова зажгла свечи, и они сели друг напротив друга, освещаемые их теплым золотистым светом. Женщина разлила густой ароматный напиток по кружкам и протянула одну из них Фредди. Он заколебался, но она жестами показала, что они с Отто будут пить из одной чашки.

– Prost! – произнесла она типичный немецкий тост за здоровье присутствующих, звякнув своей кружкой о его, и сделала большой глоток. – Вкусно.

– У вас есть горячий шоколад в Германии? – спросил Фредди.

– Не во время войны.

Они неловко помолчали, смущенно улыбаясь друг другу. Потом она снова попыталась завязать разговор:

– У вас есть дети?

– Двое. Мальчик немного младше Отто, около семи лет, наверное. – Он показал ей пять пальцев, потом сжал кулак и показал еще два. – Мы назвали его Джеком. А девочке, Элси, ей… – он нахмурился, показал рукой пять пальцев, потом сжал, снова разогнул еще три, и еще один. – Девять.

Женщина слышала, с какой нежностью он говорил о детях, и ломала голову, почему он все еще в Бельгии, – прошло уже столько месяцев после войны. Она с надеждой подумала, что очень скоро он сможет вернуться домой, к детям. Он этого заслуживает, и детям нужен отец. Но это было слишком сложно объяснить, учитывая тот скудный запас английских слов, который у нее имелся, поэтому она лишь молча пожелала ему удачи.

Фредди осушил чашку и собрался уходить. Но затем, словно вспомнив о чем-то, потянулся к своему внутреннему карману и вытащил что-то маленькое и серебристое. Марта вздрогнула, подумав на мгновение, что это пистолет.

Он приложил губную гармошку – вот что это было – к губам и начал играть какую-то до боли знакомую мелодию. Немецкую песенку Lieb Vaterland, «Милое Отечество». Слезы навернулись на глаза. Какой неуместной она сейчас казалась, эта задорная маршевая песня, когда-то наполнявшая душу энтузиазмом и надеждой на будущее своей новой, процветающей и могущественной отчизны. Сегодня, в берлинских кафе, эту мелодию можно было бы спеть как ироничный, скорбный реквием по их потерянной молодости в разрушенной и разоренной стране.

– Нет, нет, – сказала она, останавливая его. – Сыграйте английскую.

Он начал другую мелодию, отбивая бойкий ритм ногой по деревянному полу. Удержаться было почти невозможно; они с Отто присоединились, постукивая ногами в такт вместе с ним. Фредди убрал гармошку от губ и запел:

Закинь свое горе в заплечный мешок

И смейся всем бедам назло.

Пусть хоть сам дьявол зажжет огонек,

Считай, что тебе повезло.

Затем снова заиграл и, когда закончил, протянул гармошку Отто.

– Хочешь попробовать, парень? Это просто. Сначала втягиваешь воздух – вот так, – он продемонстрировал, – а потом дуешь. – Он прошелся губами по всем отверстиям, производя гамму нот, а потом пропуская ноты, чтоб получилась мелодия. – Можно играть тихо, – он слегка выдохнул без напряжения, – или с силой, – он снова дунул, на этот раз издав громкий резкий аккорд, почти такой же мощный, как звук церковного органа. Он вытер мундштук и снова протянул гармошку мальчику. Отто покачал головой, покраснев до кончиков ушей.

– Ну же, сынок, – прошептала мать. Медленно, осторожно, он взял инструмент в руку, внимательно рассмотрел, потом протянул ей.

– Смотри, мам, – на гармошке был выгравирован знакомый логотип Hohner, самая известная немецкая фирма, которая выпускала музыкальные инструменты.

– Попробуй, Отто. Ты хороший парень, – повторил Фредди.

Отто поднес гармошку к губам и сыграл гамму, проверяя звучание нот. Потом попытался выдуть определенные ноты, сжимая губы, как это делал Фредди, и дуя в отдельные отверстия. После нескольких неудачных попыток он сумел проиграть некое подобие мелодии. Мальчишка тотчас вспыхнул, когда оба взрослых зааплодировали его новообретенному мастерству, и протянул гармошку владельцу.

Фредди покачал головой.

– Оставь себе, малыш, – сказал он.

– Нет, нет, нет, – вмешалась Марта, выставив вперед руку.

Но Отто улыбнулся.

– Vielen Dank! – шепотом поблагодарил он по-немецки.

– Не за что. А теперь мне пора, – сказал Фредди. – Завтра в восемь утра. – Он пальцем нарисовал на колене циферблат часов.

Марта кивнула.

– Вы хороший человек, месье Фредди, – сказала она. – Мы вам очень благодарны. Очень-очень!

* * *

Когда англичанин ушел, они допили горячий шоколад, вымакав остатки со стенок кружек – и даже кувшина – корочками хлеба, чтобы не утерять ни капли. Потом умылись все еще теплой водой, вытерли руки лишним одеялом и улеглись каждый на свою койку. Марта потянулась через проход и поцеловала Отто в щеку.

– Теперь спи, сынок, – сказала она. – Завтра нам рано вставать, чтобы успеть на поезд.

Через несколько мгновений он подскочил вверх.

– А знаешь, мама, мне все-таки нравится мистер Фредди. Он не такой, какими я представлял англичан.

– Я согласна, – сказала она. – Он добрый человек, настоящий человек с большой буквы. Далеко не все англичане монстры. Давай с тобой подумаем о будущем, а? Мы найдем твоего брата и поможем ему выздороветь. Со временем и наша страна тоже оправится.

– И больше никаких войн?

– Больше никаких войн.

– Обещаешь?

– Обещаю. А теперь спи.

Она задула свечи и снова легла на свою койку. Когда ее глаза привыкли к полутьме, она смогла разглядеть металлические арки, поддерживающие потрепанную зеленую брезентовую крышу. Она подумала о сотнях, а может, и тысячах тяжело раненных и умирающих солдат, которые, должно быть, тоже рассматривали эту крышу, радовались, что их увозят с поля боя, но, вероятно, мучились от боли и гадали, выживут ли после полученных ран.

Она старалась не думать о мучениях солдат противников, искалеченных и умирающих, которых перевозили в этой санитарной машине, или о телах погибших, выложенных штабелями, транспортируемых на кладбища. Старалась не думать о немецких снарядах, пулях и ядовитых газах, которые несли смерть и муки всем этим людям. Может, души усопших до сих пор витают тут? Она проклинала кайзера и его политиков: как могли быть они настолько слепы, чтобы верить, что несколько тысяч квадратных километров территории стоят таких потерь, такой бесчеловечности по отношению к людям?

