Эбигейл Джонсон

Даже если я упаду

Сэму Джонсону, лучшему старшему брату, какого я только могла себе пожелать

Abigail Johnson

EVEN IF I FALL

Copyright © 2019 by Abigail Johnson

All rights reserved including the right of reproduction in whole, or in part in any form. This edition is published by arrangement with Harlequin Books S.A. This is a work of fiction. Names, characters, places and incidents are either the product of the author’s imagination, or are used fictitiously, and any resemblance to actual persons, living or dead, business establishments, events or locales are entirely coincidental.

© Литвинова И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

Машина дергается взад-вперед, а вместе с ней и мы с Мэгги. Двигатель глохнет. Опять. Сердито раздувая ноздри, я впиваюсь в рулевое колесо ногтями, накрашенными бледно-голубым лаком. Спокойно, насколько возможно, вытаскиваю ключ из замка зажигания, опускаю стекло и швыряю связку в заросли сорняков у обочины Бойер-роуд в двух шагах от длинной грунтовой подъездной дорожки к моему дому.

– Полегчало? – Зеркальные солнцезащитные очки Мэгги подсказывают, что вопрос риторический. У меня подрагивает левый глаз, и ямочка на подбородке заметна как никогда. Я пытаюсь разжать стиснутые зубы, заправляю за уши темно-каштановые пряди волос длиной почти до плеч, но мое отражение в стеклах очков не очень-то меняется. Солнце стоит в зените, и в открытое окно заползает июньская жара, так что при отключенном кондиционере салон машины больше напоминает сауну. Воздух, горячий и душный, выжимает из моего тела остатки влаги – и оптимизма, – и я чувствую себя размякшей и безвольной в этом послеполуденном мареве.

– Злюка, а не машина. Она меня ненавидит.

– Нет, только не Дафна. – Моя подруга, она же самозваный инструктор по вождению, слегка похлопывает по приборной доске.

– Почему я дала ей такое милое имя? – Я оглядываю Дафну, иначе говоря – темно-синий адский «Шевроле Камаро». За рулем своей первой машины я всего три дня и успела намотать не так уж много миль[1]. – Пожалуй, пора переименовать ее в Иезавель[2].

– Называй ее, как хочешь, но тебе все равно придется учиться ездить на «механике».

– Я стараюсь. – Наклоняясь вперед, я кричу в вентиляционную решетку: – Обещаю любить тебя до беспамятства, если ты перестанешь глохнуть каждые две секунды!

– Ты слишком рано снимаешь ногу со сцепления.

– Знаю. – Измученная, я откидываюсь на спинку сиденья.

– Так прекрати.

Я слышу усмешку в голосе Мэгги и поворачиваюсь к подруге. Да, ее определенно забавляет вся эта дребедень. – Ты говорила, что учиться водить машину – прикольно, что у меня уже через час все получится. Мы убили на это целое утро, а я почти уверена, что с каждым разом справляюсь все хуже.

– Без ключей тебе явно не удастся продвинуться вперед, Брук.

С тяжелым вздохом я открываю дверцу, вылезаю из машины и тащусь по пыльному проселку. Высокая трава скользит по подолу выцветшего голубого сарафана, пока я осматриваю открытую лужайку. К счастью, брелок на ключах большой и пушистый, в форме конька – подарок от Мэгги для моей новой машины, – так что найти их нетрудно.

– И кто теперь скажет, что брелок дурацкий?

Я оборачиваюсь и вижу, что Мэгги, перегнувшись через консоль, опирается локтями о раму открытого окна со стороны водителя.

– Я никогда не говорила, что он дурацкий, просто назвала его интересным.

Мэгги хохочет.

– Ты всегда сама вежливость. Это тебе привили в западном Техасе или в Ковингтоне?[3]

– Переживаешь, что это заразно? – притворно хмурюсь я.

Мэгги натягивает на подбородок воротник безрукавки с узором в виде арбузов, сутулит плечи.

– Чур-чур. Если я начну называть кого-то «мэм», мне лучше переехать обратно в Лос-Анджелес.

– Мой дом и моя семья тут ни при чем. Просто не вижу смысла грубить без надобности. – Я возвращаюсь взглядом к Дафне. – Но это касается людей, а не машин. – Мое лицо озарила улыбка. – Думаешь, это с ней что-то не так, а не со мной?

Мэгги поднимает бровь – во всяком случае, мне так кажется. «Авиаторы» закрывают половину ее маленького личика, и разглядеть мимику невозможно. Она выхватывает у меня ключи, пересаживаясь на водительское сиденье. Я задыхаюсь в облаке пыли, когда она уносится вперед по грунтовке, исполняет достойный боевика разворот и возвращается. Притормаживая рядом со мной, она улыбается.

– Думаю, дело не в машине.

– Так нечестно. Не ты ли говорила мне, что твой отец – профессиональный гонщик-каскадер?

– Профессиональный гонщик и каскадер, профессиональный мошенник и лжец. – Она по очереди поднимает руки ладонями вверх, словно взвешивая оба варианта. – Он человек многих талантов.

– Извини. – У меня такое чувство, будто я знаю Мэгги всю свою жизнь, а не пару недель, поэтому постоянно забываю, что она еще многим не поделилась со мной.

Мэгги отмахивается от моих извинений и поднимает очки, подпирая ими, как ободком, волосы с розоватым оттенком, совпадающим с тоном двойных стрелок на глазах. Вот теперь я вижу, что она вскидывает брови.

– Раз уж мы заговорили о том, что честно или нечестно, спроси меня, что я чувствую, когда смотрю, как ты исполняешь сальто в пять оборотов, в то время как я едва могу кататься задом.

– Не сальто, а сальхов, и всего два оборота. К тому же у тебя все лучше и лучше получается.

– Говорит девушка, за дружбу с которой моя мама буквально предложила заплатить.

– Она предложила заплатить мне за уроки фигурного катания. – Лишние деньги мне действительно не помешали бы – мы живем на окраине, и дорога в город и обратно обходится недешево, – но, как оказалось, на самом деле мне нужен кто-то, в чьих глазах я не увижу и тени жалости или презрения. – К тому же, думаю, мы обе согласимся с тем, что сейчас расплачиваешься ты. – Я смотрю, как она потирает рукой шею. Спору нет, это я часами извожу нас обеих, пытаясь приручить Дафну.

Мэгги с трудом сдерживает улыбку.

– Ты же знаешь, моя мама могла бы заплатить вдвое больше, чем предложила. Она убеждена, что, снимая учебные ролики на YouTube, я превращаюсь в отшельницу, которая общается только с камерой. Ей нравятся лишь мои корейские бьюти-видео, но я ведь наполовину и американка. В любом случае я рада, что моя первая подруга оказалась в реальной жизни такой же потрясающей, как и на льду. Все меньше поводов меня пилить, верно?

– Да. – Я стараюсь не обращать внимания на легкую дрожь в животе, когда Мэгги открывает передо мной дверцу и перебирается на пассажирское сиденье.

– Ладно, хватит тормозить. – Она имитирует тряску в машине, подкрепляя этим действием свой каламбур. – Все проходят через это, когда учатся ездить на «механике». Смирись и возвращайся за руль.

Я стараюсь, правда стараюсь, но, едва плюхаясь на сиденье, хватаюсь за рычаг переключения передач так, словно это бык, готовый сбросить меня на землю. И не то чтобы мне когда-либо доводилось седлать быка – хоть мы и живем в краю скотоводства, пустоши вокруг нашей семейной фермы чисто декоративные, – но сама мысль об этом кажется куда менее пугающей в сравнении.

– Не забыла главное правило вождения на «механике»?

Я киваю, пристегиваясь ремнем безопасности.

– Не путать сцепление с педалью тормоза.

– Нет. Машины могут чувствовать страх.

Я перевожу взгляд на подругу и вижу ее усмешку.

– Раздумываешь, не заехать ли мне по сиське?

Она знает, что я никогда не признаюсь вслух в чем-то подобном, но меня выдает неуверенная улыбка, медленно расползающаяся по лицу.

– Шучу. – Широко улыбаясь, Мэгги поворачивается ко мне, выпячивая грудь. – Плоская, как доска, детка. И кто смеется последним, не считая всех парней на свете?

Очевидно, мы обе. Ко мне нескоро возвращается спокойствие, чтобы я могла снова завести машину. Я даже не морщусь, когда она глохнет в первый раз. Как и во второй. Мне удается запустить мотор лишь с третьей попытки, но Дафна так брыкается, что моя победа выглядит пирровой.

Из одного конца города в другой можно доехать за десять минут, однако я не готова встретиться даже с несколькими светофорами и перекрестками, поэтому мы колесим по проселочным дорогам на окраинах возле моего дома, где практически никто не ездит. Единственный автомобиль, который попадается на пути, – пикап, припаркованный у обочины Пекан-роуд, да и то его водителя нигде не видно. Не то чтобы я обращаю внимание на окрестности: ладонь, сжимающая рычаг переключения передач, потеет, а впереди маячит знак «Стоп». Можно, конечно, проехать его без остановки, но я знаю, что не допущу такого. Поэтому сбавляю обороты и послушно останавливаю машину. Мэгги выразительно молчит. Я знаю, что делать; только вот конечности меня не слушаются. Я до сих пор не могу понять, как мне удается блестяще управлять своими ногами на льду и быть такой неуклюжей во всем остальном.

Медленно… медленно… я снимаю левую ногу со сцепления и давлю правой на газ. Я даже не дышу в этот момент. Дафна слегка дергается, но я поддаю газа, пока… Дыхание вырывается из меня отрывистым смехом.

– Я это сделала! – Радость пузырится во мне, когда мы плавно катимся вперед. Я и не знала, что счастье возможно и за пределами льда.

Мэгги улюлюкает рядом со мной, отчего я смеюсь еще громче и притормаживаю, чтобы повернуть в сторону города, чувствуя, что уже не заглохну.

И тут я вижу его, идущего вдоль обочины. Когда мы подъезжаем ближе, он поворачивает голову и мы встречаемся взглядами. Мой смех затихает за мгновение до того, как глохнет Дафна. Невидимый кулак ударяет меня в живот, выбивая последние смешки. Чувство вины расползается по телу, намертво приковывая меня к сиденью, так что я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд.

– Не дрейфь. – Мэгги все еще торжествующе поводит плечами. – Заводи снова и… – Она наклоняется вперед, как раз когда Хит Гейнс с прищуром смотрит на меня, прежде чем отвернуться. – Опять это знаменитое южное очарование, которое преследует меня с тех пор, как я сюда переехала. А моя мама удивляется, почему я чувствую себя счастливой только в Сети. Серьезно, кто это вообще?

Учитывая, что Мэгги с мамой совсем недавно переехали в Телфорд, она, наверное, единственный человек в нашем городе, кто бы мог задать такой вопрос, и это одна из многих причин, почему я не рассказываю ей всю правду. Если бы я решилась на это, пришлось бы рассказать и о Джейсоне. Она знает, что у меня есть старший брат, но, если послушать мою маму, можно подумать, что он где-то далеко, в колледже, а вовсе не там, где находится на самом деле. Ненавижу врать Мэгги, даже если не напрямую, но еще больше боюсь, что, узнав правду, она отвернется от меня.

– Да мало ли кто. Во всяком случае, я его не знаю. – Чисто технически, это не ложь, но настолько далеко от правды, что я не могу смотреть Мэгги в глаза. Приходится спешно добавить, что на сегодня достаточно новоприобретенного взаимопонимания с Дафной, и, поскольку мне еще нужно сходить на каток, чтобы забрать причитающуюся зарплату, мы заканчиваем урок вождения возле ее дома. Да и погода портится: небо заволакивают густые серые облака.

– Фу, – в сердцах бросает Мэгги при виде приближающейся бури. – Похоже, ливанет раньше, чем ты доберешься обратно. Может, я поеду с тобой, а потом отвезу тебя домой, если начнется гроза? – Она сияет. – Тогда я смогу покататься на «замбони»[4], пока ты будешь получать зарплату.

Я киваю, хмуро поглядывая на сгущающиеся тучи, и рассеянно бросаю:

– Конечно, если ты хочешь, чтобы я потеряла работу.

Мэгги делает вид, будто принимает непростое решение, и наконец вздыхает, признавая поражение. В другой раз я бы просто посмеялась над ней, но сейчас смотрю на небо, и мне совсем не до смеха.

– Со мной все будет в порядке. К тому же твоей маме потом придется тебя забирать.

Мэгги бросает на меня недовольный мимолетный взгляд, вылезая из машины.

– Обещай мне, что не раздолбаешь Дафну, врезавшись в другую тачку. Поверь мне, это очень деморализует, когда в семнадцать лет рассчитываешь на то, что тебя будет возить мама.

– Со мной все будет в порядке, – повторяю я, крепче сжимая руль, чтобы скрыть дрожь в руках, которая не имеет ничего общего с вождением, но Мэгги этого не знает.

– Эй. – В голосе Мэгги нет и тени обиды.

Я поднимаю на нее взгляд.

– Ты всю дорогу вела Дафну, останавливалась и трогалась с места, ни разу не заглохнув. Я впечатлена.

Моя улыбка вряд ли отображается во взгляде.

– Училась у лучшего инструктора.

Она ухмыляется.

– Заткнись, детка, я и так знаю. И к тому же это моя работа. – Напоследок похлопав Дафну по капоту, она направляется к дому.

Я уже на полпути к катку, когда вдалеке первая молния рассекает небо, и чувство вины кольцом сдавливает мне грудную клетку. Я смотрю в зеркало заднего вида. Мысленно я вижу знакомый кирпично-красный пикап на обочине дороги – не могу поверить, что проехала мимо, не испытав ледяного ужаса узнавания, – и парня в мокрой от пота белой футболке, которому в грозу приходится возвращаться в город пешком.

И я смеялась, когда он увидел меня.

Дафна даже не глохнет, когда я разворачиваюсь на дороге.

Глава 2

Я возвращаюсь назад по той же дороге, по которой мы с Мэгги ехали в город, и очень скоро передо мной вырисовывается фигура. Прошел почти год с тех пор, как мы виделись в последний раз, и все же я прекрасно помню его черты – серые глаза, волевой подбородок, слишком длинные каштановые волосы, всего на несколько оттенков темнее его загорелой кожи.

В течение двух лет мы ходили в одну школу, где численность учащихся не превышала четырех сотен. И хотя в прошлом году, когда он оканчивал школу, я еще училась в предвыпускном классе и видела его довольно часто, не помню, чтобы мы с ним обменялись хоть словом. Я не знаю, как он выглядит, когда улыбается в компании друзей, да и он вряд ли имеет хоть какое-то представление обо мне. Я знаю лишь, каким напряженным и стоическим он выглядит сквозь мои тихие слезы.

Мрачные воспоминания угрожают настигнуть меня вместе с нескончаемыми раскатами грома, сердитыми и оглушительными. Они обступают меня со всех сторон, прошивают насквозь. Воздух тяжелеет, наливаясь обещанным потопом, и я сбавляю скорость, в то время как мой пульс совершает обратное.

На этот раз он узнает мою машину, и я, намертво прикованная к нему взглядом, ловлю тот самый момент, когда до него доходит. Вот именно, доходит. Он дергается, отступая назад, еще до того, как видит мое лицо. Я сворачиваю на противоположную полосу и останавливаюсь в нескольких шагах от него. Его глаза, даже прищуренные, такие же пронзительные, как в тот последний день в суде. Взгляд жесткий. Холодный. Полный того, чего я бы предпочла не видеть ни тогда, ни сейчас.

Я сглатываю.

– Тебя подвезти?

Капля пота собирается и стекает по моему виску, и я чувствую, как он следит за ней взглядом. Хотя над головой нависают грозовые тучи, ни дуновения ветерка не пробивается сквозь густую влажную жару. Он все еще смотрит на меня, молчит, когда небо с треском разверзается.

Дождь обрушивается жирными, жалящими каплями, и они пулями шлепают по капоту Дафны. Еще несколько секунд – и он промокнет насквозь. Минуты – и вода хлынет вдоль обочин дороги. Через час, если дождь не прекратится, целые участки земли будут затоплены. Треск ярко вспыхивающей в небе молнии обещает, что раньше это не закончится.

– Просто подвезу, – говорю я, но все гораздо сложнее. Мало того что он смотрит на меня, как на сбитое автомобилем животное, моя семья пришла бы в ужас оттого, что я приглашаю его в свою машину, и даже трудно представить, что подумает его семья о нашей совместной поездке. Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне не очень-то хочется, чтобы он принял мое предложение. Мы в полушаге друг от друга, и я не знаю, как звучит его голос. Не думаю, что когда-либо его слышала, да мы и не встречались вот так, лицом к лицу.

– Ты хочешь, чтобы я сел в твою машину? – кричит он, перекрывая шум дождя, как будто я предлагаю ему не только посмотреть, но и съесть сбитого на дороге зверя. – С чего вдруг?

Я вжимаюсь в спинку сиденья, жалея, что не могу спрятаться за ней, чтобы никто и никогда не смотрел на меня так, даже если этому есть оправдание. Как много всего я не могу ему сказать, не знаю, как сказать, поэтому говорю самые простые и честные слова, что приходят на ум.

– Не хочу, чтобы ты тащился под дождем.

Вспышкой – быстрой, как молния, – настороженность в его глазах сменяется чем-то другим, от чего у меня перехватывает дыхание. Он задерживает на мне взгляд, а потом делает шаг, другой, обходя машину спереди. Торопиться ему некуда – он уже вымок до нитки. У меня нет ни полотенца, ни тряпки, чтобы застелить сиденье, но мне все равно. Он забирается внутрь через пассажирскую дверь и захлопывает ее с такой силой, что я вздрагиваю и даже не пытаюсь это скрыть. Впрочем, дверь здесь ни при чем.

Хит Гейнс в моей машине.

Я снова трогаюсь с места – плавно, так что мотор не глохнет. Если я что-то усваиваю, то уж навсегда.

– Можешь высадить меня у гаража на Мейн. – У него низкий голос, и я слышу протяжные звуки, прежде заглушаемые дождем. Такая манера речи выдает в нас обоих жителей Техаса. Я убеждаю себя в том, что хрипотца в его голосе – от долгого молчания, а вовсе не оттого, что ему неприятно говорить со мной; но он не смотрит на меня, а я могу видеть его только краем глаза. – Им не впервой буксировать пикап Кэла.

– Я помню, как часто он ломается, – успеваю я брякнуть, не подумав. И тут Хит устремляет взгляд на меня. Чувство вины сковывает смирительной рубашкой. Это не внове – в отличие от боли, которая пронзает меня после такого нелепого признания.

Я толком не знаю Хита, а его старшего брата – и того меньше. Кэл и Джейсон были осторожными соперниками в старших классах и стали друзьями, только когда оказались соседями по общежитию на первом курсе Техасского университета. Несколько раз, преодолевая шестичасовой путь, они приезжали домой из Остина вместе с девушкой Джейсона. Кэлвин казался мне славным парнем, когда бывал у нас в эти дни. Всегда называл мою маму «мэм», а отца – «сэр». Суетился вокруг австралийского попугая моей младшей сестры Лоры, чем заслужил ее вечную преданность – выше той, что полагалась ему как другу Джейсона. Он даже позволил мне сесть за руль его пикапа в тот день, когда я получила водительское удостоверение, а Джейсон не хотел отдавать ключи от своей машины. Кэлвин тогда сказал мне, чтобы я ни о чем не переживала, что при желании могу врезаться в дерево и любой ущерб просто добавит характера уже битому-перебитому грузовику. Он позволил мне доехать до самого катка, чтобы перед началом смены у меня осталось время покататься на коньках.

Я не врезалась в дерево ни тогда, ни сейчас.

Не упоминая о Джейсоне, я рассказываю эту историю Хиту. Чем больше я говорю, тем сильнее щиплет глаза, и вот уже дорога передо мной расплывается, хотя «дворники» лихорадочно скользят по лобовому стеклу. Я подъезжаю к знаку «Стоп»; ни одной машины в поле зрения. Автомастерская маячит впереди. До меня доходит, что Хит вот-вот выйдет из машины и, возможно, я больше никогда его не увижу. Я двигаюсь через перекресток и въезжаю на парковку. Мои глаза полны слез, когда я поворачиваюсь к нему.

– Мне очень, очень жаль твоего брата. – Я впервые произношу это, вслух или про себя. Все, что случилось с Кэлвином, связано с Джейсоном, и до этого мгновения, до этой вспышки памяти я не догадывалась о том, что могу сочувствовать одному в ущерб другому. Я не позволяла себе даже пытаться это делать.

Хит медленно переводит взгляд на меня, и, когда наши глаза встречаются, я вижу боль, такую сокрушительную, что слеза скатывается по моей щеке. Я не смахиваю соленую каплю.

Он отворачивается от меня и смотрит в лобовое стекло, а потом опускает голову и стискивает зубы. Я подавляю желание отпрянуть и прижаться спиной к двери. Не потому, что физически боюсь Хита. Меня больше пугает то, что он может сказать и что его слова разорвут меня в клочья, если он того захочет.

Он оглядывается на меня, чуть поворачивая голову. Боль и все другие чувства исчезают, прячась за выражением лица, бесстрастным и непроницаемым настолько, насколько эмоциональным и незащищенным выглядит мое лицо.

– Спасибо, что подвезла.

Он открывает дверь и ступает под дождь.

Глава 3

До ледового катка «Полярный» я добираюсь на автопилоте. Джефф, мой менеджер, бросает на меня странный взгляд, когда видит, как я вхожу в дверь.

– Тебя сегодня нет в расписании, – произносит он с укором, отчего взвивается на несколько октав его все еще мальчишеский голос, хотя редеющие рыжие волосы и блеклое морщинистое лицо говорят о том, что ему чуть за сорок.

Несколько человек из очереди за браслетами тоже поворачиваются ко мне. Я стараюсь почти везде держать голову опущенной, но особенно на работе, где вынуждена носить бейдж. Не все узнают меня с первого взгляда, но стоит добавить имя к смутно знакомому лицу, и шепот разносится по катку быстрее, чем лесной пожар. Маленькие городки – а техасский Телфорд с населением менее десяти тысяч определенно относится к таковым – замечательны, пока их достоинства не оборачиваются недостатками. Я задерживаю дыхание под прицелом устремленных на меня глаз, но сегодня окружающие лишь хмурятся, разглядывая мой вполне безобидный облик, и теряют ко мне интерес.

– Знаю, – говорю я, переводя дух и помахивая перед Джеффом коньками. Странный взгляд не исчезает. И назвать его странным проще, чем придумывать другое, более подходящее определение.

– Я заглянула, чтобы забрать чек на зарплату и немного покататься. – Он не может меня остановить, как бы ему этого ни хотелось. Я знаю свое дело и неплохо с ним справляюсь – безупречно чистый пол и гладкий, как стекло, лед, которые я оставила прошлой ночью, лучшее тому доказательство. Обычно я прихожу сюда рано утром или поздно вечером – такой график устраивает и меня, и работодателей, – но, как и для всех сотрудников, лед всегда открыт для меня.

Я прохожу в дверь, прежде чем он успевает что-то вякнуть о переводе моей зарплаты на банковский счет, чтобы я приходила сюда реже, – как будто это предел моих мечтаний. Я хватаюсь за любую возможность выйти на лед, чего бы мне это ни стоило. Сердце невольно замирает, когда я вижу за кассой Элену. Когда-то я называла эту полноватую женщину с волосами цвета соли с перцем своей феей-крестной, потому что она, не в пример Джеффу, позволяла мне оставаться допоздна и кататься на коньках, когда бы ни закрывалась касса. Теперь я никак не называю ее, если удается обойтись без приветствия. Она продержалась значительно дольше, чем другие, прежде чем перестала общаться со мной, и я убеждаю себя в том, что радуюсь тому, как она быстро опускает глаза, когда я прохожу мимо.

По пути попадаются еще несколько коллег. Совершенно очевидно, что их в большей или меньшей степени, чем Джеффа, коробит мое присутствие, и никто не дарит мне улыбок, чтобы я могла улыбнуться в ответ, как год назад. Даже новенькие, с кем я мало знакома.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на боль потери и слезы во взглядах, когда зашнуровываю коньки и собираю темно-каштановые волосы – насколько позволяют короткие пряди – в кургузый конский хвост. Если не считать толстовки с капюшоном, вытащенной из багажника вместе с коньками – а без них я никогда не выхожу из дома, – моя экипировка совсем не годится для фигурного катания, но меня это не волнует. На душе и в мыслях полный сумбур, пока я не ступаю на лед. И тотчас воздух кажется свежим и бодрящим, и звук скольжения лезвия по льду – не то скрежет, не то шипение – ласкает слух. Я улыбаюсь, выезжая на середину катка, разворачиваясь и набирая скорость для исполнения одинарного лутца. Сердце екает, прежде чем коньки отрываются ото льда. Ничто не сравнится с этим чувством парения в невесомости. Я приземляюсь и закручиваюсь во вращении стоя, наклоняясь с вытянутыми руками, высоко поднимая левую ногу и подтягивая стопу к правому колену. Потом плавно опускаю ногу вниз, прижимаю руки к груди, вращаясь все быстрее и быстрее, и окружающий мир сливается в пятно. В моих самых счастливых снах это вращение длится бесконечно.

Когда я возвращаюсь домой, Лора сервирует стол к ужину и откликается на мое появление лишь мимолетным взглядом. Наверху, в ее комнате, надрывается от крика австралийский попугай, Дакки, требуя, чтобы его выпустили из клетки, чего она больше никогда не делает. Лора, в наушниках, трясет головой в такт какой-то песне, которую я не слышу. Обычно ей не разрешают сидеть за столом в наушниках во время еды; семейная трапеза – зона, свободная от технологий, где наши глаза и уши обращены друг к другу. Помнится, мы частенько ворчали по этому поводу – Лора, Джейсон и я, – но думаю, втайне нам всем нравились такие перерывы. Более того, нам нравилось общаться друг с другом. Джейсон на три года старше меня, а я на три года старше Лоры, но, когда мы были вместе, этих шести лет разницы как будто не существовало. Не все братья и сестры могут похвастаться такой близостью; я это знаю и потому еще больше дорожу нашей связью. Ни слова не говоря, я забираю у Лоры две тарелки и помогаю накрывать на стол. Кайф от пребывания на льду постепенно угасает, пока мы хлопочем в тишине.

Лора напоминает женскую копию Джейсона в четырнадцать лет. У нее такие же длинные ноги, неуклюжие руки и узкое лицо. К счастью для моей сестры, у них обоих шикарная грива медово-каштановых волос, вьющихся от природы. Мои волосы лишь отдаленно напоминают нечто подобное, да и то после часовой укладки щипцами для завивки. Впрочем, подбородок у Лоры очерчен мягче, чем у него, и даже при том, что на ее щеках еще сохраняется младенческая округлость, невооруженным глазом видно, что она унаследовала потрясающую костную структуру и смуглую кожу от нашей кастильской бабушки по отцовской линии. Я пошла в маму, поэтому черты лица у меня не так четко выражены, и я обгораю даже при одной мысли о солнце. Широко и глубоко посаженные глаза Лоры – карие, как у отца, в то время как у нас с Джейсоном глаза голубые, как у мамы, – устремлены в никуда, пока она раскладывает столовые приборы, и я снова поражаюсь тому, как изменилась сестра за последний год.

Раньше, занимаясь сервировкой, она прыгала вокруг этого стола, переполненная неиссякаемой энергией, что неизбежно сопровождалось пронзительными криками птиц, разбитой посудой и мамиными угрозами посадить ее под «домашний арест», если она не успокоится. «Домашний арест» был хуже смерти для Лоры, которая так и жила бы на улице, если бы родители позволили, и соглашалась на любую работу по дому, если за это ей разрешали переночевать в нашем старом домике на дереве. Как же далека та Лора от этой блеклой фигуры, что маячит передо мной. От привычного загара почти ни следа, и волосы свисают вдоль спины небрежными прядями со следами заломов от конского хвоста, ее неизменной прически в последние дни. Двигается она словно в полусне.

– Брук, это ты? – кричит мама из кухни.

– Я дома.

– Пожалуйста, помоги сестре накрыть на стол.

Я мельком улыбаюсь Лоре, потому что уже помогаю, но она не поднимает глаз и не перестает качать головой. Улыбка меркнет на моих губах.

– Да, мэм, – кричу я в ответ.

Мама заходит через раздвижную кухонную дверь с блюдом дымящейся пасты, просит нас с Лорой принести салат и соус для спагетти, а сама ныряет обратно на кухню за хлебом. В отличие от Лоры, мама нисколько не растеряла прыти и энергии; она по-прежнему живет на высоких скоростях, подает ли еду на стол или бежит спринт, улучшая на секунды свой результат в свете подготовки к предстоящему марафону. Если бы мы каждый вечер не ужинали всей семьей, я бы подумала, что она вообще не сидит на месте. Мама снует челноком между кухней и столовой, приносит то сливочное масло, то кувшин подслащенного чая со льдом, а водрузив его на стол, тут же срывается – за заправкой для салата. Она питается собственной маниакальной энергией, а я чувствую себя вымотанной, просто наблюдая за ней.

Наконец мама останавливается в дверях, и ее шоколадно-коричневые кудряшки так и норовят выпрыгнуть из наспех собранного пучка, пока она переводит взгляд из кухни в столовую, в который раз проверяя, не забыла ли чего. Она ничего не забыла, но это не мешает ей, едва усевшись, вскочить со стула, на всякий случай.

Откликаясь на ее зов, отец выходит из подвала и бочком протискивается в узкую дверь, оставляя за собой след из опилок и щепок, несмотря на попытки отряхнуться. Защитные очки сдвинуты на макушку его лысой головы. Волосы у него начали редеть еще лет в двадцать с небольшим, и отец, практичный до мозга костей, с тех пор стал бриться наголо, вместо того чтобы бороться с неизбежным. Но бритый череп его не портит. Зато отсутствие волос на голове с лихвой восполняется растительностью на лице. Окладистая борода доходит до самых ключиц и скрывает ямочку на подбородке. Мне на своем лице ее никак не замаскировать.

Сладкий аромат сосны и гикори[5], сопровождающий отца, хорошо сочетается с запахами чесночного соуса для спагетти и свежего хлеба. Когда он садится за стол, мама все еще порхает по столовой и кухне и успокаивается лишь после того, как отец произносит ее имя своим глубоким, но мягким голосом.

– Кэрол. Пахнет вкусно. – Он всегда служил ей эдаким лекарством, одно его присутствие действовало подобно релаксанту, но весь этот год даже ему трудно достучаться до нее.

Она кивает и, прежде чем занять свое место за столом, кидает тоскливый взгляд в сторону кухни, как будто все проблемы вселенной будут решены, если она совершит последний бросок.

– Хорошо.

Лора снимает наушники на время короткой молитвы, но вставляет их обратно, как только отец произносит «аминь» и мы приступаем к еде.

Рядом со мной Лора ковыряется в тарелке, в то время как папина уже почти пуста, а мама ест с такой скоростью, словно ей обещан приз, если она финиширует первой. Уже никто ни на кого не смотрит. Все молчат. Тишину нарушают лишь скрежет вилок да звон бокалов. Семейный ужин далек от привычных шумных застолий тех времен, когда Джейсон был с нами. Я бросаю взгляд через стол – на пустующее место, где раньше стоял его стул, пока папа его не убрал. Обеденный стол, который смастерил отец в подарок маме на первую годовщину свадьбы, круглый, но мы с Лорой все равно толкаемся локтями, потому что сидим слишком близко, а не потому, что отвоевываем пространство.

Я чувствую, что все не так, и ощущение неправильности окутывает меня, просачивается в легкие. Это как вдыхать пар полной грудью.

Разговоры о Джейсоне, напоминание о том, что его нет с нами, и попытки понять, как это могло произойти, лишь заставляют моих родных еще больше закрываться в себе. В лучшем случае я слышу «Не сейчас, Брук» от мамы или «Пусть все идет, как идет» от отца. От Лоры я вообще ничего не могу добиться – она просто делает громче музыку в наушниках и разбивает то, что осталось от моего сердца.

По большому счету я перестала пытаться. Но сегодняшняя встреча с Хитом, пусть даже короткий, но разговор с ним, как ни странно, закончившийся мирно для нас обоих, придают мне смелости, которая, как я думала, давно меня покинула.

– Сегодня я видела Хита Гейнса. – Три вилки зависают в воздухе, и три пары глаз поднимаются на меня. – Я ехала на машине с Мэгги, а он шел по обочине дороги мимо пруда Хэкмена.

На застывшем лице мамы двигаются только губы.

– Ты остановилась?

– Нет. – Я ведь не остановилась. Тогда.

Мама полагает, что встреча этим и ограничилась, и ее плечи слегка расслабляются. – Лора, милая, блюдо скоро остынет. – Она снова принимается за еду и, не глядя на меня, произносит: – Брук, пожалуйста, заканчивай ужин.

Я подцепляю вилкой спагетти и, сомневаясь в собственном здравомыслии, продолжаю говорить.

– Но я вернулась и предложила подвезти его, когда зарядил дождь.

На этот раз мамина вилка падает на стол, и соус для спагетти, как капли крови, брызжет на белую скатерть.

– Мы поболтали немного, – говорю я маме, говорю им всем, и мой взгляд перепрыгивает с одного на другого, словно выискивая лицо, не тронутое бледностью. – Это оказалось не так ужасно, как могло бы быть.

«Во всяком случае, не так, как со всеми остальными», – добавляю я про себя, имея в виду коллег, которых когда-то считала приятелями. Я знаю, что не только мне достаются взгляды, шепот, так называемые друзья, которым родители больше не разрешают приближаться ко мне. Пожалуй, хуже всех приходится Лоре. Ее сверстники даже не притворяются вежливыми, как это делают некоторые из моего окружения. Я бы, наверное, тоже предпочла прятаться за наушниками. Замолкая, я прислушиваюсь к звучащей в них музыке, но сестра приглушила звук – возможно, и вовсе его отключила, – так что наверняка слышит меня. Похоже, она хочет меня послушать, поэтому я продолжаю. На этот раз я не ищу ответы; просто хочу поговорить о своем брате с единственными людьми на планете, которые не шарахаются при звуке его имени.

– Я напомнила ему историю о том, как получила водительские права, а Джейсон не пустил меня за руль его машины, и тогда Кэл дал мне ключи от своего пикапа. Джейсон всегда так берег свою…

Отец стучит кулаком по столу, отчего чуть не опрокидывается стакан Лоры с холодным чаем. Удар такой внезапный, что у меня клацают зубы, но я не испугана. Сердце колотится. Таких сильных эмоций я не видела у отца с той самой ночи, когда арестовали Джейсона. Мне не нужен его гнев, но это лучше безразличия, которым он ограждает себя на протяжении последнего года. Я приму любые чувства, только не безучастность. Я жду, когда он поднимет голову и снова встретится со мной взглядом, прикрикнет или заорет, если вообще произнесет хоть слово, но ничего такого не происходит. Вместо этого он резко вскакивает из-за стола и исчезает в своей мастерской в подвале. Следуя за ним взглядом, я вижу, как Лора склоняется над тарелкой и слеза падает на нетронутые спагетти. Мое сердце сжимается, и я тянусь к ней рукой, но меня опережает мама.

– Иди наверх, Лора. Я принесу тебе ужин позже.

Лора срывается с места, как только мама умолкает. Потом мама убирает со стола тарелку Лоры вместе со своей. Мамины руки слегка дрожат, но голос тверд, когда она обращается ко мне.

– Бруклин Грейс.

Знакомое удушающее чувство возвращается. Я ведь просто хотела, чтобы мы поговорили, смогли произнести имя Джейсона, не заходясь в ярости или слезах, не видя, как мама с трудом сдерживается, хлопая ресницами.

– Больше так не делай, поняла?

– Да, мэм, – отвечаю я тихо, почти шепотом, потому что это звучит как ложь.

Тарелки трясутся так сильно, что она вынуждена поставить их на край стола.

– Обещай мне, что больше никогда не будешь упоминать этого парня или его семью.

Не знаю, кого из парней она имеет в виду – Хита или Кэлвина, – да это и не важно. Оба они так или иначе связаны с тем, где находится Джейсон и почему. Как объяснить себе или сказать ей, что, если я не закатываю истерики и не плачу, это не значит, что я не страдаю? Как донести до нее, что мне нужно, чтобы мы говорили о Джейсоне, а не отделывались молчанием? Я оставляю попытки найти подходящие слова, потому что мама слишком привязана к отцу, Лоре и Джейсону и потому что я боюсь, что она сломается, если я попытаюсь оттащить ее в другую сторону. К тому же я не хочу заставлять никого из них страдать больше, чем они уже страдают.

– Обещаю, – говорю я и помогаю ей убрать со стола. Мы больше не говорим ни о Джейсоне, ни о Хите. Или Кэлвине… парне, в убийстве которого год назад признался мой брат.

Глава 4

Утром никто и не вспоминает о том, что я сказала накануне вечером. Как будто ничего и не было.

Мама носится по дому с телефоном, зажатым между ухом и плечом, объясняется с клиентами, живущими на другом конце страны, которых волнует только то, как быстро будет собрана их мебель. Ее кожа блестит от пота, и это означает, что с утра она уже успела пробежать бог знает сколько миль, а на часах всего лишь около восьми. Отец работает в подвале, и жужжание его станка – единственный звук, который я услышу от него до ужина. И не важно, что я скучаю по нему почти так же сильно, как по Джейсону; отца я вижу чаще, даже если это лишь малая толика того времени, которое мы раньше проводили вместе.

Мама, может, и бегунья, но отец сопровождал меня на тренировки с самого начала. Это он пять раз в неделю мотался со мной в Одессу, тратя по три часа на дорогу туда и обратно, чтобы я могла заниматься у лучшего тренера. Он никогда не жаловался, даже если я порой ворчала. У нас сложилась своеобразная рутина: мы заезжали на одну и ту же заправку, покупали большую упаковку M&M’s с арахисовой пастой на двоих и слушали один и тот же альбом Blackfoot[6], смеясь под взглядами проезжающих мимо водителей, когда исполняли соло на воображаемых гитарах во время «Дорожной песни».

Когда-то фигурное катание было моей жизнью, но сейчас, если бы пришлось выбрать одну вещь из прошлого, я бы предпочла провести три часа в машине с ненадежным кондиционером, подбрасывая в воздух драже M&M’s, чтобы папа их ловил, нежели состязаться за еще одну медаль.

Лора сидит на крыльце, склонившись над телефоном вместо того, чтобы смотреть на зеленый цветущий мир, пробуждающийся перед ней. Еще в футболке и шортах, в которых спала, я толкаю сетчатую дверь и шлепаю босиком к свободному креслу-качалке возле Лоры. Она не поднимает глаз, когда я сажусь и даже когда произношу ее имя. Она слишком увлечена чтением форума о том, кто же создал комиксы Marvel – Джек Кирби или Стэн Ли. Меня так и подмывает ввязаться в дебаты, поскольку я знаю, на чьей она стороне, даже если не понимаю, почему это так важно. Я уверена, что она откликнется на мое участие, но споры из-за комиксов никогда не приносят мне ничего, кроме вспышки гнева, тут же угасающей в апатии, которой отгораживается сестра. Вместо этого я свободной рукой похлопываю ее по коленке. В мою сторону поднимается ее взгляд, но не голова. Лора даже не порывается уменьшить громкость музыки. Я смотрю на нее и жду. Наконец она снимает наушник. Один. Я не обращаю внимания на тяжесть в груди.

– Где Дакки?

– В клетке.

Как будто услышав свое имя через открытое окно комнаты Лоры, попугай кричит:

– Я – Бэтмен.

Я медленно закрываю глаза, позволяя улыбке тронуть мои губы. Лоре понадобился год, чтобы заставить его сказать это. Одно время она пыталась научить его говорить «Халк крушить»[7], когда переметнулась из рядов одержимых DC[8] к фанатам Marvel, но Джейсон стал включать в ее комнате запись со словами «Джейсон такой классный», пока Лора была в школе, и бедная птаха совсем запуталась. Лора спохватилась, когда Дакки заговорил «Джейсон крушить». Улыбка расползается по моему лицу. Джейсону пришлось месяц после этого чистить клетку Дакки. Попугай до сих пор нет-нет да и скажет «Джейсон крушить». Хотя теперь никто не находит это забавным.

Прежде чем она успевает снова вставить наушник, я меняю тему разговора.

– Не успела тебе сказать, но вчера я наконец укротила Дафну.

– Кого?

Я хмурю брови, но это движение неуловимо по сравнению с болью от односложного ответа Лоры.

– Мою машину. – Я слегка киваю подбородком на «Камаро», припаркованный во дворе. – Да ладно, Лор. Ты же была здесь, когда я приехала на ней домой на прошлой неделе. – Вполне возможно, что и сидела на том же самом месте. В последнее время она редко появляется где-либо, кроме крыльца и своей комнаты.

– О.

О. Ее взгляд уже возвращается к телефону, но я останавливаю ее руку, прежде чем она снова берется за наушник. Я и не ожидала от нее такого же сотрясающего дом визга, которым она приветствовала первую машину Джейсона, и не рассчитывала на то, что она повиснет на мне, как обезьянка, умоляя дать обещание первой прокатить ее, но я определенно надеялась на нечто большее, чем скупое «О».

– Знаешь, я назвала ее Дафной в честь персонажа Джека Леммона. Помнишь «В джазе только девушки»? – Это один из немногих фильмов, который нравился нам обеим. Летом, перед арестом Джейсона, мы смотрели его вместе почти каждый вечер. Просмотр кинофильмов – один из побочных эффектов жизни в городе, где поголовье скота выше, чем численность населения, да и я была еще слишком мала, чтобы водить машину. Мне хотелось в миллионный раз смотреть «Золотой лед»[9], а Лора предпочитала новый хит про супергероя. До сих пор ума не приложу, как комедия «В джазе только девушки» стала для нас компромиссом, но это случилось. Дошло до того, что никто из нас не мог заснуть, не посмотрев ее перед сном. Этим летом я не раз предлагала возобновить традицию, но Лора так и не поддержала меня. Ее замкнутое поведение сегодня утром подсказывает, что лучше не соваться к ней с таким предложением.

– Как бы то ни было, теперь я могу водить машину, – говорю я. – Подумываю прокатиться в Walmart[10]. Хочешь со мной? – Скорее всего, в Техасе полно магазинов Walmart, но, как и в случае с йети и здоровой безглютеновой пиццей, мне приходится принять это на веру, потому что единственный известный мне гипермаркет находится в часе езды от нас, в Мидленде. Поездка в Walmart – это круто, и я дразню сестру пресловутой морковкой, надеясь, что приманка сработает. Мне почти стыдно признаться, как отчаянно я хочу услышать в ответ «да». Я даже не пытаюсь скрыть нетерпение в голосе. Тем обиднее, когда она высвобождает свою ладонь из моей руки.

– Обойдусь, мне и так хорошо. – Она снова вставляет в ухо наушник. С таким же успехом я могу быть невидимкой, судя по тому, сколько внимания мне достается.

Я заглядываю ей в глаза. Нет, ей вовсе не хорошо – никому из нас не может быть хорошо. Я ненавижу эту безжизненность, повисшую между нами, а ведь когда-то нас многое связывало. Мне больно видеть, как моя сестра увядает в тюрьме, которую сама же и возвела, в то время как Джейсон по-настоящему томится за решеткой. Я должна достучаться до нее. Страшно подумать, что может случиться, если я оставлю попытки.

– Да бог с ним, с этим Walmart. – Я подвигаюсь к краю сиденья. – Давай что-нибудь придумаем. Что угодно, на твой вкус. – Я бросаю взгляд на экран ее телефона, где высвечивается форум о супергероях. – Выбирай какой-нибудь «Комик-кон»[11] в радиусе ста миль, и мы съездим. – Я не фанат комиксов, в отличие от Лоры. Однажды даже сказала ей, что лучше буду до одури кататься на коньках, чем пойду с ней на фестиваль комиксов. Я лишь слегка преувеличивала. Комиксы – это то, что объединяло Лору с Джейсоном, но не со мной.

Я осознаю свою ошибку. Вижу, как мысли Лоры вслед за моими уносятся туда же – к Джейсону. Кажется, пора сменить пластинку.

– Можно сходить в кино, на каток или в бассейн, а то и просто покататься. Я готова ограбить с тобой банк, лишь бы увести тебя с этого крыльца. – Я выдавливаю из себя смешок в робкой попытке скрыть то, как боюсь за нее, за нас. Как мучительно скучаю по ней.

Но слишком поздно, ничего не изменить. Ее взгляд останавливается на моей футболке цвета лазури и уже облупившемся голубом лаке на ногтях. Она снова ускользает от меня, даже не успевая вернуться в дом.

Я все равно еду в Walmart. С Лорой, конечно, было бы лучше, но то, что она слилась, не должно помешать моим планам. Зная, что пройдет еще пара недель или даже месяц, прежде чем я смогу позволить себе такую затратную поездку, я выжимаю из нее максимум и надолго зависаю в гипермаркете. Брожу по рядам, блаженствую, встречаясь взглядами с незнакомцами, не напрягаясь в ожидании мучительного момента узнавания. Эти люди просто улыбаются – или нет – и идут дальше.

Время за полдень, когда я покидаю магазин, но не тороплюсь ехать домой. Въезжая в Телфорд, я делаю крюк и направляюсь к автомастерской на Мейн-стрит, даже не задумываясь, зачем. Я собираюсь лишь проехать мимо, удостовериться в том, что его там нет. Я почти убеждаю себя в этом, пока мастерская не оказывается в поле зрения. Красный пикап Кэла – теперь Хита – все еще там. Я заруливаю на стоянку и на автомате вылезаю из машины. Кажется, я и с закрытыми глазами могу определить, что это тот самый пикап, но все равно окидываю его взглядом.

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Я оборачиваюсь и вижу мужчину в сером рабочем комбинезоне, вытирающего руки оранжевым носовым платком с узором «пейсли». Его приятная улыбка меркнет при взгляде на мое лицо, а я чувствую неприятную дрожь в животе. Меня больше не узнают повсеместно, но не удивлюсь, если этот механик знает, кто я такая, учитывая, как часто, по словам Хита, Кэл ремонтировал здесь свой пикап. Впрочем, вполне возможно, есть и другое объяснение насупленному выражению его лица. Расправляя плечи, я заставляю себя улыбнуться.

– Да, сэр. Мне просто любопытно, что не так с этим пикапом?

– Он не продается, – отвечает механик без какого-либо намека на улыбку.

Я сглатываю комок подступившей желчи. Он определенно знает, кто я.

– Нет, сэр, я не собираюсь его покупать. Мне просто интересно, почему хозяин до сих пор его не забрал.

Механик делает шаг ко мне.

– Не уверен, что это ваше дело. – Его поведение не назовешь открыто враждебным, но и благодушия в нем ни капли. Все это совершенно неожиданно для меня, поэтому, вместо того чтобы убраться восвояси, я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и снова открываю глаза.

– Вчера я подвозила сюда хозяина этой машины. Вы ждете поступления какой-то запчасти или еще чего?

По его лицу словно растекается пустота, и мне кажется, что я порядком озадачила его.

– Все исправлено. Я согласился подержать машину несколько дней, пока он не заплатит за ремонт.

Я представляю, как Хит топает пешком в жару и под дождем, не имея возможности пользоваться машиной. Так не должно быть, это несправедливо.

– Сколько нужно денег?

Механик колеблется, поглядывая на мой «Камаро», как будто хочет убедиться, что это та самая машина, из которой вчера выходил Хит. Понятия не имею, насколько хорошо этот парень знал Кэла или знает Хита, но догадываюсь, что ему трудно понять, почему Хит имеет со мной дело. Не сводя глаз с Дафны, он сообщает мне стоимость ремонта. Это чуть больше половины зарплатного чека, который я получила накануне. Если честно, даже больше той суммы, с которой я могу расстаться без сожаления.

Механик как будто теряет дар речи, но берет у меня деньги. Вот бы он взял и часть моей вины – но нет.

Глава 5

Пройдя последний круг по льду в вечернюю смену, я ставлю «замбони» – Берту, как ее называю, – в гараж. Все фигуристы давно ушли, и кроме Джеффа, менеджера, я – единственная из сотрудников, кто еще на работе. Уже начало одиннадцатого, и, несмотря на усталость в конечностях, я останавливаюсь и смотрю на лед, теперь гладкий и сияющий, как залитое лунным светом озеро. Улыбка загорается на моих губах и в сердце, когда я вдыхаю чистый прохладный воздух. Кто-то решил, что будет забавно устроить потоп в мужском туалете и мочиться куда угодно, только не в писсуары, так что сегодня мне удалось выйти на лед лишь за рулем Берты, катая ее взад-вперед по катку каждый час. Она медлительна, неуклюжа и старше меня, но возиться с ней куда приятнее, чем оттирать полы от пятен мочи. У меня ноют колени, когда я просовываю голову в дверь кабинета Джеффа.

– Я вычистила хлоркой каждый сантиметр мужского туалета, и лед готов к утренним сеансам. Я собиралась уйти, если тебе больше ничего не нужно.

– Мне нужно, чтобы все мусорные корзины были очи… – Он замолкает, когда я приподнимаю и показываю ему один из двух огромных мешков для мусора, которые тащу за собой.

– Это последние. Я выброшу их в мусорный контейнер на выходе.

Джефф откидывается на спинку стула, размышляя. Ему невдомек, что лысина на его макушке отражает свет потолочных ламп, когда он так делает. Я пытаюсь подавить смешок, и он с прищуром поглядывает на меня.

– В туалете творилось что-то невообразимое.

Я помалкиваю, не решаясь сказать, что после стольких часов, проведенных там за уборкой, мне ли не знать. От меня пахнет так, будто я облилась освежителем для унитаза.

– Ну, теперь там достаточно чисто, хоть ешь с пола, – говорю я, зная, что для него мои заверения не более чем пустой звук.

Джефф, вздыхая, встает с кресла.

– Пожалуй, мне лучше взглянуть одним глазком.

Я с ног валюсь от усталости, так что сил хватает лишь на мимолетную вспышку злости. Я плетусь за ним в мужской туалет и останавливаюсь в дверях, наблюдая за тем, как он осматривает каждый сантиметр сияющего чистотой помещения, как будто сам Папа Римский планирует посещение ледового катка.

Осмотр «одним глазком» занимает минут десять, после чего Джефф соглашается – неохотно – с тем, что туалет в порядке, и разрешает мне уйти. Я уже на полпути к выходу, тащу за собой мусорные мешки, когда он цокает языком, привлекая мое внимание к мусорной корзине из кабинета, которую держит в руках. На дне валяются две бумажки. Я отрываю взгляд от мусорной корзины и смотрю ему в глаза, задавая немой вопрос, не шутит ли он. В ответ он потряхивает корзиной, и она раскачивается из стороны в сторону, как маятник.

– Халтура здесь не пройдет, Брук. Каждая мусорная корзина подлежит ежевечерней очистке, независимо от того, насколько она заполнена. Я не хочу тратить время на проверку качества твоей работы. Мне некогда этим заниматься, и, честно говоря, ты так давно у нас работаешь, что пора бы уже обходиться и без надзора.

Я догадываюсь, что у него на уме: он хочет заставить меня показать ему все мусорные корзины в здании, и, по правде сказать, я за себя не ручаюсь, если он на это пойдет. Да, я получу моральное удовлетворение, но ценой увольнения. Не говоря уже о том, как будет стыдно за меня моим родителям. Они воспитывали меня иначе, учили быть выше этого.

– Прости, – говорю я. – Обещаю, этого больше не повторится.