Когда сегодня она увидела окопы, то была глубоко потрясена, особенно когда Фредди указал на немецкие позиции всего в нескольких сотнях метров от линии англичан. Она никогда не могла подумать, что Генриху и его друзьям приходилось жить в таких жутких, суровых условиях, лишенных минимальных удобств. И все это время, в пределах слышимости от них, на стороне противника солдаты точно так же мучились, изо дня в день цепляясь за обычную жизнь – есть, спать, содержать себя в чистоте, насколько это возможно. И все это в постоянном страхе перед обстрелами и снайперскими пулями. Неудивительно, что многие теряли рассудок.

Перед ее внутренним взором всплыло лицо хозяина гостиницы, искаженное и красное от ярости. Она не винила его – любого англичанина, француза, бельгийца или американца встретили бы сейчас в Берлине точно так же. Она не чувствовала горечи, раны все еще слишком свежие. Эта страна, до тех пор совершенно мирная, была захвачена и уничтожена ее соотечественниками.

Бельгийцы потеряли так много своих близких. Вряд ли удивительно, что они ненавидели немцев. Когда ее ложь открылась, это, должно быть, обострило их негодование и подозрения, что привело к диким, невероятным домыслам.

До войны любой желающий мог свободно путешествовать по всей Европе, немцы были желанными гостями в любой стране. Теперь, в результате неуемной национальной гордыни, все это было изничтожено. Вместо этого остались лишь смерть, разруха и взаимная ненависть. Марту переполняло чувство глубокого, жгучего стыда, от которого ее лицо горело даже под колючим солдатским одеялом.

Потом она вспомнила: что может быть важнее того, что ее Генрих жив? После всех этих лет скорби они завтра вернутся в Берлин и смогут начать поиски ее мальчика. Уже засыпая, она позволила себе представить момент их первой встречи, их первые объятия, его возвращение домой, воссоединение их маленькой семьи. Они наконец смогут смотреть в будущее, где их ждет мир и процветание.

Глава 30

Руби

Элис нигде не было видно, но Руби больше не могла ждать: Сесиль скоро закончит подавать ужин.

Спускаясь вниз, она услышала английскую речь.

Эдит первой заметила ее.

– Еще раз здравствуйте, – приветливо воскликнула Эдит. – Какое очаровательное место! У них нашлись для нас две комнаты, и мы этому несказанно рады. – Рядом с ней стоял Джимми, опираясь на две палки. Его лицо было все еще бледным как полотно, в глазах плескалась тревога, а брови беспокойно хмурились. Но тики и нервные судороги, мучившие его прежде, все же прекратились, во всяком случае, на какое-то время. – Завтра мы едем домой, мой дорогой, да?

Джозеф, который стоял у стойки с месье Вермюленом, узнал ее, и на его лице расцвела чуть кривоватая улыбка.

– А, мисс Бартон! У нас не было времени отблагодарить вас как следует.

– Он выглядит лучше.

– Мы можем угостить вас бокалом вина попозже? Это наименьшее, что мы можем сделать.

– Сейчас я иду на ужин. Но, может быть, потом?

Она прошла в столовую и села на свое обычное место. Глянув на пустой стол Марты и Отто, Руби подумала о том, как они там устроились на ночь. По крайней мере, они в безопасности, и это всего на одну ночь. Удалось ли Фредди преодолеть свою ненависть к немцам и принести им то, о чем она просила? Она была уверена, что он все сделает как надо, – она уже видела, как оттаяло его сердце по отношению к мальчишке. Завтра эти двое отправятся домой – возможно, к радостному воссоединению со старшим сыном.

Вдруг у ее стола возник какой-то человек, выводя ее из задумчивости.

– Позвольте присоединиться к вам? – Это оказался Джозеф Кэтчпол.

– Конечно присаживайтесь. Вы один?

– Мы решили, что лучше соблюдать осторожность, – тихо сказал он. – Мы не хотим привлекать к нему внимание, а Эдит не захотела оставлять его одного, поэтому они заказали ужин в номер. Я чувствовал, что важно дать им немного времени побыть наедине, так что я здесь.

Сесиль пришла принять заказ, и он стал изучать винную карту.

– Вы что, не пьете? – Джозеф указал на ее бокал с водой. – А хотите, угощу красным?

Когда подали вино, Руби с удивлением наблюдала, как он понюхал и осторожно попробовал его, прежде чем одобрительно кивнуть, как настоящий знаток.

– Еще раз спасибо, – сказал он, поднимая бокал. – За то, что сделали нам лучший подарок на свете, вернули нам брата.

– Но я не сделала ничего особенного, честное слово. Это все Табби Клейтон. Вам следует написать ему, когда приедете домой. У меня есть его адрес.

Шрам на щеке Джозефа совсем не портил его, придавая лицу выражение изысканной ироничности. Когда он улыбнулся, единственный его глаз ярко сверкнул, компенсируя отсутствие второго. Она видела немало солдат, вернувшихся с войны с изуродованными лицами, и понимала, что иногда это могло быть хуже, чем отсутствие руки или ноги. Но Джозеф вел себя так, словно шрама и повязки на глазу вовсе не было, и спустя какое-то время она и сама перестала их замечать.

– Скажите… – начали они одновременно и тут же неловко умолкли.

– Дамы вперед, – рассмеялся он.

– Я не знаю, с чего начать, – призналась она. – Что вы делали с тех пор, как мы виделись в Остенде?

– На следующий день майор Уилсон сказал нам, что вы с мисс Палмер вернулись в Ипр, и после дня, проведенного в Брюгге, мы поняли, что должны сделать то же самое. Посещение туристических достопримечательностей не помогло бы нам найти Джимми. Единственное, что нам было известно, – он пропал в ноябре прошлого года при Пашендейле, и Эдит настаивала, чтобы мы вернулись на Тайн Кот и еще раз поискали там. Мы наняли машину и провели там целый день. Согласитесь, ужасно угнетает, что далеко не на всех могилах написаны имена, и еще сотни погибших просто лежат неопознанными в земле.

– Я тоже туда возвращалась, – сказала Руби. – Искать могилу моего мужа. Но так ничего и не смогла найти. Ни единого намека.

Его улыбка померкла.

– Мне очень жаль. Я заметил обручальное кольцо, но не хотел спрашивать.

– Сначала закончите свой рассказ.

– Ну, для Эдит это было уже слишком. Она была просто раздавлена тем, что мы не смогли найти могилу. Она постоянно плакала и на следующий день не хотела вставать с кровати. Я слонялся по гостинице, чувствуя себя виноватым, и даже подумал, что нам вообще не стоило сюда ехать. А вечером мы получили телеграмму.

– Представляю, как вы были потрясены.

– Честно говоря, я никак не мог прийти в себя. И сначала даже не стал говорить Эдит – я беспокоился за ее душевное состояние. Если бы это оказалось какой-то дурацкой шуткой, ее психика могла бы просто не выдержать. Но потом я снова перечитал послание и понял, что телеграмму моей семье отослал преподобный Клейтон, так что она должна быть достоверной. Поэтому я заказал машину на утро и за завтраком все рассказал Эдит. И всего несколько часов спустя мы нашли его. – Он покачал головой, словно ему все еще было трудно в это поверить.

– Это какое-то чудо, не правда ли? – спросила Руби.

– Мне все еще хочется ущипнуть себя. – Он понизил голос: – Хотя, конечно, есть одна проблема.

– Проблема?

Он поправил столовые приборы на белой льняной скатерти.

– Суть в том, что он жив, потому что слишком боялся продолжать воевать.

– Вы же знаете, что это неправда, – возразила она, ей отчаянно хотелось успокоить эти нервные пальцы, выдающие волнение собеседника. – Во время боя его мозг был поврежден. Он болен, это же очевидно, и, как при любой физической травме, ему потребуется много времени на восстановление.

– Я все это знаю, – голос Джозефа дрогнул. – Конечно знаю. Но я все еще не решил, как объяснить это нашим родителям. Они будут раздавлены, когда узнают, что он дезертир.

– А нужно ли им об этом говорить? Они, вероятно, будут так рады его возвращению, что им не придет в голову спросить об этом.

Его лицо потемнело.

– Конечно, мы можем солгать. Это кажется наиболее щадящим, милосердным выходом.

Принесли заказ, и они замолчали. Несколько минут никто из них не произносил ни слова, они лишь наслаждались едой.

– Вкусно, – сказал он, снова наполняя бокалы. – Теперь ваша очередь, если вы не против рассказать.

– Боюсь, рассказывать особо нечего, – сказала Руби. – Мой муж пропал без вести в боях при Пашендейле. Я обошла весь Тайн Кот дважды, но безуспешно. Он, не исключено, похоронен где-то в другом месте, но на поиски может уйти вся жизнь. Мне придется смириться с тем, что, возможно, я никогда не смогу посетить его могилу.

– Мне так жаль.

Эта простая фраза очень часто звучала как пустые слова, но в его тоне ощущалось искреннее сочувствие и сопереживание, это убедило Руби в том, что он точно понимает, что она чувствует.

– Я никогда бы не поехала сюда, – продолжала Руби, – это все его родители, мои свекор со свекровью, они настояли и оплатили поездку. А мне даже нечего привезти домой, кроме букетика сухих цветов, сорванных у дороги. Но я все равно рада, что приехала. Тут я смогла ощутить атмосферу того места, где он проводил какое-то время, когда приезжал с фронта на короткий отдых. Тут мне легче было вспоминать его. И, во всяком случае, я сделала все, что могла.

Столовая опустела, официанты снимали скатерти и начали переворачивать стулья.

– Может, допьем бутылку в баре? – предложил мужчина.

Руби с радостью согласилась. Она наслаждалась их разговором – и тем, как он откровенно и честно рассказывал ей, и тем, как он внимательно слушал и правильно все подмечал. В баре никого не было, без Фредди тут было непривычно пусто. Они заняли его обычный столик в углу.

– Вам наверняка было трудно сегодня, когда мы нашли Джимми, – сказал он.

Она сделала глоток вина.

– Когда Табби сказал мне о мужчине в госпитале, я на какое-то мгновение – всего на одно мгновение – подумала, что это может быть мой муж. А когда узнала, что ваш Джимми служил в том же полку…

– Полк Суффолка?

Она кивнула, не в силах справиться с голосом.

– Это и мой полк тоже. Как звали вашего мужа, если позволите мне спросить.

Она сделала глубокий вдох. Как ни странно, боль оказалась не столь сильной, как она того опасалась. На самом деле, произнося его имя, она испытала безмерную гордость. Она любила его и всегда будет любить.

– Берти. Рядовой Альберт Бартон.

Джозефа как будто ударило током. Он хлопнул себя ладонью по лбу:

– Берти Бартон? Святые небеса!

– Вы знали его? – Сердце подскочило у нее в груди. Какое удивительное, какое чудесное совпадение!

– Бог мой! Как мне жаль, что он не выжил! – Она заметила, как у него задрожала рука, когда он поднял бокал. – Он был одним из лучших.

– Вы знали Берти? – Она едва могла поверить.

– Нет, не совсем, но хотел бы знать лично. Он был самым храбрым человеком из всех, кого я знал. Я ему жизнью обязан!

Неужели ей это снится?

– Скажите мне, что случилось?

Руби едва осмелилась вздохнуть, когда он начал свой рассказ.

– Мы пошли в разведку. Была темная ночь, как раз для такой операции, и со мной пошли самые лучшие люди, которых я знал и которым полностью доверял. Но кто-то наткнулся на неразорвавшийся снаряд, и в следующий момент начался настоящий ад. Осколки шрапнели попали мне в глаз и в мозг, и я тотчас потерял сознание. Все, что помню, – я пытался не сильно стонать, чтобы фрицы не пришли и не добили нас всех. – Джозеф сделал паузу, вытер лоб салфеткой и глотнул вина. – Должно быть, я отключился, потому что следующее, что я помню, – это был дневной свет, и какой-то безумный идиот, лежащий рядом со мной в грязи, шептал мне на ухо: «Заткнись ты, трам-тарарам, – ну, он жестко выразился, понимаете? – Просто заткнись на время, чтобы я смог дотащить тебя назад к своим, пока нас обоих не убили!»

– Это был мой Берти?

– Он самый, – улыбнулся Джозеф. – Я скажу, что у него был весьма обширный словарный запас.

Она засмеялась, с любовью вспоминая изобретательные проклятия, которыми отличался Берти.

– Но, клянусь Христом, этот человек был храбрецом, – продолжал Джозеф. – Он прополз по грязи, по ничейной земле прямо средь белого дня, чтобы спасти меня. Никто в здравом уме на такое не пошел бы.

– Так как же он вас дотащил?