Он испытывает мое терпение еще несколько долгих секунд, прежде чем одаривает меня самым снисходительным кивком. Я так сильно стискиваю зубы, что боюсь, как бы они не треснули. Вытряхивая из корзины бумажки, я даже возвращаю ее на место рядом со столом, но держу язык за зубами и подхватываю два мусорных мешка, выше меня ростом. Я чувствую на себе взгляд Джеффа, когда направляюсь к двустворчатой двери со своим громоздким грузом. Он и не подумает открыть мне дверь, а я лучше еще раз вычищу туалет зубной щеткой, чем попрошу его. Если мелочностью и придирками, дважды – а иногда и трижды – проверяя за мной работу, он пытается вынудить меня уволиться, я не доставлю ему такого удовольствия. Будь это работа в другом месте, я бы давно ушла, но, пока в Телфорде не откроется еще один каток, мне нужно оставаться здесь.

Я повязываю куртку вокруг талии и плечом толкаю дверь. Душный ночной воздух приятно ласкает мою охлажденную кожу, но ровно полминуты, прежде чем она становится липкой. Это одна из тех ночей, когда мне кажется, будто я обитаю внутри гигантской пасти и сама земля окутана неподвижным дымящимся дыханием после недавнего дождя. Ощущение отвратительное и нисколько не улучшает настроения, пока я, обхватывая мешки руками, волочу их к мусорным контейнерам по знакомой до боли тропинке. Перед глазами мелькает сияющая красная спортивная тачка Джеффа – символ кризиса среднего возраста, – а искушение оставить мешки на капоте чрезвычайно приятно. Я не то чтобы всерьез подумываю об этом, но на душе становится легче.

Мысли немного отвлекают, и носок кроссовки цепляется за трещину в асфальте. Я спотыкаюсь, пытаюсь удержаться на ногах, и тут моя ноша легчает: кто-то забирает у меня один мешок. Я уже готова пробормотать искренние, если не удивленные, слова благодарности Джеффу за то, что он решил мне помочь, когда, поднимая глаза, упираюсь взглядом в лицо – но не моего менеджера, а Хита.

Я не могу найти ни одного объяснения его появлению здесь, поэтому таращусь на него, оценивая рост и стать. Он не гигант и не доходяга, в нем всего в меру. Стоя перед ним, я не чувствую себя лилипуткой – как это часто бывает при моем-то невеликом росте в метр шестьдесят два – или неуклюжей, как порой мне кажется, поскольку фигурное катание добавило мышечной массы моему в общем-то миниатюрному телу. Если бы я стояла на коньках, наши глаза оказались бы на одном уровне; а так мне приходится смотреть на него снизу вверх, отчего я испытываю легкую дрожь, несмотря на ночную духоту. Пока я не замечаю выражение его лица. Взгляд серых глаз жесткий, челюсть напряжена, поэтому черты лица кажутся резкими, словно высеченными из камня. Такое впечатление, будто он злится и в то же время старается держать себя в руках. Эффект несколько смазан, учитывая, что он только что спас меня от неминуемого падения в кучу мусора.

Он переводит взгляд на другой мешок, который я все еще держу в руках. Он ничего не говорит, но, в отличие от Джеффа, не колеблясь, забирает у меня поклажу, чему я и не противлюсь. Меня вдруг пронзает мысль, что Хит как раз из тех, кто открывает перед дамой дверь и выдвигает стул, и я готова поспорить, что он произносит «мэм» и «сэр» так же непринужденно, как это делал его брат.

Он огибает угол здания и, ныряя в темноту, бросает оба мешка в мусорный контейнер, стоящий неподалеку. Но возвращается не сразу и даже не смотрит в мою сторону. Вот тогда меня прошибает пот.

Произойди это чуть раньше, когда каток еще был открыт, я бы попробовала убедить себя в том, что наша встреча здесь – чистая случайность. Но в столь поздний час, когда все закрыто, когда я помню, как он злился в прошлый раз, такое объяснение вряд ли прокатит. Именно эта мысль удерживает меня от того, чтобы последовать за ним, и я предпочитаю остаться на освещенной парковке.

– Как ты узнал, что я здесь? – Вопрос едва успевает сорваться с языка, а я уже знаю ответ. Ведь сама рассказала ему историю о том, как его брат разрешил мне сесть за руль своего пикапа, чтобы добраться до катка, где я работаю. Полагаясь на удачу, он мог предположить, что я по-прежнему здесь тружусь. На самом деле мне следовало бы задать другой вопрос: почему он ждал, пока закроется каток и я останусь одна на пустынной парковке, чтобы подойти ко мне?

Когда он наконец встречается со мной взглядом, я вижу, как играют у него желваки, и догадываюсь, что он пришел вовсе не для того, чтобы поблагодарить меня за ремонт пикапа – да я и не ждала от него благодарности. Мое сердце бьется сильнее, когда он подходит ко мне, словно крадучись, и останавливается на краю освещенного пятачка парковки, где я все меньше чувствую себя защищенной. Он вытаскивает что-то из кармана и протягивает мне в сжатом кулаке.

Деньги.

Глава 6

– Здесь вся сумма, – произносит Хит тоном холодным, как лед, с которого я только что ушла. – Пересчитай.

Я сглатываю, прежде чем ответить, и мой голос звучит куда теплее.

– Тебе вовсе не нужно возвращать мне деньги.

Хит понижает голос, но говорит с большей горячностью, наклоняясь ко мне. Его темно-каштановые волосы падают на скулы, серые глаза ловят отражение огней и как будто вспыхивают.

– Мне не нужно, чтобы ты платила за ремонт моей машины.

От него веет агрессивностью, так что у меня мурашки бегут по коже и я теряюсь, не зная, что сказать. Мне не привыкать к враждебности со стороны знакомых и даже совершенно незнакомых людей. Поначалу я принимала это как должное – а что еще я могла сделать, когда все вокруг стали говорить ужасные и злобные вещи о моем брате и гадости о моих родителях и сестре, которой тогда едва исполнилось тринадцать? Моим первым побуждением было броситься на защиту нашей семьи от любых коварных – и, как мне казалось в то время, совершенно необоснованных – измышлений, распространяемых теми, кто прежде улыбался нам при встрече. Я не позволяла даже более мягким и сдержанным вопросам и сожалениям от моих тогдашних друзей поколебать мою твердую, несокрушимую веру в брата и его невиновность. Весь месяц, с той самой ночи, когда арестовали Джейсона, до его первого появления в суде и последующего предъявления обвинения, я стояла за него горой, не позволяя никому бросаться намеками и тем более говорить дурно о моем брате. Я считала и до сих пор считаю его арест ошибкой; улики – притянутыми за уши либо ложными. Мой брат не убийца. Я бы предпочла нажить себе врага в каждом из своих друзей, чем хоть на секунду поверить в то, что мой брат способен отнять чью-то жизнь.

Так и случилось.

Когда мой тогдашний бойфренд попытался заставить меня «посмотреть правде в глаза», прочитав какую-то статью в интернете, где, предположительно, содержалась утечка информации из полицейского отчета, я резко одернула его и впервые в жизни была близка к тому, чтобы ударить человека. Слухи об этой стычке быстро распространились среди наших друзей, подкрепляя усиливающиеся подозрения в том, что склонность к жестокости и убийству – это у нас семейное.

Когда Джейсон признал себя виновным, чудовищная реальность сокрушила мой мир. В тот день я застыла в зале суда, наблюдая за прощальным взглядом Джейсона, обращенным на нашу рыдающую мать, прежде чем его вывели за дверь, куда мне уже хода не было. Тогда я отвернулась, чтобы брат не видел моих слез – сдерживать их я больше не могла. В то время как почти все вокруг радовались факту, что свершилось правосудие и убийца наказан, на моих глазах уводили человека, которого я любила больше жизни, в наручниках после признания в немыслимом преступлении, пусть даже пришлось согласиться с тем, что он виновен.

И не важно, что мои тогдашние друзья могли попытаться утешить меня, если бы я позволила. Я им этого не позволила. Я отмахивалась от настороженных и печальных взглядов, не делая между ними различия, пока и вовсе не перестала их замечать.

Но Хит не такой, как все, и я вижу эту разницу. Я для него не просто житейская история; я для него – ночной кошмар, глубоко личный, от которого никому из нас не скрыться, просто перейдя на другую сторону улицы. Он не сочувствует мне, и он меня не боится. Мне нечем защититься от того, что я вижу в его лице. Он бьет наотмашь, даже не прилагая к этому никаких усилий.

Он вскидывает руку и, стоя вполоборота, снова поворачивается ко мне. Его волевой подбородок напряжен.

– С чего ты взяла, что мне от тебя что-нибудь нужно? Ты не подумала, что лучше я буду ходить пешком до конца жизни, чем ездить на автомобиле, отремонтированном за твой счет?

Боль разливается во мне, но я хлопаю ресницами, прогоняя подступающие жгучие слезы. Я не стану снова плакать перед ним. Это осталось в прошлом, когда я надеялась, что он способен на то, чего, по-видимому, не дано никому в нашем городе: смотреть на меня и не видеть моего брата.

– Я всего лишь хотела помочь.

– Ты, – выдавливает он из себя, почти не разжимая губ, – не смеешь меня жалеть. И, черт возьми, не смеешь использовать меня, чтобы облегчить себе жизнь. – Он швыряет деньги мне под ноги и поворачивается, чтобы уйти.

Я и сама уже готова броситься к припаркованной неподалеку Дафне, но совершаю ошибку, провожая взглядом Хита. Я вижу пикап и тут же вспоминаю его брата, думая о том, что моя боль – ничто в сравнении с тем, что испытывает Хит.

– Ты не можешь облегчить мне жизнь, – кричу я ему вслед, и мой голос звучит гораздо тверже, чем я ожидала. Он уверенный и сильный, чего нельзя сказать обо мне.

Хит резко останавливается и оборачивается, но не делает ни шага в мою сторону.

Я ни в чем не виню Хита или его семью. Они вправе презирать все, что связано с моим братом, включая меня. Я навещаю брата в тюрьме, где вездесущие охранники тут как тут, стоит мне только попытаться хотя бы взять его за руку. Но единственное место для свиданий Хита с его братом – кладбище, где он может прикоснуться к Кэлвину только через надгробие.

Какое тут может быть сравнение?

– «Лучше» мне не будет. – Я стараюсь не дышать слишком глубоко, чтобы не выдать внутренней дрожи. – Я бы никогда не использовала тебя, даже если бы облегчение было возможно.

Хит меняется в лице, из него словно выкачали воздух. В этот миг он так похож на своего брата, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, будто в груди застряла птица и отчаянно бьется, пытаясь вырваться на волю.

– Вчера ты видел, как я смеялась. Я только-только научилась водить «механику», и это был первый раз, когда я не заглохла. Ты застал всего лишь момент, и я не хочу, чтобы ты думал, будто мне все равно и что в моей жизни все замечательно. Это далеко не так. – Птица в груди совсем обезумела. Если бы я опустила взгляд, то наверняка бы увидела, как сотрясаются ребра от ударов ее тельца. – Я все время думаю о своем брате, о твоем брате и знаю, что боль никогда не пройдет.

Он слегка напоминает призрака в свете фонарей, проникающем с парковки, и тени эмоций, в которых мне пока не разобраться, мелькают на его лице. Я не могу двинуться с места под его взглядом. Вместо этого я наклоняюсь и начинаю собирать деньги, разбросанные по земле. Делаю это медленно, хватая зараз по одной бумажке.

– Мне не следовало платить за ремонт твоей машины. – Сама не знаю, почему мне в голову не пришло, что он может вот так вспылить, решив, будто я пытаюсь отчасти искупить свою вину или даже вину Джейсона.

Он отвечает без малейшего колебания.

– Да, не следовало. – И добавляет после паузы: – Я вчера не заметил, что ты смеялась.

Я поднимаю взгляд, и сердце норовит подпрыгнуть следом за ним.

– Не заметил?

Он качает головой, и я хмурюсь.

– Но ты выглядел таким сердитым.

– Последний раз я видел тебя в зале суда. – Этим все сказано. Моя реакция, хотя и иного рода, тоже была спонтанной, когда я увидела его на дороге.

– Знаешь, ты мог бы просто вернуть деньги переводом через мастерскую. Совсем необязательно было выслеживать меня.

– Знаю.

– Так хотелось выместить на мне злость? – спрашиваю я, уже зная ответ.

И снова без колебаний:

– Да.

Я все еще пытаюсь дотянуться до единственной оставшейся купюры. Птица в груди делает последнюю попытку освободиться, прежде чем падает неподвижным грузом прямо под сердцем.

Позади меня хлопает дверь, и голос Джеффа разносится по почти пустынной парковке.

– То же самое ты говорила и в прошлый раз. Давай, Энджел. Пропустим по стаканчику. Еще не так поздно. – Плаксиво-умоляющие нотки в его голосе обрываются, когда он видит меня.

– Брук? Что ты здесь делаешь до сих пор?

Я выстреливаю взглядом в сторону Хита, но за пикапом его не видно. В свое время Джефф был одержим подробностями убийства Кэла. Он бы сразу узнал Хита. При мысли о том, что он застукает нас вместе, накатывает тошнота, но тут же быстро отступает.

– Да закопалась с мусорными мешками, – говорю я Джеффу, подбираю последнюю купюру и выпрямляюсь. – Но все в порядке. Я уже ухожу.

– Брук. – В голосе Джеффа проскальзывают нотки страха и упрека, как будто я держу заряженный пистолет. – Что у тебя в руке? – Он оборачивается на здание, потом переводит взгляд на меня, что выглядит довольно комично. – Ты… ты украла деньги из кассы?

Глава 7

– Что? — Я взрываюсь возмущением, чего никогда не позволяла себе с Джеффом. – Нет, послушай… – Я пытаюсь объяснить, что это деньги с моей последней зарплаты, хотя чисто технически это деньги Хита.

Джефф смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и я догадываюсь, что мысленно он уже признал меня виновной.

– Сколько ты взяла, Брук?

С таким же успехом он мог бы влепить мне пощечину, и я бы не почувствовала себя более ошеломленной. Я смотрю на купюры, зажатые в руке, потом перевожу взгляд на Джеффа.

– Ты обвиняешь меня в краже, а потом подкарауливаешь, чтобы застукать за пересчетом денег? – Я пытаюсь вложить в свой голос как можно больше скепсиса, но Джефф, очевидно, невысокого мнения не только о моей морали, но и об интеллекте. Выражение его лица остается бесстрастным.

– Джефф. – Я выжидаю немного, чтобы убедиться, что он меня слышит, а не погружен в фантазии, где увольняет меня и получает особую благодарность от полицейского управления за поимку вора. – Ты же сам закрывал кассу. Пересчитал всю наличность, я видела. – У меня вырывается смешок, и это моя ошибка. Я-то надеялась обезоружить и разубедить его, но Джефф вскидывает брови, как будто я уже призналась.

Где-то в подсознании звучит паническая нотка, и это заставляет меня забыть, что мы с Джеффом не одни на парковке.

– Ты оставил дверь кабинета открытой. – Я вскидываю руку, показывая на здание. – И я все видела, пока заливала лед. Я не… – Волнение нарастает, и я никак не могу подобрать нужное слово. – Я в жизни никогда ничего не крала.

Джефф оставляет мою реплику без внимания и, не сводя с меня глаз, как будто опасаясь, что я сбегу, бросает в трубку:

– Короче, я не смогу с тобой встретиться сегодня. У меня на работе кража, придется разобраться кое с кем из сотрудников.

Я шумно выдыхаю, все еще не в силах поверить в реальность происходящего. Сказать по правде, я удивлена не столько тем, что Джефф обвиняет меня в воровстве – наконец-то найден предлог для моего увольнения, – сколько тем, что он не провернул нечто подобное раньше.

Невероятно. С первых дней работы я считалась образцовым сотрудником, но он все время дает понять, что делает мне одолжение, позволяя убирать туалеты и выносить мусор. Он тут совсем ни при чем. Я держусь за эту работу, потому что после астрономических счетов за услуги адвокатов Джейсона не могу себе позволить оплачивать посещение катка. Я согласна делать черную работу, несмотря на то что Джефф обращается со мной так, будто единственная разница между мной и моим братом-заключенным в том, что он уже сидит, а я еще нет.

Думаю, даже мои родители не осудили бы меня, покажи я сейчас характер, но приходится сдерживаться. Я знаю, что любой демарш ни к чему хорошему не приведет. Если Джефф хочет покрасоваться в роли босса перед своей собеседницей, моя истерика лишь разозлит его еще больше.

– Я ничего не брала и сейчас хочу пойти домой.

В нем проступает жесткость.

– И я просто должен поверить тебе на слово только потому, что ты из такой законопослушной семьи?

Перед глазами расплываются пятна. Черные и красные, они застилают поле зрения, пока Джефф и парковка не исчезают полностью.

– Я не воровка. – Мой голос не громче шепота, и я, наверное, единственная, кто его слышит.

Джефф порывается сунуть телефон в карман, но замирает и переводит взгляд с трубки на меня, после чего подбоченивается, выпячивая грудь.

– У тебя два варианта, Брук. Мы можем вернуться в офис, и я пересчитаю деньги в сейфе, или я вызываю полицию, и пусть они сами с тобой разбираются. Думаю, они не станут церемониться, когда узнают, что ты из семьи Ковингтонов. Возможно, они предпочтут забрать тебя в участок и там все выяснить. – Джефф театральным жестом отпирает и широко распахивает дверь. – Что выбираешь?

Выбор у меня невелик, и Джефф это знает. Впрочем, это его не останавливает, и он нарочито вздыхает через каждые несколько шагов, пока я плетусь следом за ним. Тяжелая металлическая дверь закрывается за нами, и на мгновение темнота становится такой густой, что как будто вливается через горло прямо в легкие, но вот зажигается свет, и я щурюсь, ослепленная ярким сиянием. Мы стоим на пороге кабинета, и Джефф открывает дверь.

– Не так я планировал закончить этот вечер, Брук. – Но он упивается происходящим. Дверь кабинета распахнута. – Вперед. Быстро.

Я охотно захожу внутрь, зная, что никакой кражи денег не было. Он может сколько угодно извращаться в своих догадках. Я не совершила ничего плохого.

Но доказывать это Джеффу – легче сказать, чем сделать. Я вынуждена наблюдать за тем, как тщательно он пересчитывает дневную выручку, раскладывая банкноты на столе аккуратными стопками. Его руки заметно трясутся, когда дело подходит к концу. Убедившись, что все деньги на месте, он поднимает на меня взгляд, и я смотрю на него с каменным выражением лица. Вместо того чтобы извиниться, Джефф сгребает деньги в кучу и принимается пересчитывать заново, поплевывая на пальцы.

– Я же сказала, что ничего не брала.

Он делает вид, будто и не слышит меня; вместо этого пересчитывает купюры по второму и даже третьему разу. Джеффу требуется минут двадцать, чтобы осознать, что я не обчистила кассу, которую он ранее самолично закрыл. Я уверена, он уступает, понимая, насколько нелепо будет выглядеть, если даст делу ход, а вовсе не потому, что верит в мою невиновность.

Я заслуживаю извинений. Но вместо этого получаю сокращение количества смен.

– Ты не можешь этого сделать! – восклицаю я. Каток находится довольно далеко от моего дома. Три смены в неделю, которые он намерен мне предложить, едва покроют расходы на бензин и автомобильную страховку, и при этом я буду лишена возможности приходить кататься в выходные дни.

Джефф вскидывает брови, глядя на меня с другой стороны стола.

– Не понял?

– Только мы с Хосе умеем управлять Бертой – то есть «замбони», – а он не вернется сюда после операции на бедре через неделю. – Слова слетают с моих губ, и меня захлестывает облегчение. Хосе работал на «Полярном» с самого открытия катка в 1965 году, и он единственный из всех сотрудников, кого я не сочла нужным исключить из своего круга общения. Это он научил меня управлять Бертой, и впервые с тех пор, как он рассказал мне о предстоящей операции и переезде в Тампу к дочери, я испытываю что-то помимо грусти.

Улыбка на лице Джеффа заставляет меня запнуться.

– Нет, это всего лишь означает, что я найму другого водителя и техника. – Улыбка расползается. – Конечно, если ты поищешь работу в другом месте, я не стану поднимать вопрос о краже.

– Но я ничего не крала!

Джефф поджимает пухлые детские губки. Я не жестока по натуре, но знаю, что могу запросто сбить эту ухмылку с лица Джеффа и не почувствовать ничего, кроме удовлетворения.

– Полагаю, ты сделаешь правильный выбор, Брук. И каков же он будет?

Глава 8

Разозлившись, я смахиваю слезу тыльной стороной ладони, когда снова выхожу в ночную духоту. Три смены в неделю, меньше тридцати часов. Дорога до катка и обратно занимает сорок пять минут. Допустим, я больше никуда не буду ездить на машине и не стану тратить деньги ни на что, кроме бензина и страховки – сколько раз в неделю я смогу позволить себе приезжать сюда? Голова моя забита цифрами и подсчетами, когда я замечаю Хита возле капота его автомобиля.

Я замедляю шаг, но всего лишь на мгновение, и решительно двигаюсь дальше. В конце концов, он мог бы сказать что-то Джеффу, хоть несколько слов в мою защиту; объяснить, откуда деньги, и Джефф отстал бы от меня. Но он этого не сделал. Он смотрел, как меня обвиняют и оскорбляют, и молчал.

Я не сбавляю хода, даже когда вижу, что Хит направляется в мою сторону. Плевать, что он обо мне думает. Мне вообще должно быть все равно, что думают обо мне другие, и все-таки глаза щиплет, и, чем ближе он подходит, тем труднее сдержать слезы. Я подхожу к Дафне, несколько опережая его. Ясно даю понять, что не хочу с ним разговаривать, вставляю ключ и поворачиваю его в замке зажигания. Хит останавливается всего в паре шагов слева от меня, наблюдает, но молчит. Похоже, он не собирается уходить.

– Что? – огрызаюсь я, не скрывая еле сдерживаемый гнев, и слегка качаю головой, прежде чем бросаю на него взгляд. – Чего тебе?

– Ты потеряла работу?

Я фыркаю и распахиваю дверь, тем самым возводя барьер между нами. В те два раза, что мы виделись, ему не терпелось поскорее отвязаться от меня. А теперь он стоит столбом – мне что, таранить его машиной, чтобы заставить сдвинуться с места? Я впиваюсь пальцами в край двери.

– Ты это хочешь услышать? Что меня уволили? – Я срываю маску безразличия, глядя ему в лицо. – Чего ты здесь торчишь? Хочется снова накричать на меня? Может, прокатишься со мной до дома, чтобы наорать и на мою семью? Что? Говори! – Мой взгляд, почти безумный, мечется по его лицу, в то время как его взгляд тверд и неподвижен. – Чего ты хочешь от меня, Хит?

Он делает вдох, такой глубокий, что натягивается на груди хлопковая ткань футболки. – Ничего мне от тебя не нужно.

– Так уж и ничего? – Я смотрю на его руку, придерживающую дверь. Думаю, он схватился машинально, но руку не убирает. – Меня не уволили. – Я наблюдаю за выражением его лица, гадая, увижу ли проблески облегчения. В животе как будто что-то переворачивается. Ума не приложу, в чем дело; знаю только, что хочу избавиться от этого чувства.

– Не понимаю тебя, – продолжаю я. – Прежде ты вел себя так, будто тебе физически больно даже дышать со мной одним воздухом. И подвозить тебя не нужно, и деньги мои ты швыряешь мне под ноги. Тебя воротит от одного моего вида, и это еще мягко сказано. Так почему же ты до сих пор здесь? Чего еще ты хочешь? Просто скажи, потому что сегодня у меня был не лучший день и мне вовсе не хочется, чтобы меня снова застукал здесь мой босс. – Я выдыхаю оставшийся в легких воздух и жду, но Хит по-прежнему смотрит на меня, хмуря брови, хотя кажется, что это дается ему нелегко. – Ладно, – говорю я, забираясь обратно в машину.

– Постой, черт возьми.

Я застываю на полусогнутых ногах, только на этот раз не думаю, что его резкий тон адресован мне. Выпрямляясь, я вижу, что его глаза крепко зажмурены. Опуская взгляд, замечаю, что его рука все еще покоится на дверной раме – нет, не покоится, а придерживает дверь.

– Мне надо было вмешаться и сказать кое-что твоему боссу. Раньше. Я виноват, прости.

Я боюсь дышать. Хит Гейнс только что попросил прощения у меня, сестры Джейсона Ковингтона. Есть в этом что-то неправильное, как ни крути. Я стараюсь не дрогнуть и выдержать взгляд Хита, когда он открывает глаза, и произношу то, что кажется таким же неправильным, как и его извинения.

– Спасибо.

Хит слегка вздрагивает и пытается это скрыть, но я успеваю заметить. Почувствовать. В следующее мгновение он убирает руку с двери машины и отступает на шаг.

– Ты говорила что-нибудь своим о том, что мы виделись на днях?

– Да, – отвечаю я, с чувством вины вспоминая обещание, которое дала маме и теперь нарушаю. – А ты?

– Нет.

Умно. А, может, он просто добрее, чем я умею быть.

– Мне не следовало рассказывать. В моей семье не говорят… ни о чем.

– А мои говорят, – произносит Хит. – Не о том, как сейчас, просто… – Он замолкает так надолго, что кажется, будто и не закончит мысль. Сглатывая, явно с трудом, он все-таки продолжает. – О том, как было раньше. Как если бы Кэл не ушел.

– А мои ведут себя так, словно Джейсона никогда и не было. – У меня сжимается горло от боли признания.

Все в нашем общении выглядит странным. Моя реакция на Хита, его отношение ко мне. Мы так и стоим возле машины, в нескольких шагах друг от друга, в то время как любой другой в нашей ситуации уже давно бы уехал. Во мне сидит такое желание – нестерпимое – броситься за руль Дафны и умчаться как можно быстрее и дальше от этого парня. Но точно так же мне хочется остаться здесь. Я не могу примирить эти два импульса, и все же тот, что призывает остаться, побеждает. Единственное, что заставляет меня ворочать языком, так это сознание, что Джефф может выйти в любую минуту, и я не шутила, когда говорила о желании избежать этой встречи.

– Мне нужно ехать…

– Помнишь место, где сломался мой грузовик? Возле пруда Хэкмена? – произносит Хит. – Там недалеко от дороги большой дуб, вниз по…

– …я знаю, – тихо подхватываю я. Мы встречаемся взглядами, и у меня такое чувство, будто он просит разрешения говорить и дальше, вместе с тем умоляя заткнуть ему рот. Я сглатываю. – Там хорошо после полудня, когда не так жарко. – Взгляд Хита прикован к моему лицу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не съежиться.

– Как на следующий день после дождя, – говорит он.

Я киваю, зная, что не следовало бы. Все, что мне остается, это гадать, смогу ли я когда-нибудь смотреть на него, не чувствуя боли.

Меня не отпускают эти мысли, даже когда он возвращается к своему пикапу, а я устраиваюсь за рулем Дафны.

Глава 9

– Я справлюсь!

Я не могу сдержать усталый смешок, когда смотрю на Мэгги, которая со знанием дела подводит глаза, сидя за туалетным столиком у окна своей спальни. В то утро я валяюсь на ее кровати, пока она снимает учебный ролик по макияжу для своего YouTube канала, Эрудитка, где публикует бьюти-видео и книжные обзоры. Ее нынешнее творение – интерпретация обложки книги «Весь этот мир» Николы Юн. Кажется, будто ее глаза утопают в море ярких полевых цветов, прорастающих сквозь кожу. Эффект потрясающий.

– Но это не гламурная работа, – предупреждаю я.

Она смотрит на меня через зеркало, отвлекаясь от прорисовки миниатюрной фиолетовой бабочки на верхней скуле.

– Пилот «замбони». Звучит, а?

У Мэгги пунктик насчет машин, да и вообще всего, что имеет рулевое колесо. Шустрые, тихоходные, большие, маленькие, любые агрегаты – она не делает между ними различий. Впервые увидев меня за рулем Берты, она буквально извелась от зависти. Доверить ей ключи от Берты, возможно, безопаснее, чем пустить ее за руль Дафны, учитывая, что за первый год водительской практики она угробила уже две машины. Мэгги объясняет это тем, что ей порой трудно сосредоточиться, однако я все-таки склонна думать, что в этом лихачестве выражается ее обида по отношению к отцу, профессиональному автогонщику и каскадеру. В любом случае, единственный трюк, который Берта может выкинуть, – это случайно пролить на лед гидравлическую жидкость.

– Мне плевать, что придется стать уборщицей туалетов с минимальной зарплатой, – продолжает она, – если я получу шанс наконец-то сесть за руль Берты. Хочешь такую же? – Она показывает на свою бабочку, и я киваю в знак согласия. Она останавливает видеокамеру и подвигается на скамейке, освобождая место рядом с собой, а потом усаживает меня лицом к себе, как ей удобно. В считаные минуты на моей щеке появляется бабочка-близнец, хотя у меня она голубая, а не фиолетовая. Мне даже не пришлось просить изменить цвет, вот какая удивительная у меня подруга. – И, кстати, о дерьме. Тебе больше не придется противостоять Джеффу в одиночку… – Ноздри Мэгги раздуваются, когда она произносит его имя. Даже упоминание о Берте не остудило ее пыл после того, как я рассказала о вчерашней выходке Джеффа. – Теперь, когда я тоже там работаю.

Я отвечаю не сразу. Как здорово, что Мэгги будет рядом, если только Джефф из вредности не поставит нас в разные смены. Возможно, он просто назначит меня на постоянное дежурство в туалетах. Но она, скорее всего, услышит от коллег, почему они меня сторонятся.

И узнает о Джейсоне.

– Вижу, ты совсем не пользуешься бронзатором, который я тебе дала? Боже, твоя кожа стала на пять оттенков бледнее. – Она выхватывает гигантскую кисть из стеклянной банки на туалетном столике и принимается возвращать «жизнь» контуру лица. – Так-то лучше, – удовлетворенно кивает она. – Ты больше не выглядишь как отлученная от фигурного катания.

– Бронзатор творит чудеса, – повторяю я любимое изречение Мэгги, хотя предпочла бы вернуть лицу прежний цвет. Мне не хочется думать о том, что я стану делать, если Мэгги узнает правду о моем брате и я потеряю то хорошее, что осталось в моей жизни. – Но управлять Бертой – это лишь маленькая часть работы. По десять минут каждый час, а остальные пятьдесят минут придется вкалывать уборщицей.

– И это говорит девушка, которой платят за то, чтобы она каталась на Берте. – Мэгги протягивает мне два тюбика с блеском для губ на выбор. Я останавливаюсь на персиковом оттенке и стараюсь не шевелить губами, пока она колдует над ними.

– Я говорила, что максимальная скорость Берты – девять миль в час[12] и обычно я не выжимаю и половины? При скорости выше четырех миль можно поцарапать лед. На самом деле все не так круто, как ты думаешь. Нужно быть предельно точной, проходя круги, чтобы они не перекрывали друг друга, но и не оставлять проплешин. Надо регулярно смазывать и затачивать лезвия. Постоянно следить за уровнем гидравлической жидкости и воды, и даже если ты все делаешь правильно, бывает, что лед начинает ползти – буквально коробится, – если температура воды слишком низкая. К тому же надо иметь в виду, что Берта – совсем старушка и иногда капризничает, так что приходится самой выходить на лед со скребком и ведрами воды. – Я разминаю плечи, вспоминая, как мне досталось в прошлый раз, когда Берта встала.

– Если бы я не знала тебя лучше, то подумала бы, что ты не хочешь, чтобы мы работали вместе. – Мэгги произносит это без тени подозрений или обиды, даже не догадываясь, насколько правдивы ее слова. Закрывая тюбик с блеском для губ, она кладет его на колени и смотрит на меня, наклоняя голову то ли озадаченно, то ли озабоченно. – Почему мне приходится убеждать тебя в том, что это хорошая идея? Сама подумай: любимая подруга рядом с тобой, в твоем самом любимом месте, и я могла бы отснять наконец твой ролик для кастинга, чтобы ты получила свою самую любимую работу. Разве это не круто?

Год назад я бы сказала, что круче не бывает. Теперь, когда все эти заманчивые предложения сливаются воедино, у меня чувство, будто я пытаюсь дышать сквозь толстое колючее одеяло. «Истории на льду» – так называется НАЦИОНАЛЬНОЕ ледовое шоу. Может, это и не Олимпиада, но все равно грандиозный проект, особенно для меня. Каждый год фигуристы со всей страны отправляют видеоролики на кастинг, и теперь, когда мне семнадцать, я наконец-то имею право послать свою заявку.

Я пытаюсь улыбнуться вместе с Мэгги, но, кажется, моя усмешка больше похожа на гримасу.

– Я еще не решила, буду ли участвовать в кастинге. – Мы уже десятки раз обсуждали на все лады «Истории на льду», с тех пор как Мэгги обнаружила закладки на рабочем столе моего ноутбука, и все эти разговоры непременно заканчиваются моими одинаково уклончивыми ответами. Она никогда не злится; просто отступает и чуть позже снова идет в атаку. И я знаю, что атаки продолжатся, пока она не победит. Такая настырность здорово помогла Мэгги, когда она создавала свой канал на YouTube и училась кататься на коньках, а вот мне ее не хватает, когда дело доходит до откровений, к которым я пока не готова.

– Это самая глупая вещь, которую ты когда-либо произносила. Официально тебе заявляю. – Мэгги перекидывает ногу через скамейку, словно седлая ее, поворачиваясь лицом ко мне. – Нам это вполне по силам. Ты будешь исполнять свои пируэты, а я сделаю тебя похожей на ослепительную принцессу. – Она кивает на кинооборудование, подключенное к компьютеру. – Они не смогут тебе отказать. А на будущий год, окончив школу, ты уже будешь гастролировать по стране в составе национального ледового шоу! Я имею в виду, жизнь на льду и будет твоим заработком. Скажи, разве это не самая блестящая перспектива из всех возможных?

Это так, но я вынуждена нацепить притворную улыбку и сохранять ее, пока Мэгги разглагольствует о том, как близка я к работе мечты, не догадываясь, что мне не видать ее как своих ушей.

Однажды ступив на лед, я сразу поняла, что принадлежу ему навсегда. Всю жизнь, сколько себя помню, я каталась на коньках, и не было ни минуты, когда бы я не испытывала счастья при одной только мысли об этом.

Мы с папой мотались в Одессу пять раз в неделю, проводя в дороге по три часа, но уперлись в стену, когда мне исполнилось тринадцать и тренер сказала, что пора определиться с целями: если у меня серьезные устремления, пяти тренировок в неделю категорически недостаточно. Расписание, которое она предложила, и соответствующая стоимость занятий повергли моего отца в уныние, и он молчал всю дорогу домой. Я помню, как родители обсуждали это в тот вечер. Папа говорил, что готов поискать подработку, мама предлагала взять еще один кредит под залог дома. Я нисколько не сомневаюсь в том, что они нашли бы способ выкрутиться, будь на то моя воля, но мысль о том, что придется взвалить на семью такую огромную финансовую ношу и переехать жить к тренеру, чтобы целиком и полностью отдаться фигурному катанию, повергала меня в ужас.

Я любила лед, но свою семью любила гораздо больше. И всегда буду любить.

Поэтому мы сказали «нет», и трехчасовые поездки в Одессу и обратно для занятий с тренером мирового класса на частном катке сменились сорокапятиминутными марш-бросками на городской каток «Полярный», где я училась у кого попало и чему попало. Я отпустила великую мечту – которую, возможно, просто выдумала – и предпочла то, что обещало позволить двум половинкам моего сердца – семье и фигурному катанию – биться в унисон. Именно тогда мы стали следить за «Историями на льду» и лелеять надежду на то, что после окончания школы я смогу поступить туда и сделать карьеру.

Я просматривала в Сети видеоролики с кастинга фигуристов и ночи напролет продумывала свой мини-спектакль, запись которого смогу отослать, когда мне исполнится семнадцать. Но день рождения пришел и ушел, и я отказалась от своей затеи. Потому что к тому времени, как мне исполнилось семнадцать, все изменилось.

Джейсон покинул нас.

Моя семья разбилась вдребезги.

И мечты больше не вписывались в тот кошмар, в который превратилась наша жизнь.

Я не готова – единственная отговорка, придуманная мною для Мэгги. И готовности во мне все меньше с каждым разом, когда я навещаю брата в тюрьме, когда мама, возвращаясь домой, уходит плакать к себе в комнату, когда папа часами торчит в своей мастерской, не прикасаясь к инструментам, когда Лора молчит целыми днями, пока я не заставлю ее поговорить со мной.

Когда я пытаюсь удержать нас вместе и все больше отрываюсь от своей семьи.

Снаружи грохочет гром, пугая нас обеих. Мэгги выглядывает в окно и хмурится на тучи, застилающие небо.

– Ты серьезно, Техас? Я вроде как снимала ролик на солнце. – Она плюхается на скамейку рядом со мной, в то время как свет в комнате тускнеет. – Думаю, это пройдет раньше, чем поплывет мой грим? Мне же надо отснять этот лук. – Она неверно истолковывает тошнотворное выражение моего лица и вздыхает. – Ладно. Поговорим о твоем кастинге позже. – Она тянется за салфеткой для снятия макияжа и вглядывается в затененное лицо. – Левый глаз все равно уже смазан.

Обычно я завороженно наблюдаю за тем, как она стирает с лица изысканный макияж. Но в этот раз смотрю в окно на унылые серые облака, несущиеся по небу. Вдалеке повисают нити дождя.

Завтра Хит придет к дереву у пруда Хэкмена.

А я не приду.

Я буду с братом.

Глава 10

Одиночный стук в дверь моей комнаты в субботу утром – как сигнал будильника для меня. Глаза мигом распахиваются от тихого звука, тело напрягается, как будто вокруг моей кровати марширует целый духовой оркестр, а не мамины шаги шуршат мимо спальни Лоры, чтобы ее не потревожить. Хотя мама и старается двигаться бесшумно, ступеньки лестницы поскрипывают, когда она на цыпочках, крадучись, спускается на кухню.

На мгновение мне кажется, что я не смогу подняться с постели. Я неплотно задернула шторы на ночь, так что веселое утреннее солнце – яркое и ясное после вчерашнего дождя – светит в окна по обе стороны моей кровати, отражаясь от полок, которые смастерил для меня папа, где пылятся медали и трофеи, когда-то добытые мной на льду. День обещает быть чудесным, а я уже хочу, чтобы он закончился.

Каждую субботу одно и то же – смешанное чувство страха, сковывающее по рукам и ногам, и тоска, сжимающая сердце. Сегодня у меня свидание с братом. Пройдя бесконечные проверки безопасности, обнюханная натасканными на наркотики собаками, бесцеремонно ощупанная охранниками, я сяду напротив него за стол в комнате для свиданий ровно на два часа – два часа из ста шестидесяти восьми, что он проводит в тюрьме каждую неделю. Я притворюсь, будто не замечаю других заключенных с их посетителями и охранников, выкрикивающих предупреждения, если мы слишком близко наклоняемся друг к другу. Мне придется все время улыбаться и убеждать нас обоих в том, что все будет в порядке, что мы и оглянуться не успеем, как пролетят следующие тридцать лет еженедельных визитов, что мое сердце не разорвется на части, когда я увижу, как после свидания охранники уводят моего любимого брата.

В ту субботу утренний подъем оборачивается для меня большей мукой, чем обычно, и я знаю, что это из-за Хита. Мне и без того тяжело видеть брата за решеткой; но сегодняшний визит станет еще более трудным, потому что я принесу с собой нежелательные мысли о Кэлвине и его семье.

Я выскакиваю из-под слишком теплого одеяла и первым делом застилаю постель. Покрывало старое и выцветшее, скроенное из лоскутов старой одежды и одеял. Его сшила моя бабушка, когда мама была маленькой, но маме приходилось отрабатывать его каждый день послушанием и помощью по дому, а иначе ее оставляли мерзнуть по ночам. Я никогда не видела свою бабушку – но из того, что слышала о ней, вынесла не очень приятное впечатление. Лоскутное одеяло обычно держали запертым в сундуке на чердаке, но я взяла его себе спустя несколько месяцев после ареста Джейсона, воображая, будто заслужила то, чего не достать нигде. Каждое утро я складываю его и прячу под кровать на случай, если мама зайдет ко мне в комнату.

Как только кровать застелена и одеяло скрыто из виду, я подхожу к шкафу. Одеваюсь автоматически, отметая сарафаны, из которых не вылезаю летом, и выбирая то, что отвечает тюремному дресс-коду для посетителей: джинсы и футболку с длинным рукавом и высоким воротом. Я вынимаю из ушей крошечные серьги-гвоздики и вместо шлепанцев надеваю кроссовки. Немного времени трачу на макияж и подкручиваю волосы плойкой, укладывая их мягкими волнами. Я даже заново крашу ногти. Моя цель – выглядеть красивой, но не чересчур счастливой. Этот баланс я отточила до совершенства за последний год.

Мама, одетая в том же стиле, ждет меня внизу. Лора все еще в своей комнате, а отца нигде не видно. По субботним утрам эти двое стараются не попадаться на глаза, зная, что мама пригласит их поехать с нами. Они неизменно отказываются, добавляя уныния и без того печальному событию. Но в кои-то веки я рада, что они не составят нам компанию.

Увидев меня, мама улыбается. Хотя, скорее всего, от облегчения. Больше всего она боится, что и я начну исчезать по субботам, вынуждая ее навещать Джейсона в одиночку. Она старательно поддерживает иллюзию, будто все у нас тип-топ, и не только ради себя. Если бы ей пришлось совершать эти поездки в одиночестве, ее сопровождала бы лишь давно и упорно отрицаемая реальность.

Я улыбаюсь в ответ.

– Хочешь, я поведу?

Она берет сумочку и ключи.

– Может, на обратном пути, хорошо?

– Конечно, – говорю я, следуя за ней к машине. Она никогда не уступает мне руль. Думаю, вождение – одно из немногих удовольствий, помогающих ей отвлечься, тем более в дни посещения тюрьмы.

Как только машина трогается с места, из динамиков вырывается рев радио. Мама прибавляет громкость.

* * *

У меня дергается коленка, когда мы сидим за круглым столом в комнате для свиданий, невзрачном помещении, где нас окружает с десяток других людей, включая карапуза, которого мать пытается развлечь, пока тянется ожидание.

– Папа сейчас войдет вон в ту дверь. – Мамаша показывает туда, где на входе стоят охранники. – Покажи, как ты будешь хлопать в ладошки, когда увидишь папочку?

Коленка дергается еще сильнее, когда я отвожу взгляд. Рядом со мной моя мама смотрит на хлопающего в ладоши ребенка, и напряженное выражение ее лица как нельзя лучше отражает и мое душевное состояние. В любом другом месте было бы невозможно не улыбнуться, глядя на милую детскую мордашку, но только не здесь, где находится его папочка.

Пожалуй, больше не на чем остановить взгляд, чтобы отвлечься. Нас окружают шлакоблочные стены белого цвета, окон нет. Даже воздух кажется стерильным и искусственно охлажденным настолько, что руки покрываются гусиной кожей, хоть я и в рубашке с длинным рукавом. Я поднимаю взгляд на потолок, усеянный паутиной трещинок, и успеваю дважды проследить глазами повторяющийся узор, когда открывается дверь и в комнату заводят первого заключенного.

Я тотчас вскакиваю с места, стараясь не смотреть на лица заключенных, когда они видят своих близких. Большинство держатся стоически, но сквозь внешнее спокойствие сочатся живые эмоции – облегчение, отчаяние, стыд. Я не знаю ни этих людей, ни того, что они совершили; не знаю, кто они для моего брата – друзья или враги. Он ни разу не обмолвился о своих товарищах по несчастью, даже имени сокамерника не называл.

Джейсон заходит четвертым, и, хоть я морально готовилась к тому, что увижу его сильно изменившимся – год назад он выглядел совсем по-другому, – у меня перехватывает дыхание, и я лишь надеюсь, что мама этого не замечает. Не то чтобы ком встает в горле; просто наваливается все и сразу.

Он всегда был худым, как мама, но сейчас выглядит как будто на грани истощения в этом оранжевом комбинезоне, с высокими скулами, словно готовыми прорваться сквозь слишком бледную кожу. Тени под некогда живыми голубыми глазами углубились, а волосы, когда-то каштановые, с проблесками выгоревших на солнце прядей, стали темной щетиной, настолько короткой, что не видно ни намека на природные кудри. Отчетливо проступают следы от шрама – Джейсону было десять лет, когда ему пришлось отбиваться от бродячей собаки, напавшей на соседского кота в нашем дворе.

Я знаю того брата, а не этого.

Улыбка у Джейсона такая же сжатая, как кулак, смыкающийся вокруг моего сердца.

Нам позволено наспех обнять друг друга под бдительным оком охранника, который стоит рядом на случай, если мама или я попытаемся передать наркотики. Руки-плети едва обвиваются вокруг меня и тут же падают, когда Джейсон отступает на шаг, бросая взгляд на охранника в ожидании одобрения и команды присесть. Ком поднимается выше. «Он как собака, – думаю я, – причем нелюбимая».

Мамина улыбка такая радостная, что выглядит нездоровой.

– Как ты? Хорошо прошла неделя?

– Да, мам, – отвечает он, но таким хриплым голосом, что даже мамина улыбка меркнет. Он переводит взгляд на меня. – Привет. Как папа и Лора?

– В порядке, – говорю я, прежде чем добавить дежурную фразу: – Они не смогли вырваться.

Меня бесит то, что они не ездят к нему. Лоре по малости лет еще простительно: Джейсон всегда был для нее чуть ли не супергероем, и ей, наверное, слишком тяжело видеть его таким, в этих стенах, зная о том, что он совершил. Но я не понимаю, почему отказывается приезжать отец. Джейсон – его сын. Ни одно преступление, каким бы тяжким оно ни было, не может этого изменить. И Джейсон – не такой; я это знаю. Что бы ни случилось той ночью, что бы ни заставило его подчиниться короткой вспышке ярости, он не тот человек, что сидит сейчас напротив меня.

Это не он предпочел признать себя виновным, вместо того чтобы обречь свою семью на долгую и мучительную судебную тяжбу в надежде на смягчение приговора.

Это не он каждую неделю спрашивает об отце и сестре, которые его не навещают.

Это не мой брат.

– Папа так занят, – поспешно добавляет мама, преувеличенно закатывая глаза. – Я тебе рассказывала о заказе, над которым он сейчас работает? Покупатель хочет, чтобы он сделал копию русского столового гарнитура на десять персон, принадлежавшего его прадеду с прабабкой. Все, что у него есть, это выцветшая фотография, так что предстоит куча работы и как дизайнеру мебели, и как ученому-исследователю, прежде чем он сможет приступить к выполнению заказа.

– Звучит многообещающе.

– Да, но думаю, когда он закончит, это будет настоящий шедевр. И у Лоры все хорошо. Даже не верится, что ей уже четырнадцать. Я помню, как мы отмечали твое четырнадцатилетие, как будто это было вчера, – говорит она Джейсону. – И твое тоже. – Она тянется ко мне и сжимает мою руку. – Время летит так быстро.

Джейсон опускает взгляд на слегка подрагивающие руки, которые держит на столе. Только на прошлой неделе он проговорился о том, как долго здесь тянутся дни, как иногда он смотрит на часы и ему кажется, что стрелки бегут назад. Обычно он не откровенничает, не рассказывает о том, каково ему здесь. Он вообще больше помалкивает, предпочитая слушать маму и мои случайные реплики, вот почему я отвечаю не сразу, когда он задает мне вопрос.

– Так что там с «Камаро»? Парень не скинул цену?

– Вообще-то скинул, – отвечаю я, радуясь смене темы. – Я привела с собой свою подругу Мэгги, и мы вроде как уболтали/очаровали его, так что сторговались. Помогло и то, что у меня были наличные. Короче, я купила машину. – Я лезу в карман за ключами, чтобы показать ему смешной пушистый брелок, но тут же одергиваю себя, вспоминая, что должна была сдать их вместе с другими личными вещами на пункте пропуска. Пристальный взгляд Джейсона следит за моими движениями, и я знаю, что он обо всем догадался, и это еще одно неприятное напоминание о его положении заключенного. – Как бы то ни было, я назвала ее Дафной.

Джейсон слегка качает головой, вспоминая мою привычку давать имена неодушевленным предметам, и у него вырывается вздох с оттенком усмешки.

– Чудовищное имя для маслкара[13].

Знакомое поддразнивание вызывает у меня улыбку облегчения.

– Поверь мне, я пожалела об этом после того, как она у меня в сотый раз заглохла.

– Чего ты ожидала, покупая «механику», если никогда на ней не ездила? – Он переводит взгляд на маму. – Почему вы не отговорили ее от покупки такой машины? Я бы не разрешил.

Я все еще думаю, что он меня подкалывает, поэтому смеюсь.

– Конечно, как будто ты смог бы меня остановить, к тому же…

Джейсон усмехается, и его лицо становится настолько чужим, что я даже не пытаюсь закончить свою мысль. А ведь хотела сказать, что укротила строптивую Дафну и теперь чувствую себя вполне уверенно. Я не знаю, какую струну задела в нем, но стараюсь вернуть разговор в прежнее русло.

– Ты всегда говорил мне, что «Камаро» – твоя любимая марка. – Я сцепляю руки на коленях. – Она даже голубого цвета.

У Джейсона дергается глаз.

– Стало быть, ты будешь владеть ею вместо меня? Здорово, Брук. В следующий раз, прогуливаясь по тюремному двору, буду представлять себе, как ты глохнешь на каждом углу. – Джейсон с такой силой откидывается на спинку стула, что тот со скрежетом скользит по полу, и охранники тут как тут. Мы втроем вынуждены долго уговаривать их, заверяя, что все в порядке, прежде чем они отступают.

Я вижу, как Джейсон пытается выровнять дыхание, даже когда они уходят, и мама уводит разговор на нейтральную территорию. Я почти не слушаю. Мне казалось, что автомобильная тема поднимет ему настроение. Конечно, мне понравилась машина, и теперь, когда я освоила «механику», даже предпочитаю ее «автомату». Но «Камаро» я выбрала в первую очередь из-за Джейсона. Мне и в голову не приходило, что он обидится на меня за то, что я владею машиной, которую ему не суждено увидеть, не говоря уже о том, чтобы водить, в ближайшие десятилетия, если вообще когда-нибудь. Сидя напротив него, я чувствую себя полной дурой. Почему я не подумала, что это может его задеть? Погруженная в самобичевание, я отвлекаюсь, лишь когда Джейсон произносит мое имя, и поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Извини. Сам не знаю, с чего вдруг так завелся.

От его извинений на душе еще более тошно.

– Нет, это я виновата. Мозги не включила. Знаешь, я, как только увидела «Камаро», сразу подумала о тебе, и не сомневалась, что она тебе очень понравится.

– Еще бы. Конечно, понравилась бы.

– Да, но если бы ты выбирал для себя.

У него опять еле заметно дергается глаз.

– Может быть, но дело не в этом. Если машина не может быть моей, почему бы ей не стать твоей?

«Потому что ты не должен быть здесь, – думаю я. – Потому что ты должен быть на воле, с нами, ездить на автомобиле своей мечты и наслаждаться всем, что могло бы быть твоим, если бы ты сделал другой выбор».

Лицо Хита невольно встает перед глазами, впутываясь в мои мысли, и мне ничего не остается, кроме как прогнать его и сосредоточиться на брате хотя бы на то короткое время, что осталось провести с ним в этот день.

– Сделай мне одолжение, ладно?

Я сделаю все для своего брата, и он это знает, поэтому даже не дожидается моего согласия и продолжает.