– Он тащил меня очень, очень медленно, дюйм за дюймом, пока мы не добрались до лощины, и там мы оставались, пока не стемнело. Я к этому времени уже впал в забытье и начал бредить, но у него были вода и ром, они меня немного вернули к жизни. Я просто помню, как он все твердил мне держаться, успокаивал, что мы справимся, а когда вернемся домой, обещал угостить меня несколькими кружечками пива в местной пивной.

– В «Кингз Хед»?

– Именно. Говорил, что там много красивых девчонок.

– Ах, бессовестный негодник! – она прямо слышала, как Берти говорил это. – А что было в конце?

– Он дотащил меня обратно в траншею и передал санитарам, велел передавать привет Британии, когда попаду туда. Называл меня «везучим пройдохой», «счастливчиком» – это последние слова, которые он мне сказал, – хотя любой мог видеть, что у меня разворочен череп и нету глаза, и вряд ли кто-то верил, что я выживу. Но его слова вселили в меня надежду, и на протяжении всего моего выздоровления я вспоминал, что он назвал меня счастливчиком. Я должен был доказать, что он прав. Я действительно счастливчик. Я жив, и я только что нашел брата. Чего еще может желать человек? И все это – благодаря вашему Берти.

Руби не могла говорить, в горле стоял ком. Да и потом, как можно в полной мере отблагодарить этого человека за то, что он сейчас сделал? Ведь он подарил ей прекрасное последнее воспоминание о ее веселом, любящем муже, который не побоялся рискнуть своей жизнью, чтобы спасти товарища! Она заплакала. Крупные тяжелые слезинки медленно катились по щекам. Она всхлипнула и принялась смущенно рыться в сумочке.

– Простите, простите меня. Я, наверное, выгляжу ужасно.

– Не нужно извиняться, я все понимаю, – он достал из кармана белоснежный носовой платок. – Вот, возьмите.

– Это слезы счастья. То, что вы рассказали мне о Берти, очень много значит для меня. Я просто не знаю, как вас благодарить!

Она представила себе момент, когда поделится новостями с родителями Берти. Она могла бы даже пригласить Джозефа встретиться с ними, чтобы он лично рассказал им о сыне, как живое свидетельство необычайной храбрости Берти. Они будут очень гордиться. Айви будет плакать, но осознание того, каким храбрым был ее сын, поддержит ее в будущем, поможет со временем оправиться. Альберт постарается скрыть свои эмоции, но будет с гордостью рассказывать эту историю друзьям в бридж-клубе и на поле для гольфа: «Мой Берти спас человеку жизнь. Он был героем».

Что касается ее самой, она будет хранить это воспоминание вечно. Это дороже любого надгробия, дороже любых памятных табличек.

Глава 31

Элис

Элис сбросила туфли на каблуках и прокралась мимо стойки регистрации гостиницы «Тишина».

Было уже поздно, далеко за одиннадцать, хотя на этот раз она не слышала боя курантов. Мучаясь от пережитого унижения и тоски, она почти ничего не замечала вокруг себя, когда убегала из отеля «Гранд». Теперь она на цыпочках поднялась в свою комнату, стараясь не наступать на самые скрипучие ступени и половицы, и даже умудрилась повернуть ключ в замке без обычного щелчка.

Все было точно так, как и несколько часов назад, когда она покинула номер: грязная одежда разбросана по кровати вместе с влажным грязным полотенцем, пыльные туфли валялись в углу, содержимое не до конца распакованного чемодана разбросано по полу.

Элис так ужаснулась устроенному ею самой беспорядку, что едва не прозевала записку:

Дорогая Элис!

Надеюсь, ты хорошо провела вечер. Фредди предложил отвезти нас назад в Остенде на санитарной машине. Мы отправляемся завтра в восемь утра. Полагаю, вас это устроит, мадам.

Вермюлен упакует нам завтрак с собой. Он сказал, что мы можем забрать его завтра утром.

С любовью, Руби.

На туалетном столике лежал небольшой букетик цветов из Лейсентхока. Двигаясь почти автоматически, она расправила увядающие цветки, поместила их между сложенными листками промокательной бумаги и придавила Библией, которую нашла в ящике прикроватной тумбочки, прижав ее пару раз еще и локтем сверху. Затем в ужасе одернула руку: она словно облокотилась о чью-то могилу. Ее захлестнула мощная волна невыносимого горя, отчего перехватило дыхание.

Сэма больше нет. Он лежит в сырой земле.

Теперь все, что ее ждет, – мрачная перспектива покинуть это место, место, которое принадлежит ему, вернуться в Остенде, присоединиться к тем скорбным парам из туристической группы компании «Томас Кук». Затем она отправится в Лондон, где ей придется признать, как права была Джулия, когда предупреждала ее: «Ради всего святого, не влюбляйся в него снова. Обещаешь?»

Но именно это она так опрометчиво и сделала, и теперь все просто ужасно. Она позволила себе попасть в водоворот магии Даниэля, словно это могло хоть как-то заменить ее утрату чем-то чудесным. В итоге она потеряла связь с реальностью, вообразив, что он серьезно относится к ней. Как могла она быть такой глупой?

Она чувствовала себя грязной, униженной. Он использовал ее – и несмотря на это, она по-прежнему хотела его, или, по крайней мере, ей его недоставало. Его запах все еще был на ее коже, и она жадно вдыхала его. Запах сигарет «Житан» и одеколона, которым он протирал лицо после бритья. Ее смятение было для нее мучительно.

Что произошло с прежней Элис, самонадеянной, уверенной в себе молодой женщиной, которая приехала во Фландрию, разожгла блуждающий в ней огонь страсти, ни на минуту не задумываясь, что сама же может обжечься? Рыдания сжали горло, плечи тряслись от судорожных громких всхлипываний, которые она была не в силах сдержать.

Раздался тихий стук в дверь.

– Элис?

Она сглотнула и постаралась, чтобы голос звучал ровно:

– Я прочитала записку, спасибо. Все в порядке. Увидимся утром.

– Все вовсе не в порядке. Я же слышу, что ты плачешь!

– Пожалуйста, Руби. Просто уходи, – прохрипела она.

– Ты явно расстроена. Впусти меня.

Элис вздохнула, вытерла лицо рукавом и открыла дверь.

– Господи, что с тобой случилось?

– Длинная история. – Элис опустилась на кровать, положив руки за голову.

– Я слушаю.

– Папа получил подтверждение от канадцев, что Сэм умер в полевом госпитале, и мы поехали туда сегодня днем.

– Боже мой! Мне очень жаль. А «туда» – это куда? И кто «мы»? Я не видела тебя со вчерашнего утра. Начни с самого начала.