– Не выезжай на главные дороги, пока не научишься уверенно ездить по проселкам. Конечно, проще объяснить это, находясь в машине, но в основном тебе нужно…

Я порываюсь сказать ему, что Мэгги уже научила меня всем хитростям, но чувствую, как мамина рука сжимает мое колено под столом, и замолкаю, пока Джейсон продолжает объяснять процесс вождения.

Обычно он немногословен и ограничивается парой фраз, но сейчас оживленно болтает, жестикулирует и показывает движения, которые мне пригодятся за рулем Дафны.

Иногда с ним такое бывает – он словно возвращается к жизни, насколько это позволяет тюрьма. Горько видеть его таким, потому что подобные всплески длятся недолго. Одно неверное слово, или звук, или даже просто случайная мысль – и он затихает так же внезапно, как гаснет свеча. Я пристально наблюдаю за ним и замечаю эти метаморфозы, которым не нахожу объяснений. Вот он улыбается и сокрушенно качает головой по поводу моей машины, а в следующее мгновение сутулится и вешает голову. Перемены происходят на моих глазах в самой душераздирающей манере. Он словно уходит в себя, и до самого конца свидания его уже нет с нами, как бы мы с мамой ни старались вернуть его обратно.

Мама обнимает Джейсона на прощание и уходит, чтобы предоставить нам с братом хотя бы несколько секунд мнимого уединения. Я обхватываю его за талию и стараюсь не думать о том, с какой легкостью смыкаются мои руки вокруг его исхудавшего тела.

– Ты правда в порядке? – Его голос звучит приглушенно, утопая в моих волосах, и в нем не слышно хрипотцы.

Я хочу задать такой же вопрос ему, только знаю, что честный ответ понравится мне не больше, чем ему – мой. Поэтому лишь громко вздыхаю.

– Я потратила все свои деньги на машину, и меня это бесит. Почему бы мне не быть в порядке?

Я чувствую его легкий смешок, который как солнечный свет пробивается в эту комнату без окон. Я готова слушать его бесконечно.

– Может, когда ты позвонишь на этой неделе, поучимся переключать передачи?

– Конечно, Брук.

Многозначительное покашливание охранника заставляет меня разомкнуть объятия, но Джейсон не хмурится, когда смотрит на меня.

– Ты должна и сама тренироваться. Почему бы тебе не покататься по проселку возле пруда Хэкмена? Там, по-моему, кроме нас, вообще никто не ездит с тех пор, как заасфальтировали Уильямс-Филд-роуд. Ты можешь глохнуть там и трогаться с места сколько угодно, никто даже не заметит.

Я опускаю глаза, и, когда отвечаю, уже мой голос звучит хрипло.

– Может быть. – Это все, что я могу сказать, зная: сегодня там будет, по крайней мере, еще один человек.

– Никаких «может быть». – Кажется, в нем просыпается мой брат-командир. – Я должен быть уверен, что ты освоишь эту машину.

Я поднимаю на него взгляд и киваю.

Глава 11

Покидая тюрьму, мы с мамой больше молчим. Я все жду, когда станет легче, когда я привыкну видеть его в такой обстановке, но этого не происходит. Во всяком случае, мне все труднее оставлять его там, где ему не место, так же как брату Хита не место в могиле.

Когда тюрьма уже далеко позади, я поглядываю на маму, но, если ее мысли и схожи с моими, она этого не показывает. Ее руки спокойно лежат на руле, в то время как я нервно комкаю подол рубашки. Голубой. Это любимый цвет Джейсона. Мамина блузка того же оттенка.

Закрывая глаза, я умоляю сердце сбавить темп.

– Голова болит? – спрашивает мама, выключая радио.

– Нет, просто задумалась, – отвечаю я. Но она уже тянется к сумочке, и я без возражений глотаю навязанный мне аспирин.

– Сегодня он выглядел лучше, тебе не кажется?

Я сопротивляюсь желанию снова закрыть глаза. Мне не хочется вспоминать момент прощания с Джейсоном. Когда брата уводят, на его лице всегда проступают отчаяние, страх и тоска, которые он никогда не выразит словами. Бывает, что после свиданий я не могу отцепиться от стола, и не потому, что хочу остаться, просто не могу уйти оттуда без него.

И все же… он отнял чужую жизнь.

Я смотрю в окно на мелькающие деревья. Это не виргинские дубы, но они напоминают мне о парне, который, возможно, ждет меня, как и о том, у кого отобрали жизнь.

Спустя пару часов мы сворачиваем на грунтовую дорогу – до дома уже рукой подать. Если не считать теплого ветерка и стрекота цикад, день настолько же тих, насколько пустынна дорога. Я откидываюсь на спинку сиденья, чувствуя, как замирает сердце, и гадаю, стоит ли красный пикап у пруда Хэкмена.

По приезде я топчусь возле машины, и за моим нежеланием идти домой стоит нечто большее, чем обычная неохота, которая овладевает мною всякий раз, когда мы с мамой возвращаемся от Джейсона. Не помогает даже то, что во дворе стоит грузовичок дяди Майка, а дядя Майк хорош тем, что поднимает всем настроение.

Строго говоря, дядя Майк мне не дядя. Он лучший друг моего отца с самого детства, почти как брат ему, и, послушать его, так еще и обладатель разбитого сердца, с тех пор как мама предпочла ему папу. Мама всегда напоминает ему, что они толком и не встречались и что именно он познакомил ее с отцом.

Как бы то ни было, дядя Майк все еще не женат. Помню, как, бывало, он напивался в стельку и падал на диван у нас дома, так что нам приходилось забирать у него ключи от машины. Он тогда бормотал что-то о том, как должен был бороться за маму вместо того, чтобы смотреть, как его лучший друг крадет ее сердце. Впрочем, потом он всегда со смехом открещивался от этих слов и даже в шутку расспрашивал нас с Джейсоном и Лорой, нет ли у нас на примете каких-нибудь перспективных матерей-одиночек.

Дядя Майк тащится из подвала, когда мы с мамой открываем сетчатую дверь. Его взгляд загорается, останавливаясь на мамином лице, но улыбка, которую он дарит мне, такая же теплая. Дядя Майк уступает моему отцу в росте и ширине плеч. Однако он не растерял шевелюру, и у него довольно густые волосы, светлые и слегка вьющиеся, хотя он носит короткую стрижку, а еще постоянно жалуется на неспособность отрастить бороду. Он симпатичный парень, дядя Майк; просто ему никак не удается привлечь единственную женщину, которая его интересует.

Он спешит придержать для нас дверь.

– Спасибо, Майк, – говорит мама, направляясь к лестнице. – Останешься на ужин?

– Какой дурак откажется? – Он выгибает шею, провожая ее взглядом, пока она поднимается к себе наверх. Потом переключается на меня. – Привет, малыш. Как твои отношения со льдом?

– Холодные, – отвечаю я.

– Кроме шуток. Когда отправляешься на Олимпиаду завоевывать для меня золото?

Я натянуто улыбаюсь.

– Со дня на день.

– Вот как? Я так и думал. И даже подобрал для тебя одно движение, которое непременно нужно включить в твою программу. Прямо-таки золотое. Что-то среднее между «ударом журавля» из фильма «Парень-каратист» и танцем хула[14].

Я не смотрела «Парня-каратиста», и, пока наблюдаю за тем, какие кренделя выделывает дядя Майк посреди гостиной, у меня возникают большие сомнения в том, что он сам видел этот фильм. Он чуть не врезается в журнальный столик, балансируя на одной ноге, а потом принимает такую нелепую позу, что я не могу сдержаться и хохочу – громко, от души.

– Усекла? – Он выпрямляется и, морщась от боли, потирает колено. – Я научу тебя после ужина, потому что это не так просто, как кажется.

На меня снова накатывает приступ смеха. Вот какой он, дядя Майк. Каждую субботу он совершает двухчасовую поездку из Сан-Анджело, пока мы с мамой навещаем Джейсона. Он отвлекает папу и Лору, если они ему позволяют, и всегда, всегда находит способ рассмешить меня, когда я возвращаюсь домой, даже если для этого ему приходится чуть ли не ломать кости.

Он не противится, когда я помогаю ему, хромающему, доковылять до дивана, и тут же задает вопрос в лоб, заставая меня врасплох.

– Как Джей?

Я встречаю его взгляд и, отрезвленная, сажусь в кресло напротив него.

– Все так же.

– Бедный малыш.

Я подтягиваю колени к груди, и мне хочется съежиться под его пристальным взглядом. Кроме нас с Лорой и наших родителей, никто не любит Джейсона больше, чем дядя Майк. После четырнадцати лет трезвости он снова сорвался, когда Джейсон попал в тюрьму. Он единственный, кто имеет хоть какое-то представление о том, каково это – быть за решеткой, – проведя два года в колонии строгого режима после третьего ареста за вождение в пьяном виде почти пятнадцать лет назад.

– Он держится. Я знаю, ему легче, когда он видит нас. Думаю, было бы лучше, если бы приезжали и папа с Лорой. – Я намеренно не упоминаю о возможных визитах дяди Майка. Он очень переживает из-за того, что ему отказали в посещениях из-за его давнего тюремного срока. Да и формально он не член семьи.

Дядя Майк опускает голову.

– С твоим отцом я провожу работу.

– Я знаю. Спасибо.

– Ты сказала ему, что я его люблю? – спрашивает он после паузы.

Он имеет в виду Джейсона. Я киваю.

Молчание затягивается, и я порываюсь встать с кресла.

– А как насчет фигурного катания? Настоящего. Как это шоу называется, напомни?

– «Истории на льду».

– «Истории на льду», – повторяет он с улыбкой. Я не улыбаюсь в ответ. Он наклоняется вперед. – Знаешь, я ведь пошутил насчет Олимпиады. Это ледовое шоу – большое дело. Я бы по-настоящему гордился тобой.

Облака в небе рассеиваются, и луч умирающего солнца заглядывает в окна, на мгновение окутывая нас теплым сиянием. На душе становится легче.

– Гордился бы ею? И за что же? – спрашивает мама, разматывая наушники, когда спускается по лестнице, одетая для очередной пробежки. Это уже вторая после предрассветной. Никаких марафонов в обозримом будущем не предвидится – во всяком случае, с ее участием, – но она тренируется так, словно ей предстоит соревноваться через неделю. Будь у нее свободное время, она бы, наверное, бегала в тюрьму и обратно каждую субботу в попытке измотать не только тело, но и разум.

– Рассказы на льду.

– «Истории на льду», – поправляю я с куда меньшим энтузиазмом.

Мама останавливается на предпоследней ступеньке.

– Что?

Я понимаю ее удивление, даже при том, что надеялась – по крайней мере, какая-то часть меня надеялась – не увидеть этого.

– Как и планировали, разве нет? – Дядя Майк широко распахивает глаза, изображая невинность, как он умеет, хотя получается не очень убедительно. – Вы же договорились, что она отложит поступление в колледж, если ее примут в шоу. Когда заканчивается кастинг? – Его взгляд мечется между мной и мамой, и трудно сказать, кто из нас выглядит более обескураженным и жалким от этого вопроса.

Так же, как и мама, я точно знаю ответ, но никто из нас не торопится его произнести. Когда-то мы только об этом говорили, но все осталось в прошлом. Как я могу уехать из дома или даже подумать об отъезде? Если бы я попала в шоу, мне бы пришлось гастролировать по стране большую часть года. Лора не разговаривала бы ни с кем, кроме попугая, которого она держит в клетке из страха, что тот улетит. Папа окончательно переселился бы в мастерскую, обстругивая себя, как свои деревяшки. Маме осталось бы сбегать от всего этого, в буквальном смысле слова.

И Джейсон. Ему стукнет пятьдесят, когда он выйдет из тюрьмы. Он будет старше мамы, папы и дяди Майка нынешних.

Не знаю, протянет ли кто-нибудь из нас так долго.

Я невольно опираюсь рукой о стену – похоже, больше ничто не в силах поддержать меня. Я не смогу их бросить.

– Колледж Говарда, – вырывается у меня еле слышный шепот. – Я собираюсь подать документы в местный колледж, когда окончу школу. Меня больше не привлекает идея уехать далеко.

Мама стряхивает оцепенение и кивает.

– Сегодня люди недооценивают общественные колледжи и совершенно напрасно. К тому же она всегда сможет перевестись куда-нибудь еще, если захочет.

Дядя Майк хмурится, поглядывая на меня.

– Да, но как насчет фигурного катания? Мы не позволим тебе просто так взять и все бросить. – Он поворачивается к маме в надежде привлечь ее на свою сторону, но она уже на полпути к выходу и даже не смотрит ни на кого из нас.

– Кажется, я забыла разогреть духовку. Майк, поможешь? На 350 градусов?[15]

Дядя Майк уже на ногах, рвется исполнить поручение. Ради нее он сделает что угодно – даже свернет разговор просто потому, что она к этому не готова. Мама избегает встречаться со мной взглядами, в отличие от дяди Майка. Я пытаюсь улыбнуться в ответ на его виноватый взгляд, и мне это почти удается, когда он проходит мимо меня на кухню, не говоря ни слова.

– Мам? – окликаю я ее, когда она наклоняется, чтобы заново зашнуровать кроссовку. – Я, пожалуй, проветрюсь немного. Заеду к Мэгги – может, она захочет пойти со мной на каток? – Слова отдают горечью. Я не люблю врать маме, но и не хочу причинить ей боль, признаваясь в том, куда на самом деле собираюсь поехать. Она наверняка решит свернуть с обычного маршрута и пробежаться южнее, вдоль реки Уилкокс, чтобы проследить за мной.

Она колеблется, но, если уж ей удается убедить себя в том, что похожий на труп Джейсон «выглядит лучше», вряд ли ее насторожит моя нездоровая бледность от вопроса дяди Майка. Она кивает, поворачиваясь к задней двери.

– Не опаздывай к ужину.

Я ухожу через переднюю дверь, и мне противно оттого, что на душе становится легче, как только наш дом с его обитателями исчезает из поля зрения, больше не отражаясь в зеркале заднего вида.

Глава 12

Дафна ни разу не глохнет, пока я еду по нашей длинной подъездной дорожке и сворачиваю на Бойер-роуд. Мне нравится, что все дороги в округе грунтовые, и это особенно приятно после небольшого дождя, когда земля плотная и красноватая. Они как будто становятся живыми. До других домов несколько миль, но землистый запах скота и навоза ударяет в нос задолго до того, как я вижу ранчо Макклинтоков. Одинокие коровы поднимают головы, когда я проезжаю мимо, и я с нежностью оглядываю мягкие коричневые тела, пока они не исчезают из виду. Я поворачиваю на запад, на Пекан-роуд, которая уводит меня дальше от города, и дорога становится менее четкой, с пучками дикой травы между давнишними следами шин. Джейсон был прав, когда говорил о том, как редко теперь ездят по этим проселкам.

Чужак может даже не заметить выцветшего указателя, который отмечает поворот на Хэкменс-роуд, но я узнаю его и во сне. Вскоре я поднимаюсь на холм над берегом пруда и удивляюсь тому, как лихорадочно бьется сердце. Хит не ждет меня у раскидистого виргинского дуба, и я убеждаю себя в том, что он и не собирался сюда приезжать. Кажется нелепым всерьез думать о том, что мы договаривались, хотя и туманно, о встрече, и уж тем более надеяться на то, что кто-то из нас придет. И все же я здесь и не могу сказать, что не испытываю некоторого разочарования от того, что меня никто не ждет.

Я останавливаюсь на вершине холма, опускаю руки на колени и, пока двигатель работает на холостом ходу, заставляю себя посмотреть в сторону дерева. Этот участок дороги даже названия больше не имеет. В нескольких милях позади остался ржавый столб, но, если на нем когда-либо и висел указатель, никто не помнит, что он обозначал. Это дорога вдоль пруда Хэкмена, а уж как пруд получил свое название – такая же большая загадка, как и безымянный проселок. На мили вокруг нет ни дома, ни строения. Зеленые травы по обочинам растут высоко, дико и так густо, что при сильном ветре колышутся морскими волнами, переливаясь золотисто-желтыми брызгами полевых цветов.

Солнце все еще высоко, и гладкая поверхность пруда сияет янтарным блеском. Выгоревший добела причал пустынен, но я знаю, как приятно пройтись босиком по шелковистым изношенным доскам. Именно в такие летние дни мы с Лорой и Джейсоном спешили сюда, спрыгивали с велосипедов, скидывали обувь – если вообще были обуты – и мчались наперегонки к мосткам. Какую бы фору ни давал нам Джейсон, он всегда выигрывал. Обычно ему хватало времени развернуться, чтобы торжествующе улыбнуться нам и сигануть в воду, окатывая нас брызгами с ног до головы.

Мы стали реже приходить сюда, когда Джейсону исполнилось шестнадцать и он получил водительские права, но каждое лето нет-нет да и выпадали такие деньки – изнурительно жаркие, с липкой испариной, – когда Джейсон хитро поглядывал на нас с Лорой, и мы без слов все понимали. Тогда мы ехали к пруду не на великах, а на машине, но все равно устраивали гонки, как малые дети, соревнуясь, кто первым доберется до воды. Мое сердце сжимается все сильнее, когда я смотрю на пустой причал и мысленно вижу, как мы втроем несемся к воде. Больно вспоминать, но я никогда не сотру это из памяти.

Нет ничего притворного в облегчении, которое я испытываю оттого, что нахожусь здесь одна. Это совсем не то одиночество, что гнетет меня в окружении других людей и даже моей семьи. Здесь я могу плакать, если захочу, или кричать, а то и все вместе. Я могу думать о своих мечтах – надеясь на то, что хоть малая толика все-таки сбудется, – и о том, что даже мама больше не поддерживает меня в моих стремлениях.

Я могу думать о брате и не стесняться своих чувств, горюя о том, что его нет со мной и что мы никогда уже не будем теми детьми, что прыгают, хохоча, с мостков в пруд Хэкмена. Будь я не одна, поговорить о Джейсоне мне бы все равно не удалось ни с кем, а уж тем более с Хитом.

В стороне от дороги стоит раскидистый дуб, о котором упоминал Хит. Узловатые, похожие на щупальца ветки торчат во все стороны, как будто и впрямь когда-то двигались, а теперь застыли. Даже с расстояния я вижу светлые пятна на фоне серой коры, имена и инициалы, вырезанные несколькими поколениями местных жителей, еще из тех времен, когда эта дорога была единственной в городе. Помню, как Марк Келлер, первый и единственный в моей жизни мальчишка, с которым я целовалась, увековечил наши инициалы на стволе дуба чуть выше сердца, кропотливо вырезанного Джейсоном вокруг инициалов своих и Эллисон – девушки, на которой он собирался жениться после колледжа, о чем открыто заявлял.

Джейсон уверял, что расстался с Эллисон после ареста, запретил пускать ее в зал суда и навещать его в тюрьме. Он сказал, что не хочет разрушать ее жизнь сильнее, чем уже сделал, но у меня это вызывало недоумение. Да, Кэл был и ее другом, но с Джейсоном их вроде как связывало родство душ. Если бы она любила его – пусть не так сильно, как любил ее он, – то была бы рядом, даже если это больно, даже если только для того, чтобы попрощаться. Но она так и не объявилась. Девушка, которая бывала у нас дома так часто, что отец даже смастерил ей персональный стул, исчезла практически в одночасье. Она не пришла в суд на обвинительный приговор, не пришла и к нам домой, чтобы разделить горе с мамой. Она не искала утешения у единственных людей, которые понимали, какую потерю ей пришлось пережить. Насколько я могу судить, от нее до сих пор ни слуху ни духу. Не знаю, сказал бы ей Джейсон, что заставило его… сделать то, что он сделал той ночью, но я твердо знаю, что она не дала ему шанса даже попытаться все объяснить.

Двигатель Дафны глохнет, прежде чем я осознаю, что поворачиваю ключ в замке зажигания. Теплый ветерок треплет высокую траву вдоль дороги и берега пруда. Я прикрываю глаза от солнца и придерживаю пряди волос, чтобы не лезли в лицо, пока ищу под ногами нужный мне острый камень. Еще несколько шагов – и я исчезаю под сенью дерева, где градусов на двадцать прохладнее, и меня вдруг пробивает озноб, потому что кровь леденеет в жилах. Кто-то уже опередил меня, отделив инициалы Эллисон от инициалов моего брата. Там, где раньше были выцарапаны первые буквы имени Джейсона, теперь зияет дыра глубиной с мой кулак, как будто кто-то долбил топором, стараясь, чтобы не осталось ни строчки. Ствол покорежен так, что не уцелели даже инициалы Эллисон. Мои пальцы тянутся к ране и ощупывают дупло, а я прикусываю щеку, еле сдерживая слезы, наворачивающиеся на глаза.

Я отворачиваюсь от дерева и закрываюсь от воспоминаний, которые становятся скорее горькими, чем сладкими, и тогда вижу то, что не услышала из-за грохота в ушах: красный пикап останавливается позади Дафны.

Глава 13

Я бросаюсь в сторону, чтобы проскользнуть мимо изрубленной части ствола, и замираю, когда до меня вдруг доходит, что это мог сделать Хит. Весь город, включая самых маленьких его жителей, хотел бы видеть, как с этого дерева стирают оскверненную память о моем брате и любое напоминание о том, что он когда-либо бывал здесь; и, возможно, больше, чем кто-либо, этого хочет парень, который смотрит на меня через лобовое стекло своего пикапа. Что-то более острое, чем осколок, который я подобрала, рассекает мое сердце, и я роняю камень на землю. Я понимаю, насколько велика ненависть Хита к моему брату, но это не притупляет боль, которую я чувствую, сталкиваясь с этой ненавистью; наоборот, боль лишь усиливается, потому что реальность больше не имеет смысла. Как будто существуют два разных человека – мой брат и тот, кто убил Кэла.

Мне не следовало сюда приходить. И не стоило давать ему никаких намеков на то, что я могу прийти. Шепот разочарования, охватившего меня поначалу, когда я подумала, что он не придет, теперь заглушен ужасом, сковывающим по рукам и ногам. Ощущение сравнимо с тем, что я испытывала, когда позволила Лоре и Джейсону уговорить меня спрыгнуть с железнодорожного моста через реку Уилкокс.

Десятилетиями телфордская ребятня прыгала с рельсов, несмотря на предупреждающие знаки. С земли мост не выглядел очень высоким, и даже меня не пугала его высота. Из того, что я слышала, худшее, что случилось с кем-то из прыгунов, – это рассеченная губа, и то потому, что парочка пыталась совершить прыжок в процессе поцелуя. Лоре и Джейсону уже доводилось прыгать, и они неустанно дразнили меня, обзывая трусихой. И вот однажды я сдалась. Я последовала за ними на середину моста и, стоя под ласковым утренним солнцем, наблюдала за тем, как моя тогда еще бесстрашная одиннадцатилетняя сестренка отступает от края, как она это делала тысячу раз, а потом камнем падает вниз. Крик застыл у меня в горле. Даже счастливая улыбка Лоры, победно машущей мне рукой из воды, не могла подавить дрожь, сотрясающую мое тело. Джейсон пытался приободрить меня, уверяя, что падение с такой высоты не причинит никакой боли, даже если я плюхнусь животом. Но нет, поздно. Пальцы моих ног уже намертво впились в рельс, когда я смотрела вниз с головокружительной высоты – в реальности не более сорока футов, но казавшихся сорока милями[16].

– Я не могу, – сказала я Джейсону.

– Можешь, – отрезал он. – Я даже прыгну с тобой.

Я оторвала взгляд от реки и посмотрела на протянутую мне руку брата, но лишь покачала головой. Я стояла слишком высоко, а вода плескалась далеко внизу. Сердце отчаянно колотилось, страх наполнял рот слюной, заставляя меня беспрерывно сглатывать.

– Что ты как маленькая, Брук! – донесся крик Лоры из воды.

– Дай ей время! – крикнул в ответ Джейсон и твердо посмотрел на меня, удерживая мой дикий, испуганный взгляд. Потом кивнул на Лору. – Она так и будет попрекать тебя этим. Я видел, какие высокие прыжки ты делаешь на катке, к тому же вода куда добрее, чем лед. – Он улыбнулся мне, но я так и не разжала губы. У него вырвался вздох. – Ты что, не можешь сделать один прыжок? Потом можешь сказать, что это вовсе не круто, да что угодно придумать, и тебе больше никогда не придется делать это снова. Давай, вместе на счет три?

Моим ответом было яростное «нет», от которого я содрогнулась всем телом. К тому времени я уже была напугана до смерти и готовилась к тому, что придется ползком убираться с моста.

– Ладно, ладно. – Джейсон заключил меня в широкие объятия, необходимые мне больше, чем воздух. – Тебе совсем необязательно прыгать…

Я тотчас успокоилась, когда брат уперся подбородком в мою макушку.

– …Все, что тебе нужно делать, это держаться за меня. – Его руки сомкнулись у меня за спиной, и он оттолкнулся от края моста, увлекая меня за собой.

Одну секунду, две? Как долго я парила в воздухе? Страх способен превратить мгновение в вечность, и тело надолго запоминает это ощущение. Я помню бесконечный крик, рвущийся из моего горла; ветер, так и норовящий выдрать с корнем мои волосы; обжигающий кожу воздух. Я помню руки брата, тогда еще сильные и уверенные, стальными оковами обхватившие меня, не давая освободиться. Я хочу стряхнуть эти воспоминания, но они зарываются все глубже в сознание.

Я едва помню момент падения в воду или ухмыляющееся лицо Джейсона, когда наконец вынырнула. Он все пытался подбодрить меня, заставить признаться, что все не так уж плохо, но мне было не до шуток. Я не разговаривала с ним целую неделю, все это время убеждая себя в том, что Джейсон заставил меня прыгнуть только потому, что хотел помочь мне преодолеть страх, которого на самом деле не понимал и оттого недооценивал. Когда же до него дошло, насколько реальным был – и остается – этот страх, его охватило искреннее раскаяние. Он даже вызвался прыгнуть с одного из мостов в Лафкине, раз в пять выше нашего, чтобы проникнуться тем, что чувствовала я тогда, если это поможет заслужить мое прощение.

Поэтому я простила его. Но ничего не забыла.

Хит глушит мотор, и бесчисленные маленькие вечности исчезают, прежде чем он выходит из машины и огибает капот. Он стоит на обочине и сквозь яркое солнце щурится на меня, даже не прикрывая глаза рукой. Мы достаточно далеко друг от друга, и я не уверена, что вижу, как шевелятся его губы, произнося слова, не предназначенные для моих ушей. Он направляется в мою сторону, и с каждым его шагом учащается мой пульс. Я пытаюсь убедить себя, что подо мной не железнодорожный мост через реку Уилкокс, что никто не сидит в засаде, чтобы заставить меня переступить через край, как только я потеряю бдительность, но головокружение и звон в ушах все сильнее.

Он останавливается в нескольких шагах от меня, у самой кромки тени, как будто не может заставить себя подойти ближе.

– Я не был уверен, что ты придешь, – говорит он.

– Я была уверена, что ты не придешь.

Возможно, его глаза сузились от этих слов; трудно сказать, поскольку он все еще щурится от солнца.

Еще совсем недавно я радовалась одиночеству, которое нашла здесь, и эмоциональной свободе, дарованной им. Я чувствую, как мои глаза опасно полнятся слезами, и сейчас как никогда мне хочется вернуть блаженное одиночество. Не знаю, как поведет себя Хит, если я разрыдаюсь перед ним и он увидит мои настоящие слезы, а не их предвестие, как раньше. Возможно, это ожесточит его настолько, что он больше и не приблизится ко мне. А может, я заслужу еще одно обвинение в том, что пытаюсь им манипулировать. Хуже всего, если мои слезы разбудят в нем жалость. Эта мысль настолько отвратительна для меня, что глаза высыхают, а головокружение вместе с воспоминаниями о прыжке с моста исчезает в одном дрожащем вздохе.

Я делаю шаг навстречу Хиту только для того, чтобы доказать себе, что все могу, что я уже не та испуганная, дрожащая девчонка, но вдруг вижу, как напрягается его тело, и это меня останавливает. Я почему-то чувствую облегчение оттого, что он взволнован не меньше моего.

Он выдыхает, когда видит, что я остаюсь на месте.

– Ты поэтому пришла? Чтобы убедиться, что я не приду? – Еле уловимое поддразнивание в его голосе заставляет меня задиристо вскинуть голову.

– А это имеет значение? Я здесь, ты здесь – именно там, где никто из нас не должен находиться.

Хит переминается с ноги на ногу. Малейшее его движение вызывает у меня инстинктивное желание попятиться назад, но дерево за спиной отрезает все пути к отступлению.

– Зачем ты пришла, Брук?

Я чувствую прилив ненависти к собственному имени, звучащему из его уст.

– А ты зачем пришел?

По его лицу видно, что он не собирается отвечать первым.

– Не знаю, – отвечаю я, и это лишь отчасти ложь. Я пришла, потому что обещала своему брату и потому что крошечный осколок сомнений, засевший у меня в голове, подсказывал, что, если Хит все-таки придет, мне будет тяжелее от сознания факта, что не пришла я. Уж лучше убедиться, что это он не держит слово. Только теперь, чувствуя, как кора дерева впивается в спину, вызывая неприятные воспоминания, мне открывается неприглядная реальность. Если он хотел заманить меня сюда, чтобы я увидела, как надругались над именем Джейсона – не важно, чьей рукой это сделано, – значит, я жестоко ошиблась в нем.

– Я удивлена, что ты вообще знаешь об этом месте. Я здесь давно уже никого не встречаю.

– Я живу в самом конце Малберри, и раньше мы с дедом всегда здесь рыбачили, пока у него не начались проблемы с бедром. Впрочем, с тех пор прошло много лет.

– Это ты сделал? – спрашиваю я, протягивая руку за спину и накрывая ладонью изуродованный участок ствола.

Он следует взглядом за моей рукой, и я опускаю ее, открывая уродливые отметины. Хит долго, очень долго молчит. Знает он или нет, что когда-то там было нацарапано имя Джейсона, теперь это не важно. Наконец он возвращается взглядом к моему лицу. В его глазах нет торжества при виде боли, которую я даже не пытаюсь скрыть, но нет и истинного сострадания.

– Нет, – произносит он, и слышно, как щелкает челюсть. С трудом разжимая зубы, он добавляет: – Я бы тогда не выбрал это место. – Что не следует понимать как то, что он бы этого не сделал.

Пение цикад разносится в повисшей тишине. В голове у меня роятся вопросы: «Зачем ты вообще выбрал место встречи? Зачем нам видеться, если ты знаешь, насколько это тяжело? Что мы можем получить друг от друга, кроме страданий?» Я не могу винить кого-либо за то, что совершил Джейсон, но это не мешает боли потери прорываться наружу, когда Хит рядом. Когда мое присутствие вызывает в нем такую же боль. Будет лучше, если он уйдет. Ему больше ничего не нужно говорить; да и мне больше нечего сказать.

Он окидывает меня взглядом с головы до ног. Движение глаз быстрое и, казалось бы, непроизвольное, судя по тому, как резко он переводит взгляд обратно на мое лицо.

Мои щеки вспыхивают румянцем. Меня смущает такое пристальное внимание, от кого бы оно ни исходило. Я невольно хмурюсь, как если бы он нарушил какое-то неписаное правило, разглядывая меня.

– Ты опять в голубом.

Я хлопаю ресницами, удивленная столь неожиданным поворотом.

– Ты часто ходишь в голубом.

Я киваю, гадая, задает он вопрос или констатирует факт, но прихожу к выводу, что это не имеет значения. В моем гардеробе действительно преобладает голубой. Мэгги думает, что это мой любимый цвет.

На моих ногтях голубой лак, рубашка на мне голубая, даже машина голубая.

Мой брат не идеален. Он может быть чересчур властным и категоричным, всегда считает себя правым, даже когда неправ. Подбивая меня прыгнуть с моста, он показал себя далеко не с лучшей стороны, и это не первый случай в череде его неблаговидных поступков, как и не последний. Пока мы росли, бывало и такое, что я просто ненавидела его, а он ненавидел меня. Обычно я старалась блокировать эти воспоминания, отодвигала их на задворки сознания и выставляла на первый план только хорошее. Точно так же я поступила, когда арестовали Джейсона. Я вела себя как подобает на похоронах, когда даже самых отъявленных негодяев представляют святыми, как будто смерть стирает все плохое, что они совершили при жизни. Гораздо труднее это делать, когда человек не мертв, но находится в тюрьме. Джейсон – убийца, но я все равно окружаю себя вещами его любимого цвета, потому что он мой брат и я скучаю по нему. Но нечестно признаваться в этом Хиту. Мой брат жив, но его нет с нами; брат Хита мертв, но он повсюду.

Из-за Джейсона.

Я не могу отвести взгляд от Хита, даже когда чувствую, что ситуация становится неловкой. Я думаю о Джейсоне и Лоре и задаюсь вопросом, смогла бы я вот так стоять здесь перед ним, если бы мы поменялись местами и его брат отнял жизнь у кого-то из них. Ответ приходит быстрый и уверенный. Нет. Я бы соскребла его имя со ствола дерева. Я бы предпочла мокнуть под дождем, чем сесть к нему в машину. Я бы не ограничилась диким криком, швыряя Хиту его деньги. Я бы не смогла сохранить самообладание рядом с ним ни на секунду. Меня бесит его спокойствие, хотя я вижу, что оно дается ему с трудом.

– Я не испытываю к тебе ненависти. – Лицо Хита так же бесстрастно, как и его голос. – Я думал, что возненавижу, потому что видеть тебя, любого из вас, это все равно, что видеть его – Джейсона. – Хит чуть подается вперед, как будто собирается шагнуть в тень, ближе ко мне. – Как ни обидно признавать, но это не ненависть. – В следующее мгновение он кивает, как будто мы только что о чем-то договорились, только вот я не могу понять, о чем именно. Он поворачивается, чтобы уйти.

Но вдруг останавливается. И, не глядя на меня, произносит:

– Я снова приду сюда после дождя.

Глава 14

Убийство Кэлвина Гейнса стало самым страшным преступлением, когда-либо совершенным в нашем городе. На короткое время оно попало в ленту новостей национального масштаба, а на местном уровне освещалось круглосуточно в течение нескольких месяцев. Телевизионщики буквально поселились во дворе нашего дома и пихали нам в лица камеры и микрофоны, как только мы выходили на крыльцо. Они тащились за мной и Лорой в школу, преследовали маму в библиотеке, где она работала, и донимали отца при каждом удобном случае. Одна корреспондентка даже притворилась медсестрой в кабинете моего врача. И всегда звучали разные варианты одних и тех же вопросов:

– Ваш брат когда-нибудь проявлял склонность к насилию до убийства Кэлвина Гейнса?

– Ваш брат мучил животных?

– Ваш дядя имеет судимость. Он сыграл какую-то роль в убийстве?

– Ваш брат говорил о намерении убить своего друга?

– Вы когда-нибудь опасались, что ваш брат может причинить вред вам или сестре?

– Что вы скажете тем, кто требует смертной казни для вашего брата?

Как только Джейсон сделал признание, пошло-поехало. Негде стало скрыться, некому довериться. Слишком многие из наших так называемых друзей вдруг разохотились давать откровенные интервью о том, что они всегда втайне знали, каким неуравновешенным был Джейсон. Не настолько, чтобы бить тревогу, но достаточно, чтобы впоследствии они могли заработать на своих пятнадцати минутах славы.

Мама никогда не говорила о том, что ее попросили уволиться с работы, но у папы нашлось немало крепких словечек для директора филиала библиотеки, когда та позвонила, чтобы сказать, что маме не нужно отрабатывать две недели.

Мы не сразу перестали ходить в церковь. Семья Хита принадлежала к влиятельной Южной баптистской общине, в то время как моя семья посещала куда более скромную Объединенную методистскую церковь. А иначе мы бы тотчас прекратили посещать службы. Количество прихожан в нашей церкви резко выросло в первые недели после ареста Джейсона; в их ряды вливались все кому не лень – от зевак и сплетников до репортеров, поджидающих нас на парковке. Самые наглые даже подкрадывались к нам во время причастия. Мама продолжала ходить в церковь в течение целого месяца после того, как папа, Лора и я завязали с этим делом, но в конце концов даже она не выдержала. Думаю, большинство прихожан вздохнули с облегчением. Они старались не демонстрировать это, но что сказать тому, чей ребенок оказался убийцей?

В нашей прежней церкви пастор Хэмилтон обычно проповедовал о всепрощении, о божьей благодати, которая превыше всех грехов, но Телфорд – слишком маленький город, и большинство людей за стенами церкви либо не хотели, либо попросту не знали, как распространить доброту на мою семью, не плюнув при этом в душу Гейнсам. Тем, кто не умел думать своей головой, не оставляли выбора.

И я знаю, что все они втайне обрадовались нашему уходу.

Теперь мы раз или два в месяц ездим по полтора часа на юг, в Одессу, в мегацерковь дяди Майка, куда приходит столько народу, что я никогда не видела одного и того же лица дважды, а сменяющийся пастырский состав читает проповеди в духе «Богу угодно, чтобы вы выиграли в лотерею».

Медленно, но верно наша семья отдалилась от всего и всех в Телфорде. Это оказалось проще простого. Я уже имела опыт домашнего обучения, когда активно занималась фигурным катанием, так что не составило никакого труда перевести нас с Лорой в онлайн-школу. Мы живем в пригороде, и, когда однажды отец изрубил топором наш почтовый ящик, репортерам стало намного труднее найти нас. Теперь он раз в неделю забирает почту и продукты, которые мама заказывает по интернету, в почтовом отделении. Если не считать отца, вынужденного исполнять эту неизбежную обязанность, я – единственная в семье, кто по-прежнему покидает пределы наших владений на регулярной основе.

Я бы не стала этого делать, если бы не каток.

А теперь и Мэгги.

Вот почему в понедельник, сразу после полудня, я еду пассажиром в Дафне, которую Мэгги ведет в молочный магазин Келлер за свежим заварным кремом-мороженым. Этот десерт у Келлер настолько густой и сливочный, что я даже не стала возражать, когда она позвонила утром, умоляя смотаться с ней туда-обратно. Она думает, что у меня легкая форма агорафобии[17]. Впрямую она у меня это не выпытывала, поскольку сама предпочитает виртуальный мир реальному, но я согласна с ней в том, что заварной крем-мороженое от Келлер стоит потенциального дискомфорта.

Надеюсь, там будет не слишком людно. Еще только полдень, а люди, выросшие в этом городе, знают, что нужно подождать хотя бы до часу пополудни, когда за прилавок встает сама Энн Келлер. Ей семьдесят восемь, и ее почитают в этих краях почти как Вилли Нельсона[18]. Не знаю, какие уж у нее там секреты, но, когда она подает заварной крем, это делает его еще более декадентским.

У меня припасено оправдание, почему мне нужно остаться в машине, пока Мэгги пойдет в магазин, но я теряю дар речи, когда мы въезжаем на полупустую парковку.

Серебристый внедорожник припаркован не далее чем за три места от нас, и Марк Келлер, любимый внук Энн и Митча Келлер и парень, которому я подарила свой первый и последний поцелуй; парень, чьи инициалы вырезаны рядом с моими под самой верхушкой дерева Хэкмена, – подходит к своему автомобилю. Он останавливается, когда видит меня, но, в то время как я пытаюсь соскользнуть с сиденья вниз, чтобы спрятаться, ему хватает короткой паузы, чтобы сглотнуть удивление, прежде чем направиться прямиком ко мне.

– Нет, нет, нет, нет, нет… – бормочу я, пока он приближается. Мэгги слишком увлечена: танцуя шимми[19] под мелодию собственной песенки про заварной крем, она роется в своей бездонной сумке в поисках наличных и отвлекается, только когда он постукивает в мое окно.

– О, как мило, они теперь торгуют у обочины? – спрашивает Мэгги. – Скажи ему, что мне нужна всего одна минута. – Она вытряхивает половину содержимого сумочки на колени.

Я не отвечаю ей; вместо этого делаю решительный вдох и открываю пассажирскую дверцу. Марк отступает на шаг, чтобы я могла выйти, но не проявляет особой вежливости. Закрывая за собой дверь, я молю о том, чтобы Мэгги подольше оставалась в машине, пока я не избавлюсь от него.

– Просто приехала за заварным кремом, – говорю я, глядя поверх его плеча. – Я не знала, что ты будешь здесь.

Не вынимая рук из карманов, он наклоняется вперед.

– Привет, Брук. Я тоже рад тебя видеть. Как я? В порядке, спасибо, что спросила.

Я переминаюсь с ноги на ногу и встречаюсь с ним взглядом. Раньше мне казалось, что глаза у него оттенка шоколада на фоне слегка загорелой кожи, теплые, с золотистым отблеском, заметным лишь с некоторого расстояния. Заглядывая в них сейчас, я не испытываю ничего, кроме желания отвернуться. Я пытаюсь шагнуть в сторону, но он рукой загораживает мне путь. В следующее мгновение я слышу, как распахивается водительская дверца и Мэгги наклоняется, чтобы собрать вывалившиеся из сумочки вещи.

– Ничего не говори, – шепчу я, сжимая его запястье.

Марк бросает взгляд на Мэгги и снова переводит его на меня.

– А чего я не должен говорить? – спрашивает он, даже не стараясь понизить голос. – Что все и всегда должно быть по-твоему, да?

– Если хоть когда-нибудь я что-то для тебя значила, ты сейчас же уйдешь. Пожалуйста. – Последнее слово я выдавливаю сквозь зубы.

– Если ты что-то для меня значила? Если? Это ты разорвала наши отношения, не я.

У меня инстинктивно дергается рука. Желание влепить ему пощечину непреодолимо.

– Тому, что ты сделал со мной, нет прощения.

– Но я думал, ты великодушна и умеешь прощать – или это распространяется только на избранных?

Я бледнею, и он опускает руку и смягчает голос.

– Я же попросил прощения, Брук. – Он тянется к моему плечу. – Когда тебе этого будет достаточно, а?

Я отдергиваю руку от его прикосновения и, наклоняясь ближе, сверлю его взглядом.

– Я доверяла тебе. Такой ошибки я больше не сделаю.

– Знаешь что? А плевать я хотел. – Он отталкивается от машины и устремляется к своему внедорожнику.

Я все еще дрожу, когда рядом появляется Мэгги.

– Ты в порядке?

Я киваю. Он ушел, поэтому со мной все в порядке.

– Он… когда-то был моим парнем. Мы плохо расстались.

– Серьезно? – Мэгги морщится вместе со мной, когда его автомобиль, взвизгивая шинами, вырывается с парковки. – И что с ним не так?

– Много чего. – Я надеюсь, что Мэгги не будет выпытывать подробности. Я знаю, он действительно испытывал ко мне чувства. Иначе наша сегодняшняя встреча не задела бы его так сильно. Поначалу он старался, поддерживал меня, как мог, когда случилась беда с Джейсоном. Мне бы сразу порвать с ним после того, как он показал мне тот просочившийся в интернет полицейский отчет с места преступления, но он был так убедителен, когда говорил, что его не волнует преступление Джейсона; главное – что я его люблю.

Даже не верится, что я была так глупа.

– Это маленький городок, – говорю я Мэгги, сглатывая подступивший к горлу комок вины из-за того, что рассказываю ей полуправду. – И многие точат на тебя зуб, когда ты разбиваешь сердце внуку Энн Келлер.

– Энн Келлер… той самой? – Она показывает на вывеску над входом в маслобойню Келлер.

Я киваю.

– Но все в порядке. – В окне я вижу стайку девушек. Я узнаю двоих – в прошлом году мы учились в одном классе химии, и среди них моя бывшая лучшая подруга, Тара Хадсон. Все они выглядят безобидно – во всяком случае, такое впечатление производят на незнакомых сверстников, особенно поодиночке. Тара так уж точно. Я поглядываю на Мэгги и незаметно сдвигаюсь, загораживая ей обзор, чтобы она не увидела девушек и, что важнее, не увидели ее они. – Знаешь, мне что-то расхотелось заварного крема. Давай лучше поедем к тебе и приготовим десерт с кока-колой. У тебя ведь есть ванильное мороженое, да?

Мэгги бросает тоскливый взгляд на магазин, но потом все-таки замечает девушек, и выражение ее лица смягчается.

– Знаешь, я иногда вижу, как некоторые странно на тебя смотрят. Я не понимала, почему. – Она качает головой. – Мне даже незачем спрашивать, не обошлась ли ты слишком жестоко со своим бывшим парнем. Я знаю, что ты не могла сделать ничего плохого, так почему же именно ты должна прятаться? Если кто-то хочет тебя обидеть, я всегда буду рядом и дам отпор. А может, кто-то тебя приятно удивит, оказавшись не таким уж вредным. Моя мама была бы счастлива, если бы я завела новых друзей – не лучших подруг, такая только ты, – просто, знаешь, тех, с кем можно посидеть в школе за обедом, когда начнется учебный год, поскольку тебя там не будет. Мы могли бы попробовать…

Но я уже пробовала. После того как Джейсон признался, я совершила ошибку, пытаясь помириться с Марком, прежде всего потому, что никогда в жизни не чувствовала себя так одиноко. Однажды ночью я впустила его к себе через окно, просто чтобы поплакать в его объятиях.

На следующий день фотографии страниц моего дневника, сделанные сотовым телефоном, появились на сайте новостей.

В груди нарастает приступ паники, когда я вспоминаю о том, как откровения разбитой души, излившиеся из самых глубоких тайников моего сердца, были подло украдены у меня и стали всеобщим достоянием. Мэгги, пожалуй, единственный человек, кто не видел их, кто ничего не знает.

– Брук?

Я оборачиваюсь на голос, не такой изумленный, как у Марка, но все-таки окрашенный удивлением. Тара стоит шагах в двадцати от меня, придерживая дверь магазина для своих подружек, которые высыпают на парковку. Мое лицо горит, когда две девушки при виде меня начинают перешептываться.

– Вау, кажется, сто лет тебя не видела. С тех пор как… – Она резко замолкает, и ее щеки вспыхивают румянцем.

Отец Тары – местный шериф и один из старейшин нашей прежней церкви. Он помогал моим родителям найти адвоката для Джейсона. И он же запретил Таре приходить ко мне домой и ограничил наше общение настолько, что к концу того ужасного лета от дружбы почти ничего не осталось, а потом я и вовсе перестала ходить в школу.

Я знаю, она лишь подчинилась воле родителей, и уверена, что ей самой это категорически не нравилось. Глядя на нее сейчас, когда краска заливает ее бледное лицо, я могу сказать, что она до сих пор страдает. Впрочем, это ничего не меняет между нами, больно видеть и чувствовать, что мы стали чужими.

– …и Марк только что был здесь и с ней разговаривал, – не слишком тихо шепчет одна из девушек. – Надеюсь, с ним все в порядке.

Тара делает шаг ко мне, в то время как я отступаю назад. Она резко останавливается.

– Я очень сожалею обо всем, но…

Девушка, которая упомянула Марка – кажется, ее зовут Шеннон, – тянет Тару за руку.

– Мы опоздаем в кино. Идем. – Она косо смотрит на меня, а потом переводит неодобрительный взгляд на Мэгги.

– Надо дождаться Эмили, – говорит другая девушка, кивая в сторону магазина. Я вдруг с ужасом узнаю Дон Бекманн, еще одну бывшую подругу, с которой мы вместе учились с детского сада. Помню, она была без ума от моего брата и, когда впервые сообщили о смерти Кэла, оставалась моим самым верным сторонником, уверенная в невиновности Джейсона. Теперь она даже не отваживается взглянуть на меня. Не знаю, то ли чувствует вину передо мной за то, что бросила меня, то ли до сих пор бесится из-за того, что он оказался убийцей.

Мне плевать. Тара выглядит так, будто собирается совершить нечто немыслимое – скажем, пригласить меня и Мэгги присоединиться к ним, – а других девушек словно распирает от желания устроить мне допрос о том, каково это – иметь брата-заключенного.

– Пожалуйста, – говорю я Мэгги. – Мы можем просто уехать?

Мы садимся в машину. Все-таки Мэгги не такая эгоистка, как я.

По дороге к ее дому небо разверзается, проливаясь дождем достаточно сильным, чтобы вымыть землю дочиста.

Глава 15

Беспокойство гонит меня домой, вверх по ступенькам крыльца и через парадную дверь. Оно преследует меня, когда я слышу приглушенные рыдания, доносящиеся из закрытой кладовки. Я двигаюсь крадучись, но забываю перешагнуть через скрипучую половицу в коридоре. Плач обрывается на всхлипе.

Проходит мгновение.

Еще одно. Я собираюсь сделать следующий шаг, но стоит мне оторвать ступню от пола, как половица снова предательски скрипит.

– Брук?

Я стараюсь придать голосу беззаботности.

– Это я, мам.

Мама откашливается, прежде чем заговорить, но это не помогает скрыть то, что она плакала и довольно долго.

– Я зашла посмотреть, не осталось ли у нас консервированных помидоров, но мне вдруг что-то поплохело. Подогреешь остатки лазаньи себе на ужин, Лоре и папе?

– Да, мэм.

– Брук?

– Да, мэм?

– Там, в холодильнике, и заправки для салата.

– Да, мэм.

Мама выскальзывает из кладовки и поднимается наверх, пока я суечусь на кухне. Когда я зову всех ужинать, приходят папа и Лора, но мамы нет. Наверху шумит вода в душевой кабине, и я знаю, что это будет длиться долго, пока не иссякнут запасы кипятка в бойлере.

– Джейсон звонил? – бросаю я в воздух, как только начинается наша молчаливая трапеза. Дело не в том, что мама плачет только в те дни, когда он звонит, просто после его звонков плачет всегда.

Отец проглатывает прожеванный кусок и подцепляет вилкой следующий.

– Да.

Одно слово, не больше.

Я смотрю на него и чувствую, что даже вилку поднять не в силах. Я опускаю руку на стол. Будь с нами мама, ее ястребиный глаз сразу бы заметил, что я перестала жевать, и нежным увещеванием она бы заставила меня закончить ужин, не отпуская меня взглядом, пока я не доем.

Ужины – как и все трапезы – были для нее святым делом. Выросла она в нищей семье, где ртов больше, чем пищи, так что грызущее чувство голода сопровождало все ее детство. Я никогда не знала, каково это – ложиться спать без ужина, потому что мама скорее загнала бы себе иголки под ногти, чем позволила своим детям вкусить «прелести» пустого живота.

Сколько таких неполноценных трапез мы разделили с тех пор, как ушел Джейсон? Завтраки, обеды и ужины за год… тысяча? Соберемся ли мы когда-нибудь снова все вместе за этим столом? Я смотрю на пустующий мамин стул и перевожу взгляд на то место, где обычно сидел Джейсон. Оно порой пустовало еще до его отъезда в колледж. Не часто, но случалось.

Однажды, вскоре после того как Джейсону исполнилось шестнадцать, он крепко поругался с отцом из-за своего желания провести лето у дяди Майка, вместо того чтобы помогать чинить крышу. Как только мы все сели обедать, папа завел разговор о том, какие материалы им понадобятся для ремонта. Джейсон проглотил кусок и объявил, что сразу после обеда отправляется к дяде Майку.

– А мне можно с тобой? – спросила Лора. Джейсон редко отказывал ей в чем-либо, и она уже порывалась вскочить из-за стола и бежать собираться, когда прозвучало его твердое «нет».

– Ну, тогда займемся крышей, как только ты вернешься, – сказал отец, смачно нарезая бифштекс и покряхтывая от удовольствия, так что мама зарделась.

– Хорошее мясо попалось, – сказала она, пытаясь отмахнуться от безмолвного комплимента.

– Дело не только в мясе, – ответил он, не сводя с нее глаз.