– Подожди секунду. – Элис подошла к тумбочке и достала полупустую бутылку бренди. – Мне нужно выпить. Ты будешь? – Она ополоснула две кружки в умывальнике и щедро плеснула в каждую. С удовольствием ощутила, как огненная жидкость обожгла горло, потом начала.

Она дошла до той части, где Даниэль помог ей найти могилу брата, и запнулась, ненавидя себя за полуправду: у нее получилось описание пристойного, благоговейного момента на кладбище, где ее поддерживал мужчина, которого она любила. Как она могла признаться, что рухнула на колени и выла, уткнувшись лицом в могильный холм? Или что раздраженному Даниэлю не терпелось спрятаться от дождя и он тянул ее уйти как можно скорее? Как вскоре после этого она малодушно поспешила искать утешения в его постели. А потом была отвергнута, как надоевшая игрушка.

– О боже, Руби. Я вела себя как последняя дура.

– Не вини себя, Элис. Я тоже в прошлом совершала страшные ошибки.

Элис подняла голову:

– Ах да, помню. Твоя интрижка на одну ночь. Мы с тобой та еще парочка.

– Пара идиоток, – рассмеялась Руби.

Элис налила еще бренди.

– Мне жаль, что ты не нашла Берти, Руби.

– Мне тоже, – вздохнула Руби. – Но я все равно очень рада, что приехала. Даже больше, чем я себе представляла. Ты никогда не догадаешься…

– О чем?

– Сегодня вечером я узнала, что Берти спас одного человека.

– Боже мой! Как удивительно! Как ты узнала?

– Человек, которого он спас, находится здесь, в гостинице, – пояснила Руби и просияла. – Это Джозеф Кэтчпол, мужчина с повязкой на глазу из поезда, брат которого оказался в госпитале. Я с ним сегодня ужинала, и мы выяснили, как он связан с моим мужем.

– Эй, помедленнее. Человек с повязкой на глазу здесь? Из туристической группы в Остенде? Тебе придется начать с самого начала.

Руби рассказала, как они с Табби посылали телеграмму родственникам Джимми и как его брат Джозеф с его невестой Эдит появились в госпитале. А потом о том, что рассказал ей Джозеф за ужином.

– Ух ты! Это действительно нечто! Какой герой! Ты должна им гордиться!

– Ты не представляешь, как я горжусь. Это очень много для меня значит! – Руби улыбнулась, и Элис увидела, как жесткая маска горя, которая омрачала лицо англичанки, на время сползла. Кроткая, невзрачная девушка, которую она встретила на корабле, расцвела, превратившись в симпатичную молодую женщину. Она как будто светилась изнутри – и причина была вовсе не в бренди, а в некой внутренней силе, которую Элис не замечала в ней прежде.

– Вы были так добры к этой швейцарке, ты и Фредди, – сказала она. – Я чувствовала себя так отвратительно, после того как отказалась ей помочь в тот день.

– Джинджер рассказала нам, как ты помогла ей, когда она спасалась от человека, укравшего ее залог, и от его жены, которая наставила на нее нож. Она сказала, что ты была очень щедра и дала ей денег.

– Так поступил бы любой. Ей действительно угрожали те мерзкие люди. И знаешь, ты была права, люди должны помогать друг другу. Я ошибалась.

– Но в одном ты тоже была права, Элис. В конце концов выяснилось, что она – немка. А племянник, могилу которого она искала, – на самом деле ее сын. Ты подозревала это с самого начала.

Элис слишком устала, чтобы злиться.

– Я знала это, черт возьми. Вот ведь лживая корова!

– Она просто мать, которая пытается сделать все, что может, точно так же, как и мы, – продолжила Руби. – И теперь все, чего она хочет, – лучшего будущего для ее сыновей.

– Сыновей? Я думала, что один из них погиб.

– Когда мы отвезли ее в Лангемарк, она встретила каких-то людей и они сказали ей, что ее старший сын попал в плен.

– Бог мой! – Элис осушила свою кружку, ее эмоции смешались и переполняли ее, мозг безуспешно пытался обработать последнюю информацию. – Вот это новость! Почему везунчиком должен был стать один из плохих парней? Именно у него есть будущее! Почему не у Сэма или Берти?

– Я чувствую то же самое. Но ты не можешь провести остаток своей жизни, сокрушаясь и завидуя, верно?

– Ты права. Думаю, мы должны порадоваться за нее. – Элис вздохнула, поднимая бутылку и вглядываясь в тяжелое коричневое стекло. Бутылка оказалась почти пустой. – Тут хватит еще по чуть-чуть каждой. Ну, еще по одной, на дорожку?

– Нет, спасибо, – Руби подавила зевок. – Уже через несколько часов нужно будет снова вставать.

– Ты что-то говорила о Фредди, который отвезет нас в Остенде?

– Он перегоняет санитарную машину обратно в Англию. По пути он подбросит Марту и Отто, чтобы они успели на поезд в Ипре. Он попросил меня поехать с ним, чтобы помочь ему переключать передачи, хотя бы какую-то часть пути. Ты найдешь в себе силы простить эту немку и поехать с ней в одной машине?

– О черт! – вырвалось у Элис. – Хорошо, я попробую.

Глава 32

Марта, Элис и Руби

Марта поняла, что наступило утро, по тонким лучикам света, которые пробивались через трещины и щели в гофрированных железных стенках гаража. Снова раздался стук, и послышался голос Фредди.

Она потрясла спящего сына за плечо и пошла открывать дверь; солнце уже взошло, небо было голубым, а воздух прозрачным и свежим, как будто вчерашний ливень смыл всю пыль. Она увидела три улыбающихся лица: Фредди, стоявшего с ведром горячей воды, от которого шел пар, Руби – с коричневым бумажным пакетом, который та сразу сунула в руки Марты, и американки, тут же заговорившей на хорошем французском:

– Здесь вода для умывания, еда и напитки, чтобы вы позавтракали в поезде. Мы подождем, пока вы будете готовы.

Марта вернулась к машине, передала ведро Отто.

– Вот, умойся. И посмотри, – она заглянула в бумажный пакет, – тут есть яблоки, хлеб и выпечка, чтобы поесть в дороге.

* * *

– Мне садиться сзади, с ними? – спросила Элис, пока они ждали снаружи гаража. – Впереди нам всем не хватит места, а Фредди нужно будет переключать передачи.

Руби вопросительно посмотрела на нее.

Сегодняшней бессонной ночью Элис приняла решение, что пришло время заключить мир. Единственным актом искупления, прежде чем она покинет Бельгию, станет ее дружелюбное отношение к немке.