– Почему я не могу поехать с тобой? – Лора плюхнулась обратно на стул. – Дядя Майк мне разрешит, и Дакки любит путешествовать. – Она зачмокала губами, посылая поцелуи сидящему у нее на плече попугаю, прежде чем предложить ему кусочек брокколи.

– Оставь Дакки дома, – сказала мама, добавляя брокколи в тарелку Лоры и виновато поглядывая на нее, пока Лора не перестала хмуриться при виде растущей горы овощей. – Брук позаботится о нем.

– Конечно, – ответила я, отвлекшись на нетронутый бифштекс на тарелке Джейсона. Обычно он все съедал за один присест. Мама тоже заметила это и сердито взглянула на него.

– Ты не можешь поехать со мной, потому что я еду не на несколько дней. – Я видела, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. – Я уезжаю на все лето.

– Нет, – отрезал папа, не поднимая глаз от тарелки. – Ты мне нужен здесь. Эта крыша не переживет еще одну зиму.

Мама и Лора не обращали внимания, увлеченные спором о том, может ли Лора взять Дакки к дяде Майку. Но кое-что еще помимо нетронутой тарелки привлекло мое внимание к брату.

– У Майка есть для меня работа на вышке, – сказал он. – За два месяца я заработаю больше, чем за два прошлых года на ранчо Тома Макклинтока. И, прежде чем ты еще что-нибудь скажешь, имей в виду: я уже поговорил с Томом и предупредил его, что не буду у него работать.

Отец снова принялся за еду.

– Ты не пойдешь работать на нефтяной вышке в шестнадцать лет. После ужина я позвоню Майку и…

– Я уезжаю, и ты меня не остановишь.

– Джейсон крушить! – пронзительно закричал Дакки.

Папа посмотрел на птицу, сидевшую на плече его младшей дочери, прежде чем перехватить мамин взгляд. Она слегка покачала головой – видимо, новость ошарашила и ее.

Отец откинулся на спинку стула, внимательно глядя на сына, что само по себе должно было остудить пыл Джейсона и заставить его пойти на попятный. Это всегда срабатывало в прошлом, когда они с отцом сталкивались лбами, что в последнее время случалось все чаще и чаще.

– Извини, что так получилось с крышей, но в городе полно ребят, которых можно нанять в помощники или… – Он посмотрел на нас с Лорой и замолк. В то время я целиком и полностью отдавалась фигурному катанию, а Лоре было всего десять – в общем, крошка.

– Нет, – заартачилась Лора. – Ты не можешь уехать на все лето. Мы собирались ходить купаться каждый день, в кино, не спать по ночам и…

Джейсон выглядел обиженным.

– Вы можете с Брук…

– Она только и делает, что катается на коньках, а ты обещал!

Не сказать чтобы я больше ничего не делала, кроме как каталась на коньках, и я уже порывалась выступить в свою защиту – потому что мама, папа и Джейсон начинали выходить из себя, – когда строгий отцовский голос заставил всех разом умолкнуть.

– Я не буду никого нанимать, когда у меня есть ты.

– Считай, что этим летом у тебя нет меня. У меня своя машина и собственные деньги. Это мое решение. Я бы попытался поговорить с тобой об этом, но ты все равно не стал бы слушать.

– Джейсон, милый… – начала было мама.

– У тебя есть деньги, – сказал папа, понизив голос так, что волоски у меня на руках встали дыбом, – потому что я уговорил Тома взять тебя на работу в четырнадцать лет, хотя ты едва мог поднять мешок корма самостоятельно, и теперь, когда ты это можешь, когда ты достаточно силен, чтобы помогать мне как мужчина, ты заявляешь, что у тебя другие планы.

Джейсон немного побледнел, но и только.

– Я как мужчина принимаю собственные решения.

Услышав такое, мама медленно закрыла глаза и лишь покачала головой, удивляясь глупости своего старшего ребенка. По крайней мере, тогда я именно так это истолковала.

– Быть мужчиной – значит заботиться о своей семье и ставить ее интересы выше собственных, ты меня понимаешь? – Папин голос вернулся к обычной громкости, что нервировало больше, чем его крик минуту назад. Жилы на его шее, казалось, вот-вот лопнут. – Крыша, под которой спят твои мама и сестры, нуждается в замене, так что ты остаешься, пока дело не будет сделано. – Он проткнул кусок мяса вилкой.

Я смотрела на брата и всеми фибрами души молила о том, чтобы он сказал: «Да, сэр». Не только потому, что считала правильным для него остаться и помочь починить крышу, но еще и потому, что знала: если он откажется, это навсегда изменит отношения между отцом и Джейсоном.

– Крыша никуда не денется, отремонтируем через два месяца, – сказал Джейсон. – Работа на буровой ждать не будет.

Отец так долго смотрел на Джейсона, что я заерзала на стуле. Джейсон даже не шелохнулся.

– Я имею право принимать собственные решения.

Отец смотрел на него немигающим взглядом с минуту, не меньше.

– Возможно. Но у тебя нет права сидеть за моим столом и есть то, что приготовила твоя мать, и…

– Тогда я не буду это есть. – Джейсон отодвинулся от стола и встал. – И я уезжаю прямо сейчас.

– Садись и ешь. – Папа опустил взгляд на стул, оставленный Джейсоном, еще до того, как у мамы вырвался тихий протестующий звук.

– Нет. Почини крышу с кем-нибудь другим или жди, пока я вернусь в конце лета, но я уезжаю. – Он подошел к стулу мамы и поцеловал ее в щеку. – Обещаю, что съем что-нибудь по дороге и позвоню, когда доберусь до Майка. – Он попытался поймать взгляд Лоры, но она отвернулась и побежала наверх. Впрочем, он отыскал мои глаза, как будто обращаясь ко мне с немой просьбой понять то, чего я так никогда и не поняла.

Когда Джейсон пошел к себе, чтобы взять сумку, мама потянулась к отцу и сжала его руку.

– Пойди, поговори с ним, пожалуйста?

Но, когда папа вышел из-за стола, он спустился к себе в мастерскую, вместо того чтобы подняться к сыну.

После того как Джейсон уехал, я решила, что на этом все кончено. Но спустя два часа услышала, как к дому подъехала его машина, и, выглянув в окно, увидела Лору на пассажирском сиденье. Как выяснилось, сестренка пробралась на заднее сиденье его машины, и он проехал полпути до Сан-Анджело, прежде чем она себя обнаружила. Всю обратную дорогу она пыталась уговаривать его, шантажировала и умоляла остаться. Такую тактику она с успехом применяла в прошлом, только на этот раз ее уловки не сработали.

Джейсон даже не вышел из машины, когда высаживал Лору.

Отцу потребовалось вдвое больше времени, чтобы отремонтировать крышу с таким неумелым помощником, как я. Ему пришлось взвалить на себя всю тяжелую работу, и кончилось тем, что он сорвал спину, и мы были вынуждены нанимать людей, чтобы закончить ремонт. Спина все еще беспокоит отца, когда он поднимает что-нибудь тяжелее Лоры.

Между тем Джейсон полагал, что все сложилось как нельзя лучше. Он все лето тусовался с дядей Майком, впервые в жизни заработал серьезные деньги, и крышу заменили до того, как она рухнула.

После ужина я убираю со стола и загружаю посудомоечную машину. Я не прошу Лору помочь мне, а она не предлагает свою помощь. Наверху слышатся тяжелые шаги отца, и в следующее мгновение стихает шум воды. Я слышу, как его тихий голос произносит что-то неразборчивое, а мама пытается ответить, прежде чем снова растворяется в слезах. Я прислушиваюсь к звукам, которые подсказывают мне, что он заворачивает ее дрожащее тело в полотенце и несет на руках в постель, хотя знаю, что у него болит спина.

В ту ночь я засыпаю с любовью к отцу.

И чуточку ненавижу брата.

Глава 16

– Привет. – Я улыбаюсь неожиданному появлению сестры, которую застаю на моей кровати, когда возвращаюсь из душа на следующее утро. Раньше моя одежда постоянно кочевала из моего шкафа в ее шкаф – или, точнее, на пол ее шкафа, – и сама Лора проводила так много времени в моей комнате, что я обзавелась дополнительной подушкой и держала спальный мешок для нее под кроватью. Но с тех пор много воды утекло. Я бы предпочла, чтобы она поджидала меня в надежде уговорить пойти с ней купаться или убедить, что пятно от горчицы на моем любимом топе появилось еще до того, как она позаимствовала топ. Но, что бы ни привело ее ко мне, этого достаточно, чтобы наполнить меня сладкой ностальгией.

– Какие планы на сегодня? – Я оделась в ванной, но все еще сушу полотенцем мокрые волосы. – Слушай, я собираюсь заехать за Мэгги и прокатиться куда-нибудь, так что если хочешь… – Я замолкаю и судорожно сглатываю, когда вижу бабушкино лоскутное одеяло, свернутое возле нее. Я знаю, что спрятала его, прежде чем отправиться в ванную.

Лора теребит уголок одеяла.

– Почему ты взяла его себе? – Она корчит гримасу. – Зачем оно тебе?

Я делаю еще один шаг, протягивая руку, чтобы забрать одеяло, но Лора прижимает его к себе.

– Почему ты рылась у меня под кроватью?

Она даже не морщится и, стало быть, понимает, что мое возмущение носит чисто оборонительный характер.

– Хотела достать свою подушку.

– Просто отдай, ладно? – Я выставляю руку вперед. – И маме ничего не говори.

Лора опускает взгляд на одеяло.

– Мама его ненавидит, – тихо говорит она. – Единственная вещь из ее детства, иначе она бы позволила отцу сжечь этот хлам, когда он предлагал.

Старшая сестра мамы, живущая отшельницей, несколько лет назад прислала ей одеяло с запиской, в которой говорилось, что она больше не может держать его в своем доме и мама вольна делать с ним что угодно. В тот же день одеяло отправили на чердак, и с тех пор никто к нему не прикасался. Во всяком случае, пока я не принесла его к себе.

Я чувствую замешательство Лоры, но еще отчетливее вижу осуждение, застывшее в ее сжатых губах. Я скидываю полотенце с головы.

– Я просто смотрела на него, ясно? – Но избегаю ее взгляда, когда говорю это.

– Ты могла смотреть на него на чердаке. Если бы мама знала, что оно у тебя…

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Но она не узнает. И я почему-то уверена, что у мамы и без того хватает проблем и беспокойства… – Я собиралась сказать «беспокойства о Джейсоне», но сдерживаюсь, когда вижу выражение паники, промелькнувшее на ее лице. Я смягчаю голос. – Она не узнает, хорошо? – Левое веко Лоры дергается, но она не сопротивляется, когда я вытягиваю одеяло из ее пальцев. Она встает и смотрит, как я складываю его и убираю обратно под кровать.

– Это не одно и то же, – шепчет она, обвивая себя руками. Ее нижняя губа дрожит, и, хотя взгляд блуждает, я могу сказать, что она больше не смотрит на меня. – То, что делаешь ты и что делаю я.

Все еще на коленях у кровати, я сглатываю комок в горле.

– И что мы делаем?

В ее вздернутом подбородке читается вызов, когда она снова фокусирует взгляд на мне.

– Ты пытаешься причинить ей боль, а я стараюсь этого не делать.

Губы Лоры все еще дрожат, да и мои вот-вот затрясутся. Что, по ее мнению, я делаю каждую субботу, пока она прячется здесь, за закрытой дверью своей комнаты? Если кто-то и делает маме больно, намеренно или нет, так только не я. Но я не могу это сказать, тем более сейчас, когда она впервые за год чуть ли не открылась мне.

– Знаешь, есть одна вещь, которую ты можешь сделать, чтобы она стала по-настоящему счастливой…

Она отступает на шаг, кровь приливает к ее щекам.

– Можешь начать с малого. Скажем, просто напишешь ему письмо…

– Слушай, так моя мама… Ой. Привет. – Мэгги влетает в комнату и замирает, когда замечает Лору и ее лицо в красных пятнах. – Я встретила твою маму на пробежке, когда подъезжала к дому, и она разрешила мне войти. – Ее взгляд мечется между мной и Лорой. – Может, мне подождать тебя внизу?

– Всего минутку, – говорю я, но Лора мотает головой.

– Нет, мы уже закончили. – Она поворачивается, чтобы проскользнуть мимо Мэгги в коридор.

– Лора, подожди. – Я хватаю Мэгги за руку и спешу за сестрой. – Я сейчас вернусь.

– Да, иди. Я побуду в твоей комнате.

Я останавливаюсь в коридоре, на полпути между моей комнатой и Мэгги и на полпути между Лорой и ее комнатой. Мне ужасно хочется пойти за сестрой, но я не могу оставить Мэгги одну в моей комнате. Слишком многое она может увидеть, появятся вопросы. Я даже стараюсь не приглашать ее к нам домой, что обычно получается. Мое лицо морщится, когда в следующее мгновение Лора хлопает дверью.

– Очень жаль, – произносит Мэгги у меня за спиной.

– Хм. – Я все еще смотрю на закрытую дверь комнаты Лоры, и на сердце у меня такая тяжесть, что кажется невозможным, чтобы оно еще билось.

– Эй, извини, что я так неожиданно. Моя мама в последнюю минуту решила подвезти меня, чтобы она могла познакомиться с твоей мамой. Думаю, мне следовало сначала позвонить.

– Наши мамы на улице? Разговаривают? – Мое свинцовое сердце пытается взорваться в груди, и я резко поворачиваюсь к ней. – Прямо сейчас?

Мэгги хмурится.

– Ну, нет. Они просто поздоровались, бла-бла-бла, приятно познакомиться и все такое. Моя мама не хотела отвлекать твою маму от пробежки. – Она хмурится еще сильнее. – А что?

Я с облегчением выдыхаю.

– Просто она не любит, когда я привожу кого-нибудь вот так, без предупреждения.

Мэгги вскидывает, а не хмурит брови.

– Ох. Вот откуда это у тебя – я имею в виду, твоя мама такая же щепетильная в отношении людей и мест?

Мой пульс все еще зашкаливает, поэтому я лишь киваю и возвращаюсь в свою комнату, останавливаюсь, чтобы поднять с пола оброненное полотенце.

– Она действительно казалась немного… – Мэгги пожимает плечами. – Не то чтобы грубой, но, скажу честно, пять минут общения с моей мамой – и ты узнаешь всю историю ее жизни. Твоя выглядела более сдержанной. Я просто подумала, что она запыхалась, но теперь понимаю, в чем дело. Во всяком случае, моя мама ничего не заметила… О, вау! Какая красота! – Она направляется прямиком к моей кровати в виде саней, инкрустированной полевыми цветами.

– Это папа сделал для меня. Все, что здесь из дерева, – его работа.

Мэгги кружится по комнате, и ее глаза распахиваются все шире.

– Да он как Микеланджело по мебели. Только посмотри на эти тумбочки. Они как настоящие гигантские подсолнухи. Он что, вручную все вырезает?

– Да, эти вручную, но в основном он пользуется электроинструментами. Ты разве не слышала шум в мастерской в подвале, когда заходила в дом?

Она рассеянно кивает, не отрывая глаз от прикроватных тумбочек.

– Мне нравится, что ты их не покрасила.

В ответ я машинально передергиваю плечами.

– Отец скорее вобьет себе гвоздь в руку, чем покрасит хорошее дерево.

Она кривит рот в ухмылке и плюхается на кровать, устраиваясь рядом со мной.

– Нет, это потрясающе. – Она обводит комнату рукой. – А комнаты брата и сестры тоже такие?

Я колеблюсь при упоминании о Джейсоне, и к тому же мне совсем не хочется расширять и без того огромную пропасть между нашими отцами.

– Не в точности такие, но там тоже все сделано его руками.

Она встает.

– Можно посмотреть? Я знаю, что у вас с сестрой вышла размолвка, но как насчет комнаты твоего брата?

Я не двигаюсь.

– Хм, может быть, позже. Я не хочу давить сейчас на Лору, и Джейсону, наверное, не понравится, что я вожу людей в его комнату в его отсутствие.

– Людей? – с притворным возмущением спрашивает Мэгги. – С каких это пор я стала «людьми»?

– Я просто хотела сказать…

Она отмахивается от меня и подходит к комоду.

– Так это он? – Она берет в руки фотографию в рамке, на которой мы с Джейсоном и Лорой позируем в его последний день рождения – последний на свободе.

Старательно изображая непринужденность, я присоединяюсь к ней и забираю у нее фотографию, как будто хочу рассмотреть поближе, а вовсе не потому, что мне не по себе оттого, что к ней прикасаются чужие.

– Да, это мой брат.

– Он очень симпатичный.

– Спасибо. – Я возвращаю фотографию на место.

Она смеется и наклоняется, чтобы снова увидеть его лицо, хотя, к счастью, на этот раз не трогает рамку.

– Послушай, я ничего не хочу сказать, но мне известно, что он не в колледже.

Весь воздух в моих легких превращается в лед, но Мэгги все еще разглядывает Джейсона и не видит моего оцепенения.

Она вздыхает и выпрямляется.

– Моя мама спросила у твоей, в каком колледже учится твой брат, и твоя мама… – Она смотрит на меня в упор. – Да, она выглядела примерно так.

Я понимаю, что мне нужно вернуться к жизни и что-то возразить, но ничего не получается. Я не могу пошевелиться, даже если бы хотела.

– Мы с мамой тоже так делаем, когда люди спрашивают о моем отце. Все в порядке, – добавляет она, замечая напряженное выражение моего лица. – Можешь не говорить, если тебе неприятно, я просто хотела, чтобы ты знала, что я в курсе. Ты не должна лгать о нем, договорились?

– Мэгги, я… – Я никогда не говорила, что он в колледже, но позволяла ей верить в это.

– Я знаю, это совсем не то, что сделал мой отец. – Она кивает на фотографию. – Я имею в виду, в моей комнате ты не увидишь ни одной его фотки, так что… Я знаю, твой брат – не развратный подонок, который пытался украсть все ваши деньги.

История с деньгами – для меня новость, но Мэгги не дает мне шанса открыть рот и продолжает, а по мере ее рассказа мой рот закрывается на замок.

– Я подумала, что он может быть убийцей или что-то в этом роде, но тогда, наверное, его фотография не стояла бы здесь… – Она снова глубоко вздыхает, озабоченно сдвигая брови. – Я все-таки склоняюсь к тому, что это наркотики.

Мой взгляд прикован к смеющемуся брату и пятнышку глазури у него на подбородке, оставшемуся после того, как он позволил Лоре и Эллисон макнуть его лицом в праздничный торт.

– Да, – отвечаю я. – Это наркотики.

В ту ночь мне снова снится убийство. Я вижу, как Джейсон и Кэл встречаются в лесу возле школы – там, где в сезон, после вечернего футбола по пятницам, всегда полно детей. Но той ночью там пустынно, если не считать обугленных остатков поленьев в яме для костра, который наверняка разгорался до небес. Земля сырая, промокшая от недавнего дождя, и в этой грязи застывают следы подошв – Кэла и Джейсона, – падений и отпечатков ладоней. Пальцев, впивающихся в землю, волочения. Вмятины от тела Кэла и коленей Джейсона.

Во сне я представляю себе их драку, но причины ссоры ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Парни кричат, толкают друг друга со всей силы, и Кэл валится на спину в грязь, потом все-таки поднимается, чтобы броситься на Джейсона. Еще больше криков, еще больше слов, которых я не могу разобрать, как ни прислушиваюсь. И тут Кэл говорит что-то настолько ужасное, что Джейсон бледнеет как полотно, а лицо Кэла искажается яростью. Кэл озирается по сторонам, как будто ищет что-то – картинка расплывается, и он больше не шарит глазами вокруг; то, что он искал, уже у него в руке. То, что он обрушит на Джейсона. Страх мелькает на лице Джейсона. Это чуждо ему, потому что он всегда такой храбрый.

Он качает головой; его руки подняты, и он пытается вразумить, успокоить Кэла. Но бесполезно; Кэл намерен ударить его. Я не вижу, как он собирается это сделать, но он определенно пытается причинить боль Джейсону. Только так можно объяснить, почему в руке Джейсона появляется нож и почему он вонзается в спину Кэла…

Я просыпаюсь с криком, застрявшим в горле, запутанная во влажных от пота простынях. А потом я начинаю метаться, отчаянно брыкаясь, чтобы освободить руки и ноги, едва не опрокидываю лампу, в панике пытаясь найти выключатель и зажечь свет, только чтобы убедиться, что простыни влажные не от крови.

Глава 17

Я не иду к дереву на следующий день из-за Хита. Не иду – и все тут. Моя смена начинается в пятницу в шесть, и Мэгги все утро занята с мамой. Я знаю, что сойду с ума, если останусь дома, а моей компанией окажется закрытая дверь спальни Лоры. К тому же у меня нет денег на бензин для поездки в Walmart или куда-нибудь еще.

Остается дерево у пруда Хэкмена. Даже если прошлой ночью шел дождь. Даже если это означает, что я там буду не одна.

Он сидит на нижней ветке, но встает, когда я подхожу ближе.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

До меня не сразу, но доходит, что я смотрю на него и чувствую вовсе не боль, или, по крайней мере, не только боль. Впрочем, я не хочу заморачиваться, разбираясь, что это такое. Я опускаю голову и смотрю на траву. Ко мне возвращается недавний сон.

– Я не знала, что ты будешь здесь, – говорю я. Дождь зарядил лишь поздней ночью и шел почти до утра. Земля была еще влажной, когда я ступала по ней, оставляя неглубокие следы.

– Я тоже.

Но мы оба пришли.

– Я сегодня в вечернюю смену, но мне еще нужно встретиться со своей подругой Мэгги. – Я намеренно не уточняю время встречи на случай, если мне понадобится предлог, чтобы уйти. Мы с Мэгги собирались посмотреть несколько экранизаций молодежных книг, которые, как она уверяет, превратят меня в рыдающий комок – в хорошем смысле, – но мне все равно надо убить еще несколько часов, прежде чем я поеду к ней домой.

Влажный ветерок играет с подолом моего сарафана, норовя оголить бедра, и даже смахивает с плеча тонкую бретельку. Взгляд Хита не отпускает меня, следуя за движением моей руки, когда я поправляю бретельку, и я чувствую, как тепло приливает к коже. Он уводит взгляд в сторону, останавливаясь на мягко пульсирующей поверхности пруда Хэкмена, разбухшего от дождя.

– Хорошо. – Он произносит это с таким безразличием, что мне становится не по себе.

Я в замешательстве и начинаю гадать, что бы это значило.

Он хмурится, прежде чем переводит взгляд обратно на меня. Нас по-прежнему разделяет с десяток шагов.

– Да. Извини. Я не имел в виду, что мне все равно, здесь ты или нет. – Его взгляд хмурится, а потом, с видимым усилием, смягчается. – Я еще не знаю, как с тобой разговаривать. Ты не… – Он пристально смотрит на меня, и его брови сдвинуты, только на этот раз скорее озадаченно, чем сердито. – Ты не кто-нибудь.

Заявление туманное, но, пожалуй, я знаю, что он имеет в виду. С ним нельзя вести себя «по умолчанию». Это не тот парень, которому я могу улыбнуться в надежде, что он улыбнется в ответ. Я не пытаюсь произвести на него впечатление или оттолкнуть, и я не знаю, смогу ли подружиться с ним и захочется ли мне этого. Отпускать при нем шуточки – дико и неуместно, и все же я не хочу казаться мрачной и угрюмой. К тому же мы толком не знаем друг друга, и единственное, что нас связывает, – это общий опыт, который не дает нам спать по ночам.

Я решаюсь сделать первый шаг, в буквальном смысле, и, хотя он смотрит на меня несколько настороженно, агрессивности не выказывает. Я забираюсь на невысокую ветку, так что кончики пальцев ног касаются травы.

– А что у тебя? Ты работаешь? – спрашиваю я.

– В гастрономе Портера, на складе, но в основном по ночам.

Я срываю один из зеленых листочков, усеянных каплями воды, и растираю большими пальцами его гладкую восковую поверхность.

– Ночная смена?

– Если удается.

Я задумываюсь, а потом киваю, решив, что, наверное, тоже попрошусь в ночную смену. Меньше народу. Я тянусь за другим листочком, когда сам собой вырывается вопрос:

– Могу я кое о чем тебя спросить?

Хит возвращается на свое место в нескольких шагах от меня. Выражение его лица открытое, и он выжидающе смотрит на меня.

Я чуть ли не до дыр протерла лист, что держу в руках, и теперь разглядываю зеленый след на большом пальце.

– Ты говорил, что вы дома часто вспоминаете К… твоего брата…

– Кэла. Ты можешь называть его по имени.

Я не поднимаю глаз, но ровный голос Хита позволяет мне продолжить.

– Вы, ребята, много говорите о Кэле.

– Да.

– И у вас по-прежнему? Твоя семья… убита горем, но они такие же, как раньше, или стали другими?

Хит прислоняется к стволу дерева.

– Все пытаются быть прежними, но по большей части это выглядит фальшиво, как будто они притворяются, что все в порядке, несмотря на его уход, потому что с нами остались счастливые воспоминания, потому что мы можем помнить только хорошее. Но потом кто-нибудь вдруг ляпнет что-то не то, и как будто он снова умирает на наших глазах. Тогда единственное, что нам остается, это злость.

На коленях у меня растет груда истерзанных листьев.

– А как твоя сестра? – У него есть сестра, она гораздо старше; помню, я видела ее в зале суда. Она держалась стоически и не морщилась даже в самые страшные минуты.

– Гвен будет злиться всю оставшуюся жизнь. Если бы она узнала, что я общаюсь с тобой, первым прикончила бы меня и не пожалела об этом.

Неудивительно, что он не упомянул о встрече со мной в разговоре с семьей.

– А твоя сестра?

– Полная противоположность. Большую часть времени Лора ведет себя так, будто ничего не чувствует. Она боготворила брата, и думаю, теперь не знает, как справиться с реальностью, когда он… – Я по-прежнему не могу это произнести, и Хит делает это за меня.

– Осужденный убийца.

Не похоже, что на этот раз он наслаждается словами, поэтому я киваю.

– То, как повел себя мой босс – мы все сталкиваемся с подобной реакцией, но для Лоры это особенно тяжело. Ей всего четырнадцать, а люди проезжают мимо и бросают в нее всякую дрянь. В прошлом году родители перевели ее на домашнее обучение после того, как одноклассники закрепили на ее шкафчике в раздевалке взрывающиеся пакеты с кровью.

Хит бормочет себе под нос ругательства.

– Жесть.

Я киваю.

После паузы он спрашивает:

– А с тобой как обошлись?

– Помягче, – говорю я, думая о Марке, который хозяйничал в моей комнате, пока я спала. Я бы никому не позволила заставить меня уйти из школы, но в то время мне казалось, что Лоре станет легче, если не одна она перейдет на домашнее обучение. Но, если проявленная мною солидарность и помогла, сестра пока еще ничем этого не выдала.

– На самом деле мне нравится онлайн-обучение. Я в два раза быстрее справляюсь с заданиями, к тому же могу выполнять их в пижаме, если захочу. И у меня остается больше времени на фигурное катание, когда на льду не так людно.

– Ты участвуешь в соревнованиях или?..

– Раньше участвовала. – Я объяснила, что фигурное катание как спорт требует полной отдачи, причем не только от фигуриста, но и от его семьи. Незаметно для себя я переключилась на «Истории на льду» и видеоролик для кастинга, который не в силах отснять.

– Из-за брата?

После некоторых колебаний я все-таки решаюсь сказать ему правду, как понимаю ее сама.

– Нет, из-за всех, кого он надломил. – И впервые с тех пор, как Джейсон нас покинул, я начинаю представлять себе, как выглядит эта надломленность за пределами моей собственной семьи. Я не уверена, что хочу это видеть. Мой взгляд скользит по траве. – Если тебе было тошно в тот день или что-то еще, ты можешь прекратить общение со мной. Меня не уволили, и я понимаю, почему ты так взвился из-за денег. Мы можем просто оставить все как есть. Тебе не нужно… – Я смотрю на обезображенный ствол, где когда-то были вырезаны инициалы Джейсона, и перевожу взгляд на Хита. Гнев от упоминания имени моего брата все еще кипит в нем на медленном огне. – Тебе не нужно и пытаться.

Мне вдруг становится так грустно, что я чувствую, будто могу рухнуть на землю и никогда больше не двигаться. И не важно, что лично я не сделала ему ничего плохого и не он разрушил мою семью. Не важно, что знаем мы оба; мы ничего не можем изменить, мы можем только чувствовать. Я та, кто я есть, как бы ни называл меня Хит, и он по-прежнему тот, кто он есть.

– Все в порядке, – говорю я.

Он качает головой, в его движениях сквозит волнение.

– Раньше было легче.

Я хмурюсь. Легче не было и быть не могло. Кому как не ему это знать.

– Моего брата больше нет, а тот, кто виноват в этом, осужден и сидит в тюрьме. Чего еще я мог желать? Справедливость восторжествовала, и это то, что помогает мне вставать с постели каждое утро, заставляет двигаться и что-то делать. Именно поэтому я засыпаю по ночам, а не смотрю в темноту, думая о его опустевшей комнате по соседству с моей. – Он открывает было рот, но тут же закрывает. Потом, не глядя на меня, произносит: – Я так и не заснул прошлой ночью.

– Зачем ты мне это говоришь? – спрашиваю я с дрожью в голосе.

Его голос спокоен, но руки прижаты к бедрам, и пальцы впиваются в кору дерева так, что белеют костяшки пальцев.

– Потому что я думаю, что и ты не спала. Потому что думаю, ты тоже должна обрести то, что заставит тебя вставать по утрам с постели и продолжать делать то, что ты делаешь. – Хит поворачивается ко мне. – Скажи, что я ошибаюсь.

Но я не могу. Мои пальцы крепче сжимают ткань сарафана, когда мы встречаемся глазами.

– Я не могу ничего вернуть, – говорит он, и это звучит то ли шепотом, то ли мольбой. – Я больше не могу чувствовать только это.

Я сдвигаюсь в сторону – сначала робко, а потом более решительно, – пока не оказываюсь лицом к лицу с ним. Мы по-разному переживаем случившееся, и наши потери несравнимы. Я виделась со своим братом несколько дней назад. Я вижу его каждую неделю. Я могу поговорить с ним и услышать его голос. Он все еще здесь. И однажды мой брат вернется домой. А брат Хита уже не вернется.

– Никто не ожидает, что твоя семья будет сочувствовать горю моей семьи. – Мне больно даже произносить эти слова. – Я не надеюсь на это. Злитесь и гневайтесь. Вы имеете на это право. И я не хочу вас этого лишать.

– Ты – не твой брат, – говорит он, и у меня вдруг так щиплет глаза, что я вынуждена крепко зажмуриться. – Я догадываюсь, что многие здесь не понимают этого. Я не хочу быть одним из них. Я думаю… – Он ждет, пока я посмотрю на него. – Я думаю, ты тоже этого хочешь, иначе тебя бы здесь не было.

Откуда ему знать, чего я хочу? Даже я сама этого не знаю, как и того, чего мне позволено хотеть, что я должна чувствовать или что должна делать, когда все потеряло смысл.

– Твоя семья не причинила горя моей семье, – говорит он. – Ты не сделала ничего плохого мне.

– Нет, – отвечаю я, – но сейчас я делаю тебе больно.

Он не возражает. Вместо этого переводит взгляд на дорогу, где припаркованы наши машины, одна за другой.

– Я начал водить грузовик Кэла после похорон. Мама не хотела его продавать, поэтому я продал свой. Поначалу мне было тошно даже брать ключи. Но я заставил себя сесть за руль и думать о Кэле, пока не смогу преодолеть желание сброситься на машине со скалы. – Я вижу, как дергается кадык, когда он сглатывает. – Я хочу думать о брате, а не только о том, что его больше нет. – Он переводит взгляд на меня. – Теперь мне не так тяжело, как когда-то, водить его грузовик. Иногда даже приятно. Порой я выхожу из дома и просто сижу в машине. Это единственное место на земле, где мне не больно.

Я судорожно глотаю воздух, чтобы вырваться из плена его откровений, но не могу. Он пытается приравнять совершенно разные вещи. Я – не хорошее воспоминание, погребенное под плохим. Может, я и не мой брат, но время и общение никогда не смягчат того факта, что Кэл мертв по вине Джейсона. Видеть меня – значит вспоминать моего брата, как и убийство Кэла. Вот и выходит, что боль, ярость и отвращение спаяны навсегда.

Я верю, что Хит искренен в том, что говорит; он не хочет винить или презирать меня. И наверняка умом он понимает, что я не заслуживаю ни обвинений, ни презрения, только вот вряд ли с этим согласится его сердце. Я знаю, потому что чувствую то же самое.

Когда я нахожу в себе силы говорить, мой голос звучит не громче шепота.

– Я не грузовик. – Хотела бы им быть, ради себя и ради него. – Когда ты так смотришь на меня, когда я вижу, что ты заставляешь себя выдерживать мой взгляд, я думаю только о том, что заслуживаю этого из-за моего брата. Я не могу пройти мимо тебя с высоко поднятой головой, притворяясь, будто тебя не корежит от одного моего вида. Не только ты пытаешься справиться со своей болью и, возможно, ищешь что-то хорошее по ту сторону. Это и моя боль тоже. И я даже не могу сказать тебе об этом, ведь прозвучит как издевка? Попытка приравнять наши ситуации… – желчь подступает к горлу, – это так неправильно. Мне не позволено выглядеть страдающей перед кем бы то ни было, но особенно перед тобой, и я не знаю, как это прекратить. – Я делаю еще один вдох, такой глубокий, что кружится голова. Мне кажется, будто я вижу, как он встает и двигается, пока не оказывается прямо передо мной. Настолько близко, что я могла бы прикоснуться к нему.

Настолько близко, что он мог бы прикоснуться ко мне.

Я хочу взять его за руку, хотя бы всего на мгновение почувствовать чужую боль, чтобы заглушить боль собственную.

На его лице смятение. Он не скрывает, как тяжело это для него. Но не уходит.

– Ты не должен…

– Я знаю.

Глаза щиплет, когда он садится рядом со мной. Сидит не шелохнувшись, как и я. Наконец он выдыхает, и я чувствую, как напряжение отпускает его.

– Со мной ты можешь не стесняться своих чувств, договорились? – Он не смотрит на меня, когда произносит эти слова, и я не вполне уверена в том, что он не вскочит и не сбежит от меня, как только услышит мой ответ. Наблюдая за ним краем глаза, я киваю. – Я не хочу сказать, что все время буду душкой, но обещаю, что постараюсь помнить, на кого на самом деле зол, и это не ты, – произносит он, как будто обращается не столько ко мне, сколько к самому себе. – На тебя я никогда не злился.

Мой телефон мигает, когда я открываю дверь Дафны и сажусь за руль. Просматривая экран, я вижу кучу пропущенных звонков от Мэгги, но никаких сообщений. Я тотчас перезваниваю ей, но попадаю на голосовую почту. Хмурясь, я закрываю дверь и снова набираю номер.

– Привет, это Мэгги. Если вы робот, идите прямиком в роботоад, всех остальных прошу оставить сообщение.

– Это я. – Поворачивая ключ в замке зажигания, я завожу машину и выезжаю на дорогу, приближаясь к грузовику Хита. – Извини, даже не думала, что уже так поздно. Я… это… – Мы с Хитом встречаемся глазами, когда он запускает мотор, и то шаткое, тошнотворное чувство, которое я испытала, когда мы впервые встретились под этим деревом, меркнет, как мой сон, уступая место какой-то удивительной уверенности, прочности. Или просто мне так кажется.

– …Разъезжаю с выключенным телефоном, потому ты и не могла дозвониться. В любом случае, у нас еще есть время посмотреть фильм до моей смены. Я могу быть у тебя через двадцать минут. Хотя нет, наверное, через тридцать, потому что еще нужно заскочить за снеками. Ладно. Перезвони мне, если что-то изменится. – Все еще хмурясь, я нажимаю отбой и снова проверяю телефон. Странно, что от Мэгги нет ни одного сообщения. Она просто звонила и звонила. У меня зреет нехорошее предчувствие, и возможные объяснения сыплются градом камней, оседая тяжестью в животе.

Глава 18

Заплаканное лицо Мэгги встречает меня, когда я влетаю в ее комнату, нагруженная ворохом коробок с лакричными конфетами Red Vines и банками Dr. Pepper в количестве, достаточном, чтобы свалить лошадь. Я сразу понимаю, что ее слезы вызваны не тем, что она устала ждать и начала смотреть фильм без меня.

– Что случилось? Прости, что не отвечала на твои звонки. Телефона не было под рукой и… – Я выкладываю банки с газировкой и конфеты на ближайшую поверхность и забираюсь на кровать, где сидит, скрестив ноги, Мэгги.

Она не смотрит на меня, и камни в животе падают все быстрее.

– Помнишь, что я говорила вчера у тебя дома?

Один из камней попадает мне в горло.

– В смысле?

– Что моя мама решила подвезти меня, чтобы познакомиться с твоей мамой? Так вот, я наврала. Мне просто нужно было выбраться из дома, поэтому я попросила ее меня подвезти. Я оставила свой телефон дома и не заглядывала в него целые сутки, потому что… – Она шмыгает носом, пытаясь улыбнуться, и вяло кивает на мобильник, что лежит у нее в ногах. – Я знаю, меня не должно это волновать, но…

Мой взгляд опускается к телефону. Она не останавливает меня, когда я беру его в руки и смотрю на экран.

– Помнишь видеоролик с макияжем а-ля дракон, который я придумала по мотивам моей любимой книжной серии? Так вот, автор разместила его на всех своих аккаунтах в соцсетях. И ее издатель тоже.

– Мэгги, это же… – За исключением того, что это, очевидно, не здорово, судя по ее красным, опухшим глазам. – Я не понимаю, что в этом плохого.

– Куча людей увидели этот ролик. – Ее голос срывается. – На этот раз комменты идут не только от злыдней из моей бывшей школы.

Уже с ужасом иного рода я начинаю прокручивать комментарии на ее телефоне. Поначалу я не могу врубиться. Люди хвалят творческую изобретательность и неоспоримое мастерство Мэгги, но вскоре мне попадаются довольно нелестные высказывания вперемешку с хвалебными отзывами. Их становится все больше. Чем глубже я погружаюсь в чтение, тем сильнее отвращение.

Хороший макияж, но надо бы подправить зубы, прежде чем работать в этом жанре. Или не улыбайся.

Почему у нее такие опухшие глаза? Черт возьми, девочка, не пробовала накладывать базу PreparationH?

Ты бы выглядела симпатичнее, если бы похудела. Шея у тебя, как упаковка хот-догов.

Китаянки такие уродливые. #notenoughmakeupintheworld[20].

От злости у меня перехватывает дыхание и я чувствую, что больше не могу читать. Потому что это даже не самое страшное. Я так сильно сжимаю телефон, что сама удивляюсь, как он не растрескивается у меня в руках.

Меня окатывает волной воспоминаний; воспоминаний из тех времен, когда я еще не научилась избегать интернета и читала все, что туда вываливали о моей семье и обо мне.

Я не удивлена. Слышала, они обучали своих детей на дому, вероятно, и учили их всяким извращениям. Копы должны присмотреться к его сестрам.

Его нужно поджарить на костре, и пусть его семейка смотрит.

Старшая сестра в красках описала его характер в своем дневнике. По ее почерку видно, что она его боялась. Вот вам и связь.

Дядя-преступник! Конечно, он помог спланировать убийство.

Надо поджечь их дом, пока все они спят.

Я не решаюсь взглянуть на Мэгги, но, если и дальше буду смотреть на мерзкие, полные ненависти слова на экране, начну плакать вместе с ней. Я выключаю телефон, горя желанием выбросить его в окно, но все-таки возвращаю его на кровать.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит Мэгги, сглатывая слезы. – Я кореянка, а не китаянка. Учитесь ненавидеть правильно, люди.

Я поднимаю глаза на Мэгги и не улыбаюсь ее слабой попытке отшутиться.

– Ты красивая, – говорю я. – Ты талантливая и веселая, и то, что некоторые этого не видят… – У меня дрожит подбородок. – Ты удивительная. Эти люди… – Я яростно тычу пальцем в телефон, брошенный на кровать, и одно это показывает всю силу моего гнева. – Они ничтожества. Ничтожества.

Она кивает, но это дежурный кивок, а не выражение того, что она чувствует на самом деле.

– Это не первый раз, и я знаю, что не последний. В прежней школе мои ролики забрасывали злобными комментариями или оставляли записки в моем шкафчике. Каждый раз я говорю себе, что мне плевать. – Она закрывает лицо рукой. – Я хочу не обращать внимания, но ничего не могу с собой поделать.

Я зажмуриваюсь. Она не должна так страдать.

– Да, у меня складки на шее и нижние зубы кривые. Даже если бы я похудела, от этого никуда не денешься. Моя мама худышка, и у нее тоже шея, как хот-дог. – Пугающе тихим, не своим голосом, Мэгги произносит: – Может, мне стоит завязать с этим?

– Нет, – говорю я, не думая о том, что мой голос дрожит, потому что это сразу приковывает ее внимание. – Не позволяй им достать тебя и заставить думать о себе плохо, тем более что в их словах нет и доли правды. Обещай мне. – Я наклоняюсь и заключаю подругу в объятия. – Ты такая хорошая, и ты любишь свое дело. Не позволяй каким-то мерзавцам забрать это у тебя.

Это легче сказать, чем сделать. Я до сих пор не могу избежать гнусных анонимок о моей семье и обо мне, которые то и дело появляются в Сети.

Это ужасно, когда слова оставляют шрамы.

Мэгги убирает руку с моей спины, вытирает щеку, и я отпускаю ее, чтобы взять пачку салфеток с туалетного столика. Она берет салфетки, слабо улыбаясь мне.

– Это матирующие салфетки.

– Так матируй, – говорю я.

Она встает с кровати и меняет матирующие салфетки на обычные бумажные, вынимая их из ящика стола и демонстрируя мне разницу.

– Кажется, ты говорила, что можно использовать эти бумажные салфетки для матирования?

– Можно. – Она снова садится рядом со мной. – Просто бумага сохраняет макияж, но обычные салфетки тоже работают. В случае чего ты даже можешь использовать туалетную бумагу, если отделишь слой. – Она показывает, как очистить кожу, удаляя жирный блеск, вместо того чтобы высушить слезы, но движения ее заторможенные, как в полусне.

– Вижу. – Я прикладываю еще одну салфетку к ее щеке. – Ты настоящий профи. Я думала, туалетная бумага годится только для того, чтобы вытирать нос или задницу.

Мэгги пытается улыбнуться мне; она старается, я знаю.

– Я думала, здесь будет по-другому, понимаешь? Я оставила все плохое позади. Мне казалось, что маленький город – значит, меньше проблем, более приветливые люди, но это не так. Посмотри, как обошлись с тобой – полгорода ополчилось на тебя за то, что ты порвала с внуком королевы заварного крема.

Чувство вины заглушает мой гнев на безликих троллей. Из-за того, что она дружит со мной, мы стали немногим лучше затворниц. Мы почти никогда не выходим на люди; обычно проводим время у нее дома или очень редко у меня. Я думаю о девчонках, с которыми она могла бы подружиться в магазинчике Келлер, если бы не я – по крайней мере, с Тарой и Дон, – вспоминаю, как отговаривала ее устраиваться на работу на каток «Полярный». Не потому, что она бы возненавидела эту работу, в чем я пыталась ее убедить, но потому, что не хотела рисковать, боялась, что коллеги расскажут ей правду о моей семье и обо мне.

Когда Мэгги снова встает с кровати, я хватаю телефон, удаляю последний злобный комментарий к видеоролику и оставляю себе мысленную заметку пройтись по ее прошлым роликам и тоже их почистить. Я поднимаю взгляд и вижу, что моя подруга уже щелкает пультом телевизора. Поскольку я так припозднилась, мы успеваем посмотреть только один фильм, и, конечно, она выбирает тот, что про фигуристку, специально для меня.

Она поглядывает на телефон, зажатый в моей руке, когда возвращается ко мне и устраивается в изголовье кровати. С неохотой она забирает у меня трубку и пристраивает ее на самом дальнем краю тумбочки, после чего протягивает мне конфеты.

– Спасибо, Брук.

У меня сжимается горло. Моя сегодняшняя помощь – это такая малость по сравнению с тем, что я у нее отнимаю.

Фильм начинается, и обещанный каток заполняет экран. В одной из первых сцен даже появляется «замбони». Сияющий новизной ресурфейсер и допотопная Берта – как небо и земля, но, даже не глядя на Мэгги, я могу сказать, что ее взгляд прикован к машине, а не к романтической встрече главных героев на льду.

– Что, очень хочется сесть за руль Берты? – спрашиваю я. Вопрос риторический, но Мэгги ставит фильм на паузу и поворачивается ко мне всем телом, замирая, прежде чем ответить.

– Если честно – не меньше, чем победить на конкурсе NYXFACE[21]. – Это что-то вроде «Оскара» для бьюти-видеоблогеров. Она действительно очень хочет работать на «Полярном».

– Это не лучшая работа. – Я знаю, что не смогу ее переубедить, но из чувства самосохранения делаю последнюю попытку.

– Но ты ведь будешь рядом.

– И Джефф – тот еще тип.

– Зато я смогу водить Берту.

– И чистить туалеты.

– Посмотрим. – Мэгги усмехается.

Я подавляю дрожь, всерьез опасаясь, что мои следующие слова могут положить конец нашей дружбе.

– Мои коллеги… – Я запинаюсь, даже не зная, как сказать то, что должна сказать. Меня не очень-то волнует, что она будет сталкиваться с Джеффом чаще, чем это необходимо, но как быть с другими? С той же Еленой? В животе у меня гигантская глыба льда и страха – в самом деле, что я могу сказать? Я помогу тебе получить работу, но ты должна пообещать, что не будешь общаться с другими сотрудниками? Я снова пытаюсь продолжить мысль, не имея четкого представления о том, куда она меня заведет. – Мои коллеги…

– Да, давай поговорим о них. Значит, у нас есть Джефф, ходячая какашка. Мегера Елена, которая наняла тебя на работу, а потом перекинула к какашке Джеффу. Еще тот парень, что управляет Бертой в твое отсутствие и оставляет ее помятой и пропахшей чипсами. Девчонки из проката, которые, как я видела своими глазами, не моют руки после туалета. Я кого-нибудь пропустила? Нет? Брук, я не собираюсь тратить на них время.

От облегчения у меня бы, наверное, подогнулись колени, если бы я стояла. Я поворачиваюсь к подруге и любуюсь ее теплыми глазами и потеками туши на щеках.

– Так в этом все дело? Ты правда думаешь, что я бы подружилась с теми, кто изо дня в день пытается разрушить самое дорогое, что у тебя есть? Ну, кроме меня, конечно.

Мне хочется плакать от того, как сильно я люблю ее и как мало ее заслуживаю, но, пожалуй, на сегодня достаточно слез. Моя улыбка слегка дрожит, но глаза сухие.

– Ты захочешь уволиться уже через неделю.

Она ухмыляется в ответ.

– Я никогда ничего не бросаю. – В этом ее сила и слабость одновременно. – Значит ли это, что ты говоришь то, что я думаю?

– Хочешь правду? – спрашиваю я. Она кивает. – Водить Берту – это круто. Такое чувство, будто управляешь каким-то огромным доисторическим зверем.

– Я так и знала!

– Но, если серьезно, ездить быстро нельзя.

– Не буду. – Она ждет продолжения, но я молчу. Запас доводов иссяк. Ее улыбка становится шире. – Ты говоришь «да». – Я пытаюсь прогнать дурные предчувствия. Господи, прошу, помоги мне.

– Я говорю «да».

Мэгги визжит и бьет ногами по матрасу, как ребенок.

– Это будет так здорово. Только представь себе, я стану официальным водителем «замбони»! И… и… – В волнении она хлопает меня по коленке. – Как только мы начнем вместе работать на катке, можно будет приступить к съемкам твоего номера для «Историй на льду»!

Глава 19

Я плыву по льду, стараясь не поглядывать на дверь кабинета Джеффа каждые две секунды. Обычно я забываю обо всем, когда катаюсь на коньках – как о том, что собеседование Мэгги длится уже сорок пять минут, – но сегодня это не получается. Я останавливаюсь и тянусь рукой ко рту, чтобы погрызть ноготь, но вспоминаю, что на мне перчатки.

Сознавая, что от моих выжидающих взглядов ничего не изменится, я разворачиваюсь и еду спиной вперед. Дверь все еще закрыта. Набирая скорость, я снова делаю разворот, вытягиваю руки и отвожу правую ногу за спину, прежде чем оттолкнуться ото льда левой. Еще мгновение – и я в воздухе, помогаю вращению руками, выполняю прыжок в два с половиной оборота и приземляюсь на правую ногу. Я чувствую, что повернулась слишком рано, но мне удается удержаться от падения, хотя рука целуется со льдом в момент приземления. Ноздри раздуваются, и я готова попробовать еще один аксель – может быть, даже тройной, – когда улыбающаяся Мэгги выходит из офиса и следом за ней Джефф.

Мой следующий аксель – возможно, самый чистый прыжок из всех, что я когда-либо исполняла.

Джейсон смеется – от души, – когда спустя несколько дней я описываю кислое выражение лица Джеффа, вынужденного вернуть мне мои смены. У него не было выбора, потому что ему пришлось уволить Дэвида.

– Этот парень действительно загнал «замбони» в стену?

Я кладу руки на металлический стол в комнате для свиданий.

– Дэвид должен был обучать Мэгги, только вот его самого никто никогда не обучал, поэтому он не пользовался направляющими метками, которые оставил Хосе на верхней части бака Берты, и продолжал заливать слои внахлест. И когда Мэгги после двух дней тренировок указала ему на это, он взвился и сказал ей, чтобы она… – я скашиваю взгляд на сидящую рядом маму и смягчаю то, что на самом деле прозвучало у Дэвида, – помалкивала и была внимательна. Вот тогда-то он и врезался в стену.

Джейсон снова хохочет.

– Вот придурок.

– Джейсон, – говорит мама с легким упреком в голосе.

Улыбка не сходит с его губ, когда он удивленно вскидывает бровь.

– Ты серьезно, мам? Мне еще тридцать лет ходить в оранжевом комбинезоне, а тебя беспокоит, что я выражаюсь?

Трудно сказать, кто бледнеет сильнее после того, как он замолкает – мама или Джейсон, – но они оба становятся белыми как полотно, и я ничуть не краше. Наконец Джейсон откидывается на спинку стула.

– Жаль, что я этого не видел.

Я тут же возвращаюсь к прерванной истории, только моя речь становится более отрывистой.

– Дэвид пытался доказать, что это она его отвлекла, но Джефф все видел своими глазами, так что… – Я умалчиваю о том, какую истерику закатил Дэвид, возмущаясь тем, что Джефф берет на работу вредных девчонок; и о том, как Мэгги, к тому времени уже сытая по горло его бранью, ушла проведать Берту, прежде чем Дэвид успел сказать что-то еще. – В общем, Дэвида выгнали, а Джефф был в поту и красный как рак, когда я там появилась. – Я пытаюсь вернуть прежнее беззаботное настроение. – Берта на ходу, и в понедельник придет мастер сделать мелкий ремонт, так что я снова буду работать каждый день вместе с Мэгги, пока ее обучаю. Все-таки здорово, что она рядом.

– Хорошо, Брук. Я рад, что все разрешилось.

– Да, – подхватывает мама. – Мы все очень рады.

После этого мы больше не смеемся. Я слушаю, как мама пересказывает новости, уже известные Джейсону, или вспоминает наших родственников, которые живут слишком далеко, чтобы мы могли знать их достаточно хорошо. Вот и все, с горечью думаю я; еще один визит, который начинается короткой искрой жизни и заканчивается остывшим пепелищем воспоминаний.

Мама рассказывает о каком-то кузене из Теннесси, когда Джейсон обрывает ее на полуслове.

– Мам, прости, ладно? Я не должен был шутить про оранжевый комбинезон. Больше этого не повторится. Но я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. – Мама замирает рядом со мной, готовая на все. – Хватит историй о людях, которых я не знаю и никогда не узнаю. – Он поворачивается ко мне. – Тебе не плевать, что кузен… как-его-там… строит бунгало или дом на ранчо?

– Хм… – мычу я.

– Вот именно. – Он снова обращается к маме. – Я даже думаю, что и тебе плевать. Поэтому расскажи что-нибудь другое – то, что сможет меня поддержать, когда вы уйдете. Расскажи, что там у тебя в библиотеке. Чему Лора учит Дакки. Скажи мне, Брук, что ты не просто чистишь лед на катке. – Он закрывает глаза. – Расскажите что-нибудь, чтобы я мог забыть о том, что я здесь, хотя бы ненадолго. Пожалуйста.

Мама переводит на меня испуганный взгляд, в котором плещется немая мольба. Она не может рассказать ему, что происходит в библиотеке, потому что там больше не работает, а Лора почти не разговаривает ни с кем, не говоря уже о птице, которую он ей подарил. А я… я не могу сказать ему, что, когда катаюсь на коньках, меня не отпускают мысли о том, что больше мне нигде не светит кататься.

И все из-за него.

Из-за того, что случилось в ту ночь, когда он убил Кэлвина Гейнса.

Из-за тех слов и причин, которые известны только ему и которыми он ни с кем не хочет делиться. Сказать, что они подрались – значит толком не объяснить, как его друг оказался убитым.

Поэтому я не могу сказать ему то, что он хочет услышать.

И он не говорит мне то, что я хочу знать.

И я знаю, что мне будет по-прежнему сниться убийство, совершенное той ночью, как знаю и то, что буду просыпаться, задыхаясь от еле сдерживаемых рыданий.

Дядя Майк не поджидает нас, и некому поднять нам настроение, когда мы с мамой возвращаемся домой. Я уже укладываюсь вечером спать, когда слышу внизу его голос вперемешку с голосом отца, и, хотя прошло много-много месяцев, могу сказать, что дядя Майк пьян. Он больше никогда не садится за руль подшофе, и это значит, что бутылку он принес с собой и, вероятно, выпил половину, прежде чем войти в дом. Он не мертвецки пьян, не падает, не отключается и не блюет – этого с ним не бывало с тех пор, как арестовали Джейсона, – но махнул он достаточно, чтобы высказать все, чего никогда бы не осмелился произнести, будучи трезвым.

Они с отцом явно выясняют отношения, только обоим хватает ума не переходить на крик. Впрочем, это не важно. Из своей комнаты я могу слышать их приглушенное рычание. Я проскальзываю в коридор и застаю Лору, в ночной рубашке, на лестничной площадке, где она стоит, вцепившись в перила. Молча, стараясь не наступить на скрипучую половицу, я подкрадываюсь к ней.

– Где мама? – шепчу я, зная, что мама не молчала бы, будь она внизу, с папой и дядей Майком.

– Бегает.

Уже начало одиннадцатого, на улице темно – хоть глаз коли, а она бегает. Я отбрасываю эту мысль.

– Тогда объясни мне! – говорит дядя Майк, и слышен глухой удар, словно что-то падает. – Потому что я стою на том, что…

– Едва стоишь. Ты хочешь, чтобы Кэрол застала тебя в таком виде?

– Я хочу, чтобы Кэрол видела меня любым. Я хочу… я хочу…

– Майк, что ты делаешь? – В голосе отца сквозит усталость.

– Пытаюсь поговорить с тобой. – Снова грохот, сопровождаемый приглушенными ругательствами.

– Присядь, пока ты не сломал то, что я не смогу починить. – Шаркающие шаги и ворчание.

– Убери от меня руки. Я стою.

– Хорошо, – говорит папа. – Стоишь. Ну, говори тогда.

– Тебе нужно увидеться с Джейсоном.

Рядом со мной Лора убирает руки с перил и пятится назад.

– Куда ты? – одними губами спрашиваю я, поскольку внизу все стихает и мой шепот может нас выдать. Лора не отваживается ответить. Она лишь качает головой и спешит назад в свою комнату.

– Это не твое дело. – Голос отца снова приковывает мое внимание к происходящему внизу.

– Черта с два. Я люблю его как своего, и…

– Но он не твой сын. Все мои дети – только мои, как и она.

Я чувствую, как слово «она» зловеще повисает во внезапно наступившей тишине. Теперь я хватаюсь за перила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил с дядей Майком о маме.

– Будь он моим, я бывал бы там каждую неделю. Я бы не отправлял туда жену и дочь одних с отговорками от моего имени.

Внизу поскрипывают половицы, и я мысленно вижу, как папа почти вплотную приближается к дяде Майку.

– Я не собираюсь встречаться со своим сыном в таком месте.

– Тогда ты его вообще не увидишь! А что, если ты не проживешь еще тридцать лет? Сколько было твоему отцу, когда он умер? Шестьдесят? Ты что, не понимаешь? Тебя может уже не быть на этом свете, когда он вернется, и ты так и не узнаешь, каким стал твой сын!

– Я и теперь его не знаю! Как он мог… – Отец резко замолкает, как будто его душат слова. – Я не хочу вести с тобой этот разговор, когда ты пьян.

– А как насчет твоей жены… с ней ты можешь поговорить об этом?

Папин голос звучит так тихо, что я едва могу расслышать.

– Смотри у меня, Майк.

– Ага, только этим и занимаюсь. Стою в сторонке, смотрю, помочь не могу, никого не трогаю.

Я слышу какую-то возню, в которую вторгается глухой стук. Не в силах сдержать любопытство, я спускаюсь на несколько ступенек вниз, приседаю на корточки и заглядываю в гостиную. Отец прижимает дядю Майка к стене, но отпускает так же внезапно, как тот наносит ответный удар, и я вижу, как вздымается отцовская грудь от глубоких вдохов. Они оба тяжело дышат.

– Уилл, я…

– Прекрати сюда приходить, когда пьешь. Прекрати говорить о моей семье так, будто кто-то из них когда-либо принадлежал тебе. Прекрати вести себя так, будто хоть что-то смыслишь в отцовстве. – Он подходит к шкафу и достает оттуда одеяла и подушку, которые мама держит под рукой для дяди Майка, и швыряет их на диван. – Пьяный или нет, как друг или нет, но, если еще раз скажешь хоть что-нибудь о моей жене, я тебя урою.

Я едва успеваю прошмыгнуть обратно к себе, прежде чем папа поднимается наверх.

Глава 20

Дни стоят сухие, без дождей. И все равно я нет-нет да и проезжаю мимо пруда Хэкмена, но так и не встречаю Хита. В остальном все как будто в порядке. Не хорошо, не ужасно, просто терпимо.

Мне по-прежнему снится, как умирает Кэл от руки Джейсона. Раз за разом мое подсознание проецирует чудовищную сцену, пытаясь собрать кусочки пазла, чтобы стало понятно, как мой брат мог сделать то, что он сделал, но цельная картина не складывается.

Однажды ночью я вскакиваю, задыхаясь, уверенная, что слышу, как капает кровь Кэла, и обнаруживаю, что это дождь стучит по оконному стеклу.

Не могу сказать, что я испытываю облегчение, когда на следующий день пикап Хита наконец останавливается позади Дафны у дерева. Мой сон слишком свеж в памяти. Я боюсь, что меня выдаст дрожащая нижняя губа, когда Хит присоединяется ко мне под тенистой кроной дуба.

– Я думала, что придется уйти на работу, не дождавшись тебя.

– Я не мог приехать раньше. – Это все, что он говорит, приближаясь к ветке, которую я уже мысленно окрестила его местом.

У нас нет назначенного часа встречи, да и с дождем все как-то непредсказуемо. Логичнее было бы обменяться телефонами или установить конкретные дни и время встреч, но мы этого не сделали, и я не думаю, что когда-нибудь до этого дойдем. Когда все так расплывчато и зависимо от прихотей погоды, оно и ощущается как нечто непреднамеренное. И меня меньше терзают мысли о том, что я делаю что-то неправильное.

– Мой график работы меняется каждую неделю, – говорю я. – Если меня когда-нибудь не будет здесь после дождя, так только поэтому. И ни по какой другой причине, так и знай.

Хит кивает. Неловкое молчание растягивается на расстояние в несколько шагов, разделяющее нас. Я не знаю, как его заполнить. Я сижу здесь около часа, пытаясь, и в основном тщетно, заглушить неотступное чувство вины за желание увидеть его. Прошлой ночью только шум дождя с его тайным смыслом позволил мне снова заснуть после моего тревожного сна.

Я не понимаю, почему так происходит, тем более что на душе становится все тягостнее с каждым молчаливым мгновением.

– Так ты навещаешь его? – Я вздрагиваю от голоса Хита. – Ездишь к нему в тюрьму? – Солнце, отраженное от поверхности пруда, слепит глаза, и он щурится. Не похоже, чтобы он злился, но я не знаю, возможно ли такое при упоминании о Джейсоне, поэтому просто киваю, не осмеливаясь ответить вслух.

– Что ты вообще ему говоришь? – Мышца дергается на его скуле. – Ведете обычные беседы? Рассказываешь ему о том, как у тебя сломался автомобиль или как кошка опять нагадила в гостиной?

– У нас нет кошки, – тихо говорю я.

Хит переводит взгляд на меня и заставляет смотреть ему в глаза, пока я пытаюсь примоститься на ветке в паре шагов от него.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Забудь.

Но я знаю, что он ничего не забудет. Я сдвигаюсь так, что мы оказываемся лицом к лицу.

– Мы говорим об обычных вещах. Ни о чем тяжелом или серьезном. Мама всегда сменит тему, если я даже попытаюсь.

– А твой отец?

– Его навещаем только мы с мамой.

– Отец и сестра не ездят?

Я качаю головой.

– Никогда.

– Говорят, почему?

Я вспоминаю ссору между отцом и дядей Майком.

– Думаю, отец чувствует себя виноватым, как будто что-то упустил, воспитывая Джейсона.

– Это так и есть?

Я встречаюсь с ним глазами.

– Нет.

Он не отводит взгляд.

– Но кто-то же из них виноват, разве нет?

Мое лицо пылает. Он цитирует меня, страницы моего дневника, которые Марк сфотографировал и продал. Вопросы, которыми я изводила себя, записывая их на бумаге, потому что не могла задать их Джейсону.

Зачем ты это сделал? Как ты мог убить его?

Я не понимаю.

Я не понимаю.

Не понимаю. Я любила тебя, мы все любили тебя. Кэл был твоим другом, а ты убил его. Почему, Джейсон? Мы же хорошо к тебе относились, не так ли? Лора и я? Мама и папа? Но кто-то тебя достал, да? Что сделал Кэл?

Хит наклоняется ко мне.

– Ты когда-нибудь спрашивала у него? Твой брат когда-нибудь говорил тебе, что такого сделал мой брат, что заслужил смерти?

Я отшатываюсь, как от пощечины. На лице Хита – ни тени раскаяния.

– Нам ведь не нужно ходить вокруг да около, верно? В этом вся прелесть – я могу называть вещи своими именами, а тебе необязательно изображать обиду.

Я ничего не изображаю. Я чувствую, как щиплет глаза, но хлопаю ресницами, прогоняя непрошеные слезы.

– Я писала не для того, чтобы это читал кто-то еще…

– Разве что весь интернет. – Он вдруг замирает и смотрит на меня в упор, словно до него доходит, что я имею в виду. – Ты никому не давала эти страницы для публикации.

– Я бы никогда и ни за что не причинила такую боль своей семье. Они и сейчас едва держатся, а тогда был вообще кошмар.

– Но теперь легче? – Проблеск сострадания быстро затухает, уступая место подобию ухмылки. – Моя сестра потеряла работу, и ей пришлось переехать обратно домой. Мама целыми днями торчит на могиле Кэла, разговаривает с ним, как будто он все еще слышит ее. А мой отец? Вот уже полгода от него ни слуху ни духу. Если бы не моя работа и бабка с дедом, мы бы уже остались без крыши над головой.

– Я не знала, – тихо отвечаю я.

– Но ты сожалеешь, правда? Это же твои слова? Ты это говоришь, но это не то, во что ты веришь или что пишешь якобы только для себя. – Лицо Хита напрягается, как будто он собирается сказать что-то еще, что-то, что ударит больнее, потому что ему самому больнее. Но слова не приходят.

Зато мне есть что сказать.

– Я написала это в ту ночь, когда Джейсон сделал признание. Я не хотела верить, что мой брат… – слово застревает в горле, – убийца. Мне хотелось верить во что-нибудь другое. Что была причина, какое-то объяснение, что помогло бы мне понять, почему он так поступил.

Он злобно бросает мне в лицо:

– И что, нашла причину?

Я не могу ответить. Причина не найдена, но это не значит, что я отказалась от мысли, будто ее не существует. Я должна верить, что мой брат не чудовище, даже если он и совершил нечто чудовищное.

– Что бы ни случилось между ними той ночью, – продолжаю я, – мой брат заслуживает наказания за то, что он сделал. Я это знаю. Каждый день я просыпаюсь с этой мыслью. – Медленно, еле-еле, выражение его лица смягчается, и наконец он просто смотрит мне в глаза. Чтобы я видела, с чем он просыпается каждый день. Мое сердце сжимается. – Мы не обязаны сочувствовать друг другу или думать о том, что пострадала не одна семья, но я больше ничего не могу с этим поделать.

– Нет, – говорит он тихим голосом, качая головой. – Ты не должна быть такой. Мне не нужно, чтобы ты щадила меня. Понимаешь? – У него сбивается дыхание, и он часто-часто моргает. – Я хочу, чтобы ты психанула, чтобы… – Его грудь вздымается, и я ловлю блеск в его глазах, прежде чем он поднимает их к небу и сжимает губы. – Прошу тебя, не будь такой…

Когда его голос обрывается, я даже не раздумываю. Я тянусь к его руке и переплетаю свои пальцы с его пальцами. Он дергается, но не вырывает руку. Меня тоже потряхивает от этого прикосновения – я чувствую, какая теплая у него кожа по сравнению с моей, ощущаю ее грубую текстуру. Прикосновение к руке Хита кажется настолько интимным, что должно бы напугать меня, заставить отступить, но вместо этого я крепче ее стискиваю. Как жаль, что лед не оставляет на мне отпечатков – вот бы Хит тоже прикоснулся ко мне, почувствовал эту неотделимую часть меня.

Он смотрит на наши руки, и его грудь поднимается во вздохе, но на этот раз спокойнее. И вот уже его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони, оставляя шершавый след на моей нежной коже. Всего одно движение, словно шепот прикосновения, но оно зажигает во мне ледяное пламя.

Я начинаю осторожно отдергивать руку, но, чувствуя его сопротивление, останавливаюсь. Я закрываю глаза, даже когда ощущаю на себе его долгий взгляд. Мне хотелось утешить его, напомнить, что он не одинок в своем горе и небезразличен мне, даже если кто-то сочтет это неправильным. Небезразличен больше, чем следовало бы. Больше, чем мне казалось до этой минуты.

В следующее мгновение сопротивление исчезает, и наши руки отпускают друг друга.

После тепла Хита горячий влажный воздух как будто обдает меня холодом. Я чувствую, что он все еще смотрит на меня, и, вместо того чтобы встретиться с ним взглядами, оглядываю ствол дерева с высеченными буквами, не задерживаясь на стертых инициалах Джейсона, выхватывая взором чужие и незнакомые имена.

– А где твои? – Если он часто бывал здесь в детстве, его инициалы тоже должны быть где-то.

Хит подходит к дальней стороне дерева, и я устремляюсь за ним, с облегчением оставляя позади шрамы от инициалов моего брата. Он пятится назад и запрокидывает голову. Я следую за его взглядом к самой высокой ветке. Обычно, чем выше ветка, тем труднее разобрать имя. Ближе к макушке ветви дуба совсем тонкие, и любой, кто поднимается на такую высоту, здорово рискует – ветка скорее обломится, чем удержит большой вес дольше, чем того требует кропотливая надпись, а не поспешные каракули.

Имя Хита высечено и высоко, и разборчиво. Даже более чем разборчиво, понимаю я, подходя ближе. Линии букв прямые, ровные и достаточно толстые, так что имя нисколько не потускнело со временем, в отличие от многих других.

– Ты что, притащил фрезу или что-то в этом роде? – Мне вспоминается фрезерный станок, который отец использует для вырезания декоративных деталей на мебели. Я не добавляю, что по большому счету это обман, но мой тон подразумевает это.

Хит качает головой.

– Перочинный нож.

Я недоверчиво хмурюсь, но унаследованная от поколений предков вежливость разглаживает мои черты. У него наверняка ушло не меньше часа на то, чтобы вырезать столь четкую надпись каким-то перочинным ножиком, а это минут на пятьдесят девять дольше того времени, в течение которого опорная ветка могла выдержать его вес.

– Хммм. – Это все, что я могу сказать.

Легкая улыбка трогает его губы. Он достает из заднего кармана перочинный нож и ловким движением выдвигает лезвие. Потом опускается на корточки и поднимает с земли ветку толщиной с мое предплечье, должно быть, обломившуюся во время вчерашнего ливня. Он ломает ее пополам через колено. Лезвие поблескивает на солнце, пока он занят резьбой, и уже через несколько минут нож убран обратно в карман, а мне протягивают готовую ветку.

Я подхожу ближе, и корявое дерево скользит мне в руку. Вдоль ветки, буквами ровными и точными, как будто напечатанными, тянется мое имя.

Теряя дар речи, я поднимаю на него взгляд.

– Мой дед научил меня резьбе по дереву. Вон там его имя. – Хит кивает на одну ветку, и я тяжело сглатываю, когда узнаю такие же смелые, четкие линии, которыми высечено имя, мне хорошо известное. – Кэла назвали в его честь.

Я киваю.

– Здорово он тебя обучил. – Я не знаю, что делать с веткой, которую мне вручили. Может, надо вернуть? Или он хочет, чтобы я оставила ее себе? После мучительных колебаний я робко протягиваю ему ветку, но Хит мотает головой и возвращается взглядом к дереву.

Я снова смотрю на высеченное имя Хита.

– Все равно не понимаю, как ветка могла удерживать тебя так долго. – По мне, так он тяжелее меня килограммов на двадцать, не говоря уже о преимуществе в росте, но даже подо мной дерево бы хрустнуло.

– Я был совсем маленьким.

Я таращу на него глаза.

– Сколько же тебе было лет, когда ты это вырезал?

Хит пожимает плечами.

– Лет восемь.

Я снова поднимаю глаза и мысленно вижу, как маленький мальчик карабкается на дерево, перепрыгивая с ветки на ветку, с зажатым между зубами ножом. Мое сердце колотится. Я выросла в окружении пил, лезвий и прочих штуковин, которые могли ампутировать палец так же легко, как отпилить кусок дерева. Отец привил всем своим детям здоровое уважение к этим инструментам, что исключало лазание по дереву с перочинным ножом в зубах.

– Ты не порезался?

И снова неопределенное пожимание плечами.

– Нет. Я закончил резьбу раньше, чем свалился с дерева.

Я ахаю.

Хит кивает.

– Сломал ключицу и руку. – По причине, опять-таки мне неведомой, он улыбается воспоминаниям. – Кэл был со мной тогда и, когда увидел, что я не истекаю кровью… – его улыбка становится шире, – закончил вырезать свое имя, прежде чем бросился оказывать мне помощь.

– Ужас какой, – содрогаюсь я.

– Да уж. – Хит снова садится на нижнюю ветку, и улыбка не сходит с его лица. – Он разозлился, потому что я забрался выше его. К тому же он не видел, как я падал, поэтому решил, что я просто капризничаю. Он заплакал, когда мама показала ему рентгеновские снимки, а потом несколько месяцев носил за мной рюкзак в школу и не хотел возвращать, даже когда с меня сняли гипс. – Уже приглушенным голосом он добавляет: – Я и забыл об этом.

Я присаживаюсь на свое место чуть в сторонке и кладу рядом с собой ветку, на которой вырезано мое имя.

– Знаешь, я все еще чувствую себя виноватым, когда вспоминаю такие моменты.

– Моменты его небезупречности?

Хит не сдерживает смешок и кивает.

Я смотрю под ноги, на траву, такую же, что растет по берегам реки Уилкокс.

– Да, я знаю.

Когда я встаю, чтобы уйти, это выглядит как бегство, но, если я зависну здесь, опоздаю на смену.

– Ты говорила, когда пришла сюда, помнишь? – Хит пресекает мои жалкие попытки придумать объяснение. – Я все понимаю.

Я делаю несколько шагов, затем останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Я очень сожалею о том, что приходится переживать твоей семье. Я не знала, но мне следовало это знать.

Он кивает, его взгляд неподвижен.

– Тогда это относится и ко мне. – В его голосе звучат суровые нотки. – Кто разместил на том сайте твой дневник?

Я замолкаю, не зная, стоит ли ему говорить. Я отдала свое сердце и доверилась тому, кто никогда не любил меня, и не могу избавиться от чувства, что это неважно меня характеризует. Впрочем, Хит ждет ответа, и я не хочу ему лгать. Мой взгляд невольно поднимается по стволу дерева – туда, где до сих пор переплетены наши с Марком инициалы. – Мой бывший парень.

– Ну и подонок.

Я улыбаюсь ему.

– Вот поэтому он мой бывший парень.

И он улыбается в ответ, а потом вскидывает голову, пытаясь проследить за моим взглядом.

– Его имя где-то там, рядом с твоим, да?

– Это просто инициалы. – Я пробегаю глазами по участку ствола, где зияет дыра на месте инициалов Джейсона.

– Хочешь, я их соскребу?

Я качаю головой. Мой брат уничтожил бы имя Марка, попроси я его. Он бы даже не потребовал от меня объяснить причину.

– Это хорошее напоминание.

– О чем? – удивляется он.

– О том, что я не могу изменить прошлое. – Я снова порываюсь уйти, но что-то невидимое тянет меня назад, и я встречаю пристальный взгляд Хита. Слова вертятся на языке, и я знаю, что не должна их произносить, но все равно говорю: – Что, если… что, если опять долго не будет дождя?

Он опускает глаза, и я понимаю, что облажалась.

– Брук…

– Хотя о чем я говорю? – Моя фальшивая улыбка ослепительна, когда я возвращаюсь на дорогу. – В Техасе лето. Увидимся… как получится.

Я чуть ли не бегом припускаю к Дафне и как никогда радуюсь тому, что она не глохнет при запуске.

Глава 21

Хотя тяжелые тучи проплывают по небу днем и ночью, сопровождаемые редкими раскатами грома и молниями вдалеке, до конца недели дождь обходит Телфорд стороной. Я не могу решить, позволено ли мне огорчаться по этому поводу. В любом случае, разочарование меня не отпускает.

Всю неделю Мартина Макбрайд поет о Дне независимости, и нашими с Мэгги усилиями каток наконец-то полностью задрапирован красно-бело-синими лентами, так что Джефф не может упрекнуть нас в недостатке патриотизма. Наше детище в полной мере отвечает настроению всего города, который бурлит в преддверии сегодняшнего праздника: Четвертого июля.

К ужасу вегетарианки Мэгги, мастера гриля вот уже несколько дней коптят мясо, и у всех текут слюнки в предвкушении барбекю, которое обещают на шоу фейерверков нынешним вечером. И, хотя в этом году мне не удастся ничего попробовать, я бы поставила последний доллар на то, что банановый сливочный пирог от Энн Келлер вновь станет победителем конкурса на лучшую выпечку.

Ярмарка была уже в самом разгаре, когда я утром приехала на работу. Через несколько часов залп из довоенной пушки объявит о начале парада, который пройдет прямо мимо катка «Полярный». Излишне говорить, что Джефф любезно предложил отпустить меня сегодня пораньше – не для того, чтобы я могла принять участие в любом из праздничных мероприятий, просто чтобы мое присутствие не смущало никого из гостей, которые придут насладиться прохладой льда после жаркого во всех смыслах дня.

Морщась, когда открывается дверь, впуская аппетитный запах свиных ребрышек, Мэгги в пятый раз поглядывает на часы и вздыхает.

Я посылаю ей сочувственную улыбку, продолжая отскабливать жвачку с трибун, окружающих каток.

– Еще два часа, и мы свободны.

– Но я чувствую этот запах даже из своего дома! Жаль, что твоей маме нездоровится, а то бы мы приехали к вам сегодня вечером. Уж так далеко эта вонь не доходит?

К сожалению, это так, но, хотя Мэгги уже несколько раз побывала у меня дома, ложь о маме легко соскочила с языка, когда чуть раньше подруга предложила такой вариант. Я всегда чувствую себя неуютно, когда она встречается с моей семьей. Кажется, что, если она присмотрится к ним внимательнее, ей непременно откроется правда, которую я так отчаянно пытаюсь от нее скрыть.

– Думаю, если я чего и хочу, так это домашнего обучения, как у тебя, – говорит Мэгги, усердно работая скребком. – Школа начинается в конце следующего месяца, и я уже знаю, что это будет отстой. Ты – единственный человек в этом городе, с кем мне хочется общаться, а тебя там не будет. Ты выполняешь все задания на компьютере за какие-то несколько часов, и тебе даже не нужно напяливать брюки. – Она хмурится, глядя на свои джинсы. – Ненавижу брюки. А ты?

– Да не так чтобы очень. – Я не хочу мысленно прыгать так далеко в будущее. Сейчас мы с Мэгги существуем в нашем собственном маленьком пузыре. Я знаю, что не могу вечно держать ее при себе, но мне не хочется думать о том, что через считаные недели нам придется расстаться.

Я хочу, чтобы сейчас продлилось чуть дольше.

Я опираюсь на локти, чтобы подлезть под скамейку, над которой работаю, когда вижу то, от чего меня едва не тошнит.

Мэгги смотрит на меня с верхней скамейки.

– Что такое?

Я показываю ей, что это такое, когда наконец отскабливаю находку, и Мэгги дико визжит, по-крабьи отползая назад. Передо мной комок жвачки и… кое-что еще, обернутое вокруг ватной палочки и покрытое седыми волосами.

– Какого черта? Он мертвый?

– По запаху – да. – Удерживая мерзкое существо как можно дальше от себя, я бросаю его вместе с перчаткой в мусорный пакет, который завязываю тугим узлом. Мэгги подбегает ко мне и начинает прыгать по практически пустому мешку. Она не останавливается, даже когда я поднимаю на нее выразительный взгляд.

– Ты хочешь рискнуть и подождать, пока эта гадость выползет наружу и бросится на нас в туалете?

Я присоединяюсь к ней, и мы скачем вместе. Спустя минуту замираем и прислушиваемся. Тихо. Но на всякий случай мы все-таки еще немного топчем мешок. Я не дожидаюсь, пока она попросит меня вынести мусор. Хотя мешок наполовину пустой, я подхватываю его и направляюсь к выходу. Мэгги обгоняет меня, чтобы открыть дверь, и чуть ли не впечатывается в нее, пока я прохожу мимо.

– Минус домашнего обучения в том, что мои смены всегда будут начинаться раньше, чем твои, а это значит, что именно мне придется находить такие штучки. – Я приподнимаю мешок, и Мэгги испуганно отшатывается. – Все еще завидуешь мне?

– Мерзкий волосяной шар жвачки или возможность не носить брюки…

Я останавливаюсь уже за порогом.

– И что выбираешь?

Мэгги морщится, поглядывая на мешок с мусором.

– Мне будут сниться кошмары с этой штукой, так что зависти поубавилось. – Она шагает за мной к мусорному контейнеру. Джефф смотрит нам вслед, но ничего не говорит. Мэгги машет ему рукой, и после некоторых колебаний он отвечает тем же. Даже невзирая на мое присутствие.

После первой недели обучения Мэгги здорово поднаторела во всем, даже подружилась с Бертой, но ей удалось каким-то образом убедить Джеффа, что она все еще нуждается в моей опеке, чтобы соответствовать «безупречно высоким стандартам, которые он устанавливает для себя и своих сотрудников». На самом деле я учусь от нее гораздо большему, чем она от меня; скажем, тому, как обратиться с самой бессмысленной просьбой к Джеффу, приправив ее комплиментами, чтобы он не мог сказать «нет».

– Клянусь, я слышу, как оно дышит там, в мешке, – говорит Мэгги, когда захлопывается крышка контейнера.

– Тогда оно, наверное, слышит и тебя. – Я тяну ее за руку. – Пойдем. – Мы сворачиваем за угол, возвращаясь к служебному входу, когда я чуть ли не спотыкаюсь. Хит стоит на парковке возле своего пикапа.

Мэгги бросает лишь мимолетный взгляд в его сторону и останавливается, только когда до нее доходит, что я стою столбом. Несмотря на присутствие Мэгги, я не могу подавить волну тепла, накрывающую меня с головой, при виде Хита. Я делаю шаг к нему.

– Привет, – говорю я.

– Привет. – Хит тоже делает шаг вперед, и застенчивая улыбка приподнимает уголки его рта.

– Что ты здесь делаешь? Пришел… покататься на коньках?

Он прерывает зрительный контакт, переводя взгляд на вывеску «Полярного», а потом на Мэгги. Но через мгновение его глаза возвращаются ко мне, и за это время холод успевает окончательно поселиться во мне. Ему нельзя находиться здесь, со мной, когда вокруг Джефф и целая банда сотрудников, и тем более когда рядом Мэгги, чей взгляд уже мечется между нами. Наше общение не имеет ничего общего с тем, что она наблюдала в момент моей встречи с Марком.

– Хм, привет. – В широко распахнутых глазах Мэгги легкий упрек, но все-таки больше возбуждения, когда она смотрит на меня, прежде чем переводит взгляд на Хита. – Мне кажется, я должна бы знать, кто ты, но до сих пор не знаю. – В ее словах сквозит укор, но ей не удается скрыть улыбку. Я чуть оттаиваю, догадываясь, что она не узнала в Хите того хмурого парня, что встретился нам на дороге, когда мы обкатывали Дафну. Впрочем, я и сама могла бы его не узнать. Когда черты лица Хита не искажены враждебностью, от него глаз оторвать невозможно.

– Я – Мэгги.

Хит вскидывает на меня быстрый взгляд, прежде чем представиться. Уверена, он привык к тому, что все в округе знают, кто он такой, особенно когда слышат его имя, но в случае с Мэгги нет даже намека на узнавание. По ее лицу медленно скользит понимающая улыбка, означающая «моя-подруга-скрывала-от-меня-парня-и-мне-не-терпится-устроить-ей-допрос-с-пристрастием» и ничего более. Взгляд Хита снова прикован ко мне, и я практически вижу промелькнувший в нем вопрос: «Она не знает?» Я незаметно качаю головой. Он хмурится на мгновение, наверняка гадая, как такое возможно, но, к счастью, Мэгги этого не видит, а Хит ничего не говорит вслух.

– Так откуда вы, ребята, знаете друг друга? – спрашивает Мэгги.

Опасаясь, что Хит может ляпнуть что-нибудь – а именно правду, – я поспешно отвечаю:

– Так, встречались в городе.

– Серьезно? – Мэгги наклоняет набок голову, недоверчиво поглядывая на меня. – Обычно мы болтаемся по городу вместе. Почему же я не знаю Хита?

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Ни одно толковое объяснение не приходит на ум. Меня прошибает пот, язык костенеет, а мозг превращается в вату, и, пока я медлю с ответом, дразнящая улыбка Мэгги сменяется хмурым недоумением.

– Это, наверное, моя вина, – вмешивается Хит, привлекая пронизывающий взгляд Мэгги к себе. – Мы не видели друг друга… сколько уже, Брук… год?

Я ограничиваюсь кивком, опасаясь того, что может сорваться с моих губ, если вдруг попытаюсь заговорить.

– Мы случайно столкнулись месяц назад, и я подумал, почему бы не заехать и не сказать «привет». – Он смотрит на меня так, будто мы совсем одни. – Привет.

На этот раз я все-таки подаю голос, а то уж совсем глупо.

– Привет.

Наблюдая за нами, Мэгги разве что не подпрыгивает на месте и не хлопает в ладоши. Я знаю ее достаточно хорошо, поэтому могу сказать, что за внешним спокойствием, которое она выдерживает ради Хита, кроется буря эмоций, и в душе она действительно хлопает в ладоши. Я не могу ее винить. Даже в самых смелых мечтах мне никогда не стать такой обезоруживающе обаятельной, как Хит. Глядя на него, я почти готова поверить в то, что он поджидает меня возле работы скорее как влюбленный мальчишка, а не как противник, жаждущий мести, кем он привык представлять себя рядом со мной.

– Что ж, – говорит Мэгги, – Брук заканчивает работу через пару часов. Мы собирались потусить и, возможно, начать работу над роликом для кастинга, но я чувствую, что слишком устала для этого. – Глаза ее горят восторгом, как у ребенка, впервые попавшего в Диснейленд. – Может, вам, ребята, захочется о чем-то поговорить, а не просто обменяться приветами? Кто знает, может, все закончится фейерверком?

Мое лицо пылает от ее комментария, но, поскольку я не могу злоупотреблять доблестью Мэгги в сдерживании Джеффа, поспешно киваю в ответ на молчаливое предложение Хита.

– Да, встретимся после работы. – Я не уточняю, где, но Хит и так знает. Мне не хочется нагружать Мэгги лишней информацией. И так предстоит много объяснений, поскольку я уже позволила ей узнать больше, чем нужно. Одно слово о Хите, оброненное в присутствии не того человека – по существу, любого, – и все кончено. Всё.

Мы прощаемся с Хитом, и я чуть ли не волоком тащу Мэгги обратно.

– Ты в такой беде, – шепчет она мне на ухо, крепким тычком под ребра заставляя меня хихикнуть, хотя мне совсем не до смеха. – Я хочу услышать все-все-все!

Глава 22

Как только мы заходим внутрь, Мэгги практически тащит меня в женский туалет, по пути прихватывая с собой тележку для уборки, чтобы создать видимость занятости для Джеффа. Когда за нами закрывается дверь, она присаживается на корточки и проверяет, все ли кабинки пусты, после чего обрушивается на меня с вопросами.

– И когда ты собиралась рассказать мне о нем? – Ее голос эхом разносится по выложенной кафелем уборной.

– О Хите?

– Нет, о другом симпатичном парне, которого ты от меня прятала. – Она шлепает меня по руке, потом отстраняется, чтобы еще раз подумать и снова шлепнуть.

– Ты же все слышала. Нечего рассказывать.

– Видела бы ты при этом свое лицо. – Она укоризненно качает головой, а потом косится на тележку – точнее, на ершик для унитаза. Я на всякий случай отодвигаю тележку, и Мэгги вздыхает.

– Ты никогда не смотришь на парней.

– Это неправда. – Я просто стараюсь, чтобы они находились подальше от меня.

Мэгги закатывает глаза.

– Ты почти никогда не смотришь на парней.

– Обычно здесь не на кого смотреть. – До нас доносится голос Джеффа, когда тот проходит мимо закрытой двери туалета, что весьма кстати подкрепляет мой аргумент.

– Ну на Хита ты смотрела, а он явно смотрел на тебя.

– Ты серьезно насчет фейерверка?

– Что? – усмехается она. – Я имела в виду шоу. И какой же фейерверк вы планируете на сегодняшний вечер?

Я опускаю голову, чтобы она не увидела мои пылающие щеки.

– Честно говоря, все не так.

– Пока. – Мэгги тычет в меня пальцем. – Пока все не так.

У меня нет для нее ответа. Ничего никогда не будет, и ничто, кроме правды, не убедит Мэгги в обратном.

– Ладно, я хочу знать все подробности. – Она запрыгивает на раковину спиной к зеркалу. – Как вы с ним столкнулись? Где, что и все такое. Давай, выкладывай.

– Он же сказал тебе. Нас ничего не связывает.

– Неужели? – восклицает она, уперев руки в бока.

– Это правда, – говорю я, вкладывая в слова всю искренность, на какую только способна.

– Да ладно? – Она опускает руки. – Видишь ли, я это терпеть не могу. Не знаю, какая ты с парнями, поэтому не могу сказать, говоришь ты мне правду или нет. Но он действительно красавчик, я так и представляю его верхом на лошади, в ковбойской шляпе, надвинутой на глаза. Солнце садится у него за спиной, когда он протягивает мне руку, помогая запрыгнуть в седло позади него, и называет меня «дорогая».

– Называет тебя «дорогая»? – Слишком поздно я осознаю свою ошибку. Медленная улыбка Мэгги – чистое зло.

– Я думала, все не так?

– Ну да.

– Но ты хочешь, чтобы было так, и уж поверь мне, ты не одинока в этом чувстве. Клянусь, он смотрел на тебя, как… как… ты смотришь на лед. – Она смеется. – Ага, краснеешь!

Я чувствую, что краснею, поэтому глупо отрицать.

– Пожалуйста, бросим этот разговор?

– Ха-ха. В последнее время, как только я пытаюсь поговорить с тобой о кастинге, ты затыкаешь мне рот. Ну уж с этой темы я не слезу, тем более когда ты явно…

– Тогда давай лучше планировать мой номер, – прерываю я Мэгги. Мой голос звучит слишком громко, потому что сердце подпрыгивает к самому горлу после ее незаконченный фразы. Я не могу позволить ей сказать это, потому что ни на секунду не могу допустить, чтобы это оказалось правдой.

Мэгги вскидывает идеально изогнутые брови.

– Ты серьезно?

Сердце чуть замедляет бег, когда я отвечаю:

– Да.

Дорога к пруду Хэкмена дает мне возможность хорошенько поразмыслить над тем, почему Хит появился возле моей работы, особенно учитывая, сколько людей высыпало на улицы праздновать Четвертое июля, и объяснения, которые приходят на ум, одно хуже другого. Я пытаюсь утихомирить вызванное паникой сердцебиение, когда спешу к Хиту, поджидающему меня в тени дуба.

Он хмурится, прежде чем я успеваю отдышаться и выпалить:

– Ты в порядке? Что-то случилось?

– Нет, ничего. Я просто…

Воздух со свистом вырывается из моих легких, и я обнимаю его. Обнимаю крепко. Обвивая руками его шею, я притягиваю слегка сопротивляющееся тело к своему телу. Он откликается не сразу, но, когда его руки смыкаются на моей спине, я чувствую себя в самых безопасных объятиях впервые с тех пор, как ушел Джейсон.

Объятие длится слишком долго, достаточно долго, чтобы от жеста облегчения перейти к другому ощущению, осознанию того, что его сердце бьется в такт с моим сердцем и твердые мышцы его груди прижимаются к моей груди. Я ослабляю хватку и слегка отстраняюсь, и его руки скользят по моей пояснице, пока я прерываю физический контакт. Даже после этого они на мгновение зависают в воздухе, прежде чем падают вниз.

– Дождя не было. – Я выдерживаю его взгляд и впервые замечаю, что глаза Хита отливают мягким и приглушенным серебром, совсем как лезвия моих коньков перед заточкой. – Я подумала, что-то случилось.

– Мне следовало догадаться. Но ничего не случилось. – Хит опускает голову и бормочет что-то грубое себе под нос, прежде чем снова поднимает взгляд. – Я просто… я хотел тебя увидеть.

Сердце екает от этого признания, и болезненная гримаса на лице Хита подсказывает, что он почувствовал то же самое.

– Извини, что пришел на каток. Я не подумал.

– Все в порядке.

Он кивает, а потом вдруг хмурит брови.

– Твоя подруга, она действительно ничего не знает?

Я мотаю головой, прохожу мимо него и присаживаюсь на ветку.

– Она переехала сюда в начале лета.

– И никто ей ничего не сказал?

– Думаю, в городе уже перестали говорить об этом на каждом углу. – И я слежу за тем, чтобы она держалась подальше от злых языков.

Хит присоединяется ко мне на ветке, и мы сидим бок о бок, ближе, чем кто-либо из нас осмеливался раньше.

– Почему ты ей не рассказала?

Я бросаю на него взгляд.

– А ты бы рассказал?

Он серьезно обдумывает вопрос, прежде чем ответить.

– Нет, пожалуй, нет.

– Она моя лучшая подруга. На самом деле – единственная подруга. – Я смотрю на свои скрещенные лодыжки, покачивающиеся над травой. – Я сомневаюсь, останется ли она прежней со мной, если узнает. – Я сильно взмахиваю головой, пытаясь отбросить неприятные мысли. – Во всяком случае, она пока не знает, и я хотела бы сохранить все в тайне как можно дольше.

– И я только усложнил тебе задачу.

– Нет. – Я вытягиваю руку вдоль ветки, когда вижу, что он хмурится. – Она знает только твое имя и больше ничего. Она думает… – я краснею, но не позволяю себе отвернуться, – она думает, что я скрываю тебя, потому что ты мне нравишься, а не из-за наших братьев. Я пыталась объяснить, что это не так, – быстро добавляю я, когда он сжимает челюсть. – Рано или поздно она в этом убедится. – Надеюсь.

От его глаз не ускользает движение моей руки, когда я возвращаю ее на колени. Он кивает.

– Значит, кастинг по фигурному катанию. Я думал, ты этим не занимаешься.

Я вздыхаю, переключаясь с одной неудобной темы на другую. По крайней мере, последняя не касается меня и Хита.

– Мне все равно придется… снимать ролик. Не то чтобы меня кто-то заставляет, тем более что, даже если я подам заявку, нет никакой гарантии, что мне пришлют приглашение на кастинг или что я буду обязана принять предложение о работе, если оно поступит. – Впрочем, что бы я ни говорила, при мысли о том, что меня могут выбрать, что я буду выступать в команде профессионалов, мое сердце чуть ли не взрывается в груди. Во мне разливаются свет и тепло, прежде чем я позволяю реальности задушить этот порыв.

– Мне нужно решить еще ряд проблем. – Перехватывая выжидающий взгляд Хита, я объясняю, что должна зарезервировать время на катке, разобраться с хореографией и, по настоянию Мэгги, найти партнера, чтобы отработать поддержки и катание в паре. – Поддержки не обязательны, но желательно показать хотя бы основные элементы парного катания, это зачтется как бонус. У меня есть друг в Хьюстоне, он наверняка сможет приехать на сам кастинг, если я его попрошу, но только на один день. Мне все равно нужно с кем-то попрактиковаться, и это большой вопрос для Телфорда.

– Еще один фигурист?

– Ну да, я имею в виду… – Я замолкаю, глядя на Хита и вспоминая силу его рук, когда он обнимал меня. – Можешь… да, просто встань на минутку. – Я спрыгиваю с ветки, и он следом за мной.

– Я никогда не стоял на коньках.

– Тебе и не нужно. – Я встаю прямо перед ним и кладу руки ему на предплечья. – Можешь меня поднять?

– Что, как… – его руки ложатся на верхнюю часть моей грудной клетки, и в следующее мгновение я чувствую, как ноги отрываются от земли. Мои руки скользят по его плечам, когда он поднимает меня высоко над собой. – Так?

– Да. – Я слегка задыхаюсь. – Хорошо. Теперь можешь меня опустить.

Мы оба посмеиваемся, и так много неопределенности в этом смехе.

Я говорю себе, что это неплохая идея, даже если из-за сомнений покалывает кожу. Мало того что у меня появится партнер для тренировок, я смогу объяснить Мэгги, кто такой Хит, и, поскольку он связан с моим кастингом, она поймет, почему я его ото всех скрываю. Это все, что ей нужно знать, чтобы никому о нем не проболтаться. А мы с Хитом сможем видеться, даже если на небе ни облачка. У нас будет повод, не имеющий отношения к нашим братьям.

Нам больше не нужен дождь.

– Значит, тебе нужно с кем-то попрактиковаться вне льда?

– Срок подачи заявок на кастинг в конце августа, – объясняю я. – Так что это всего недель на шесть или около того.

– Наверное, я смогу тебе помочь, – говорит он, хотя, судя по его голосу и тому, как он переминается с ноги на ногу, сам он не уверен, что это хорошая идея.

До сих пор мы виделись время от времени, проводили вместе по часу, не больше, обычно на расстоянии нескольких шагов друг от друга, и не все наши встречи проходили гладко. То, о чем я прошу сейчас, предполагает куда более близкое общение. И тренировки – совместные, с физической опорой друг на друга, – дело довольно интимное.

В темнеющем небе вспыхивает первый фейерверк. Мне вдруг становится страшно, и я как будто отрываюсь от земли.

Глава 23

На нашу первую тренировку я прибываю раньше времени. Хит опаздывает.

Когда он подъезжает и выходит из своего грузовика, я вскакиваю с ветки и отряхиваю черные легинсы, как будто меня застукали за чем-то запретным. Это чувство вины усиливается, когда он приближается – руки в карманах, плечи горбятся, как будто он пытается защититься от ледяного ветра.

Но ничего ледяного этот день не сулит. Мы оба уже порядком потные, хотя еще не приступали к занятиям.

– Извини, опоздал, – говорит он. Я жду от него объяснений, но он молчит.

– Все в порядке. – Мой голос звучит слишком бодро. – У меня было время обдумать то, над чем хотелось бы поработать. Еще раз спасибо, что согласился мне помочь.

Хит не отвечает, но после долгой паузы нетерпеливо передергивает плечами.

– Стоять столбом – это часть того, над чем ты хочешь поработать?

Я хлопаю ресницами – единственное, что позволяю себе в ответ на его резкие слова. Они слишком напоминают о наших ранних стычках. Я думала – надеялась, – что мы продвинулись дальше или, по крайней мере, пытаемся.

– Почему ты вообще здесь? – тихо, но уверенно спрашиваю я.

Его ответ настолько же спокоен.

– Я сказал, что помогу, поэтому я здесь.

– В прошлый раз, когда мы говорили об этом, мне показалось, что ты не против помочь мне. А теперь мне так не кажется. – Это мягко говоря. Он чуть ли не вибрирует от еле сдерживаемого недовольства. Я знаю, что ничем не могла вызвать такую смену настроения.

– Здесь чертовски жарко. – Только вместо чертовски звучит словечко покрепче.

Да, жарко, но летом здесь всегда жарко. Иногда я забываю ощущение не липкой кожи. Он сердится не из-за погоды, поэтому я ничего не говорю, но не свожу с него глаз. Он определенно не любит, когда на него смотрят, потому что начинает хмуриться.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Почему ты злишься?

– Потому что мне вдруг понадобилась причина для этого?

– Злиться на меня? Ага.

Он фыркает.

– Причина та же, день другой.

Я могла бы принять такой ответ пару недель назад, но только не теперь. Его злость связана не со мной, во всяком случае не напрямую, однако докапываться до причины, боюсь, себе дороже. Впрочем, я не обязана стоять здесь и терпеть все это.

– Мне не нужна твоя помощь, если она обходится такой ценой. Я могу обратиться к любому в этом городе, когда мне захочется, чтобы на меня вылили ушат помоев.

Его хмурый вид рассеивается. Медленно, но верно. В считаные минуты черты его лица полностью разглаживаются. Это как смотреть на пистолет, когда курок ставят на предохранитель. Он сглатывает, прежде чем заговорить.

– Прости. – И это совсем не похоже на отрывистое извинение за опоздание. Слово дается ему с трудом, но на этот раз оно идет от души. – У меня был плохой день, но я не должен вымещать это на тебе.

– Кэл?

Хит неуверенно качает головой.

– Нет… не знаю. Это всегда из-за него. – Он отводит взгляд. – Когда я уходил, мама спросила, куда я иду, и я сказал, что на работу. Я соврал ей в лицо, понимаешь? Она даже чмокнула меня в щеку, поскольку я помогаю ей оплачивать счета. А вместо этого я рванул сюда… – он кивает на наши припаркованные друг за другом машины, и его голос взвивается, – на грузовике Кэла, и мама думает, что я жертвую своим свободным временем, чтобы заработать деньги для семьи, когда на самом деле… – Он замолкает.

На самом деле он встречается с сестрой убийцы своего брата. Я невольно содрогаюсь.

– Нет, – говорит Хит. – Не надо. Дело не в тебе. Я просто не знаю, как смогу ей это объяснить. Я застрял во лжи, и мне тошно от этого.

Я понимаю. Сегодня мне не пришлось лгать маме о том, куда я собираюсь, но только потому, что она еще лежала в постели с головной болью, после того как проплакала всю ночь. Если я не произношу вслух ложь о том, с кем встречаюсь, она не перестает быть ложью.

– Послушай, – начинаю я, глядя, как Хит идет к дереву и прислоняется к стволу. – Может, нам стоит прекратить?..

– Нет. – Он не сводит с меня глаз, когда повторяет это слово. – Нет. Я не это имел в виду. Мне не нравится обманывать маму, потому что она не поймет, а не потому, что я делаю что-то неправильное, встречаясь с тобой. Как и ты. Я просто должен понять, как не быть мудаком по отношению к тебе.

У меня вырывается горький смешок.

– Да, было бы неплохо.

– Извини.

– Мне жаль, что нам приходится лгать нашим семьям.

– Да. – Он отталкивается от дерева и подходит ко мне, останавливаясь, может быть, в шаге. – Ну и как будут проходить наши тренировки?

Это очень хороший вопрос, и я рада, что сменилась тема, хотя, если честно, ответа у меня нет.

– Ну, – я делаю глубокий вдох, – для участия в кастинге мне нужно продемонстрировать определенные навыки, в основном сольные вещи, но, если я покажу хотя бы основы парного катания и несколько поддержек, это даст мне реальное преимущество над конкурентами.

– Значит, ты все-таки собираешься отправить заявку?

Я отвожу взгляд. Хит еще не знает, какой умственной гимнастикой я занимаюсь, пытаясь обосновать свое участие на этом этапе, не говоря уже об остальном. – Это значит, что я собираюсь снять лучшее видео для кастинга.

– Хорошо, – произносит он после паузы.

Испытывая облегчение оттого, что он не собирается углубляться в эту тему, я продолжаю.

– Поскольку я всегда была одиночницей, придется действовать методом проб и ошибок. У меня есть кое-какие идеи по поводу поддержек, которые хотелось бы включить, но, прежде чем снимать видео, нужно выбрать те, что я могу делать с разумным уровнем мастерства.

– И у тебя есть друг, с которым вы проделаете это на льду. Мой фронт работ на траве?

– Совершенно верно. Но Антон, мой друг, который умеет кататься в паре, живет в Хьюстоне. Он и сам разрывается между колледжем и собственными тренировками, так что у него совсем нет времени мотаться сюда и репетировать со мной. Мне нужно освоить те элементы, для которых он мне нужен, а потом я отсниму их вместе с ним. Он может выделить для меня только один день, и к тому времени я должна знать, что с ним делать.

– Я так понимаю, это и есть план.

Я хмурюсь, когда смотрю на Хита, но не в нем причина недовольства, а во мне.

– Не совсем, нет. Я должна научить нас обоих делать то, чего раньше никогда не делала, и на все про все у меня полтора месяца.

Хит делает медленный шаг ко мне, удерживая мой взгляд.

– Тогда нам лучше начать.

Я начинаю с самого легкого, выбирая полужимовую поддержку. Хватая Хита за руки, я подступаю к нему вплотную, соединяя кисти наших рук. Я стараюсь смотреть прямо перед собой, на его шею, пока объясняю, чего от него хочу. Это несложная поддержка; фактически самая первая, которую осваивают маленькие дети, когда учатся кататься в паре. Партнер сгибает колени и локти, в то время как партнерша блокирует свои, после чего он поднимает ее, держа локти согнутыми, пока она вытягивает ноги, раздвигая их в стороны. Легко, вот только совсем не легко.