– Невозможно продолжать ненавидеть людей за прошлое, верно? – сказала она.

– Молодец, – улыбка Руби была искренней, и Элис поняла, что прощена.

Они сложили на койках одеяла, чтобы было удобнее сидеть, и откинули брезентовый полог сзади, чтобы видеть дорогу. Элис забралась назад с Мартой и Отто. Руби села рядом с Фредди в кабине. Вслед за этим, скрипя шестеренками, ревя мотором, несколько раз подпрыгивая и взрываясь смехом, они отправились в путь, глядя, как стелется дорога позади машины и исчезает вдали маленький городок Хоппештадт.

– Ты с нетерпением ждешь возвращения домой, Отто? – спросила Элис.

Мальчик толкнул мать в бок.

– Прошу прощения, он не все понимает по-французски, – ответила Марта. – Только несколько слов, которым я его научила.

– А вы очень бегло говорите на нем.

Марта любезно улыбнулась:

– Много лет назад я работала няней в одной швейцарской семье в Альпах. Я также преподавала французский в берлинском колледже.

– Вы – учитель? – Элис была впечатлена.

– Уже нет. Колледж закрылся. – Ее глаза потемнели. – Берлин уже не тот, что был раньше. Но в ответ на ваш вопрос отвечу, что мы, конечно, очень рады вернуться домой. Возможно, вы знаете, что мы получили обнадеживающие новости о моем старшем сыне, Генрихе?

Элис кивнула, стараясь изобразить самую любезную улыбку, на какую была способна. Она не могла не чувствовать горечи. Насколько больше были достойны будущей жизни Сэм, который пошел воевать ради любви к своей погибшей девушке, или Берти, герой, спасший жизнь другому человеку! По ее мнению, они гораздо больше заслуживали будущего. Но, глядя на сияющее радостью лицо Марты, которая рассказывала о своем любимом сыне и надеялась, что они найдут его живым, трудно было не порадоваться за счастливую мать. Страдания, ранее так ясно проступающие в каждой складочке и морщинке на лице Марты, исчезли; женщина выглядела на десять лет моложе.

– Нас предупредили, что он не совсем здоров, – сказала Марта, постучав пальцем по голове. – Впереди нас ждет долгий путь возвращения.

– У вас нет мужа или других родственников, чтобы помочь вам?

– Мой муж умер. У меня есть брат, но он живет очень далеко. В вашей стране.

– В США? Где именно?

– В Чикаго. Он инженер.

– Город ветров. Однажды я ездила туда с отцом. Это отличное место. Вы навещали его?

Марта покачала головой:

– С начала войны он не отвечал на мои письма.

Элис сразу поняла: он наверняка был арестован и интернирован как вражеский агент бог знает куда. Она тщательно подбирала слова:

– Боюсь, что Америка во время войны не очень хорошо относилась к вашему народу. Многие потеряли работу и были отправлены жить в специальные лагеря.

– Значит, моего брата забрали и у него не было возможности сообщить мне об этом? Как мне найти его снова?

– Я сделаю все возможное, чтобы отыскать его следы, когда вернусь домой, – пообещала Элис. – Пожалуйста, не волнуйтесь. Мой отец – влиятельный человек, у него есть связи. Вот, – она вручила Марте блокнот, открытый на чистой странице, – напишите имя своего брата и его прежний адрес. И свой адрес тоже. – Потом она достала кошелек и выудила оттуда пять двадцатидолларовых купюр, которые хранила на крайний случай. Когда Марта вернула ей блокнот, она вырвала еще одну чистую страничку, завернула в нее купюры и написала сверху свой адрес. – Это может пригодиться, если что-то будет нужно для лечения вашего сына. Или если вы когда-нибудь захотите посетить Америку.

Марта развернула листик, тихо ахнула и спешно сложила заново.

– Нет. Это слишком много. Я не могу принять этого. – Ее глаза блестели от слез.

Элис отвела ее руку:

– Это самое малое, что я могу сделать.

* * *

Хотя поезд должен был прибыть только через пятнадцать минут, платформа уже была забита людьми. «Сегодня, кажется, все куда-то едут», – с тревогой подумала Марта, надеясь, что они с сыном все-таки смогут найти два места рядом или вообще хоть какие-то места.

– Почему бы тебе не сыграть нам мелодию, пока ждем? – спросил Фредди, изобразив, словно играет на губной гармошке. Отто, смутившись, покачал головой.

– Он был так добр, это наименьшее, чем ты можешь отблагодарить его, – прошептала Марта.

Поколебавшись еще мгновение, Отто достал маленький блестящий инструмент, выдул сначала несколько долгих пробных нот, а затем, соединив их в единую мелодию, заиграл что-то отдаленно похожее на ту солдатскую песенку, которой вчера научил его Фредди.

Фредди начал подпевать, а за ним – Руби и Элис:

Закинь свое горе в заплечный мешок

И смейся всем бедам назло.

Пусть хоть сам дьявол зажжет огонек,

Считай, что тебе повезло.

Вскоре и остальные люди на платформе присоединились к ним. Когда затихли последние слова, вокруг них внезапно раздался гром аплодисментов.

– Видишь, музыка делает всех счастливыми, – смеясь, сказал Фредди.

– Где же он этому научился? – спросила Руби.

– А мы вчера с ним пели, правда, парень? – Он взъерошил волосы Отто.

– А теперь скажи, что мы с тобой учили, – прошептала Марта на ухо сыну.

– Спасибо, мистер Фредди, – сказал мальчик по-английски.

– Всегда пожалуйста, парень. Надеюсь, ты получишь от гармошки такое же удовольствие, как и я.

Расстроенная, что у нее не хватает слов, Марта прижала руку к груди:

– Я благодарю вас за все.

* * *

Размышляя об этом позже, Руби не могла вспомнить, что побудило ее обнять Марту за плечи. Женщина сначала напряглась и замерла в удивлении. Она явно не знала, как реагировать, но через секунду-другую подалась в ответном объятии и притянула Отто, чтобы он присоединился к ним.

Руби почувствовала их тепло, которое словно растопило холодную ненависть, осевшую в ее сердце по отношению к тем, кто стал причиной смерти Берти. На место озлобленности пришло ощущение, что в душе разгорается огонек всепрощения. Все они были обычными людьми, которые были втянуты в самую кровопролитную войну в истории человечества. Теперь все, что они могли, подумала Руби, это просто продолжать жить, стараться сделать так, чтобы эти жертвы были не напрасны. Постепенно среди хаоса противоречивых эмоций в ней проступило новое, непривычное чувство. Чувство покоя и умиротворения.

До сих пор слово «мир» не значило для нее ничего, кроме мрачной пустоты личной утраты. Она, конечно, принимала участие во всеобщих празднованиях, помогала организовывать уличные вечеринки: шила ярды и ярды флагов, намазывала маслом десятки сандвичей и заваривала сотни чашек чаю. Но все, что она действительно могла из этого вспомнить, – это то, что шел дождь и все вымокли до нитки, хоть и притворялись, что довольны. И только дети искренне веселились, играя в салочки, в классики и скакалки и прыгая по лужам. Пожалуй, свидетельством того, что снова наступила нормальная жизнь, была лишь еще более обострившаяся боль утраты.

С примирением все обстояло еще сложнее. Это означало, что нужно искренне простить тех, кто причинил вред вам и вашей семье, а это всегда казалось слишком большим и сложным шагом. Но, приехав сюда и встретившись с Мартой, она была вынуждена признать: нет мира без прощения.

Элис толкнула ее локтем, и Руби свободной рукой обняла еще и подругу. Потом почувствовала руку Фредди на своем плече. Несколько мгновений эти пятеро – два англичанина, два немца и американка – удерживали это невероятное объятие, прислушиваясь к дыханию друг друга, чувствуя тепло друг друга, – и не произнося ни слова. Слова тут были просто не нужны.

Только когда они услышали гудок прибывающего поезда, свисток начальника станции и его крик: «Все по вагонам, пожалуйста!» – они разомкнули объятия.

* * *

Фредди настоял на том, чтобы внести скромный багаж Марты в вагон, широкими плечами прокладывая дорогу в толпе, занял два места и уложил чемоданы в секции над их головами, потом торопливо покинул вагон, прежде чем проводник захлопнул дверь и снова свистнул в свисток. Марта опустила окно, дернув за кожаную петлю, и высунулась из него, помахав на прощание рукой. Она услышала, как ее провожающие крикнули, пожелав ей счастливого пути и удачи, когда поезд тронулся, и вскоре перрон исчез в облаке пара.

– Ты как, мой милый? – прошептала она, опускаясь на свое место рядом с Отто.

– Не могу дождаться встречи с братом, мама.

– Ты хорошо справился с гармошкой. Как сказал Фредди, музыка заставляет всех чувствовать себя лучше. – Отто что-то фыркнул в ответ, но она видела, что он доволен собой. – Нам повезло встретить таких добрых людей. Ты согласен?

– Когда мы сможем позавтракать?

– Прямо сейчас, если хочешь. – Она протянула ему бумажный пакет, и он тотчас торопливо набросился на пирожное, роняя крошки на грудь и на пол. У нее не хватило духу сделать ему замечание.

Поезд подпрыгивал на стыках кое-как отремонтированных рельсов, и в ее голове эхом отдавался ритм английской песни. Губы опять растянулись в улыбке. За окнами вновь показался мрачный пейзаж с воронками и развороченной, изрытой землей. Но теперь, после дождей, земля постепенно покрывалась зеленым мерцанием свежих побегов травы. Природа очень скоро залечит шрамы, которые нанесли земле люди.

Марта прислонилась головой к спинке сиденья и закрыла глаза. Как сильно изменилась ее жизнь всего за несколько дней! Ей все еще с трудом верилось, что ее обожаемый сын может быть жив, и приходилось щипать себя каждый раз, когда она думала об этом, чтобы доказать, что это не сон. Она молилась, чтобы им удалось его найти и чтобы, окружив его домашним уютом и любовью, они смогли восстановить его здоровье и прежнюю жизнерадостность. Погладив лежавшую на коленях сумку, в которой все еще лежала медаль дедушки Карла и письмо, написанное сыну, она улыбнулась, представив, как вручит их ему лично.

Удобнее устраиваясь на сиденье и чувствуя тепло прижавшегося к ее боку Отто, Марта дала себе торжественное обещание. Хотя у нее и нет работы и сбережения тают день ото дня, хотя она и понимает, что следующие несколько месяцев будут очень трудными, но все же она постарается не тратить те драгоценные доллары, которые теперь надежно спрятаны во внутреннем кармане ее пиджака.

И тогда, если Элис удастся найти ее брата, Марта сможет использовать эти деньги, чтобы вместе с Отто и Генрихом съездить к нему в Америку. Из того, что она читала, там была работа для всех, много еды и жилье. Давным-давно она бы посмеялась над идеей покинуть Германию, но это путешествие открыло ей глаза на другие возможности. И теперь ей нужно было думать о будущем двух ее мальчиков.

* * *

– Прекрасная идея – подарить мальчишке эту гармошку. Такой щедрый жест! Она долгие часы будет радовать и развлекать его, – сказала Элис, когда они забрались обратно в санитарную машину, устроившись все втроем на переднем сиденье.

– Даже если бедная мать будет готова лезть от этого на стену, – добавила Руби, и все рассмеялись.

Они выехали из Ипра, направляясь на север в Остенде. Голая бесплодная земля, воронки, пни и ржавая колючая проволока – мрачный знакомый пейзаж. Но на почерневших деревьях уже появлялись первые признаки жизни: маленькие зеленые побеги храбро цеплялись за сломанные ветви. То тут, то там проглядывали желтые глазки одуванчиков и лютиков, розовый кукушкин цвет и кроваво-красные маки, радуя глаз яркими цветами на обочине дороги.

– Не думаю, что вам будет жаль оставлять все это, Фредди, – заметила Элис.

Он помолчал некоторое время, и она даже испугалась, что задела его за живое своими словами.

– Сейчас самое время, – наконец произнес он. – У меня ведь двое деток. И когда Руби сказала о том, как важна семья, я вдруг понял, что должен быть там, с ними, и именно там мое будущее.

Семья. Будущее. Элис похлопала себя по карману: конверт все еще был там. Сегодня утром, когда она надевала пиджак, нашла телеграмму:

ОЧЕНЬ СКУЧАЮ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЛЛОЙД ТЧК

В душе поднялась волна угрызений совести. Ллойд никогда не должен узнать, как жестоко она предала его. Но она всегда будет помнить об этом – помнить, какой глупой она была, какой слабой и беспринципной.

Внезапно ей очень захотелось увидеть Ллойда, обнять его и заверить в том, что она любит его, поблагодарить за понимание, за честность и щедрость и за его абсолютную, беспрекословную преданность. В голове она сочинила свой ответ: «Еще десять дней – и мы будем вместе навсегда. Люблю тебя. Элис».