Сама механика поддержки немудреная, и Хит поднимает меня без видимых усилий, но, пока удерживает в воздухе, в то время как наши сцепленные руки опираются на его плечи, а его подбородок прижат к моему животу, вряд ли ему кажется, что все так просто.

– И что теперь? – спрашивает Хит, и я ощущаю его теплое дыхание на животе даже сквозь ткань облегающей синей майки. Пульсирующая дрожь пробегает по моему телу, и я знаю, что он это чувствует.

– Теперь ничего. Это и есть поддержка.

– И всего-то? – Еще одна волна дрожи.

– Можешь вращаться, если не устал… да, медленно, вот так. И представь, что все это происходит на льду.

– Разве я не должен поднять тебя выше? Как штангу? – Он уже вытягивает руки, поднимая меня над головой.

Я взвизгиваю, и у меня подгибаются локти, так что всей своей тяжестью я обрушиваюсь ему на лицо, и мы оба валимся на землю.

Хит охает, ударяясь спиной, и я издаю похожий звук, когда врезаюсь в него. Его руки подхватывают меня за бедра, и он поднимает голову.

– Ты в порядке? – Прежде чем я успеваю ответить, он ругается себе под нос. – У тебя кровь.

– Правда? – Я приподнимаюсь на его груди и соскальзываю, ощупываю бровь и чувствую влагу под рукой. Когда же я вижу красноватое пятнышко крови на пальцах, у меня темнеет в глазах. Что-то теплое давит на порез, и твердый голос Хита прорывается сквозь темноту.

– …ты меня слышишь? Брук, посмотри на меня.

Я фокусирую взгляд на его лице, нависающем надо мной, пока чернота не начинает отступать.

– Наконец-то. Очнулась. – Он откидывается назад и шумно выдыхает, но его большой палец все еще прижат к моей брови. – У тебя в какой-то миг глаза закатились. Это всего лишь маленький порез. – Он поднимает большой палец. – Да, уже и не кровоточит. Смотри.

Я чувствую, что лицо зеленеет, приближаясь к цвету травы, и крепко зажмуриваюсь, опуская голову между согнутыми коленями.

– Брук?

Я отмахиваюсь от его беспокойства.

– Дай мне минутку. – И дышу глубоко, вдох-выдох.

– Это от вида крови?

Я киваю. Глубокий вдох.

– Даже такая малость?

Я снова киваю. Глубокий выдох.

– Вау. Никогда не видел такой реакции на кровь.

– Это практически у всех в нашей семье, – говорю я, все еще сосредоточенная на дыхании. – Помню, мне тогда было восемь, мама порезала палец, когда шинковала помидоры или еще что, и мы с Джейсоном прибежали на ее крик. Она потеряла сознание, к тому же, падая, рассекла ножом подбородок, и я бухнулась в обморок следом за братом, ударившись головой об угол стола. Отцу пришлось везти нас троих в отделение неотложной помощи накладывать швы. – Уже заканчивая рассказ, я слышу учащенное дыхание Хита. Я поднимаю на него глаза. Он выглядит так, словно и сам вот-вот вырубится.

Я тотчас оглядываю его на предмет полученной травмы, которую могла не заметить поначалу, но ничто не указывает на то, что он пострадал. И тут я вспоминаю, о чем только что говорила. Как мои родные пугаются крови, как Джейсон отключился при виде простого пореза на пальце. Я замираю и смотрю на Хита широко распахнутыми глазами.

Джейсон всегда отключался при виде крови, но почему-то в ту роковую ночь он оставался в сознании достаточно долго, чтобы нанести Кэлу смертельное ранение ножом. Я не знаю, как он мог это сделать, что так сильно завладело его разумом, чтобы позволить ему это. Вопросы без ответов заставляют меня безвольно лежать на земле, но Хит реагирует иначе.

Не говоря ни слова, он встает и направляется к своему грузовику.

– Хит, постой! Я не хотела…

Он останавливается, но машет рукой, не давая мне договорить.

– Слушай, все равно уже поздно. Хватит на сегодня. Мне пора. – Он пробегает пальцами по волосам и смотрит под ноги, а потом снова встречается со мной взглядом, но тут же отводит глаза. – Я уже говорил тебе, что постараюсь помнить, что не сержусь на тебя. Я действительно очень стараюсь, но, если останусь, не ручаюсь за себя, и мне потом будет плохо, понимаешь?

Я обхватываю локоть свободной рукой и поспешно киваю, как будто все понимаю и не обижена тем, что он чувствует потребность бежать от меня. Я понимаю, да, но очередной вдох дается мне с трудом. Мы все время пытаемся не причинять друг другу боль.

Но сейчас я сделала ему больно, и он не остался в долгу.

Оба хороши.

Я даже не знаю, как попросить у него прощения – разве что отпустить его?

– Да, наверное, уже поздно. – У меня еще есть время до начала смены, но я вижу, что с каждой секундой самообладание обходится ему все дороже. Мне совсем не хочется оставлять эту неопределенность между нами, особенно когда я не могу решить, что он имеет в виду – то ли ему нужно уйти сейчас, то ли он уходит навсегда. – Ты как… завтра?

– Пока не знаю. Я должен… – Он жестом показывает на свой пикап, и, когда на этот раз порывается уйти, я не пытаюсь его остановить.

Той же ночью – так поздно, что уже, наверное, на следующий день, – я получаю от него эсэмэску.

Я буду там завтра.

Глава 24

Моя вторая тренировка с Хитом начинается намного бодрее, чем первая, в основном потому, что мы больше помалкиваем. Полужимовая поддержка освоена и твердо стоит на ногах – в смысле, на высоте, – и, при немалом мужестве с моей стороны, мы переходим к полному жиму.

– Я все понял, – говорит Хит, когда мы занимаем исходную позицию.

– Надеюсь. – Я не переживаю, что он меня уронит; больше волнуюсь, что могу испугаться, оторвавшись так высоко от земли.

Памятуя о нашей прошлой неудачной попытке, Хит выбирает для занятий лужайку с более густой травой. Конечно, будет больно, если упаду, но, надеюсь, на этот раз обойдется без кровопролития.

Он сжимает обе мои руки, прежде чем присесть на корточки, и в следующее мгновение я взлетаю вверх – стремительно до головокружения. Он не останавливается на полпути, сразу поднимая меня над собой. Высоко. Слишком высоко. У меня начинают дрожать руки, когда я вижу, как горизонт колышется, словно волны в океане.

– Смотри, не рухни. – Хит слегка отступает влево, для равновесия. – А то я брошу тебя прямо на задницу.

Я опускаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, автоматически напрягая руки после его угрозы.

– Я серьезно. Больше ты меня не уложишь, я этого не допущу.

Я никогда не видела его таким, поэтому не сразу улавливаю лукавый блеск в его глазах.

– Вот это другой разговор. Видишь? Не так уж плохо, верно?

Глядя на его запрокинутое лицо и кривую улыбку, я киваю, но, стоит мне перевести взгляд вперед, головокружение возвращается. Молниеносная реакция Хита не дает нам загреметь на землю, когда я все-таки лечу вниз, но он крепко прикладывается носом о мою грудину в процессе этого полета. Обеими руками он хватается за лицо, как только, довольно грубовато, ставит меня на ноги.

– О, прости. Хит, я так виновата.

Он поворачивается ко мне спиной, и его слова звучат приглушенно.

– Отойди отсюда. Я пытаюсь определить, идет ли кровь.

Я делаю огромный шаг назад, комкая нижнюю кромку майки, и смотрю ему в спину.

– Мне показалось, я не так сильно ударила тебя в этот раз. Он ведь не сломан, правда?

Он снова поворачивается ко мне, и я вижу его раскрасневшееся, но, к счастью, не окровавленное лицо.

– Нет, не сломан. – Глаза у него немного слезятся, но в остальном он вроде был цел и невредим.

Я кусаю губы.

– Мне действительно очень жаль.

Он ощупывает нос.

– Скажи мне еще раз, почему мы не делаем это в воде?

– Потому что прямиком отсюда я должна идти на работу, а мокрые волосы и ледяной каток – не лучшее сочетание.

– Тогда скажи: ты никогда не думала, что, возможно, фигурное катание – не лучший вид спорта для того, кто боится крови и высоты? – В его тоне нет враждебности, но я, должно быть, ударила его по носу сильнее, чем казалось, раз он решился даже полушутя задать этот вопрос.

– Как ты думаешь, почему я всегда была фигуристкой-одиночницей?

Он ворчит в ответ что-то нечленораздельное.

– Может, мы потренируемся на низких поддержках, пока не разберемся со страхом высоты?

Я предпочитаю не говорить о том, что мой страх высоты – совсем не то, с чем мы можем просто «разобраться», поскольку живу с ним с рождения, да к тому же мне больше не хочется снова взлетать на такую высоту. Впрочем, немного сострадания мне бы не помешало.

– А ты чего-нибудь боишься? Я имею в виду какую-нибудь фобию, подобную моей, – страх замкнутого пространства, боязнь темноты или что-то в этом роде. – Но вижу, что он думает совсем о другом, когда отнимает руку от лица.

Я чувствую отголосок эмоций с нашей первой встречи, беспокойство и неловкость, когда он встает и уходит глубже в тень. Но чувствую и что-то еще – тоску, причину которой никак не могу понять.

Он отходит от меня дальше, чем я ожидаю, как будто тоже вспоминает нашу первую встречу под этим деревом.

– Это вопрос.

– Я лишь имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду. – И тогда он подходит ближе и, поколебавшись так недолго, что я бы и не заметила еще неделю назад, слегка прикасается к моим пальцам. Меня пронзает трепетная дрожь, какую обычно вызывают его прикосновения, но на этот раз я не ограничиваюсь лишь осознанием. Мои пальцы отвечают на его жест, и он берет меня за руку. Вот куда устремлен его взгляд – на наши руки, а не на мое лицо, – когда он наконец отвечает.

– Кэл получал полную стипендию в Университете Техаса. Возможно, ты это знала. – Он пожимает плечами.

Я действительно знала. Это одна из подробностей, которая вызывала еще большее осуждение преступления, совершенного моим братом, со стороны тех, кто его освещал. Кэлвин Гейнс не был заурядным студентом. Блестящий, целеустремленный, многообещающий – так его превозносили. «Мир никогда не узнает, чего лишился в результате этой смерти», – подобные заявления повторяли на все лады. Мое сердце сжимается, а потом сжимается еще сильнее, потому что я не могу думать о Кэле, не думая о Джейсоне и не страдая о нем. Чувство вины за эту непроизвольную реакцию чуть ли не душит меня, но я не могу вырвать руку вот так просто, без объяснений. И объяснить что-либо Хиту не могу. Я даже себе не могу ничего объяснить.

– Сколько себя помню, он всегда был лучшим из лучших. – Улыбка трогает уголок его рта. – В мой первый день в старшей школе учителя с придыханием смотрели на меня, когда узнавали, кто я. Младший брат Кэлвина Гейнса. Им казалось, будь я хоть наполовину такой же гений, как он, для них наступят легкие времена. Думаю, не прошло и недели, как они поняли, что единственное, что у нас с братом общего, так это фамилия. Я не был ни отличником в учебе, ни спортсменом. Хуже того, все они – учителя, Кэл, моя мама – считали, что я отстаю не потому, что у меня нет способностей, всему виной мое наплевательское отношение. – Он сжимает, а потом отпускает мою руку, делает шаг назад и вздыхает. – Думаю, меня вообще ничего не волновало. Я делал все по минимуму, лишь бы перейти в следующий класс. Я оставил Кэлу роль золотого мальчика, потому что ему не приходилось стараться. Он просто был хорош во всем.

– Хит. – Я заглядываю ему в глаза. – Ты не просто скользил по жизни. – Хоть я училась на год младше и мы вращались в разных компаниях, я знала, кто он. И могу сказать, что он совсем не тот, за кого себя выдавал. Может, Хит и чувствовал себя таким на фоне Кэла, в неудачниках он никогда не ходил, насколько мне известно.

– Нет, я именно что скользил по жизни. И считал, что это нормально. Из-за Кэла. Он был создан для великих дел. Такие, как он, двигают мир вперед. – Он стискивает зубы, как будто пытается направить свой гнев на что-то, не имеющее отношения ко мне. – Мне было плевать на колледж, поэтому я не подавал никуда документы. Обещал маме, что потом поступлю в местный колледж, а пока хочу поработать и накопить денег на учебу. И беда в том, что… – его челюсть сжимается сильнее, и я чувствую, что он не может заставить себя посмотреть мне в глаза, – меня это вполне устраивало. Никаких планов, никаких целей. Я собирался работать, жить и умереть в одном и том же городе, не чувствуя, что я чего-то упустил.

Собирался. Вот что он сказал. Он собирался так жить.

Хит поднимает на меня взгляд, но злости, которую я ожидаю увидеть, в нем нет. И тут до меня доходит.

Жизнь, которая, как он думал, его устраивала, жизнь без взлетов и падений, без целей и достижений, уже не кажется полноценной. Этого недостаточно, потому что его брат ушел и он не может жить, наблюдая с обочины за призраком.

Такая жизнь пугает.

– Что тебя по-настоящему увлекает? – спрашиваю я чуть позже, когда мы сидим в тени с бутылкой воды на двоих.

– В смысле?

– Ну, как меня – фигурное катание. – Я киваю на ствол дерева. – Резьба по дереву? – Хит показывал мне фотографии нескольких работ, над которыми работал вместе с дедом, и могу сказать, что у него действительно здорово получается. Я знаю, мой отец был бы счастлив заполучить себе в помощники кого-то с таким талантом, как у Хита. Будь Хит из другой семьи, я бы уже познакомила их.

Хит делает жадный глоток воды и протягивает мне бутылку.

– Нет, это скорее призвание моего деда.

Я беру бутылку с водой.

– Тогда что же?

Он пожимает плечами.

– Понятия не имею.

– Ты хочешь сказать, что нет ничего такого… ну, я не знаю… что вызывает у тебя ощущение, будто ты проснулся и полон сил, когда все остальное вокруг кажется сном?

– Для тебя это – фигурное катание?

Я киваю.

Он забирает бутылку воды из моих податливых пальцев.

– Круто, должно быть.

Круто – мягко сказано; это жизненно необходимо. Фигурное катание – часть меня, даже если теперь куда меньшая часть. Мне больно думать, что у Хита нет ничего подобного.

– А раньше было что-нибудь?

– До смерти Кэла? – Он ждет, пока я кивну. – Я даже не могу ничего вспомнить из той, прежней жизни. Это имеет какое-то значение?

Еще бы.

– Я могла бы помочь тебе найти это, понимаешь?

Он улыбается мне, но выглядит каким-то отстраненным.

– То, что наполнит меня ощущением жизни?

Я чувствую, как моя улыбка пытается компенсировать недостаток его оптимизма.

– Да.

Он вздыхает, но так, будто отпускает что-то.

– Я сейчас не чувствую себя во сне. Сделаем еще одну поддержку? Закрепим результат?

Я не думаю, что он говорит всерьез, но воспринимаю это как лучший комплимент в моей жизни. Когда он протягивает ко мне руки, я знаю, что сделаю все возможное, чтобы эта искра в нем не погасла.

Глава 25

Лора сидит по-турецки на кровати, а Дакки, в клетке, насвистывает что-то в безуспешной попытке привлечь ее внимание, когда на следующее утро я врываюсь – именно врываюсь – к ней в комнату. Я должна проявить упорство, если хочу заручиться ее поддержкой в том, что запланировала на сегодня.

При том что Лора проводит столько времени в своей комнате, все здесь выглядит неряшливо, как и она сама. Я слегка сдвигаюсь на кровати, чтобы не усесться на нечто напоминающее застарелое пятно от шоколадного молока на покрывале. Похожие пятна и на ее одежде, и кое-где на полу. Ящики комода наполовину открыты, и мусор повсюду, кроме мусорной корзины. Не сказать чтобы она и раньше была помешана на чистоте – вечно куда-то торопилась, так что ее не слишком волновал беспорядок в комнате, – но откровенной неряхой я бы ее не назвала. Мама, пройдя суровую школу воспитания, не заставляла нас убираться в наших комнатах, но со мной и Джейсоном этого и не требовалось. Бывало так, что Лора в конце концов выходила из себя, когда не могла найти любимую футболку, и умоляла меня помочь ей с уборкой. Около месяца после этого она соблюдала относительный порядок в шкафах, а потом хаос брал верх, и все повторялось сначала. Но сейчас… такое впечатление, что она ни к чему не притрагивалась со дня ареста Джейсона. Пахнет чем угодно, только не уборкой.

Единственный островок чистоты в этом бедламе во главе с Лорой – клетка Дакки.

Глубоко вдыхая через рот, я стараюсь не замечать беспорядок и сосредоточиться только на лице Лоры.

– Я занята, – говорит она, не отрывая глаз от экрана ноутбука.

Я наклоняюсь и закрываю крышку.

– Эй. – В лучшем случае это полупротест, но все же хороший знак. Я жду, когда ее взгляд переместится с компьютера на меня.

– Мне нужно, чтобы ты поехала со мной на ярмарку с аттракционами.

Сестра с недоумением таращится на меня.

Я поворачиваю лэптоп к себе, открываю его и вбиваю данные в строку поиска.

– Это в паре часов езды от нас, и мне нужно, чтобы ты составила мне компанию. – Я поворачиваю экран обратно к ней, чтобы она могла видеть сайт с описанием аттракционов и развлечений, гарантирующих удовольствие для всей семьи. Я намеренно вывожу на экран самое крупное изображение «Супершейкера», некогда ее любимого аттракциона, хотя меня тошнит от одного его вида. Она смотрит на картинку, потом переводит взгляд на меня.

– Съезди с Мэгги.

Я мотаю головой.

– Они с мамой перекрашивают все комнаты в доме. Я хочу поехать с тобой и… боюсь, потеряю кураж, если буду ждать слишком долго.

Привычная маска апатии на лице сестры дает трещину.

– Потеряешь кураж? С чего вдруг тебе приспичило ехать на эту ярмарку?

Я делаю глубокий вдох.

– Потому что это ближайшее колесо обозрения, которое мне удалось найти, а я устала бояться высоты.

Маска не исчезает.

– Ты серьезно?

Она и сама это видит.

– Но почему сейчас?

Одно то, что сестра вступает со мной в разговор, укрепляет мою решимость сказать ей правду – или, по крайней мере, большую часть.

– Только маме ничего не говори, но через месяц дедлайн подачи заявок на кастинг «Историй на льду». Мэгги мне все уши прожужжала, поэтому я решила, что пора бы отснять хоть что-нибудь. Антон уже согласился быть моим партнером, но я по-прежнему впадаю в панику, даже едва отрываясь от земли.

Я напрягаюсь, когда на лице Лоры появляется странное выражение. Я почти готова поклясться, что это облегчение, но не вижу никакого смысла, да и в любом случае оно уходит слишком быстро, чтобы я успела его распознать.

– Ты так давно об этом не заикалась, – говорит она. – Я уж подумала, что ты больше не будешь пытаться.

– Я и не пытаюсь, – отвечаю я, удивляясь, что она реагирует гораздо спокойнее, чем мама. Тут надо действовать осторожно, это я понимаю. Если упомянуть о Джейсоне напрямую, можно потерять контакт с Лорой, как произошло в прошлый раз, и все же я не могу сделать вид, будто его не существует. – Сомневаюсь, что хочу оставить всех вас здесь, по крайней мере сейчас.

Лора отворачивается и смотрит на Дакки в клетке.

– Я думаю, тебе нужно это сделать.

Я уверена, что ослышалась.

– Ты про кастинг?

Она кивает.

– Я знаю, они тебя выберут. Ты должна это сделать.

Я тянусь двумя пальцами к ее коленке, чтобы она посмотрела на меня.

– Они гастролируют круглый год, – тихо говорю я. – Мне пришлось бы чаще бывать в разъездах, чем дома.

Она отдергивает колено, не позволяя даже самого легкого прикосновения.

– Я знаю.

Я медленно выпрямляюсь. Я бы и рада проглотить обиду, но безразличие Лоры, которой как будто все равно, что мы будем редко видеться, воспринимаю как пощечину.

– Следующие несколько лет, до твоего отъезда в колледж, вы останетесь втроем – ты, мама и папа. Тебя это устроит?

Она пожимает плечами, и даже этот жест вялый.

Да, я хотела, чтобы маму огорчил мой отказ от кастинга. И не то чтобы я хотела расстраивать Лору, но предпочла бы увидеть хоть какой-то проблеск эмоций, намек на то, что она будет скучать по мне. Что угодно, только не равнодушие. Оно ранит больнее всего.

Лора щелкает клавишами, закрывая страницу сайта ярмарки.

– Тебе не нужно чертово колесо. Просто постой на перилах крыльца.

Я резко захлопываю ноутбук.

– Почему тебе наплевать? На все! Я могу постоять на чем угодно, я могу дождаться Мэгги. Вместо этого я выискиваю идиотскую ярмарку с твоим любимым «Супершейкером» в какой-то дыре, где нас никто не узнает. Я хотела сделать что-то с тобой, провести время с тобой, взгромоздиться на эту пугающую громадину с тобой. — Я делаю глубокий вдох, ожидая от нее ответа – слов или действий, – но она все так же безучастна. И это разбивает мне сердце. – Я так стараюсь, а ты ведешь себя так, будто тебе противно находиться со мной в одной комнате. Что я такого сделала, а? – Я тычу пальцем себе в грудь. – Что я сделала?

– Ничего! – кричит она, и я отшатываюсь. – Ты ничего не сделала! Когда он приехал из колледжа, я сразу сказала тебе, что что-то не так, но ты не слушала. Мы должны были поговорить с ним, мы не должны были отпускать его из дома той ночью. Я могла бы пойти за ним… – Пламя в ее голосе затухает так же быстро, как загорается, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот заплачет, но ее губы складываются в тонкую линию, лицо разглаживается, а плечи опадают.

Ей, может, и удается совладать с собой, но у меня не получается. Я смотрю на нее, и у меня перехватывает дыхание.

– Ты хочешь сказать… ты считаешь, это моя вина? Что я… мы могли остановить его? – Мои глаза затуманиваются, когда она отказывается взглянуть на меня. – Лор… ты не можешь думать, будто кто-то мог знать, что произойдет. Даже Джейсон этого не знал.

Она выстреливает в меня взглядом – жестким, убийственным.

– Теперь это не имеет значения, не так ли? – Она снова открывает лэптоп и скользит пальцем по сенсорной панели, как будто и не было последних нескольких минут.

Я готова расплакаться, а она выглядит так, будто вот-вот заснет.

– Лора. – Я стараюсь не выдать волнения. – Пожалуйста, поедем со мной. Мы сможем поговорить и кое-что выяснить. Я не знала, что ты так думаешь, но мне нужно знать.

Не поднимая глаз, она отвечает:

– Можешь ехать. Мне совсем не хочется тащиться на ярмарку.

Я знаю, что Хита там не будет, но все равно еду к нашему дереву. Утренний туман стелется над травой, не успевая полностью рассеяться. Он обволакивает мои щиколотки, пока я ступаю сквозь него. Я подхожу к стволу дуба, и мои пальцы зависают над искореженными инициалами Джейсона.

Я не знаю, что делать с Лорой. Такое чувство, что с каждой моей попыткой наладить наши отношения они становятся все хуже. Джейсон знал бы, что ей сказать. Поменяйся я с ним местами – они с Лорой наверняка бы уже ехали на ярмарку. Я отворачиваюсь и соскальзываю вниз по стволу, пока не оказываюсь на влажной от росы траве. Не знаю, то ли Лора просто не может смириться с признанием Джейсона, то ли в чем-то винит меня, то ли возмущена тем, что у нее отняли любимого брата и она обречена куковать со мной. Мы такие разные. Она всегда была неуправляемой, импульсивной, прыгала с мостов, в то время как я начинаю паниковать, лишь оторвавшись от земли.

Я сомневаюсь, что когда-либо смогла бы ступить на это чертово колесо, как бы решительно ни заявляла о своей готовности. Я просто ухватилась за эту мимолетную мысль, потому что хотела побыть с сестрой. Мы с Лорой отправляемся в мини-путешествие, едим по дороге что-то жареное, и, возможно, кто знает, я отваживаюсь попробовать что-то менее экстремальное, чем колесо обозрения – скажем, карусель. Я смеюсь про себя, когда думаю об этом, потому что мы с Лорой тоже посмеялись бы.

Воображаемый смех затихает. Это мог быть замечательный день. Он мог стать началом череды замечательных дней. Я из кожи вон лезу, а она – нет. Я так и этак пытаюсь показать, что забочусь о ней, а она снова и снова демонстрирует, что ей плевать на меня и так будет всегда. Что я ни говорю, что ни делаю, это ничего не меняет. Я протягиваю руку, а она отстраняется, в буквальном смысле слова. Я действительно думала, что на этот раз будет по-другому, что она не сможет отказать мне в просьбе о помощи, но она это сделала. Более того, она убила меня своим безразличием. И впервые с тех пор, как ушел Джейсон, я не испытываю никакого сочувствия к ней.

Наполняя легкие решимостью, как и воздухом, я поднимаюсь на ноги и, не позволяя себе задуматься, взбираюсь на ветку высотой мне по пояс.

Порядок. Все хорошо. Я могу оторваться на три фута[22] от земли.

Я поднимаюсь на более высокую ветку, обхватывая ствол руками, как коала лапами.

Четыре фута над землей. Все в порядке. Пять… голова начинает кружиться, сильнее и сильнее. Не падай, не падай.

Я прижимаюсь животом к ветке, на которой стояла, глубоко дышу, жду, пока рассеется туман в глазах и утихнет звон в ушах. И тогда, вместо того чтобы спуститься, я карабкаюсь еще выше.

Глава 26

– Почему ты так ненавидишь мое лицо?

– С чего ты взял? – говорю я Хиту. Близится закат, и, хотя накануне, когда я практиковалась одна, мне не удалось подняться выше семи футов над землей, страх высоты больше не довлеет надо мной. Мне нужно привыкнуть к высоте до десяти футов – не просто оторваться от земли, но научиться управлять своим телом в стиле Супермена. Я чувствую, что готова к большему, поэтому только что объявила Хиту о своем желании приступить к высоким поддержкам.

– А чем тебя не устраивают низкие поддержки? Те, что не угрожают моему носу?

– Низкие поддержки – это начальный уровень. Мне необходимо освоить высокие. – И уже тише добавляю: – Их-то я и боюсь.

Хит слегка фыркает.

– Ага, я тоже.

Мои нервы напряжены со вчерашнего дня – и после стычки с Лорой, и после того, как я не счесть сколько раз свалилась с этого дурацкого дерева. Я взвинчена, и мне плевать, замечает ли это Хит.

– Послушай, я должна научиться, понимаешь? Если ты не собираешься мне помогать, так и скажи, я буду искать того, кто согласится.

Вместо того чтобы отступить под натиском моей воинственности, Хит подается вперед.

– Когда я говорил, что не собираюсь тебе помогать?

– Ты жалуешься.

– Да, и что? Ты мне лицо в лепешку разбила, отрабатывая трюк. – Он пожимает плечами. – Я буду жаловаться, и я не совсем в восторге от перспективы повторения такого опыта.

– Я о том и говорю. – Мой голос звучит излишне громко.

– Нет. – Хит старается выдерживать ровный, пусть даже слегка покровительственный тон. – Это то, о чем говорю я. Ты боишься высоты…

– Я работаю над этим.

– …и, – невозмутимо продолжает он, как будто меня и не слышит, – просишь меня поставить тебя в такую позицию, где тебе страшно, и этот страх, как правило, причиняет мне ощутимую боль. Я просто констатирую факты.

А я просто скрежещу зубами.

– Мне нужно снять ролик для кастинга через пять недель. Я должна показать в нем поддержки – и не те, что для начинающих, а полноценные. Мне предстоит выполнять их на льду, а это значит, что я не могу позволить себе упасть. Падения неизбежны в процессе тренировок. Лучше я упаду сейчас, на траву, с… – я собиралась сказать с тобой, потому что, в отличие от Антона, Хит показал себя достаточно сильным и проворным, чтобы удержать нас обоих от серьезных травм, но что-то удерживает меня от такого признания, – запасом по времени, чтобы отработать все до мелочей.

Хит делает вид, будто не заметил запинки.

– Я понимаю, понимаю, но как ты собираешься чему-то научиться, если чуть ли не теряешь сознание всякий раз, когда отрываешься от земли?

Я прищуриваюсь.

– Не думай, что я безнадежна.

Он прищуривается в ответ.

– Но и не настолько хороша.

– Если серьезно, мне охота наорать на тебя прямо сейчас.

– Вот как? Давай, вперед.

Я не кричу на него, вместо этого впиваясь ногтями в ладони и ожидая, пока остыну.

– Я уже пробовала, ясно? Вчера я попросила сестру поехать со мной кататься на чертовом колесе.

Хит вскидывает брови, и трудно сказать, впечатлен он или считает меня идиоткой, если я подумываю о том, чтобы взлететь на такую высоту.

– И?.. – Это все, что он говорит.

– И ничего, мы не поехали. Я попросила, а она посоветовала мне встать на перила крыльца. Поэтому я пришла сюда и залезла на дерево. – Я поворачиваюсь к дубу и смотрю на самую высокую ветку, покорившуюся мне. Она выглядит трогательно близкой к земле. Мои плечи опадают, и у меня вырывается вздох. – В общем, я пыталась залезть. Все равно пыталась. – Я слегка задыхаюсь, когда снова вижу лицо Хита, который теперь стоит прямо передо мной. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Ты приходила сюда вчера и залезала на это дерево?

– Пыталась. – Я тяжело сглатываю от того, что мы стоит так близко друг к другу.

– Ты упала?

– Не скажу.

Уголок его рта приподнимается, а взгляд скользит по моему телу, от макушки до ног и обратно, и у меня кружится голова, хотя я твердо стою на земле.

– Вроде все цело.

– Это потому, что я только пыталась вскарабкаться.

Другой уголок его рта приподнимается, и улыбка становится широкой.

– Это уже кое-что. Я не одобряю поведение твоей сестры, но впечатлен твоим упорством. Где здесь ближайшее колесо обозрения?

– Сейчас в Лаббоке проходит ярмарка с аттракционами.

Хит громко смеется, и я улыбаюсь.

– Ты бы правда прокатилась?

– До ярмарки? Да. На чертовом колесе? Большой вопрос. – Учитывая, что даже мысленный образ этой штуковины повергает меня в состояние, близкое к пищевому отравлению, я не думаю, что это хорошая идея.

– Это было что-то вроде крика души?

Так и есть. Будь дело только в моем страхе высоты, перил крыльца вполне хватило бы для решения задачи. Но речь шла и о Лоре – вернее, о моих попытках сблизиться с ней. Нелегко говорить о том, как складываются наши с сестрой отношения, и не только потому, что я никогда раньше не рассказывала об этом, но и потому, что не могу подавить в себе чувство вины, которое неизменно сопровождает все, что с этим связано. Но Хит подталкивает меня к продолжению, раз уж я завела этот разговор, и вскоре мы сидим на траве, и вся правда о нас с Лорой выплескивается наружу. Я без утайки рассказываю о том, как она отстранилась от всего и всех, включая меня, как раз за разом наталкиваюсь на стену отчуждения, когда пытаюсь достучаться до нее и восстановить ту близость, к которой мы привыкли.

Хит прислоняется к стволу дерева и наблюдает за огоньками светлячков, вспыхивающими и гаснущими по берегам пруда вдали. Наконец он поворачивается ко мне.

– Это отстой.

– Да. – Я чуть расслабляюсь, вольготнее приваливаясь к стволу. Ствол достаточно толстый, так что места хватает нам обоим, но, пока я говорила, меня не отпускало беспокойство и я старалась не задеть Хита плечом, поэтому держала спину прямо и даже слегка отклонялась в сторону. Теперь, когда наши плечи соприкасаются, я не чувствую необходимости отстраняться. Это так приятно – чувствовать его рядом. Еще приятнее то, что он меня понимает и знает, как непросто исправить то, что сломано между мной и сестрой.

– Расскажи о своей сестре. – Мне тоже хочется дать ему шанс выговориться.

Хит подтягивает колено к груди, обхватывая его рукой.

– Мы с Гвен никогда не были близки, а сейчас так и вовсе разошлись еще дальше. Разница между нами и вами в том, что никто из нас даже не пытается наладить отношения. – Он смотрит на меня, на мгновение перехватывает мой взгляд и снова отворачивается. – Гвен родилась, когда моя мама была совсем молоденькой, они с отцом старались создать настоящую семью, но им пришлось почти десять лет ждать появления на свет меня и Кэла. Гвен всегда чувствовала себя скорее третьим родителем, чем сестрой, и теперь, когда мой отец практически оставил нас, действительно пытается вести себя как родитель. Это не очень хорошо для всех нас. Она думает, что помогает, указывая всем, что делать, но чаще всего я просто разворачиваю свой грузовик, когда вижу, что она дома.

– И куда ты едешь? – спрашиваю я.

– Никуда. На работу, если могу. – Он смотрит на меня. – Или сюда.

Я выдерживаю его взгляд, обнаженный, но уверенный, и под этим взглядом я чувствую себя обнаженной и уверенной. И еще я чувствую тепло – мне слишком тепло, так что пора бы отвернуться, но не могу.

– Отстой, – говорю я.

Хит смеется, слегка опуская голову и отводя взгляд.

– И да, и нет. – Он мрачнеет. – Я не знаю, что делать с сестрой, но мне хорошо… здесь.

– Хм, – говорю я, не желая углубляться в последнее утверждение. Думаю, я знаю, что он имеет в виду, и знаю, что куда безопаснее оставить что-то недосказанным.

– Скажи мне, зачем ты это делаешь.

Я хмурюсь.

– Ты о чем?

– Ты делаешь все это для кастинга, хотя даже не планируешь отправлять заявку.

– Я сказала Мэгги, что…

Он жестом перебивает меня.

– Нет, ты сказала, что подашь заявку, просто чтобы она от тебя отстала. А зачем все остальное? К чему добавлять поддержки и так упорно работать над тем, чего никто никогда не увидит?

Застигнутая врасплох этим вопросом, я запинаюсь.

– Не знаю. Для меня важно хорошо сделать работу.

Он наклоняется, вторгаясь в мое личное пространство.

– Да, но зачем? Чтобы оставить себе возможность передумать насчет кастинга?

– Нет. – Ответ автоматический и громкий даже для моих ушей. По лицу Хита видно, что он мне не верит, и я чувствую ямочку, когда сжимаю подбородок. – Я ничего не делаю вполсилы. Я не такая. А это… – я обвожу рукой нашу тренировочную поляну, – это было моей мечтой на протяжении очень долгого времени. – Я чувствую, как сжимается горло, но продолжаю. – Это не… – У меня почти вырываются слова о том, что не по чьей-то вине пришлось отказаться от мечты, но это неправда, поэтому я ерзаю на траве и надеюсь, что Хит не замечает. – Это мой выбор, я сама решила отказаться от этой идеи, хотя это нелегко. Я все еще хочу кататься на коньках, хочу снять лучший ролик для кастинга, даже если никто, кроме меня, его не увидит.

Хит устремляет на меня взгляд, который длится как будто вечность, хотя на самом деле лишь какие-то мгновения.

– И он должен получиться, – говорит он, – только для тебя?

Мне не нужно перечислять причины, которые я прокручиваю в голове. Более чем кто-либо другой, он поймет мой односложный ответ.

– Да.

Может быть, мне видится печаль в его глазах, когда он кивает, а может, это лишь игра моего воображения. В любом случае я не знаю, что с этим делать, поэтому отвожу взгляд и, отталкиваясь от земли, встаю на ноги.

– В любом случае, Мэгги не позволит мне схалтурить. Она крайне подозрительна и может даже настаивать на том, чтобы присутствовать на подаче заявки. Если я покажу класс, у нее не возникнет вопросов. Я не хочу ей врать.

Хит издает странный звук и крутит головой.

– Что? – спрашиваю я немного резко.

– Просто… ты знаешь, что все равно ей врешь.

– Я никогда не говорила, что стремлюсь победить на кастинге. Это не ложь, если…

Он поднимает обе руки.

– Послушай, я не хочу с тобой спорить. Отправлять, не отправлять заявку – решать тебе. Но не обманывай себя в том, что ты делаешь. – Он вспрыгивает с земли.

– Я не обманываю себя, просто стараюсь не причинить никому боль.

– А себе?

Я делаю глубокий вдох, но стискиваю зубы, чтобы не сказать то, о чем потом пожалею.

– Серьезно? Без комментариев?

Я борюсь с желанием обхватить себя руками, защищаясь от его слов.

– Боюсь, ничего приятного я не могу тебе сказать прямо сейчас.

– Ну и что? Это меня никогда не останавливает.

– Может, и зря, – говорю я с чуть большим жаром, чем собиралась.

Уголки его рта приподнимаются друг за другом.

– Это прозвучало не очень мило, Брук.

– Перестань меня поддразнивать.

– Перестань быть такой вспыльчивой. В конце концов, какое тебе дело до того, что я говорю или думаю?

Я изумленно смотрю на него.

– Конечно, меня волнует, что ты думаешь. Ты мой…

Его улыбка исчезает в тот же миг, как хмурюсь я.

Конечно, я ступаю на небезопасную территорию, пытаясь обозначить что-либо, существующее между нами, но, поскольку он только что уличил меня в нечестности, не могу взять свои слова обратно.

– Ты – мой друг, – заканчиваю я.

Он пытается отвести взгляд, но я замечаю болезненную гримасу, на миг исказившую его лицо, прежде чем он успевает взять себя в руки.

– Пожалуйста, не думай ничего плохого. – Невыносимо видеть печаль, которой он всегда окружает себя, даже если пытается скрыть ее под маской гнева. – В этом нет ничего плохого. Ты – единственный человек в моей жизни, с которым я могу быть откровенной. Я говорю с тобой о своей семье и своих чувствах. Я даже рассказываю тебе о своих кошмарах. – Во всяком случае, о многих. – Я знаю, мы не можем изменить прошлое, но мне легче оттого, что ты есть в моей жизни. С тобой я не чувствую себя такой одинокой. Разве… разве не то же самое я делаю для тебя?

Он поднимает взгляд, но оставляет мой вопрос без ответа, вместо этого задавая свой.

– Думаешь, стало бы легче? Если бы знать все о той ночи?

Я содрогаюсь.

– Ты что-то знаешь…

Он прикасается к моей руке и качает головой, перебивая меня.

– Нет, просто говорю. Меня ведь тоже мучают всякие мысли. Наверное, я всегда думал, что правда может оказаться хуже, чем ночные кошмары. По крайней мере, те, от которых мы можем проснуться.

– Хуже, если они преследуют тебя, даже когда ты не спишь, – говорю я.

Он замолкает, и у меня в животе разливается какая-то тяжесть.

– Я не хочу сказать, что мои кошмары страшнее твоих. Я знаю, это не так…

– Брук. Все в порядке. – Он больше не тянется ко мне, но в его словах столько нежности, что на душе теплеет. – Значит, друзья, да?

– Я имею в виду, что мы, конечно, вынуждены это скрывать, но… – Я повожу плечом, испытывая внезапную и необъяснимую робость.

Он качает головой и вплотную приближается ко мне, и у меня перехватывает дыхание, когда его руки обхватывают мои бедра.

– Просто на этот раз постарайся быть таким другом, который не сломает мне нос, идет?

Когда он сгибает колени, готовясь поднять меня, улыбка расцветает на моем лице, и, клянусь, у него вырывается вздох восхищения при виде такого счастья.

Глава 27

Поздним вечером пятницы я смотрю на дерево в одиночестве, терзая зубами нижнюю губу и пытаясь убедить себя, что полная луна над головой – это то, что нужно. Мало того что я смогу четко видеть каждую ветку, карабкаясь наверх, так еще и при падении меня будет сопровождать картинка, залитая лунным светом. В последнее время у меня все реже случаются головокружения – и когда Хит поднимает меня, и когда я взбираюсь на дерево сама. В первом случае помогает то, что он постоянно говорит со мной, пока я зависаю в воздухе, и тем самым словно привязывает к земле своим голосом, даже когда я чувствую себя в милях от нее.

Я выискиваю глазами прямую линию, вырезанную на стволе, которая служит десятифутовой отметкой, и мне кажется, будто я слышу, как Хит подбадривает меня, когда делаю вдох и тянусь к первой ветке.

Вот так, эта часть легкая, правда?

Нет. Совсем не легкая, но я все равно поднимаюсь.

Не смотри вниз; ты уже поднималась выше этой ветки.

У меня слегка дрожат коленки, когда я стою на нижней ветке и смотрю вверх, как будто Хит говорит со мной, а не его голос в моей голове.

Видишь линию? Еще две ветки – и ты на месте.

Я не опускаю голову, но глаза смотрят вниз, и мне кажется, что земля начинает крениться.

Давай, Брук. Ты уже близка к цели. Как сильно ты этого хочешь?

Я прижимаюсь щекой к грубой коре и заставляю глаза вернуться к заветной линии, отмечающей высоту, на которую даже Хит не смог бы меня поднять.

Эй. Ты можешь это сделать. Я знаю, что можешь.

И вдруг до меня доходит, что я действительно могу это сделать. И не только потому, что Хит талдычит об этом вот уже две недели. Просто страх остаться на земле сильнее, чем страх падения.

Мне не нужен ничей голос, чтобы ухватиться за ветку над головой или подтянуться еще на пару футов. Я не достигаю самой зарубки, но подбираюсь ближе, чем когда-либо, и чувствую, что не сдамся, когда спускаюсь вниз. К тому времени, как мои ноги касаются земли, я уже твердо знаю, что возьму эту высоту, только не сегодня.

– Смотрю, как ты не падаешь.

Я инстинктивно хватаюсь за сердце.

– О боже, как ты меня напугал.

– Ты что, не слышала, как я подъехал?

Я мотаю головой, задаваясь вопросом, можно ли умереть от инфаркта в семнадцать лет. Мое сердце уже и так билось как сумасшедшее, от подъема на такую высоту, а тут еще Хит со своими шуточками. И все же я не могу сдержать улыбку, глядя на него.

– Что ты здесь делаешь? Я думала, ты должен быть на работе.

– Я отдал свою смену другому парню. Мне нужно было кое-что сделать, и к тому же я подумал, что тебе может понадобиться лишний день для практики. – Голос Хита звучит небрежно, но взгляд, устремленный на меня, подсказывает, что он что-то недоговаривает. Моя улыбка тускнеет.

– Ты отдал свою смену? – Я знаю, что в семье рассчитывают на его заработок. Во всяком случае, он всегда по возможности берет дополнительные смены и не отказывается от своих. И уж тем более ради меня. Я порываюсь задать ему другой вопрос, но тут замечаю, как странно поблескивает его кожа, и не думаю, что виной тому только летняя жара. – Что-то случилось?

Он мотает головой, но не смотрит мне в глаза.

– Хит, со мной ты можешь говорить… о чем угодно. – Он все еще покачивает головой, и беспокойство все сильнее овладевает мною, так что волоски встают дыбом на загривке. – Что тебе нужно было сделать?

– Просто нужно было кое с кем повидаться.

– С кем? – еле слышно вырывается у меня. Я могла бы поклясться, что он выглядит виноватым.

Когда он все-таки поднимает глаза, его взгляд, сгусток нервной энергии, сковывает меня по рукам и ногам.

– Тебе снился кошмар прошлой ночью?

В недоумении я хлопаю ресницами.

– Мне… да. А тебе? Вот почему…

Хит хмурится, и его немигающий взгляд заставляет мое сердце биться сильнее. Наконец он нарушает молчание:

– Это был день как день, договорились? Я знал, что ты будешь здесь, поэтому пришел, но мне не хочется делать из мухи слона. Мы можем просто?..

Я киваю, горя желанием выведать правду, но понимая, что он не готов ею поделиться. Я чувствую, что он не все мне рассказывает. Он не говорит о том, что происходит в его страшных снах, но меня уже трясет от собственных кошмаров, и я могу только представить, насколько тяжелее приходится ему. И все же я рада, что он разыскал меня, не важно, по какой причине. Моей радости достаточно, чтобы разогнать все остальные мысли.

Он смотрит на дерево.

– Как высоко ты забралась на этот раз?

– Почти на девять. По крайней мере, на восемь с половиной.

– Брук, это же здорово. – Он колеблется, но только мгновение, прежде чем шагнуть вперед и заключить меня в объятия. Я с удовольствием отвечаю. За эти недели я так привыкла прикасаться к Хиту, но обычно это происходит под видом тренировки или случайного примирительного жеста, когда мы говорим о наших семьях. Мы не прикасаемся друг к другу просто так, и сейчас, в этих объятиях, я чувствую разницу. Я чувствую Хита, когда ничто другое меня не отвлекает. Я чувствую его силу и тепло так же, как чувствовала его голос, когда карабкалась на дерево. Я чувствую биение его сердца и его дыхание на своей шее, и земля подо мной как будто снова приходит в движение, хотя мои ноги твердо стоят на ней.

Он отпускает меня раньше, чем мне бы хотелось, и, кажется, нисколько не смущен нашими объятиями.

– Говоришь, восемь с половиной? Значит ли это, что мы можем попробовать поддержку из «Грязных танцев»?

– Это называется лебединой поддержкой.

Хит выразительно смотрит на меня.

– Поддержка называлась лебединой задолго до выхода фильма.

Хит не сводит с меня глаз.

– И положение ног у меня немного другое.

– Брук.

– Ладно. Думаю, я готова попробовать. Может быть.

– Именно такую твердую уверенность я и ищу. Давай сделаем это!

Хит бежит к своему грузовику, чтобы включить фары и осветить поляну. Когда я смотрю на силуэт Хита, возвращающегося ко мне, мое сердце бешено колотится.

Он останавливается передо мной, и мне приходится слегка задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Слышно, как я сглатываю.

Он выжидающе смотрит на меня.

– Так ты собираешься взбегать на меня?

– Нет, я подойду к тебе, схвачу за запястья и, как только окажусь наверху и зафиксирую равновесие, отпущу твои руки.

– Звучит достаточно просто.

Я с укором смотрю на него.

– Я серьезно.

Я буравлю его взглядом, пока его улыбка не передается мне.

– Я же сказал, что не дам тебе упасть, и, если почувствую неладное, обещаю, что ты упадешь на меня, а не на землю. – Он говорит это так серьезно, что у меня подскакивает пульс.

– Я тебе верю.

Хит встает вплотную ко мне.

– Куда я кладу руки? Сюда? – Его ладони опускаются мне на бедра. Поскольку на сегодня в мои планы входил только штурм дерева, на мне обрезанные шорты и свободная майка вместо брюк для йоги и обтягивающего топа, которые я обычно надеваю на тренировки. Шорты с низкой посадкой, а майка едва прикрывает живот, так что, когда его руки касаются этой полоски обнаженной кожи, я чуть ли не подпрыгиваю.

– Хм, нет. Не сюда. – Я перемещаю его ладони на тазовые кости, так что только кончики его пальцев дотрагиваются до кожи.

Мы несколько раз повторяем исходную позицию, прежде чем находим удобное и правильное положение рук и приступаем к собственно поддержке, начиная с небольшого отрыва от земли, чтобы он привык удерживать меня на весу.

Я так и не могу привыкнуть к ощущению его рук на моей голой коже, каким бы целомудренным ни было это прикосновение.

Мы переходим к следующему этапу, и Хит поднимает меня выше – не над головой, но вровень с ней. Над этим приходится поработать дольше, чем нужно, потому что я должна привыкнуть к новой высоте и не только. Да, я взлетаю высоко, но больше сосредоточена на его прикосновении к моей коже, что не позволяет мне переступить черту страха. Во всяком случае, страха падения.

Я делаю шаг назад и встречаюсь с ним взглядом.

– Теперь все разом?

Он кивает, и я прихожу в движение.

Сердце замирает, когда он прикасается к моему телу; трепещет, когда мои ноги отрываются от земли; и вконец заходится, когда я поднимаюсь над его головой. Я чувствую, что хочу поторопиться, принять позу как можно быстрее, чтобы Хит мог опустить меня обратно. Но я сосредоточиваюсь на его руках и звуке его голоса, который подбадривает меня, и, обретая уверенность, отпускаю его запястья и раскидываю руки в стороны.

И камнем падаю вниз.

Хит держит слово. Каким-то образом он отступает назад, пока я лечу, и не дает мне рухнуть на землю лицом вниз. Возможно, еще больше впечатляет то, что ни одна часть моего тела не соприкасается с его носом.

Он поднимает меня на ноги.

– Ладно, для первого раза неплохо.

Не могу не согласиться. Я ожидала, что получится гораздо хуже.

– И как тебе высота?

– Порядок, – отвечаю я, удивляясь, что говорю серьезно. – Думаю, все получилось, просто с равновесием возникла проблема. – Но даже после этих слов мои щеки пылают, потому что, если честно, проблема возникла между мной и им.

– Порядок? Ты хочешь сказать, что готова повторить?

Уже начиная кивать, я спохватываюсь.

– У тебя, наверное, плечи устали. – Мы репетировали поддержку почти час, и это означает, что он поднял меня уже раз сто, не меньше.

Он потирает плечи.

– Я в порядке.

Я все еще колеблюсь.

Хит вздыхает, но при этом слегка улыбается.

– Иди сюда.

Мне становится теплее, когда я приближаюсь к нему – обычным шагом, а не тем, что предшествует поддержке.

Он тянется ко мне, его руки скользят по моим бокам, а потом медленно – о, так медленно – он сгибает локти, поднимая меня, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.

– Мои плечи в полном порядке.

Чего нельзя сказать о моем сердце. Насколько уверенно чувствуют себя его руки, настолько же неистово бьется мое сердце. И он просто держит меня на весу, как пушинку, словно готов держать целую вечность.

Лишь медленно затухающая улыбка на его лице выдает то, что он прилагает некоторые усилия. Улыбка исчезает, а я все болтаюсь в воздухе. И, когда его глаза устремляются к моим губам, я уже знаю. Знаю, что будет дальше, задолго до того, как он опускает мои ноги на землю, не отпуская меня. И, поднимая лицо, я знаю, что он боится не меньше моего.

В тот миг, когда его губы касаются моих губ, я чувствую, что снова отрываюсь от земли, только на этот раз мне кажется, что я отталкиваюсь ото льда, взмывая в прыжке. В этом парении такая же волнующая свобода и такое же ощущение правильности, та же усиленная страхом эйфория, убеждающая в том, что, даже если упаду, оно того стоит. На мгновение я забываю обо всем, проникаясь поцелуем, Хитом; мои руки поднимаются к его бицепсам, когда он сжимает мои ребра, посылая еще одну волну мурашек по моей и без того гусиной коже. Его губы будто скроены для моих губ, и я растворяюсь в этой смеси мягкости и силы, которую нахожу в его поцелуе, в нем самом. В чем-то настолько совершенном, что становится больно.

Но мгновение – это все, что дарует мне реальность, прежде чем оторвать мои губы от его губ с тихим вскриком, который не нуждается в объяснении. Этот волшебный момент уже искажается в моей памяти, чувство вины виснет гирей на руках и ногах, отбирает все тепло, которое я чувствовала в объятиях Хита.

– Мы не можем, – говорю я, заглядывая в его залитые лунным светом глаза и надеясь, что мои не выглядят такими же измученными. Я знаю, о чем он сейчас думает, потому что такие же мысли терзают меня.

Мой брат убил его брата.

Он не может быть со мной, не предав Кэла.