* * *

– Мы почти на месте, девочки, – объявил Фредди, как только они въехали на окраину Остенде.

Руби боялась момента расставания, когда он оставит их в гостинице в Остенде и продолжит свое путешествие в Кале. Он оказался таким хорошим другом – такое впечатление, что они знали друг друга всю жизнь.

– Ты молодец, – сказала она. – Я просто не знаю, что бы без тебя делала.

– Только без сантиментов, Руби!

– Выпьешь с нами кофе?

– Нет, – сказал он. – Думаю, поеду прямо сейчас. Не умею долго прощаться.

– Но ты же будешь держать меня в курсе, правда? Дай знать, как поладишь с невесткой и как встретишься с детьми. Если нужно будет ее убедить, я с удовольствием расскажу ей, как ты изменился к лучшему.

– Исправился, значит? Не уверен насчет этого. Скорее всего, они даже не узнают меня.

– Не глупи! Ты им нужен, Фредди. И они нужны тебе. Помни это.

– Как скажете, миссис Би, лишь бы доставить вам удовольствие, – улыбнулся он. – Теперь сделай полезное дело, пока мы не приедем, ладно? Скрути мне несколько сигареток на дорожку.

* * *

Пятнадцать минут спустя Руби и Элис стояли перед гостиницей со своими чемоданами и смотрели вслед санитарному грузовику, исчезающему в клубах черного дыма.

– Мне будет его не хватать, – задумчиво произнесла Руби, когда они повернулись к дверям, собираясь войти. – Он был хорошим другом. Как сказал Табби, «чудак с золотым сердцем».

На стенде в холле была выставлена фотография, сделанная в день их приезда.

В память о вашем паломничестве. Всего один фунт за фотографию 8х6 дюймов. Закажите до 11 часов – и получите фото перед отъездом.

В центре стоял майор Уилсон, веселый и решительный, окруженный парами с мрачно-серьезными лицами, которые пытаются изобразить улыбку по команде фотографа. Элис – сбоку, высокая, броская в своем ярком жакете и шляпке. Перед ней – Эдит и Джозеф, кривоватая ухмылка и повязка на глазу делают его похожим на заправского пирата. Руби, застенчиво прячущаяся за спинами других, была почти не видна.

– Как будто прошла целая вечность, а не какие-то четыре дня, – сказала Элис.

– Я себя с трудом узнаю, – подхватила Руби. – Я здесь выгляжу так, словно боюсь собственной тени.

– А как я смотрелась в этой шляпе на полях сражений? – усмехнулась Элис, указывая на себя на фото.

– Ты была такой смелой, такой уверенной. Я тебя боялась.

– А оказалась такой дурой, – тихо добавила Элис. – Слишком глупой – себе же во вред.

– Ну что ж, теперь все это уже позади. Ты нашла Сэма и его могилу. А это самое главное, не так ли?

– А ты узнала, что твой Берти был настоящим героем.

– И это то, чем я буду дорожить всю оставшуюся жизнь.

* * *

Было странно вернуться в этот просторный, мрачный номер с его огромной двуспальной кроватью, темной мебелью и гобеленами со средневековыми рыцарями и драконами. Неужели они приехали сюда всего пять дней назад? Так много всего случилось с тех пор, что действительно казалось, что прошла целая вечность, как заметила Элис. И после всего происшедшего появилась совсем новая Руби, удивительно уверенная в себе версия ее прежней, Руби, которая обещала чтить память о Берти, помогая выжившим строить новую мирную жизнь. Ей самой нравилась эта новая Руби, она гордилась ею и надеялась, что такой и останется.

Несмотря на то, что она так и не нашла могилу, тем не менее она была уверена, что однажды тело Берти – или хотя бы что-то, идентифицирующее его личность, – будет найдено, и когда это произойдет, он, несомненно, будет похоронен достойно, как того и заслуживает. Но посещение разыскиваемой могилы, в конце концов, оказалось не самым важным. Гораздо более важным было его присутствие, которое она снова ощутила, и то, что она позволила себе простить саму себя.

Руби открыла чемодан, достала дневник и открыла на той страничке, в которую вложила цветы с кладбища Тайн Кот. На нее снова нахлынули воспоминания – острые, как осколки стекла: пыльные дорожки между могильными холмиками, море крестов, освещенных ярким солнечным светом. Она стала писать:

Дорогой Берти!

Вчера вечером Джозеф Кэтчпол рассказал мне о том, как ты рисковал собственной жизнью, чтобы спасти его. Ты тащил его в безопасное место, хотя он был серьезно ранен. Ты, наверное, так и не узнал, что он выжил. Но он жив, и он очень славный человек.

Зная об этом, я тобой очень горжусь, Берти Бартон. Больше, чем могу выразить словами. Я люблю тебя и буду любить вечно, мой дорогой!

Буквы расплывались перед усталыми глазами, и Руби отложила дневник.

Она вышла на улицу, щурясь от яркого солнца, и спустилась вниз, на набережную, вдоль которой огромными острыми зубами высились руины отелей на фоне синего моря и ярко-голубого неба. Воздух был таким свежим и чистым, что если бы она достаточно долго всматривалась в горизонт, то могла бы даже рассмотреть белые скалы Дувра.

Теперь, к своему удивлению, Руби обнаружила, что на самом деле с нетерпением ждет возвращения домой. Ей удалось разобраться в себе, и теперь ее жизнь обрела новый смысл.

Content

Тренау Лиз В любви и на войне [litres]

Лиз Тренау В любви и на войне

О том, какие исторические события вдохновили автора на создание романа «В любви и на войне»

Выражение благодарности

Письма в редакцию

Глава 1 Руби

Глава 2 Элис

Глава 3 Марта

Глава 4 Руби

Глава 5 Элис

Глава 6 Руби

Глава 7 Марта

Глава 8 Элис

Глава 9 Руби

Глава 10 Марта

Глава 11 Элис

Глава 12 Марта

Глава 13 Руби

Глава 14 Элис

Глава 15 Марта

Глава 16 Руби

Глава 17 Марта

Глава 18 Элис

Глава 19 Руби

Глава 20 Марта

Глава 21 Элис

Глава 22 Руби

Глава 23 Элис

Глава 24 Марта

Глава 25 Руби

Глава 26 Марта

Глава 27 Руби

Глава 28 Элис

Глава 29 Марта

Глава 30 Руби

Глава 31 Элис

Глава 32 Марта, Элис и Руби