Рано или поздно он возненавидит себя за этот поцелуй.

И возненавидит меня за то, что я заставила его забыть, пусть ненадолго, о том, что ему не позволено испытывать ко мне нежные чувства.

Но он не отпускает меня. Его руки лежат на моих ребрах, как будто он готов снова притянуть меня к себе, и я осознаю, с тошнотворной уверенностью, что больше никогда не позволю ему поцеловать меня.

– Мне нужно идти. – Я чувствую, что должна освободиться от его рук. – Хит, ты же знаешь, что я вынуждена уйти. – Мой голос срывается.

– Я знаю, но… – Он хмурится, но не на меня, а скорее в мою сторону, словно не может до конца осознать, что произошло между нами или почему он не бежит от меня. Но я-то знаю, и это понимание разливается во мне, вызывая ощущение, будто я балансирую на краю обрыва.

– Я думаю, нам больше не следует этого делать, – говорю я, оглядывая поляну.

– Видеться или прикасаться друг к другу?

Я встречаюсь с ним взглядом.

– И то и другое.

Вспышка гнева пробегает по его лицу.

– Потому что я поцеловал тебя?

Я качаю головой, и это легкое движение, как и последующее признание, отнимает у меня все силы.

– Потому что мне понравилось целовать тебя.

Его грудь вздымается, когда он шумно выдыхает, и мне даже не верится, что он может испытывать облегчение от моих слов, но тут он говорит:

– Приходи завтра, хорошо? Я найду кого-нибудь, кто возьмет мою дневную смену, и мы встретимся и поговорим…

Я мотаю головой, пытаясь его перебить, ошеломленная тем, что приходится это делать. Нет ничего, что мы могли бы еще сказать, чего не говорили самим себе миллион раз. Разница лишь в том, что теперь нам пришлось бы выслушивать это друг от друга. И, если он не решается поставить точку, тогда я должна сказать то, чего он не может игнорировать.

– Завтра суббота. В этот день я навещаю брата.

Глава 28

Я уже не сплю, когда на следующее утро мама тихонько стучится в дверь моей комнаты. Этой ночью я почти не сомкнула глаз, а когда все-таки задремала, в считаные минуты меня снова разбудили кошмары.

Снова в лесу, я смотрела, как дерутся Джейсон и Кэл, и вдруг прямо передо мной возникает Хит. Я хотела пробраться мимо него, увидеть, что происходит с нашими братьями, или хуже того, пыталась заставить его посмотреть, чтобы мы вместе могли их остановить, но он преграждал путь, пока мне не пришлось толкать его, кричать, чтобы он позволил мне пройти, потому что я слышала, как умирает Кэл…

Моя кожа липкая от пота, когда я встаю с постели, и остается колючей и неприятной даже после быстрого душа.

Хит не сказал мне ни одного резкого слова после нашего поцелуя и моего откровения о посещении Джейсона. Я хотела напомнить ему, что есть вещи гораздо важнее, чем мы двое; то, чего мы не можем позволить себе забыть, хотя на один короткий миг, когда его губы коснулись моих, я забыла.

Но заплатила за это кошмарами, которые вижу до сих пор, стоит только закрыть глаза.

Я застаю маму на кухне и, словно пытаясь загладить вину, тепло улыбаюсь. Пока меня не озадачивает ее внешний вид.

Она все еще в халате.

– Мам?

Она поглядывает на меня через плечо, когда два ломтика хлеба выпрыгивают из тостера.

– Брук, о, хорошо, что ты пришла. – Она выкладывает тосты на поднос, который я только сейчас замечаю, где уже выставлены имбирный эль, подсоленные крекеры и большая пустая миска. – Лору тошнило всю ночь. Я думала, ей станет легче, но она по-прежнему плохо себя чувствует.

– О, мне очень жаль. Я могу остаться дома, побыть с ней, если… если ты справишься сама. – Я пытаюсь не обращать внимания на то, как скручивает живот от нового приступа вины за то, что мне ужасно хочется услышать от нее «да», что позволило бы мне избежать встречи с Джейсоном хотя бы сегодня.

Мама мотает головой, поднимая поднос.

– Папа с ней, но она даже не отпускала меня на кухню. Я не могу ее оставить. – Она останавливается в дверях, и поднос чуть подрагивает в ее руках. – Мне невыносима мысль о том, что Джейсон проведет еще неделю, не повидавшись с теми, кто его любит. – Она поднимает на меня взгляд. – Ты все равно поедешь?

Она не смотрит на меня; думаю, просто боится увидеть выражение моего лица, которое никак не вяжется с теми словами, что от меня ждут.

– Конечно, я все равно поеду.

Ее облегчение плещет через край. Она ставит поднос на стол и подходит ко мне, чтобы поцеловать меня в висок.

– Скажи своему брату, я обещаю, что буду у него на следующей неделе. И еще скажи ему… – Она замолкает, когда сверху доносится звук рвоты, а следом за ним жалобный зов, обращенный к маме.

– Я скажу Джейсону, что ты его любишь. – Я беру поднос и передаю его маме. – Иди.

Я никогда еще не навещала Джейсона в одиночку. Обычно я разговариваю с ним по телефону несколько минут всякий раз, когда он звонит, но мама вечно стоит над душой, стремясь выхватить трубку, поэтому доверительного разговора не получается. Впервые со дня его ареста мне предстоит встретиться с ним один на один – конечно, не считая того, что в комнате будет полно других заключенных, посетителей и тюремных охранников.

Я стараюсь не нервничать, проходя через пропускной пункт, но так дергаюсь, что удивительно, как это не вызывает подозрений. Но никаких каверзных вопросов не задают. И мне кажется, что на этот раз и Джейсона приводят быстрее.

Я встаю, чтобы обнять его, и впервые он не отпрыгивает назад, как дрессированная собака, в ожидании одобрения со стороны охранников. Вместо этого он отпускает меня и занимает свое место. В его широко раскрытых глазах сквозит паника.

– Где мама?

Мама никогда не пропускает визитов. Помню, однажды по дороге в тюрьму мы попали в аварию. Она клялась, что с ней все в порядке и нет необходимости ехать в больницу. Наша машина была на ходу, и мы продолжили путь. Только после посещения Джейсона она призналась, что чувствует боль в левом боку – виновник аварии протаранил именно водительскую дверь. Выяснилось, что у мамы сломана ключица и вывихнуто плечо. Папа пришел в ярость, когда узнал об этом, но мама пережила бы любую личную боль, лишь бы увидеть Джейсона. Только чужая боль смогла удержать ее на этот раз.

Я устраиваюсь напротив него за столом.

– Лору рвало всю ночь и с утра, поэтому мама не смогла ее оставить.

Выражение лица Джейсона меняется – вместо широко раскрытых глаз появляются сдвинутые в тревоге за Лору брови, а потом снова распахиваются глаза, когда он осознает реальность пустующего рядом со мной стула. Мама всегда выступает буфером, когда возникает неловкая ситуация, умело переводит разговор на другую тему, когда я слишком близко подхожу к вопросам, которых лучше не касаться. Но сегодня некому следить за порядком, поддерживая безопасный и нейтральный характер беседы, и мы оба это знаем.

И после того, что произошло вчера между мной и Хитом, я меньше всего настроена на безопасный и нейтральный диалог.

Бывали времена, когда мне не хотелось ехать с мамой, но впервые я чувствую некоторую ответственность за такое нежелание.

Джейсон откидывается на спинку сиденья, отодвигаясь от меня как можно дальше, и нервно дергает коленом под столом, так что стук его каблука по бетонному полу становится неприятным фоном. Он поглядывает на меня настороженно, как будто к моей груди привязана бомба, а палец лежит на детонаторе. Мой сильный, храбрый старший брат никогда не выглядел таким маленьким и испуганным. В любой другой ситуации, глядя на него, я бы подумала, что подхватила какую-то заразу вроде той, что у Лоры. В животе бурлит, как будто его содержимое не собирается задерживаться во мне надолго. Так что я открываю рот, пока еще могу, но вопросы, которые хотела задать – те, что мучают меня по ночам и не дают бодрствовать днем, – отказываются слетать с языка.

– С машиной полный порядок.

Стремительный взгляд Джейсона останавливается на моем лице.

– Да, – продолжаю я, как будто выражение его лица служит приглашением к разговору, а не копирует осторожный, болезненно нерешительный взгляд. Желание стереть с него этот затравленный вид сильнее, чем все остальное, даже намерения узнать правду. – Я уже поднимаюсь на холм по Хэкмен-роуд, ни разу не заглохнув. Неплохо, да?

Белки глаз все еще видны вокруг радужки, но выглядит он так, будто приступ дурноты накроет его раньше, чем меня.

– Здорово. Я знал, что ты справишься.

– Советы, которые ты мне дал, очень помогли. И моя подруга Мэгги покаталась со мной как персональный инструктор. На самом деле я теперь думаю, что предпочитаю водить «механику», а не «автомат».

Джейсон пытается рассмеяться, но смех такой сдавленный, что я невольно морщусь.

Я ловлю себя на том, что вхожу в роль мамы, даже не пытаясь. Я продолжаю светскую беседу, едва вникая в то, что говорю, как и в осторожные ответы Джейсона. Я просто наблюдаю за ним, ожидая, когда его колено успокоится, а плечи опадут и расслабятся, и он уже не будет выглядеть так, будто пытается протиснуться сквозь спинку стула. Больнее всего видеть его глаза. Даже когда мама с нами, они не теряют цепкости и чрезмерной бдительности, так что кажется, будто Джейсон постоянно начеку. Я вижу эти глаза, когда пытаюсь заснуть по ночам, и все, что мне остается, это плакать, думая о нем, таком одиноком в тюремной камере.

Я то и дело поглядываю на зарешеченные настенные часы, полагая, что Джейсон этого не замечает, но его глаза ничего не упускают из виду.

– Тебе необязательно торчать здесь до самого конца, – негромко произносит он, перехватывая мой очередной взгляд на часы. – Просто езжай домой потихоньку. Мама не узнает.

– Нет. – Я подаюсь вперед, едва сдерживая порыв прикоснуться к руке брата, чтобы его успокоить. Любые физические контакты за столом запрещены. – Дело не в этом… я не хочу уходить рано. – Действительно, дело совсем в другом. Я больше не могу откладывать этот разговор. Я смотрю на часы, потому что время бежит слишком быстро, а не наоборот. Если только у Лоры не случится мононуклеоз или что-то в этом роде, я не знаю, когда еще мне представится возможность побыть с Джейсоном наедине. Я просто хотела подождать, пока он полностью расслабится, но его усталый, хотя и решительный тон, которым он только что говорил со мной, наверное, ближе всего к тому, чего я добиваюсь.

Я срываю маску – ту, что слишком много улыбается и притворяется, будто все хорошо и даже расчудесно, лишь бы не причинить кому-то боль, – но, возможно, сейчас ему как раз и нужно, чтобы его перестали щадить.

– Джейс, я правда скучаю по тебе. – Мой голос срывается, но мне плевать. – Я так скучаю по тебе, каждую минуту.

По тому, как ходят его желваки, я вижу, что он старается не показывать свои чувства, но это только подогревает мои чувства.

– Дома обстановка тяжелая, тяжелее, чем я когда-либо себе представляла.

– Мама говорила, что у вас все хорошо.

Мама действительно говорила такое. Каждый раз она рассказывает Джейсону, как у нас все замечательно. Сегодня эта обязанность лежит на мне, но я не могу ее исполнить.

У Джейсона отвисает челюсть.

– Не может быть. Неужели все так плохо? Я имею в виду, ты по-прежнему катаешься на коньках, готовишься выступить на кастинге в ледовом шоу. Кстати, когда это состоится?

– В следующем месяце, – тихо говорю я. – Но…

– Вау. Так скоро. Но ты ведь готова, верно? – Он пытается улыбнуться. – Конечно, готова. Ты ждала этого всю свою жизнь.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы сдержать рвущийся наружу звук, опасно близкий к рыданию.

– Брук…

Я качаю головой и прячу свободную руку под стол, чтобы он не смог дотянуться до меня, когда порывается это сделать. Охранники не дремлют. Когда мне удается совладать с собой, я опускаю и другую руку.

– Я не пойду на кастинг.

– Что значит – не пойдешь? А мама знает?

– Она знает. – Мой тон не оставляет ему возможности сомневаться в том, как она к этому относится. И я как будто начинаю говорить на другом языке, о существовании которого он даже не подозревал.

Я рассказываю ему о Лоре, которая почти не разговаривает и еще реже выходит из дома. Я рассказываю о вспышках отцовского гнева, чаще всего не направленного на Лору, маму или меня, а больше напоминающего безудержные проявления ярости, которые загоняют его в мастерскую, иногда на несколько дней кряду.

Рассказывать о маме труднее всего. Я знаю, Джейсон не до конца верил в ту домашнюю идиллию с папой и Лорой, что рисовала мама, но убедительнее всего она говорила о себе. Джейсон не догадывается о том, как она рыдает дома после свиданий в тюрьме, как проливает слезы в душевой кабинке после его телефонных звонков.

Я выкладываю все это не для того, чтобы сделать ему больно; я просто хочу, чтобы он понял, что сладкая ложь разрушает всех нас. Я задаю ему вопрос, потому что должна знать правду.

– Что на самом деле произошло в ночь убийства Кэла?

Глава 29

Я не могла бы спросить брата о чем-то более ужасающем. Я не вправе задавать этот вопрос, его никто не вправе задавать. Признавая свою вину, Джейсон объяснил, что они с Кэлом ввязались в глупую пьяную драку и он совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Все приняли эту историю, но я знаю, что там было что-то еще. Должна быть причина.

Мои глаза наполняются слезами, и, пожалуй, впервые с тех пор, как все это началось, я позволяю брату видеть меня плачущей.

– Не надо, Брук. – Джейсон стискивает зубы, но я вижу, как подрагивает его подбородок.

– Я должна знать, – говорю я, когда первая слеза скатывается по моей щеке. – Я уверена, что-то заставило тебя… сделать то, что ты сделал.

Он твердо выдерживает мой взгляд.

– Мне больше нечего рассказывать.

Падает еще одна слеза. Не потому, что я ему верю, а потому, что ему никогда бы не пришлось так старательно убеждать меня, будь это правдой.

– Я знаю, что ты не причинил бы ему вреда из-за глупой драки, – повторяю я, не моргая под его пристальным взглядом. – Я тебя знаю. Я знаю, что ты можешь психануть, выйти из себя. Но, как и я, ты падаешь в обморок при виде крови. – Я даже не пытаюсь смахнуть слезы. – Так расскажи мне, что произошло. Объясни, почему на этот раз все было иначе. Назови хоть какую-то причину, Джейс.

У него заметно дрожит подбородок. Джейсон с таким трудом пытается держать все в секрете, но невозможно от меня что-то скрыть.

– Мы подрались. Я его убил.

Я качаю головой.

– Да, черт возьми! – шипит Джейсон сквозь стиснутые зубы, так что я невольно вздрагиваю под напором его ярости. Он пользуется моей минутной слабостью, закрепляя преимущество. – У меня был нож, и, когда он обернулся, я ударил его ножом. – Кажется, его выворачивает даже от этих слов. Он по-прежнему смотрит на меня, но я знаю, что мыслями он уже не здесь. Он возвращается в леса возле школы. Я тоже вижу это место, безлюдное и тихое, как в ту летнюю ночь, когда умер Кэл. Джейсон продолжает говорить, повторяя отрепетированные слова из своей исповеди на суде.

– Он умер. – Его безжизненный взгляд перемещается вправо от меня. Там пустой угол, но лицо Джейсона искажает гримаса боли, как будто из его груди вырывают сердце. Я молчу; стараюсь даже не дышать, пока он продолжает рассказывать то, о чем никогда прежде не говорил. – Он просто лежал там, на земле, и его глаза были открыты, понимаешь? Но он не выглядел мертвым, он выглядел, как… Кэл. – На этот раз голос моего брата срывается. – Но нет. Он уже ушел. Он был мертв, и я побежал за н… – Джейсон выпрямляет спину, но я успеваю заметить, как он морщится. – Я побежал.

Я хватаюсь руками за край стола так сильно, что боюсь, отвалятся куски пластика.

– Ты побежал за кем-то. Ты это собирался сказать. – Я вижу, как осознание просачивается обратно в его глаза. Подбородок перестает дрожать, но челюсть остается сжатой. Страшно смотреть, как изломанная версия моего брата превращается в матерого уголовника, которого он теперь изображает передо мной. – За кем ты бежал?

– Ни за кем. – Но это не то, о чем он начинал говорить, и я, вся внимание, подаюсь к нему. Прежний страх в глазах Джейсона уступает место стыду. Мое сердце бьется все быстрее и быстрее.

– Джейсон, там был кто-то еще?

Он пытается сохранять бесстрастный вид, но не получается.

– Нет.

– Я тебе не верю, – шепчу я как молитву. – Ты никогда не упоминал кого-то другого. Ни на допросе у копов, ни в суде. Ты никогда не говорил о третьем, о том, кто был с вами той ночью.

– Больше никого не было.

Но я слушаю вполуха. Страх и надежда уже сплетаются во мне, и он не может убить это опровержениями, которые начинают слетать с его языка. Слишком поздно.

– Ты должен мне сказать.

– Я уже все сказал.

– Ты должен рассказать мне все.

– Я же сказал. Ты не слушаешь.

– Теперь слушаю. – Мои глаза широко открыты, слух напряжен. – Почему ты лжешь?

– Я не лгу.

У него нет причин лгать. Если там был кто-то еще, тогда, может, они объяснят, что произошло, и мне больше не придется просыпаться среди ночи и кричать в подушку.

– Ты поэтому признал себя виновным? – Вот оно. Он снова морщится. Я наклоняюсь к нему через стол. – Ты кого-то защищаешь? Или кого-то боишься?

Кровь отливает от лица Джейсона, и на мгновение мне кажется, что он может потерять сознание – настолько он бледен.

– В тот вечер ты не пил.

Он молчит.

– И ты не выносишь вида крови.

Он по-прежнему молчит.

– Кэл был твоим лучшим другом. Я до сих пор не понимаю, как ты мог лишить его жизни. Почему ты мне не говоришь?

– Это ничего не изменит. – Он уходит в себя, будто съеживается у меня на глазах. Закрывается. Я продолжаю повторять его имя, громче и увереннее, но он меня не слышит. Окружающие начинают поглядывать в нашу сторону. Охранники, оставляя пост у двери, спешат к нам. А Джейсон все бубнит те же три слова.

– Я его убил.

– Кто еще там был?

– Я его убил. – Джейсон поднимается с места.

– Кто еще там был?

Охранники окружают его, задают вопросы, но я не замечаю никого, кроме своего брата.

– Кто еще там был?

– Я закончил, – говорит Джейсон охранникам.

Я тоже вскакиваю из-за стола.

– Почему ты мне не говоришь?

– Сейчас? – Джейсон чуть ли не умоляет охранников. – Могу я уйти сейчас?

Я кричу снова и снова, когда его уводят.

– Кто еще там был?

Мой брат не оглядывается.

Глава 30

Только один человек может ответить на все вопросы, которые крутятся в моей голове, и он же – единственный, кого я физически не могу расспросить, находясь по другую сторону решетки. Поэтому я сижу в машине на парковке возле тюрьмы и наблюдаю, как выходят остальные посетители. Кто-то плачет, кто-то сердится, кто-то спешит сбежать от реальности, с которой сталкивается только пару часов в неделю. Во мне понемногу ото всех, и все же я не тороплюсь заводить Дафну. Я даже не достаю ключи.

Меня всегда мучили одни и те же вопросы. Что заставило моего брата пойти на убийство? Как он преодолел врожденное отвращение к крови и умудрился заколоть кого-то насмерть? Почему он сбежал с места преступления и вернулся домой весь в крови, как заведенный повторяя одно и то же: «Я убил его, но я не знал, клянусь, я не знал».

После того как впервые за год я осталась наедине с братом, у меня не только не появилось ответов, но возникло еще больше вопросов. За кем он бежал? Зачем скрывать тот факт, что в ту ночь они с Кэлом были не одни, если только он не боялся чего-то худшего, предпочитая провести полжизни за решеткой?

Я смотрю в окно на мрачное серое здание, окруженное сторожевыми вышками и спиралью колючей проволоки, что тянется поверх высоченного забора. Мне не трудно вспомнить, как мы с мамой приехали сюда в первый раз, как крепко, до синяков, я сжала ее руку, когда мы вошли внутрь. Я задыхаюсь, сидя в одиночестве в своей машине, думая о том, как увидела Джейсона в комнате для свиданий, как не хотела, чтобы он поднял на меня взгляд, а потом, когда мы все-таки встретились глазами, у меня подогнулись колени.

У него была разбита губа, и рана еще не зарубцевалась. Бровь тоже была рассечена, а левый глаз так распух, что едва мог видеть. Мама закрыла рот руками, но, прежде чем успела вымолвить хоть слово, Джейсон сказал ей тихим, хриплым шепотом, что, если она вздумает жаловаться, он откажется от свиданий с ней. Он взглянул на меня здоровым глазом, давая понять, что его угроза относится и ко мне.

Он объяснил, что это ерунда, просто недоразумение. Но прошло несколько месяцев, прежде чем я увидела своего брата без свежих синяков на лице, и еще больше времени, прежде чем перестала дрожать перед каждым свиданием, с опаской ожидая появления новых.

Пока я смотрю на тюрьму, где заточен Джейсон, на окнах появляются капли дождя, но я их не вижу сквозь слезы на глазах.

Я возвращаюсь в Телфорд быстрее, чем когда-либо вместе с мамой. В кои-то веки мне не нужно притворяться, делать вид, что не замечаю косых взглядов, когда иду через парковку у гастронома Портера и захожу внутрь через автоматические двери. Я бросаюсь к первому встречному с бейджиком на груди, и это пухлая женщина с губами, накрашенными помадой цвета фуксии, которые брезгливо кривятся при моем приближении.

– Извините, не подскажете, где я могу найти Хита Гейнса?

– Хит занят.

Я не обращаю внимания на хмурый взгляд, которым она окидывает мое лицо со следами слез, размазанных по щекам.

– Я знаю, что он сейчас работает. – В растрепанных чувствах, я забываю добавить «мэм». – Мне просто нужно его увидеть. Пожалуйста.

Она поджимает губы и подбоченивается, но тут ее голос неожиданно смягчается.

– Не думаю, что твое появление здесь кого-то обрадует. Я бы на твоем месте пошла домой и хорошенько подумала, стоит ли тебе видеться с ним. – Вероятно, она хочет сказать, стоит ли ему видеться со мной.

Я знаю, что мне здесь не рады – как и везде, – но именно сюда я примчалась, когда наконец покинула тюрьму.

Я смотрю мимо нее и вижу вход в служебное помещение рядом с мясным прилавком в самом конце прохода, куда и направляюсь, игнорируя ее призывы вернуться. Хит – складской клерк, значит он должен находиться там. Я прохожу сквозь пластиковые шторки в дверях, едва взглянув на табличку «Вход только для персонала».

Коробки выстроены вдоль рядов промышленных стеллажей, которые тянутся до самого потолка. Несколько парней оборачиваются в мою сторону, но я вижу только одного.

Хит хмурит брови, когда я подхожу ближе. Впервые с той минуты, как я покинула тюрьму, у меня сдают нервы. Сколько людей видели меня в торговом зале? Кто еще слышал, как я справлялась о Хите, прежде чем рвануть сюда? Сейчас на нас смотрят его коллеги – те, с кем он сталкивается изо дня в день, кто ожидает от него соответствующего поведения по отношению ко мне, и он, похоже, не оправдывает их ожиданий.

– Это же… – говорит один парень. – Так и есть. Это же сестра того парня, который…

– Брук? Что случилось? – Хит идет ко мне, не замечая повернутых в нашу сторону голов, как будто их и нет. Он кладет руку мне на плечо и с тревогой вглядывается в мое лицо, забывая или попросту не беспокоясь о прикованном к нам внимании.

– Мне следовало бы позвонить. – Я поднимаю на него взгляд. – Ты мог бы встретиться со мной на улице или где-нибудь еще наедине. – В ответ он нежно потирает мое плечо, успокаивая меня, даже не догадываясь о том, насколько мне это необходимо, хоть я и знаю, что меньше всего заслуживаю утешения от него.

– Расскажи мне, что происходит.

Я открываю было рот, но, прежде чем успеваю что-то сказать, позади меня раздается шорох пластиковых шторок и вплывает та женщина с губами цвета фуксии. Ее взгляд прикован ко мне.

– Расстроена ты или нет, но никто не давал тебе права заходить в любую дверь. Давай-ка отсюда. – Она отступает в сторону и жестом велит мне выйти вон. – Извини, Хит, я пыталась ее остановить.

– Все в порядке, Айрин, – говорит Хит. – Она моя… – Он замолкает, поглядывая на меня так, будто я знаю, как закончить фразу. Я теряюсь, тем более когда вокруг столько любопытных глаз и ушей.

Я узнаю двух парней из нашей школы. Среди них – Эдди Леонард, один из так называемых бывших лучших друзей Джейсона, который поживился на страданиях моей семьи и заработал свои пятнадцать минут славы, раздавая интервью направо и налево. Это он разнес слух о том, как в старших классах Джейсон разбил машину какого-то парня за то, что тот пригласил на свидание девушку, которая ему нравилась. Под прицелом его глаз я вынуждена спрятаться за спину Хита, поздно осознавая, что тем самым только подогреваю нездоровый интерес со стороны окружающих.

Айрин замечает руку Хита на моем плече и то, как он ненавязчиво прикрывает меня собой, и громко вздыхает, поглядывая на него почти по-матерински. Меня она окидывает уже не таким суровым, но все-таки неодобрительным взглядом. И тогда я догадываюсь, что, выпроваживая меня, она пытается избавить Хита от неловкой ситуации, а вовсе не сводит счеты со мной. Сам он, может, и не подозревает о том, какими последствиями обернется для него мой сегодняшний визит, но уж у нее точно нет никаких сомнений.

– Ей нельзя здесь находиться.

– Все в порядке, – говорит Хит.

Айрин кивает – не в знак согласия, а просто уступая.

– Вы можете воспользоваться моим кабинетом. – Напоследок она бросает на меня укоризненный взгляд, и упрек сквозит в каждой черточке ее лица, прежде чем она хлопает в ладоши, призывая всех вернуться к работе.

Хит берет меня за руку, чем вызывает мое немалое удивление, и ведет нас к двери с табличкой «Айрин Уиллис. Генеральный менеджер». Как только мы оказываемся в кабинете и посторонний мир остается за закрытой дверью, я обхватываю себя руками и отстраняюсь от его прикосновений.

– Прости, что подвела тебя. – Я киваю на дверь и на всех, кто по ту сторону. – Мне следовало подумать о том, что может случиться, если я появлюсь здесь, где все тебя знают. «И знают, кто мой брат», – добавляю я про себя.

– Айрин поймет, а остальные меня не волнуют. – Он подходит ко мне и хмурится, когда я отступаю в дальний угол.

– Я даже не знаю, зачем пришла. К тебе, как ни к кому другому, я не вправе обращаться с этим…

Жилка дергается на шее Хита, но взгляд, устремленный на меня, по-прежнему твердый.

– Это связано с твоим братом?

Я смотрю в серые глаза Хита, и мое тело наполняется теплом, какого я никогда еще чувствовала, но оно уходит, как только я отвожу взгляд, снова погружаясь в холод и оцепенение.

– Это всегда о моем брате, не так ли? – Я заставляю себя опустить руки, освободиться даже от столь хлипкой защиты. – Все, что мы делаем, что делали… Хит, что мы делаем?

– Я не заставлял тебя появляться у того дерева.

Мой взгляд падает на его ботинок, и я поднимаю глаза. Он стоит достаточно близко, чтобы при желании снова прикоснуться ко мне, и у меня за спиной только стол Айрин, так что отступать больше некуда. Его голос ласкает слух, когда он снова говорит.

– Ты пришла, потому что хотела чего-то от меня, так же как я хотел чего-то от тебя. Брук, я…

– Это насчет моего брата. – Я останавливаю его руку, которая уже тянется к моему лицу, единственным известным мне способом. – Я говорила тебе, что собираюсь к нему сегодня. Обычно мы ездим с мамой, но Лора заболела, и мама осталась дома. Я впервые виделась и разговаривала с Джейсоном один на один с…того самого дня.

Хит по-прежнему смотрит мне в глаза, но видно, что он напряжен, как будто готовится к взрыву бомбы. Он не далек от истины.

– Я спросила его о той ночи, чтобы понять, что же произошло.

– Брук. – Мое имя в его устах никогда не звучало так горько и печально. Он предупреждает меня и в то же время умоляет, и я едва сдерживаю слезы, когда продолжаю. Я должна ему сказать.

– Я только об этом и думаю. Меня преследует один и тот же кошмарный сон, в котором Джейсон и Кэл ругаются, только я никак не могу разобрать их слов. И от меня ускользает тот момент, когда мой брат…

– Стоп! – Я вздрагиваю, когда Хит выкрикивает это и крепко зажмуривается. – Ты должна остановиться. Он убил моего брата. Этим все сказано, и, если ты будешь настаивать… – он делает глубокий вдох через нос и выдыхает, – поверь мне, это не поможет. Ничего не поможет.

– Что это значит? – Он никогда не говорил со мной так. Так, будто знает что-то, чего не знаю я, и все во мне замирает в ожидании его объяснений.

Он открывает глаза и смотрит на меня в упор.

– Это значит, что больше нельзя позволять прошлому управлять нашим будущим. Это значит, что нам не нужно искать оправданий, чтобы встречаться, если мы этого хотим. – Он тянется к моим рукам. – Это то, чего я хочу.

Все во мне протестует, кричит на него. Он не может хотеть этого, меня, нас. Мы останемся чумой друг для друга, и, если ему нужно убедиться в этом, мне достаточно открыть дверь, чтобы он увидел все эти охваченные ужасом лица, ожидающие снаружи. Или еще лучше, я могу привести его к нам домой, познакомить с родителями и Лорой, посмотреть, как они корчатся и разбегаются, но прежде рассыпаются вдребезги на наших глазах.

Он возьмет меня с собой на выпускной? Попросит свою маму помочь ему выбрать для меня корсаж? Наши семьи соберутся вместе на барбекю, будут сидеть бок о бок на пятничных футбольных матчах? Захочет ли Лора тащиться за нами на свидания, как бывало с Джейсоном и Эллисон? Пожелает ли он видеть меня в радиусе мили, когда наступит годовщина смерти Кэла, или одна только мысль обо мне вызовет у него приступ тошноты?

Мне и самой уже тошно, потому что я знаю единственный возможный ответ, и он не имеет ничего общего с тем, чего хочу я. Высвобождая руки из ладоней Хита, я продолжаю:

– Джейсон сказал мне кое-что сегодня. Он попытался взять свои слова обратно и уверял, что я все исказила, но у него прозвучало так, будто кто-то еще был там, в лесу, той ночью.

Хит отшатывается так резко, что я невольно порываюсь подхватить его. Выражение глаз, вздымающаяся от судорожного дыхания грудь, сжатые кулаки опущенных рук – все в нем умоляет меня остановиться, но я не могу.

– Я не могу это отпустить, я пыталась, ничего не получается. Пока не узнаю, если…

– Если что, Брук? Если настоящий убийца все еще на свободе, в то время как твой невиновный брат гниет в тюрьме?

– Нет, я не говорю, что он невиновен. Я знаю, что это не так, но, если они действительно были не одни…

– Это ничего не меняет! – Он чуть ли не переходит на крик. – Мне плевать, даже если десять человек видели, как он это сделал. Он все равно это сделал! – Хит скрежещет зубами. Пытается взять себя в руки, но ему не совладать с тем шквалом эмоций, что вырвался наружу. – Ты хочешь знать, почему копы никогда не упоминали о третьем? Потому что его не было. Той ночью твой брат заманил моего брата в лес…

Я мотаю головой, чувствуя, что глаза полны слез.

– Я знаю, что произошло. Нет необходимости пересказывать…

– …напоил его, а потом, когда Кэл споткнулся или обернулся на что-то…

Я закрываю глаза, жалея, что не могу заткнуть и уши.

– …твой брат вонзил нож ему в спину, повредил спинной мозг, так что мой брат даже не мог пошевелиться и попытаться уйти оттуда!

Мои глаза распахиваются, когда Хит хватает меня за плечо – не грубо, не причиняя боли, но достаточно сильно, чтобы завладеть моим вниманием. Его рука лежит на том же самом месте, где она покоилась, когда он пытался меня приободрить после моего появления на его рабочем месте. Но теперь в его прикосновении нет ничего утешительного.

– Посмотри на меня! Ты думаешь, мне приятно все это говорить, представляя, как умирал мой брат? Он лежал на земле, не мог даже отползти, но был жив. Они нашли следы на земле и грязь у него под ногтями от его попыток сдвинуться с места. Твой брат – единственный, кто знает последние слова Кэла. Бьюсь об заклад, Кэл молил: «помогите», «прекрати» и «Боже, прошу», и…

Я вырываюсь из его хватки, мой взгляд мечет гром и молнии.

– Зачем ты это делаешь?

Глаза Хита сверкают.

– Потому что эти следы принадлежат твоему брату. И нож тоже твоего брата. Его… – Он проглатывает слово и трясет головой, пытаясь не дать слабину передо мной. Хит делает шаг ко мне, и его голос звучит мягче, а в глазах так и стоят непролитые слезы. – Это все, что мне нужно знать. Если тебе этого недостаточно… – Он снова отступает назад, и я чувствую, как отвращение и гнев к моему брату, так долго им сдерживаемые, просачиваются в пространство между нами.

Я делаю дрожащий вдох, мечтая сказать ему все, что он хочет услышать, лишь бы снова оказаться в его объятиях, но… не могу. Стоит хотя бы на миг закрыть глаза, даже моргнуть, как мне является безжизненное тело Кэла на залитой лунным светом траве.

Я снова моргаю и вижу запачканные кровью руки брата, когда он тянется к умывальнику, а отец пытается его удержать.

Я вижу, как моя сестра плачет над тарелкой с остывшими спагетти.

Я вижу маму, рыдающую в белый кафель в душевой кабинке.

Я вижу Джейсона в оранжевом комбинезоне, с бороздками на лице, выгравированными страхом.

Я вижу, как этот страх перерастает в откровенный ужас, когда я зацепилась за нечаянно оброненное братом слово.

Я вижу непролитые слезы Хита и его плотно сжатые губы, когда он смотрит на меня, только он больше не видит меня — отныне он обречен видеть лишь сестру убийцы своего брата.

Я покидаю кабинет Айрин с высоко поднятой головой, хотя с каждым шагом рассыпаюсь изнутри. Я не встречаюсь глазами с кем-либо из работников или покупателей, которые провожают меня взглядами, когда я выхожу из магазина. Понятно, что голос Хита, взвившийся до крика, достиг любопытных ушей и коллеги с радостью обменялись подробностями нашего разговора. Слухи распространяются быстрее огня. И мне не обогнать их, пока я направляюсь к Дафне, сопровождаемая шепотками со всех сторон.

Глава 31

Мама точно знает, когда заканчиваются часы посещения в тюрьме и сколько времени занимает обратная дорога до дома. Мой телефон звонил беспрерывно в течение последних сорока пяти минут. Сорок пять минут я не звонила сама и не отвечала на звонки. Сорок пять минут мама живо представляла себе отчаяние Джейсона, сокрушенного ощущением брошенности, потому что она не навестила его. Сорок пять минут его нервного расстройства, настолько катастрофического, что мне невмоготу прийти домой и рассказать ей об этом. Сорок пять минут, в течение которых со мной могло произойти все, что угодно, – а в ее сознании это определенно происходило. Сорок пять минут, за которые я так и не навестила Джейсона, но бросила его и всю семью.

Я останавливаюсь на желтый сигнал светофора. Телефон надрывается, поскольку мама перезванивает в ту же секунду, как попадает на мою голосовую почту. Я поглядываю на него всякий раз, когда пронзительный, старомодный, повторяющийся рингтон заливает салон машины, но мои пальцы даже не дергаются, чтобы взять трубку. Я не знаю, что сказать маме, да и смогу ли скрыть слезы, которые до сих пор меня душат. Не глядя на телефон, я наконец протягиваю дрожащую руку, чтобы его отключить. Я должна выбросить из головы мысли о Хите. Потом перестать думать о том, что сказал Джейсон. И уж тогда сочинять оправдание для мамы за то, что опоздала, не позвонила и не отвечала на звонки.

Только после этого я смогу вернуться в свою комнату, свернуться калачиком на кровати и, если не шуметь, поплакать так, что никто не узнает.

Все гораздо хуже, чем я себе представляла, когда, проезжая мимо забора и сворачивая за угол, я поднимаюсь по длинной красной грунтовой дороге к нашему дому. Мама вырывается из папиных объятий и сбегает вниз по ступенькам крыльца, сжимая в руке телефон так крепко, что белеют костяшки пальцев. Еще издалека я вижу, как слезы струятся по ее щекам. Отец поднимается на верхнюю ступеньку, но не уходит и выжидающе смотрит на меня.

Я слышу, как мама всхлипывает, и спешу ей навстречу. Мне не нужно изображать липовое чувство вины и раскаяние за то, что заставила ее – и папу, и Лору – пройти через это.

– Мам, прости, я так виновата. Экран телефона разбился вдребезги, и я не могла ответить… – Мучительно крепкие объятия, которых я ожидала от ее вскинутых рук, оборачиваются звонкой пощечиной.

– Кэрол! – кричит папа с крыльца, когда все мое тело сотрясается от удара.

Рука взлетает к щеке, горячей и пульсирующей под моей ладонью, когда я поворачиваюсь к маме. Потрясение блокирует всякую боль. Никто и никогда меня даже пальцем не тронул. Родители не шлепали меня в детстве, и укусы – это худшее, что мы с Джейсоном и Лорой позволяли по отношению друг к другу. На мгновение происходящее кажется нереальным, пока я не встречаю маминых глаз, наполненных слезами.

Ее трясет мелкой дрожью. Она шевелит дрожащими губами, но не может произнести ни слова. Я тоже теряю дар речи, но поднимаю телефон и показываю ей экран, который растоптала собственной пяткой несколько минут назад, остановившись всего в миле от дома. Мамин взгляд устремляется к телефону, и она судорожно втягивает воздух. Я невольно вздрагиваю, когда она тянется ко мне, но на этот раз обвивая меня руками и прижимая мою голову к своей. Она что-то говорит, но слов не разобрать сквозь слезы. Я обнимаю ее в ответ, снова и снова бормочу извинения и уверяю ее, что Джейсон в порядке, но не плачу.

Спустя какое-то время папа размыкает наши объятия, и мама не противится, но только потому, что тотчас вцепляется в него. Уже в доме папа предлагает ей пойти умыться, и она кивает, напоследок оборачивая ко мне свое заплаканное лицо. Когда она поднимается наверх, я прохожу в гостиную, мечтая о том, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Я смотрю, как отец провожает взглядом свою убитую горем жену, и голова сама падает на грудь.

Половицы скрипят, когда он, обойдя вокруг дивана, приближается ко мне, пока в поле моего зрения не попадают его истоптанные рабочие ботинки.

Мама, может, и ударила меня, но я ожидаю, что папа отчитает меня словом за мой проступок. Вместо этого я оказываюсь в его крепких руках, которые сжимают меня чуть сильнее, чем нужно.

– Не хочешь сказать, где была?

– В тюрьме, – отвечаю я, стараясь не думать о том, как давно папа не держал меня в объятиях.

– А еще где была – не хочешь мне рассказать?

Я утыкаюсь лицом в его выцветшую рубашку из шамбре[23], чтобы заглушить свой голос.

– Нет.

– Бруклин Грейс.

Я слышу, как грохочет мое имя у него в груди. Он не отпускает меня, держит все так же крепко, но отпустит, если я не отвечу.

– Мне не хотелось сразу ехать домой, поэтому я долго сидела в машине на тюремной парковке. – Не будь мое лицо прижато к его груди, я бы пропустила его резкий вдох. Но я его чувствую, и мне кажется, что именно так разбивается сердце.

– Больше так не делай. Ни с мамой. Ни со мной.

Я киваю ему в грудь и чувствую, как его ладонь ложится мне на голову, прежде чем он, наконец, отпускает меня.

– Покажи мне свой телефон.

Трубка все еще при мне, так что нужно лишь пошевелить рукой. Натруженными мозолистыми руками, куда более сильными и умелыми, чем мои, он осторожно забирает у меня телефон, приподнимает его на уровень моих опущенных глаз.

– Выглядит разбитым.

– Да, сэр. – Если он спросит, намеренно ли я его разбила, мой ответ будет таким же.

– Я достану тебе новый экран, и посмотрим, исправит ли это ситуацию.

Мои глаза медленно поднимаются, пока не встречаются с его глазами, такими же сочно-карими, как у Лоры.

Его свободная рука повисает в воздухе, словно раздумывая, а потом он нежно потирает мою пульсирующую щеку большим пальцем.

– Она не права в том, что ударила тебя.

У меня дрожит подбородок.

– Она переволновалась, – говорю я. – Из-за Джейсона. Из-за меня.

Папа качает головой.

– Это не оправдание.

Может, и нет, но я все равно понимаю, почему она это сделала. Я знала это с той самой минуты, как вышла из дома, и до момента своего возвращения. Знала, что мама не сможет ни о чем думать, кроме как о нас с Джейсоном и о том, что она не с нами. Эта мысль не отпустит ее и будет грызть, даже пока она будет суетиться вокруг Лоры. Она наверняка держала телефон в руке до последнего, прежде чем не выдержала и не позвонила мне, а вскоре после первого пропущенного звонка ее охватила слепая паника, которая угрожающе нарастала, как ни старались папа и Лора ее успокоить.

Я много чего могла бы сделать, чтобы не допустить такого поворота, даже будь мой телефон сломан все это время, а не в последние несколько минут. Я могла бы сразу ехать домой или остановиться где-то по пути, чтобы позвонить. Отец этого не говорит, потому что мое лицо и так пылает после маминой руки, но он читает мои мысли.

Папа опускает руку.

– Пойдем.

Я иду за ним на кухню и прислоняюсь к рабочему столу, пока он достает из морозилки пакет замороженного горошка. Первое прикосновение холода к разгоряченной щеке заставляет меня отдернуть пакет, но папа нежно прижимает его обратно к моему лицу.

– Твой брат в порядке?

Я колеблюсь, скованная не столько холодом замороженного горошка, сколько неожиданностью вопроса. Я знаю, что они с мамой говорят о Джейсоне наедине, но никогда со мной или Лорой. Я знаю, как тяжело отцу, и все же не могу себе представить, каково это – видеть арест своего первенца, слышать его признание в чем-то невообразимо чудовищном, а потом сознавать, что, возможно, ты и не доживешь до того дня, когда твой ребенок выйдет на свободу. Вина, горе, гнев и беспомощность – все эти чувства, должно быть, сокрушительны. И в довершение всего ему теперь приходится видеть, как Лора с каждым днем все больше отстраняется от жизни, а натянутая улыбка мамы становится все более хрупкой. Возможно, ему легче вырвать Джейсона из своего сердца, и все это время мне казалось, что он так и сделал.

Вопрос такой короткий, всего несколько слов: «Твой брат в порядке?» Но от меня не ускользает то, как папа задерживает дыхание в ожидании моего ответа.

Я киваю, и папа, выдыхая, тоже.

– Ты ей скажешь? Не сейчас, но…

– Скажу, – обещаю я, опуская пакет с горошком на стол, но папа останавливает меня, прежде чем я собираюсь уйти, берет за руку и оглядывает мою щеку. Она все еще горит, и это значит, что по-прежнему красная. Мама и так тяжело переживает случившееся, а уж когда увидит последствия отвешенной ею пощечины – ужаснется. Я снова прикладываю ледяной пакет к щеке. – Завтра. Я скажу ей завтра.

Он кивает и, задерживая взгляд на моем компрессе, улыбается.

– Я помню. – Улыбка становится шире. – Замороженные овощи на твоих коленях или лодыжках. Ты всегда прикладывала эти пакеты, когда падала на тренировках. Никогда не видел, чтобы такая крошка столько плакала. Но ты ни разу не заикнулась о том, что хочешь это бросить, верно?

– Нет, никогда. – Мне хочется улыбнуться и заплакать, вспоминая о том, как мы с папой возвращались домой с тренировки, набивая машину пакетами со льдом или замороженными овощами с «ближайшего к кассе прилавка в первом попавшемся магазине». Отец позволял мне плакать всю дорогу, если мне того хотелось, но всегда заставлял вытереть слезы, прежде чем меня увидит мама, объясняя, что мамы не любят смотреть, как плачут их дети. Это ранит их сердца.

– Я скучаю по твоему фигурному катанию, – говорит он, когда я убираю с лица пакет с горошком. – Самое прекрасное, что я когда-либо видел, это ты на льду.

– Я все еще катаюсь на коньках, – возражаю я, но мы оба знаем, что это совсем другое. Мне тяжело дышать, и приходится отвести взгляд, потому что иначе, боюсь, увижу, как плачет мой отец.

Я в постели, но не смыкаю глаз, хотя уже за полночь, когда слышу шаги за дверью, легкие и мягкие, и я знаю, что это мама. Я натягиваю одеяло до подбородка и жду. Ни стука в дверь, ни шепота. Только молчание, долгое и болезненное, мамино и мое, а потом шаги удаляются.

Глава 32

Я подвожу древнее ржавое корыто Берты к краю катка и готовлюсь к первому за сегодняшний день проходу, чтобы разгладить лед, удалить любую влагу и примеси, которые воздух низкой влажности вытягивает за ночь. Даже если мои ноги не касаются льда, сердце, такое тяжелое после вчерашних событий и тишины безлюдной кухни, которую я покинула нынешним утром, слегка загорается, как это всегда бывает. Оно бьется еще веселее, когда я поднимаю взгляд и вижу, как Мэгги заходит в здание. Разбитый накануне телефон лишил меня последнего спасательного троса, и я чувствовала, что больше не протяну и минуты, не увидев свою подругу.

Если бы Берта двигалась чуть быстрее улитки, меня бы занесло от быстрого торможения. Я спрыгиваю вниз, машу рукой и окликаю Мэгги, хотя знаю, что она меня уже видела. Официально каток еще не открыт, поэтому музыка не рвется из динамиков. Если бы не редкие сотрудники, которые слоняются вокруг, я могла бы броситься к ней со всех ног и предупредить, что объяснения дам позже, но правила есть правила, поэтому я иду степенным шагом. Я обхожу каток с одного конца, надеясь, что Мэгги идет мне навстречу и мы, как обычно, встретимся на полпути, но длинная дорожка вдоль скамеек и трибун, что тянется передо мной, пустует. И тут я вижу, что Джефф подстерегает Мэгги в вестибюле, и мое желание встретиться с ней усиливается – для моего, а теперь и для ее же блага. Что бы он ей ни сказал, разговор получился коротким, потому что Джеффа уже нет рядом с Мэгги, когда я наконец-то до нее добираюсь.

– Я так рада, что ты здесь. – В несколько шагов я преодолеваю разделяющее нас расстояние и заключаю ее в объятия. – Вчера у меня был очень плохой день. И ужасная ночь. И, пока ты не пришла, отвратительное утро.

Мэгги ничего не говорит.

И не обнимает меня в ответ.

Мне никогда не бывает холодно на льду, зато сейчас я чувствую озноб. Я отстраняюсь и смотрю на нее. Мэгги снимает авиаторы, и мне открываются ее глаза, красные и опухшие, как будто она плакала всю ночь. И на ее лице ни следа макияжа. Мэгги скорее выйдет из дома без штанов, чем ступит на улицу, не подведя брови, но и они выглядят неухоженными. Как и вся она. Что-то определенно не так, совсем не так.

Я тянусь к ее рукам, и тревога отгоняет – по крайней мере, на миг – мои собственные проблемы.

– Мэгги, что…

– Моя мама вчера была в гастрономе Портера, – безучастно произносит она, пряча руки за спину, прежде чем я успеваю их поймать.

У меня холодеет внутри. Мороз как будто пробирается вверх по ногам и рукам, оседая в груди и наконец заковывая мое сердце в твердую глыбу льда. Эти взгляды, эти шепотки. Не знаю, что именно слышала мама Мэгги, но поиск в интернете мог восполнить пробелы в информации. Все кровавые, истрепанные подробности, представленные в красках на экране ее компьютера.

Я едва могу встретиться взглядом с Мэгги, и, когда все-таки решаюсь, мне хочется отвернуться. Мало того что она без мейкапа; Мэгги сама на себя не похожа, когда не улыбается. Глядя на ее дрожащие губы, я чувствую, как первая трещина пронзает мое замерзшее сердце.

– Все это время ты лгала мне. Почему, Брук?

– Я не могла тебя потерять.

– Твой брат кого-то убил.

Я начинаю трясти головой – скорее рефлекс, а не отрицание, – но Мэгги издает какой-то сдавленный звук.

– Не лги мне больше. – Дыхание вырывается у нее слабыми, хлюпающими рывками, как будто она пытается сдержать рыдания. Или не заплакать снова. – Ты сказала мне, что он попал в беду из-за наркотиков. – Ее голос звучит тише. – Все эти люди в городе, Джефф, Елена и остальные, кто здесь работает… вот почему ты не хотела, чтобы я общалась с ними. Не потому, что они ужасные и осуждают тебя за расставание с парнем, но потому, что твой брат кого-то убил.

Я морщусь от боли, ее слова разрывают мое сердце.

– Я думала, ты помогаешь мне, защищаешь по-настоящему в реальной жизни, как защищала меня от нападок комментаторов моих видео, но нет. Я никого не знала, когда встретила тебя, и думала, как мне повезло, что нашла одного хорошего человека в этом городе и он будет моим другом.

– Я и есть твой дру…

Упрек в ее заплаканных глазах заставляет меня замолчать.

– Ты была моей лучшей подругой, и ты лгала мне снова и снова с того дня, как я встретила тебя.

– Как я могла сказать тебе правду? Как?

Она качает головой.

– Просто.

– Мне очень жаль. – Но это всего лишь слова, и они ничего не значат в сравнении с ложью.

– Ты когда-нибудь сказала бы мне правду?

Она видит ответ на моем лице; я не пытаюсь его скрыть.

– Я не смогла бы вынести, если бы ты стала смотреть на меня так, как смотрят все остальные.

– Ты не предоставила мне права выбора. Вместо этого ты говорила, от кого мне лучше держаться подальше и с кем держать рот на замке. У тебя всегда находились причины. Такой-то ненавидит тебя, потому что… или как-там-его-урод, потому что… Может, в чем-то ты и не обманула, но чтобы все они? Все до единого? Я верила тебе и потому относилась ко всем в этом городе, как к подонкам. – Она расправляет плечи, в то время как ее глаза снова наполняются слезами. – Здесь есть люди, к которым я буквально поворачивалась спиной, когда они пытались со мной познакомиться. Я думала, что храню верность тебе. Я и была верна тебе. Мне даже нравилось это, но на самом деле ты делала все, чтобы я вела себя как полный придурок с людьми, которые этого не заслуживают.

– Мне очень жаль.

– Жалеешь, что тебя вывели на чистую воду? Ты только что призналась, что не собиралась рассказывать мне правду, а это значит, что список тех, кого мне надлежало вычеркнуть из своей жизни по твоей указке, разрастался бы и дальше. Ты это понимаешь? Ты говоришь, что я была твоей единственной подругой, но позаботилась о том, чтобы у меня больше не было друзей.

– Прости, – шепчу я снова и снова, пока она продолжает. Я не могу защитить себя, потому что она права. Я малюю всех в этом городе одной краской. Многие заслуживают моего плохого отношения, но не все, и никто из них не успел заслужить оценок Мэгги. Я не собиралась изолировать ее от людей так, как себя, но, выслушивая такие обвинения… понимаю, что именно это я и сделала. И не знаю, что хуже – ложь или манипулирование.

– Перестань извиняться. – Она по очереди вытирает щеки насухо. – Я не хочу это слышать.

Но я искренна с ней, и как еще ей сказать?

– Когда я встретила тебя, у меня был самый тяжелый период в жизни. Ни друзей, ни будущего, ни надежды когда-нибудь снова увидеть мою семью счастливой. Все в этом городе знают меня по имени, если не узнают в лицо, но ты не знала, кто я. С тобой я хотела стать прежней, той, кем была раньше, прежде чем меня заклеймили как сестру убийцы. Мне надо было сразу тебе все рассказать, но каждый раз, когда я пыталась, слова не шли. Это было так здорово – проводить время с кем-то, кто относится ко мне не как Джефф, или Марк, или мои бывшие друзья; с тем, кто видит во мне меня. Я так боялась, что кто-нибудь проболтается обо мне, поэтому ограждала тебя от людей. Впрочем, ни о ком из них я не солгала. Я действительно плохо рассталась со своим бывшим парнем, после того как он продал фотографии страниц моего дневника новостному каналу. И я не разговариваю с Еленой, потому что она подставила меня, натравив на меня репортеров в тот день, когда Джейсон признал себя виновным. Те, кому я привыкла доверять и кого любила… многие из них отвернулись от меня, так что я просто не дала остальным возможности сделать то же самое.

Мэгги выглядит неважно, и я не знаю, слушает ли она меня, когда обхватывает себя руками.

– Но ты права, не все такие. – Хотя порой казалось, что все против меня. – Но даже если и все, я не имела права так или иначе указывать тебе, с кем дружить. – Я дергаю плечом. – Если честно, я и сама не знаю, кто из них улыбнулся бы мне, если бы я дала им шанс. Так просто находить враждебность в выражении лица, когда ищешь именно ее.

Мэгги стоит на месте, когда я заканчиваю. Похоже, она вот-вот заплачет. Как будто я причинила ей непоправимую боль. У нее вырывается слабый вздох.

– Ты действительно сделала мне больно.

– Понимаю.

Она качает головой.

– Не думаю. – После чего поворачивается и уходит. И только когда я заканчиваю смену и собираюсь уходить, Джефф говорит мне, что Мэгги отрабатывает две недели и увольняется.

Глава 33

Когда я возвращаюсь с работы, мои домашние – каждый по своим углам: папа в мастерской, Лора в своей комнате. Я не знаю, где мама, и не чувствую в себе сил ее искать, чтобы отчитаться о своей встрече с Джейсоном.

Я тащусь вверх по лестнице. Дверь в комнату Лоры закрыта, как и моя, но дальше по коридору чуть приоткрыта дверь в комнату Джейсона. Похоже, кто-то хотел закрыть ее и не проследил, чтобы защелка встала на место.

Насколько я знаю, мама единственная, кто туда заходит, и это не в ее правилах оставлять дверь открытой. Хмуря брови, я направляюсь прямиком в комнату брата.

Для меня комната Джейсона никогда не была святилищем, как для мамы, закрытой дверью, игнорируемой отцом, или заминированной территорией, которую Лора избегала любой ценой. Это просто комната моего брата. Я не пытаюсь обходить ее стороной или лишний раз туда соваться и не рассматриваю ее как пространство, позволяющее отрицать реальность или мириться с ней.

Но прошло много времени – месяцы – с тех пор, как я заходила сюда, и, когда тянусь к ручке двери, моя нерешительность подсказывает, что не все так просто в моем отношении к этой комнате.

Я толкаю дверь. Она не скрипит – не то чтобы мама допустила такое, – и комната такая же, как прежде, хотя чище прибрана и лучше пахнет, чем при Джейсоне. В комнате никого. Я и не ожидала увидеть папу или Лору на кровати, в муках неконтролируемого эмоционального срыва, но из-за разочарования я замедляю шаг. Темно-синее покрывало, белые стены; письменный стол и изголовье кровати, сделанные отцовскими руками. Мама повесила на стены пару картинок с парусниками – больше для поддержания цветовой гаммы, а не в знак одержимости морем со стороны Джейсона. Он никогда не жаловался. По сути, он в этой комнате только спал. Джейсон всегда отличался неусидчивостью. Он пребывал в вечном движении, хватался то за одно, то за другое, не мог подолгу засиживаться на одном месте. Я выбрасываю эту мысль из головы, сознавая, что теперь он вынужден вести прямо противоположный образ жизни.

Я провожу пальцами по гладкой, шелковистой поверхности стола. Я как будто чувствую, как час за часом отец строгал и шкурил грубую древесину, день за днем наносил слои воска на грецкий орех, добиваясь безупречного блеска. Стол выглядит девственно-чистым, как в тот день, когда папа закончил работу – да и немудрено, потому что Джейсон использовал его лишь как подставку для портфеля с учебниками. Они с Лорой похожи в том, что оба предпочитали по возможности делать домашние задания на крыльце.

Мне, в отличие от брата и сестры, нужно тихое, без всяких отвлекающих факторов одиночество в четырех стенах, только так я могу сосредоточиться. Из окна своей комнаты я обычно смотрела, как они раскачиваются на садовых качелях – длинные ноги Джейсона упирались в перила крыльца, Лора подбирала ноги под себя, а их одинаковые медово-каштановые головы склонялись над книгами или ноутбуками. Они не разговаривали, просто наслаждались молчанием вдвоем, пока Джейсон с усмешкой не захлопывал учебник, негласно объявляя, что с уроками закончил. Он всегда был самым умным из нас и легко справлялся с заданиями, на которые у меня, как я позже выяснила, уходило вдвое больше времени. Лоре учеба давалась труднее, но Джейсон, расправившись со своей домашкой, непременно подсаживался к ней поближе, сгребал листки с заданиями, над которыми она корпела, к себе на колени, чтобы вместе все доделать. После стольких лет опеки со стороны Джейсона, который чего только не придумывал, подтягивая ее в учебе, Лора теперь значительно лучше справляется с домашними заданиями, но, когда я вижу, что ей приходится туго, тоска по Джейсону становится невыносимой.

Пружины кровати слегка поскрипывают, когда я присаживаюсь на край. Я вдыхаю затхлый воздух, стараясь не тосковать по Джейсону, не прислушиваться к острой боли в груди, которая бесконечно пульсирует, напоминая о том, что ничего хорошего не будет, пока его нет с нами. Еще год назад я думала, что потеряла все, но за последние пару дней успела потерять еще двоих близких мне людей. Хита – единственного человека, который только-только дал мне надежду на настоящее; и Мэгги, которая с самого нашего знакомства неустанно дарила мне надежду на будущее.

Я пытаюсь подавить рыдания, рвущиеся наружу, но они все равно долетают до моих ушей, как и шаги в коридоре. Лора появляется на пороге комнаты Джейсона. Мой всхлип застревает в горле, прежде чем успевает овладеть мною, как обещает. Если я чему и научилась в отношениях с сестрой после ухода Джейсона, так это не плакать перед ней. Она совершенно не выносит чужих слез, срывается даже хуже, чем мама.

Лора цепляется за дверной косяк; пальцы ее босых ног подогнуты так, чтобы ни одной, даже самой крошечной частичкой, не переступить порог комнаты Джейсона. Я не в первый раз задаюсь вопросом, как она может так легко вычеркнуть его из своей жизни, решив, что годы любви ничего не значат. Да, я знаю, всем больно оттого, что Джейсона нет с нами, все мы страдаем из-за его чудовищной ошибки, но все равно он остается нашим братом. Мы по-прежнему семья, и мы должны любить друг друга, поддерживать друг друга и не предавать, даже когда обстоятельства подталкивают нас к этому.

– Почему ты никогда не навещаешь его? – спрашиваю я сдавленным от сдерживаемых слез голосом. – Он скучает по тебе. Очень. Ты тоже наверняка скучаешь по нему, Лор, я знаю.

Она ничего не говорит, но быстро моргает.

– Он знает, что его поступок непростителен, вот почему мы должны простить его. Он не… у него не все хорошо.

Лора перестает моргать, и я вижу влажный блеск в ее глазах. Едва громче, чем шепотом, она произносит:

– Мама сказала…

Мне не нужно говорить ей, что мама видит то, что хочет видеть.

Просить Лору о том, чтобы она навестила Джейсона, кажется немыслимым, но, может, она хотя бы зайдет к нему в комнату? Это ведь такая малость.

Я протягиваю к ней руку.

– Посиди со мной?

Взгляд Лоры, только что смягчившийся, становится диким и испуганным; пальцы впиваются в дверной косяк.

Боль в моей груди усиливается.

– Пожалуйста?

Но Лора не откликается. Джейсон любил ее – любит – так сильно, а она даже не переступает порог его комнаты.

– Он бы пришел к тебе, ты же знаешь. Что бы ты ни совершила. Он бы разбил палатку возле твоей камеры, если бы ему позволили, нашел бы способ прорваться к тебе, только бы тебе не было одиноко. Помнишь, как он заполучил для тебя Дакки? Он работал в зоомагазине у мистера Зеллнера, неделями чистил клетки, вставал каждый день в четыре утра, чтобы успеть до школы. Это после того, как нам пришлось вернуть котенка, потому что у тебя была аллергия. А помнишь космическую диораму в третьем классе, которую ты уронила и сломала вечером накануне сдачи? Он не спал всю ночь, переделывая ее вместе с тобой. Он отдал тебе свою рубашку, когда ты упала и порвала штаны в миссионерском походе. Ты хоть помнишь, как он обгорел на солнце? Он потом несколько дней не мог ходить в школу.

Мое сердце разрывается от этих слов, в каждом из которых – правда. Они должны тронуть и ее сердце, но нет. Она не отпускает дверной косяк, и босые ступни намертво прикованы к полу.

– Как ты можешь вот так запросто отвернуться от него? – Я дергаю головой, отвожу глаза, не в силах смотреть, как она отказывает ему даже в такой мелочи, когда он с радостью отдал бы свою жизнь за нее, за меня, за кого угодно из тех, кого любил. А он умел любить, любить без оглядки.

Мой взгляд останавливается на коллаже из фотографий, прикрепленных к стене над столом Джейсона, – его единственный вклад в украшение комнаты. Здесь много снимков, на которых он позирует с друзьями; а вот они с папой на рыбалке или с Лорой на качелях – момент украдкой запечатлела мама. Он улыбается ей сверху вниз, и по движению ее плеч можно угадать, что она тоже улыбается. Тут я вскакиваю с кровати, чтобы сорвать со стены эту фотку и показать ее Лоре, но, когда подхожу ближе, мой взгляд скользит к другой фотографии – ее загораживает настольная лампа, поэтому я не заметила ее с кровати.

Я видела ее не счесть сколько раз. До ареста Джейсона эта фотография служила аватаркой на всех его страницах в соцсетях и заставкой на телефоне. На ней Джейсон запечатлен со своей тогдашней девушкой, Эллисон. Она сидит у него на закорках, хохочет, обвивая руками его голые плечи; они оба мокрые, только что из воды. Джейсон, снятый в профиль, с улыбкой оглядывается на нее. Помню, впервые увидев фотографию, я поверила брату, когда он сказал, что женится на этой девушке. Раньше я думала, что Эллисон испытывает такие же чувства, и не только к Джейсону, но и ко всем нам.

Я хватаюсь руками за край стола, потому что ноги подгибаются, не выдерживая разом отяжелевшего тела. Джейсон говорил, что ее не было в городе той ночью, но сказал ли он правду? Или солгал, чтобы оградить ее от обвинений и подозрений, которые посыпались бы на нее как на возможную свидетельницу?

– Брук?

С фотографией Джейсона и Эллисон в дрожащей руке я поворачиваюсь к сестре, но ничего не говорю. Мысли приходят быстрее, чем я успеваю их разобрать. Я уверена, что-то произошло той ночью, что заставило его потерять контроль над собой. Я смотрю на фото влюбленного мальчишки и девушки, которая всегда находилась рядом. Если кто-то еще и был там, в лесу, так только она.

Глава 34

Хотя вот уже год я ничего не слышала о ней, мне требуется всего несколько часов, чтобы выйти на след бывшей девушки Джейсона. Пролистывая страничку в Facebook ее бывшей соседки по комнате в общежитии колледжа, я узнаю, что в настоящее время Эллисон работает по ночам, чтобы оплачивать учебу в школе медсестер неподалеку от Остина. Со слов той же соседки, она больше не откликается на Эллисон или Эли, и ее знаменитые светлые волосы до талии тоже в прошлом. Даже зная все это, я не чувствую, что готова к встрече с ней, когда следующим утром разглядываю ее через окно закусочной Розанны.

В отличие от Эллисон, волосы Лиссы едва доходят до плеч ее кремово-коричневой формы официантки. И не такие золотистые, какими я их запомнила; они стали более тусклыми и чуть потемнели, как будто давно не видели солнца. Все в ее облике говорит о том, что девушка не бывает на солнце. Она не так бледна, как Джейсон, но на ее лице проступает какая-то болезненная изнуренность, и это тревожит.

Какое-то время я наблюдаю за ней, пытаясь увидеть знакомую мне девушку в официантке, вяло принимающей заказы и доставляющей еду. Она довольно непринужденно улыбается посетителям и коллегам, хотя и не так самозабвенно, как раньше.

Я до сих пор помню, как Джейсон впервые привел ее к нам домой для официального знакомства, когда они учились на первом курсе Техасского университета. Они встречались всего несколько недель, но уже было ясно, что Джейсон влюблен по уши, до беспамятства. Труднее сказать, насколько сильны были ее чувства к нему, но рядом с Эллисон мой брат выглядел счастливее, чем когда-либо, и для меня решающим стало то, что она не пыталась отвадить его от семьи, как это делали некоторые его девушки в прошлом.

Всякий раз, когда они вдвоем приезжали к нам погостить, чаще всего именно она приглашала меня и Лору пойти с ними в кино или перекусить где-нибудь в городе, и не чувствовалось, что эта мысль пришла ей в голову в последнюю минуту. Она даже пекла пироги со мной и мамой, пока Джейсон помогал Лоре с уроками, а потом, казалось, с удовольствием смотрела телевизор в семейном кругу, вместе с нами устраиваясь на диване, а не уединяясь в углу со своим парнем – даже когда он не так уж тонко намекал, что не помешало бы отдохнуть от сестричек.

Эллисон любила проводить время с нами и даже не пыталась скрывать, как ей нравится быть частью нашей семьи. Ее собственная семья была трагически расколота. Эллисон воспитывала бабушка довольно преклонного возраста, которая, собственно, и была ее семьей, если не считать гораздо более старшей сводной сестры.

Мне нравилось, когда Эллисон была рядом, и еще больше нравилось то, каким счастливым она делала моего брата. Мы с ней очень разные и вряд ли стали бы лучшими подругами, если бы Джейсон нас не познакомил, но спустя какое-то время уже не только мой брат представлял себе будущее, в котором она виделась моей сестрой.

Именно поэтому Эллисон была первой, кому я позвонила, когда Джейсона арестовали.

Я так и не получила ответа на безумное сообщение, которое оставила на ее телефоне той ночью, как и на все другие, отправленные позже. Я знаю, мама ей тоже звонила. Эллисон и не пыталась связаться с нами, ни разу нас не навестила. У Джейсона не нашлось других объяснений, кроме того, что он порвал с ней и просил, чтобы она держалась подальше от смерти Кэлвина. Я понимала его желание, но не могла понять, почему она исчезла, и до сих пор это остается для меня загадкой. Они встречались почти год, и все же она испарилась, не попрощавшись ни с кем из нас. Она бросила Джейсона, даже не оглянувшись, когда он больше всего нуждался в ней. Я знаю, это было бы трудное испытание, и не уверена, что у нее хватило бы сил пройти его до конца, но она покинула его, когда еще оставалась надежда. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить ее за это. Вот и все, о чем я могу думать, наблюдая за тем, как она машет рукой и улыбается своим коллегам, когда покидает закусочную.

Я распахиваю дверцу машины и пересекаю парковку, направляясь в ее сторону. Не отрывая взгляда от ее затылка, я жду, пока расстояние между нами сократится до нескольких шагов, и лишь тогда окликаю ее по имени, которое она пыталась оставить в прошлом.

– Эллисон.

Она резко останавливается, чуть не поскальзываясь на асфальте. Когда она оборачивается, на ее лице лишь еле заметный след от улыбки. Такое впечатление, что по дороге к своей машине она стряхивала с себя дежурное выражение лица вместе с бейджиком – как часть униформы. Как только наши глаза встречаются, она цепенеет.

Стоя так близко к ней, я вижу больше различий. Перемены в ней не ограничиваются тем, что она похожа на усталую девушку после ночной смены в оживленной закусочной. Она выглядит… так, как по большей части чувствую себя я. Опустошенной. Я бы никогда не узнала в ней ту беззаботную девчонку, которая украла сердце моего брата. Эта девушка как будто что-то потеряла и до сих пор страдает от потери. Поступь шагов, поникшая голова – все говорит об этом. Девушка передо мной выглядит так, словно никогда в жизни не была по-настоящему счастлива.

– Брук? – Эллисон произносит мое имя и делает осторожный шаг ко мне, как заходят в темный дом, опасаясь, что там кто-то притаился. Она боится меня; так боится, что ее голос дрожит. Потом она вдруг замирает и смертельно бледнеет, а руки судорожно хватаются за ремень сумки. – Что-то с Джейсоном? Он… он?..

Я смотрю на нее, пытаясь понять причину ее страха: то ли она боится, не случилось ли что с моим братом, то ли боится за себя. Меня бесит, что я не могу в этом разобраться. Первое предположение смягчило бы мои слова, в то время как последнее заострило бы их до шипов; только неопределенность делает их плоскими.

– С Джейсоном все хорошо. – Я чуть не давлюсь от отвращения к себе – как будто ему может быть хорошо там, где он находится, – но пристально наблюдаю за ее реакцией, чтобы перейти к разговору более осмысленному, чем сухое изложение фактов.

Эллисон закрывает глаза и делает такой глубокий вдох, что пуговицы трещат на форменной рубашке. Пальцы ослабляют хватку на ремне сумки, прежде чем она снова открывает глаза. Я хмуро смотрю на нее, и ком в горле такой большой, что мне никак не удается его сглотнуть. Она не приближается, но такое чувство, будто какая-то ее частица тянется ко мне.

– Я должна была тебе позвонить, – говорит она. – Мне следовало быть там. Твоя мама и Лора… я не хотела уходить вот так, но я просто не могла остаться. Я… я думаю о Джейсоне каждый день. Иногда это все, о чем я могу думать. – Слеза скатывается по ее щеке. Эта одинокая слеза, пролитая теперь, а не тогда, когда он так нуждался в ней, вызывает во мне возмущение, и мое горло сразу прочищается.

– Тогда почему ты этого не сделала? Я знаю, Кэл был и твоим другом, но ты любила Джейсона и исчезла еще до того, как он признался. Ты бросила его, когда еще был шанс, что он невиновен.

Эллисон хватает ртом воздух. Звук почти неуловимый в шуме утреннего трафика на дороге позади нас, но я его слышу. И вижу то, чего никогда не видела ни у кого после такого признания: вину. Я делаю шаг навстречу, чувствуя убежденность в своем голосе и призывая ее унять мои дрожащие руки.

– Ты была там в ночь убийства Кэлвина?

Я могла бы вытащить нож, угрожая ей расправой, и не думаю, что Эллисон отреагировала бы сильнее. Она отшатывается назад, к своей машине, яростно мотая головой, и слезы потоком льются по ее лицу.

– Нет, меня там не было. Я бы… я бы не… – Громкий, мучительный всхлип едва не обрушивает ее на колени.

Я машинально бросаюсь вперед, чтобы подхватить ее, и она цепляется за мои предплечья, наваливаясь на меня всей своей тяжестью, так что я спотыкаюсь и едва не падаю вместе с ней.

– Я говорила ему, что мне следовало быть там. – Она находит мои глаза, и ее пристальный взгляд приближает меня к настоящей боли, которая сочится из нее кровью. Ее глаза так широко раскрыты, что я могу пересчитать красные прожилки.

– Сказал кто – Джейсон? Когда ты говорила с Джейсоном? – Но она не слышит меня сквозь поток слов и удушающих слез.

– Мне следовало быть там. Я могла бы остановить его, остановить все. Я должна была… должна…

Я с трудом отцепляю ее руки от своих предплечий и делаю несколько шатких шагов назад, чтобы окончательно освободиться. Она оседает на капот своей машины, и это единственное, что удерживает ее от падения на асфальт.

– Он сказал, что там был кто-то еще. Это наверняка была ты, больше некому. – Я судорожно глотаю воздух. – Пожалуйста, просто расскажи мне, что случилось. Они дрались, но должно было произойти что-то еще, что заставило Джейсона…

Как рыба, она открывает и закрывает рот, но из него извергаются лишь рыдания.

– Он не скажет ни мне, ни кому-либо еще, но я знаю, что он пытается тебя защитить. Может, произошел несчастный случай, может, он не хотел ранить Кэла или, может…

– Нет, – вырывается у нее, и словно миллионы лезвий кромсают мое сердце. – Он хотел его убить, я знаю. Мне следовало там быть. Я должна была…

– Я тебе не верю. – Мой шепот возносится над ее слезами. Я отступаю дальше от Эллисон, и ее рыдания как будто усиливаются с каждым моим шагом назад. Я верю ее слезам, даже верю ее сожалениям, но всему остальному я не верю.

– Я любила его, – шепчет она, словно и не мне. – Очень. Я так его любила. Скажи ему… – Но больше она не в силах ничего произнести, и я не собираюсь передавать брату ее слова, даже если бы они прозвучали. Это она должна была говорить ему о том, как любит его, показывать свою любовь с самого начала, но она этого не сделала.

И только когда я возвращаюсь в свою машину и в третий раз пытаюсь вставить ключ в зажигание, до меня доходит, что мои собственные щеки залиты слезами.

Глава 35

Дорога домой кажется намного длиннее. Я снова и снова прокручиваю в голове сцену с Эллисон и чувствую себя такой же опустошенной, когда возвращаюсь в Телфорд. Это Эллисон была с ними, иначе и быть не может. Но, если она не захочет поговорить со мной… я не знаю, что делать, и, к счастью – или несчастью, – у меня нет такой роскоши, как время, на поиски решения.

Я на несколько минут опаздываю на смену – впервые за все время работы на ледовом катке «Полярный», – но Джефф ведет себя так, будто я явилась после недельного прогула. Мне казалось, что я наконец-то начинаю завоевывать его расположение после того, как он нанял Мэгги, но теперь, когда она уходит, он совсем озверел. Как назло, весь день у меня все валилось из рук, а он только и делал, что указывал на мои промахи.

Сверкающие унитазы не так чисты, как обычно.

– Я еще раз почищу.

Безупречно выскобленные полы не сияют девственной чистотой, как после укладки плитки. Десять лет назад.

– Я еще раз пройдусь шваброй.

Я пропустила обертку от жвачки, прилипшую к одной из мусорных корзин, которые я опорожнила.

– Я вернусь и отдеру.

Я не встаю в позу и не выясняю с ним отношения. Ограничиваюсь бесстрастными ответами, пока перехожу с одного участка на другой под несмолкаемый бубнеж Джеффа, который напоминает о том, что я должна ответственно относиться к работе, не опаздывать на смены, потому что, на случай если я забыла, меня легко заменить. Последнее звучит, пока я растираю свои ноющие колени после того, как битый час отскребала, стоя на карачках, прилипший к кирпичной стене здания сырный соус начос[24], который с утра поджаривался на солнце. Джефф дождался, пока наступит самая жара, чтобы сказать мне об этом.

– Да, сэр. – Мне бы рычать, грязно ругаться – по крайней мере, мысленно, – но я чувствую себя настолько потерянной и так страдаю за брата, что даже стоять невмоготу. Снаружи кирпичи еще горячие от солнца, на которое я обычно жалуюсь, потому что обгораю, но такое же солнце мой брат видит и чувствует на своей коже всего час в день, на прогулке в тюремном дворе. Слезы как никогда опасно подступают к глазам. Замечая этот влажный блеск, Джефф наконец-то оставляет меня в покое и ныряет в прохладу вестибюля.

Я собираю с земли мусор и истерзанные коробки из-под начос и выбрасываю их в мусорный контейнер. Даже не оборачиваясь, я чувствую, что не одна во дворе. Я ожидаю увидеть, как возвращается Джефф, чтобы уличить меня в очередной оплошности.

Я не ожидаю увидеть Мэгги.

Она и сама выглядит слегка удивленной своим появлением здесь. Сегодня не ее смена; я знаю, потому что проверила это первым делом после того, как получила нагоняй от Джеффа за двухминутное опоздание. Впрочем, она знает, что я на работе, и, даже если забыла об этом и заехала лишь для того, чтобы забрать зарплатный чек или еще что, могла бы запросто прийти и уйти, не показываясь мне на глаза.

И тут я замечаю перекинутую через ее плечо черную мягкую сумку для видеокамеры. От Мэгги не ускользают ни мой взгляд, брошенный на сумку, ни смущение, пробегающее по моему лицу. Она внимательно наблюдает за мной, прежде чем нарушает молчание.

– Это не значит, что я прощаю тебя и хочу сказать, что забыла все, что ты сделала. Я не прощаю и не забываю. Но я дала обещание, – говорит она, перемещая сумку на грудь и заглядывая в один из кармашков. – И ты тоже. – В ее вздернутом подбородке угадывается вызов, как будто она проверяет меня на прочность.

Как и Джефф, она стоит достаточно близко, чтобы видеть мои глаза, но, в отличие от него, не позволяет моим едва сдерживаемым эмоциям повергнуть ее в бегство. Во всяком случае, ее подбородок поднимается выше.

Мой между тем дрожит. Во мне на миг шевельнулась надежда, что она здесь, потому что прощает меня или, по крайней мере, готова поговорить. Эта надежда разбивается в прах.

– Тебе не нужно ничего снимать. Я не участвую в кастинге.

– Я уже пообещала Джеффу, что мы сами закроем помещение, чтобы он мог уйти пораньше, поскольку, уверена, у него свидание.

Меня так и подмывает улыбнуться тому, как аккуратно Мэгги вывела его из игры.

– И все равно я не буду подавать заявку.

Мэгги осторожно опускает сумку на тротуар и пожимает плечами.

– Почему?

– Ты знаешь, почему. – Чего уж тут ходить вокруг да около? Теперь она все знает.

Мэгги кивает самой себе.

– Из-за твоего брата.

– Да, – отвечаю я, снова опускаясь на колени перед кирпичной стеной, чтобы продолжить соскабливать запекшийся сыр.

– Потому что ты не можешь оставить его.

– Потому что я не могу оставить никого из них. – Теперь больше, чем когда-либо, мысль о том, чтобы покинуть мою семью, кажется абсурдной. Я не могу этого сделать. Я не буду этого делать. Моя рука замирает. – Я нужна им.

– Значит, ты их любишь, а они не имеют права тебя любить?

Я поворачиваюсь к ней, хмуря брови.

Вздыхая, она приседает на корточки рядом со мной и, хватая проволочную щетку, начинает скрести соседнюю часть стены. Она атакует мерзкое пятно с большей агрессией, чем оно того заслуживает, и я знаю, что тем самым она вымещает злость, припасенную для меня.

– Он вообще знает, Брук? Ты сказала ему, от чего отказываешься из-за него?

Мои движения становятся заторможенными, в то время как она трет с еще большим остервенением. Я не говорила Джейсону, что это из-за него.

Пыхтя, она продолжает.

– Я толком ничего не знаю о твоем брате. – Она косится на меня, не отрываясь от работы. – Я посмотрела одну историю в интернете, и мне этого хватило.

Уши начинают гореть, когда я думаю обо всех историях, которые читала раньше, пока отец не запретил нам лазать по интернету. Чтение каждой из них вызывало у меня такое чувство, будто меня раздели и публично высекли. И это были только те из них, которые просто сообщали факты. А уж от статей, полных диких спекуляций и экспертного анализа психики подростка-убийцы, меня до сих пор бросает в холодный пот при одном лишь воспоминании. Трусость не позволяет мне спросить у Мэгги, какую из них читала она.

– Но где же логика? – продолжает она. – Как это поможет ему или твоей семье, если ты откажешь себе в том, к чему стремилась большую часть своей жизни? Ты упускаешь шанс кататься профессионально ради того, чтобы остаться рядом со своей семьей. И ты собираешься делать такой выбор каждый раз на протяжении следующих тридцати лет, плюс-минус в зависимости от хорошего поведения? – Воздух вырывается из моих легких, как от удара под дых, но Мэгги не останавливается. Она бросает щетку и поворачивается ко мне лицом. – Что, не так уж приятно думать об этом? А может, следовало бы подумать. – Наконец ее голос смягчается, но с этой мягкостью приходит боль, пропитывающая каждое слово. – Посмотри, что ты наделала с тех пор, как он сел в тюрьму. Ты отрезала себя почти от всего. Фигурное катание – единственное, за что ты еще держалась, а теперь отказываешься и от этого.

– Я не..

– Отказываешься. И хуже того, думаешь, что поступаешь благородно. – Она смахивает злую слезу шлепком ладони. – Вовсе нет. Держу пари, твоему брату это категорически не понравится.

Мое сердце сжимается от боли, но Мэгги не дает мне возможности вставить слово.

– Ты говоришь, что любишь своего брата… а он любит тебя? Любит? Будет ли он счастлив видеть тебя здесь такой, когда все мы знаем, что твое место там, на льду? – Она машет в сторону катка и опускает руку. – А твои родители будут гордиться тобой за это? Твоя сестра проникнется к тебе уважением?

Я хочу зажмуриться, чтобы не видеть свирепого выражения лица Мэгги.

– Моя мама знает, что я должна остаться здесь. Может, я и хочу кататься, но она права. – Меня начинает трясти, несмотря на послеполуденную влажность. – Джейсон не выживет в этом ужасном месте, если мы с мамой перестанем его навещать. Мама совсем расклеится, если ей придется ездить туда одной. Отец может навсегда поселиться в подвале, а Лора найдет для себя клетку побольше и выбросит от нее ключ.

Мэгги больше ничего не говорит, пока мы не заканчиваем с очисткой стены и не возвращаемся внутрь.

– Брук. Сделай одолжение, катайся на коньках. Борись.

Я перевожу взгляд с нее на лед и обратно.

– В любом случае это уже не важно. Мой друг Антон, тот парень, который должен был выступить со мной… в общем, я сказала ему, что он мне больше не нужен. – Это было первое, что я сделала после встречи с Эллисон.

– Тебе никогда и не нужен был партнер. Выступай одна. Номера с партнером – это, конечно, замечательно, но совершенно необязательно. Ты и сама знаешь. – Она вздыхает. – Я не могу заставить тебя участвовать в кастинге. Я просто думаю, что тебе следовало бы это сделать. По-моему, ты ошибаешься насчет тех людей, которые тебя любят. Надеюсь, твой брат – один из них. Если это так, готова спорить, ему будет приятно следить за твоими успехами на льду, это сделает его счастливым, даже если будет означать, что вы станете видеться реже.

Но она ошибается. Теперь уже ничто не сделает моего брата счастливым, а мой отъезд – тем более.

Дома я замираю на полпути к кухне, когда слышу мамин голос. Только это не настоящий мамин голос, а притворно-счастливый, предназначенный только для одного человека.

– …намного лучше. Не знаю, был это грипп или пищевое отравление, но она в порядке, и больше никто не заболел. – Пауза. – Я скажу ей, что ты рад ее выздоровлению.

Я задерживаюсь у подножия лестницы, прислушиваясь к разговору, доносящемуся из-за угла. Как бы мне хотелось, чтобы счастливая, беззаботная реальность, которую мама описывает Джейсону по телефону, была настоящей.

Мы с мамой толком не разговариваем с субботы, но начинать сразу после телефонного звонок брата – не лучшая идея. Когда становится очевидно, что разговор подходит к концу, я на цыпочках поднимаюсь по лестнице так быстро, как только могу, забегаю в кабинет, чтобы схватить телефонную трубку, и шмыгаю в свою комнату.

Я нажимаю кнопку внутреннего подключения, когда в трубке звучит мамин смех, и надеюсь, он заглушает характерный щелчок.

– Хорошо, мам. Это хорошо, – говорит Джейсон. – Я просто хотел убедиться, что у вас все в порядке. – Похоже, он сглатывает. – А как Брук?

Мама всегда начеку; она никогда не сболтнет лишнего в разговоре с Джейсоном.

– Конечно, в порядке. – И тут… или мне кажется, что я это слышу… как будто дрожь неуверенности вплетается в ее голос. – А почему бы и нет?

Джейсон обходит этот вопрос с невозмутимым апломбом, который мог унаследовать только от мамы. Больше никаких пауз и никаких дрожащих интонаций, и, когда они прощаются, мое сердце разбивается надвое, а половинки пытаются разлететься в двух разных направлениях.

– Увидимся на следующей неделе.

– Обязательно. – Мамина клятва крепче стали. – Я люблю тебя, Джейсон.

– Я тебя тоже. Пока.

– Пока.

Я произношу его имя, как только слышу щелчок, подсказывающий, что мама вешает трубку.

– Джейсон? – Пауза, и я уже думаю, что упустила момент.

– Брук?

У меня вырывается вздох облегчения.

– Это я. Думала, ты уже положил трубку.

Снова пауза.

– Я еще здесь. – Но, судя по голосу, готов исчезнуть, если я ляпну что-то не то.

– Я просто… услышала, что мама говорит с тобой по телефону, и хотела… – Глубокий вдох, не плачь. – Я хотела попросить прощения. – Я сильно кусаю губы, как только произношу эти слова. Я не умею, как мама, скрывать от него эмоции, и меньше всего мне хочется, чтобы он услышал, как боль царапает мне горло.

– За что?

– За субботу. Ума не приложу, с чего вдруг я на тебя набросилась. Я знаю… знаю, тебе тяжело со мной, когда я требую ответов и объяснений, которые ты не хочешь мне дать. Я просто хотела, чтобы ты кое-что рассказал, что помогло бы мне понять. – Мой голос слегка потрескивает, но я продолжаю. – Надеюсь, когда-нибудь ты мне расскажешь, но я не буду… больше не буду давить на тебя или кого-то еще. – Мои глаза слепо блуждают по комнате, ни на чем не задерживаясь, пока я жду ответа Джейсона. Он отвечает не сразу, и по его голосу я не могу понять, что он чувствует.

– Да, хорошо… Погоди, что ты имеешь в виду, когда говоришь про кого-то еще?

Моя рука крепче сжимает трубку.

– Тебя. Я не собираюсь давить на тебя.

– Брук. – В голосе брата появляются глухие, чуждые нотки, словно предупреждение о вторжении на опасную территорию. Мое сердце останавливается и пропускает удар, прежде чем он продолжает: – Что ты там сделала?

– Я не могла выбросить это из головы. – Я тороплюсь выпалить все разом, чтобы навсегда с этим покончить. – Ты сказал, что побежал за кем-то.

На том конце провода раздается какой-то сдавленный звук – возможно, Джейсон снова произносит мое имя.

– И до меня вдруг дошло, что с вами мог быть только один человек, поэтому… я поехала повидаться с Эллисон.

Мне кажется, его уже нет на том конце. Но я не слышу ни треска брошенной трубки, ни длинного гудка, только молчание…

– Джейсон? Джейсон?

Дыхание, хриплое и рваное, врывается мне в ухо.

– Ты. Не смей. Приближаться. К Эллисон.

Мои легкие скукоживаются, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Ты меня слышишь? – говорит мой брат, и я чувствую, что его губы едва шевелятся.

Я киваю, хотя он не может меня видеть, и вздрагиваю, когда слышу какой-то грохот на том конце трубки.

– ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? НЕ СМЕЙ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К НЕЙ!

Я отшатываюсь от рева, который несется мне в ухо, роняю телефон, тут же карабкаюсь, чтобы его поднять, когда он падает на пол. Как будто вдалеке я слышу перебранку и неразборчивые команды, выкрикиваемые на заднем плане, и ворчание, в котором распознаю голос Джейсона.

– Отвали от меня! Я сказал, убери свои руки…

И длинный гудок.

Я сижу на краю кровати, трясущимися руками едва удерживая обмякшую трубку, откуда все еще доносится слабое завывание гудка. Это был не мой брат. Я готова убеждать себя в этом до бесконечности. Это был не мой брат. Я не могла видеть его лицо; я даже не могу себе представить, как оно выглядело в эти последние несколько минут. Милые, улыбчивые черты этого лица не умеют кривиться в гримасе гнева и кричать на меня. Он никогда… он бы никогда… Я почти уверена в том, что, должно быть, другой заключенный выхватил у него телефон, потому что Джейсон никогда бы не повел себя так, будто ненавидит меня. Будто готов причинить мне боль.

Мой большой палец нажимает отбой, и тишина заполняет комнату. Я соскальзываю вниз со своей застеленной кровати, пока не упираюсь в нее спиной, и подтягиваю колени к груди. Телефон своей тяжестью прижимает мою руку к деревянному полу.

Всякий раз, когда мой мозг начинает крутиться в одном направлении, шестеренки со скрипом останавливаются. Я пытаюсь снова и снова, и раз за разом они отказываются двинуться с места. Больше ничего не имеет смысла. Ничего.

Глава 36

На следующий день после обеда я выскальзываю из дома и сажусь за руль Дафны. Я знаю, куда ехать – в конце Малберри-стрит только один дом, – но понятия не имею, что буду делать, когда доберусь туда. Мне просто нужно увидеть его лицо. Может, я даже не выйду из машины.

Но, конечно, выхожу.

На этот раз я умнее, чем раньше. Сначала я звоню ему, вместо того чтобы просто свалиться как снег на голову.

– Алло?

– Я у твоего дома, – говорю я, когда он берет трубку.

Тут же открывается дверь, и Хит выходит на крыльцо. Я чувствую, как мое сердце устремилось к нему за мгновение до того, как ноги последовали его примеру. Я останавливаюсь у нижней ступеньки – не потому, что мое желание быть рядом с ним угасло, а потому, что он не сделал и шага мне навстречу. Его рука все еще лежит на сетчатой двери.

Я думала, больше никого не будет дома. Он как-то говорил, что обычно во второй половине дня дом в его полном распоряжении на час или два, и, когда звонила, я убедилась в том, что во дворе нет припаркованных машин, не считая его грузовика, но теперь я в этом не уверена. Я бы предпочла, чтобы у него имелась причина держаться на расстоянии, кроме той, что я назвала ему во время нашей последней встречи.

Я медлю, не поднимаюсь на крыльцо, с неуверенностью рассматриваю дом. Это добротный красивый дом на ранчо, уютно вписанный в окружающий ландшафт, так что кажется, будто он тянется из земли вместе с тенистыми зарослями гледичии по обе стороны крыльца. Дранка на крыше кое-где приподнята, а каменно-серая краска на сайдинге местами потрескалась и выцвела. Хотя кругом простор, и земли достаточно, так что ближайший соседский дом проступает не более чем пятнышком вдалеке.

Я никогда не бывала здесь раньше. У меня не было причин приходить сюда до знакомства с Хитом и после…

До меня вдруг доходит, насколько это глупо – вот так являться к нему домой. Это даже хуже, чем вламываться без предупреждения к нему на работу. По крайней мере, тогда у него еще было желание меня видеть. Может, теперь он и нужен мне, но это не значит, что для него что-то изменилось.

И это его дом. Дом, в котором жил его брат.

– Я хотела тебя увидеть. – Я чувствую необходимость хотя бы попытаться объясниться. Впрочем, по выражению его лица нетрудно догадаться, что он не чувствует ничего подобного. Я стою столбом, ни жива ни мертва, словно жду прощения или казни.

Хит не сводит глаз с моего запрокинутого лица. Его сдвинутые брови так же неподвижны, как и все в нем, но вот, наконец, они расслабляются. Чуть-чуть, но я это вижу.

– Заходи. – Он отступает на шаг, придерживая дверь и пропуская меня внутрь.

Где-то в глубине дома работает телевизор. Хит оставляет меня и исчезает в дальней комнате, чтобы его выключить. Я порываюсь последовать за ним, но останавливаюсь, когда вижу море фотографий. Их так много, что за ними даже не разглядеть цвет краски на стене. Они занимают все пространство от пола до потолка – фотографии, запечатлевшие судьбы нескольких поколений, зачастую на фоне этого самого дома. Мои глаза скользят по лицам прапрапрадедов и бабушек Хита, перемещаются к фотографиям Кэлвина в шапочке и мантии, выпускника средней школы.

– Моя семья помешана на фотографиях. – Голос Хита заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. Но я не могу отвести взгляд. Я помню Кэла, но смутно, как помнишь лицо, которое видел всего несколько раз и не понимал тогда, какое место оно займет в твоей жизни. И невозможно было не увидеть его лицо, мелькавшее в интернете и телевизоре, где обычно показывали все те же одну или две фотографии. Я никогда не смотрела достаточно долго, чтобы увидеть больше. Сейчас у меня нет возможности отвернуться, и я не думаю, что воспользовалась бы ею, если бы она была.

Вместо этого я восполняю пробел, и Хит мне не мешает, комментируя, когда я чуть дольше рассматриваю ту или иную фотографию. Поначалу он говорит натянуто, потом с большей легкостью, как будто разогревая давно не тренированную мышцу. Чем более непринужденно он себя ведет, тем большую неловкость испытываю я.

Хит не выглядит смущенным, когда его голос срывается, и не отворачивается. Никогда еще я не видела такого обнажения чувств, и больно смотреть на чужое горе, тяжело слышать. Кэл всегда был для меня человеком, личностью. Я никогда не пыталась делать вид, будто его нет, ради спокойствия моего брата. Я знаю, что у него была семья, были родители, планы на жизнь, которые были жестоко прерваны. Но мысли о нем, безмерно печальные, всегда сидели где-то глубоко в сознании, и трудно было на них сосредоточиться, когда Джейсон занимал собой весь передний плане. Теперь перспектива смещается.

Мы с Хитом стоим в самом конце коридора. Я вижу, что фотографии тянутся дальше, за угол, но это уже последние снимки Кэлвина. На выпускном по случаю окончания средней школы, возле красного пикапа, забитого коробками с вещами перед отъездом в колледж. Как и на многих фотографиях, рядом с ним Хит и их старшая сестра.

– Это последняя фотография, где мы втроем. Мама уверяла, что остались еще какие-то с Рождества и ее дня рождения, но… – Хит качает головой и постукивает пальцем по стеклу, – нашлась только эта.

Я поворачиваюсь, наблюдая за тем, как он смотрит на своего брата, пересказывая события того дня, то с легкой улыбкой, то теряя голос. Он не отшатывается и даже не вздрагивает, когда я беру его за руку. Его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони, и он продолжает рассказ. История обрывается, но не тогда, когда все кончено, а когда Хит уже не в силах говорить. Его лицо кажется размытым в моих наполненных слезами глазах, когда я притягиваю его к себе, приподнимаюсь на цыпочках и прикасаюсь дрожащими губами к его губам.

Это всего лишь легкий поцелуй, порыв души, когда ни у кого из нас не осталось слов. Но, когда я уже опускаюсь обратно, руки Хита подхватывают меня, прижимают к груди, и его рот более настойчиво овладевает моими губами, так что я чувствую вкус наших перемешанных слез.

Все часы, что я провела в объятиях Хита на тренировках поддержек, и даже наш первый поцелуй, бледнеют в сравнении с тем, что происходит сейчас. Этот поцелуй по-прежнему запретный, но, в отличие от нерешительного первого опыта, он смелый, безрассудный. Все сдерживаемые желания и тоска вырываются на волю и вливаются друг в друга. Его невероятно крепкие объятия могли бы даже напугать, если бы я сама не впивалась в него с такой страстью.

Я отдаюсь этому поцелую и слезам, которые, кажется, не иссякнут никогда. Я чувствую их вкус на его губах. Я слышу их в мягком шепоте нашего дыхания. Только наши вздымающиеся груди создают иллюзию движения между нами, когда губы расстаются и встречаются наши взгляды.

Мы все еще прижаты друг к другу, и каждый мой вздох питается воздухом, слетающим с его губ. Руки Хита скользят по моим бокам, поднимаясь все выше над грудной клеткой, посылая волну мелкой дрожи по телу.

– Прости, что обидела тебя, – говорю я.

– Ненавижу себя за то, что причинил тебе боль. Этого больше не повторится. – Его рука пробегает по моему плечу, оставляя после себя дорожку мурашек на сверхчувствительной коже загривка. Подчиняясь этой нежной силе, я вскидываю голову, и мои губы сами находят его рот. Чтобы на этот раз вкусить уже не слез, а чего-то бесконечно сладкого.

Я теряю всякое представление о времени и о себе, растворяясь в этом поцелуе, в Хите, в ощущениях от его объятий. Это продолжается вечно; пламя то возгорается, то опадает, но никогда не угасает.

Осознание чего-то неправильного приходит не через слух, я просто чувствую это. Хит дергается в моих руках, как будто его ударили плетью. Он поднимает голову, и сквозь пелену дурмана я вижу, как в панике распахиваются его глаза. Я успеваю обернуться, когда две женщины стремительно заходят в дом. Одной из них чуть за пятьдесят, другой – слегка за тридцать. Имя Хита обрывается на губах младшей, когда она видит нас.

– Какого черта? Хит Кристофер Гейнс, кто… – Слова его матери тонут в сдавленном вздохе, и Хит спешно выпускает меня из рук. Он не смотрит на меня, и ледяной холод высушивает последние капли нашего тепла.

Хит, может, и не смотрит на меня, зато его мама и сестра смотрят во все глаза.

Я думала, что хорошо знаю этот взгляд – тот, что кривит губы и заставляет держаться подальше. То, что я вижу в глазах миссис Гейнс и ее дочери, Гвен, наполнено гораздо большим, нежели отвращением и гневом. Миссис Гейнс резко хватает дочь за руку, пока я в растерянности переминаюсь с ноги на ногу. Я подумала, что так она пытается оправиться от потрясения, которое испытала, застав меня в своем доме со своим собственным сыном, но тотчас понимаю, что ошиблась. Она не ищет опору для себя; она сдерживает свою дочь.

– Она? Ты с ней? – Гвен смотрит на брата так, будто застукала его за изготовлением бомбы, а не целующимся с девушкой. А на меня смотрит так, будто сама готова меня взорвать и глазом не моргнуть. – Ее брат убил Кэла! – Имя Кэла вырывается из нее искореженным болью визгом, от которого хочется заткнуть уши.

Рядом со мной молчит оцепеневший Хит. Он выдерживает взгляд матери, и я практически чувствую, как стыд сочится из его пор.

– Тебе мало было Эллисон? Сначала подружка твоего брата, а теперь сестра его убийцы! – Гвен задыхается от ярости. – В нашем доме, в доме Кэла!

– Гвен…

Гвен отмахивается от шепота матери и ее сдерживающей руки и устремляется к брату.

– Вышвырни ее отсюда. Вышвырни эту дря… – Остальные слова заглушает шквал диких ударов, которые она обрушивает на своего брата, когда тот выступает вперед, преграждая ей путь, а я пячусь назад. Он почти не пытается блокировать удары, позволяя сестре колошматить его, сопровождая это истошными воплями.

Я ничего не соображаю и не могу смотреть на Хита. Я прижимаюсь к одной стене, в то время как миссис Гейнс приближается к другой. Мы встречаемся взглядами. Она не осыпает меня ругательствами, но не скрывает, что так же отчаянно, как и ее дочь, хочет, чтобы я покинула их дом.

Я выбегаю через переднюю дверь, и за мной по пятам несется горе еще одной разрушенной семьи.

Глава 37

Облака густой красно-коричневой пыли летят из-под колес Дафны, когда я нажимаю на тормоза сильнее, чем обычно, и бросаю машину на стоянку перед моим домом. Лора сидит на крыльце и вскакивает, как только видит меня. В кои-то веки я едва замечаю ее, торопясь нырнуть в дом. Потрясение вышибает из головы все мысли, кроме одной.

Эллисон была… девушкой Кэла?

Но я все-таки останавливаюсь на верхней ступеньке, и мне открывается зрелище, которое уже и не помню, когда видела. Лора на качелях на крыльце – обычное дело, но чтобы Лора без наушников, без телефона?

– Что такое? – Мозг цепенеет, как и все во мне. – Что-то случилось?

– Нет, ничего. Я просто… – Без телефона Лора не знает, куда девать руки. Она их так терзает, что того и гляди прольется кровь. – Я хотела поговорить. Мы как-то перестали общаться.

Я изумленно хлопаю ресницами. Не во мне причина. Это я все время пытаюсь восстановить хоть какое-то подобие тех отношений, что связывали нас в прошлом, а она снова и снова отвергает меня. Как бы я ни плакала, ни умоляла, она всегда отворачивалась.

И сейчас, когда меня мутит от боли, когда внутри все скручено узлом, отворачиваюсь я.

Я что-то говорю ей, открывая дверь. «Не сейчас» или «Поговорим позже» – даже не знаю, какие слова вырываются у меня, когда я торопливо поднимаюсь по лестнице, не оглядываясь, чтобы посмотреть, ранит ли ее мой отказ хотя бы наполовину так же, как ранило меня ее бесконечное равнодушие. Прямо сейчас я не могу думать о своей сестре. Я вообще не могу думать.

Решимость сбежать и спрятаться покидает меня в холле второго этажа. Не может быть, чтобы ее слова об Эллисон и Кэле были правдой. Мои шаги замедляются, наливаются тяжестью, и новая волна ужаса сокрушает меня, когда я подхожу к двери в комнату Джейсона, на этот раз плотно закрытой. Я тянусь к ручке, чувствуя, как слабеют пальцы, хватаясь за нее, и толкаю дверь. С той минуты, как я покинула дом Хита, разум подсказывал мне, что я увижу в этой комнате, и я уже знаю, но мне нужно посмотреть на это еще раз, чтобы последний фрагмент пазла встал на место.

Чтобы мама не заметила пропажу, на днях я вернула фотографию Джейсона с хохочущей Эллисон у него на закорках. Фотография снова прикреплена над столом, и кажется, будто они оба улыбаются мне, когда я подхожу ближе.

Джейсон обожал эту фотку, хотя на ней макушка Эллисон выглядит обрезанной, и в кадр попадает какой-то случайный парень на заднем плане, который портит всю картину. Но я никогда не спрашивала у Джейсона, чем ему так полюбился этот снимок. Есть что-то особенное в улыбке Эллисон, в наклоне ее головы, в том, как она обвивает руками его плечи. Любой, глядя на эту фотографию, мог бы сказать с полной уверенностью, что девушка влюблена.

Только смотрит она не на моего брата, а на того, кто их фотографирует. Я пробегаю глазами по другим фотографиям, выискивая что-то – то, что маячит где-то на задворках сознания. Не то чтобы воспоминание, скорее отведенное ему пространство.

Вот оно.

Крошечный уголок снимка, выглядывающий из-за стола. Я чуть наклоняю стол вперед и нагибаюсь, чтобы поднять упавшую фотографию.

Это тот же самый день. Эллисон все в том же небесно-голубом бикини, и такая же бело-желтая ромашка вплетена в косу. Одной рукой она обнимает за плечи Джейсона, который держит перед собой телефон, чтобы сделать селфи, а другая ее рука лежит на плече Кэла.

Она не смотрит на моего брата.

Но выражение ее лица такое же, как на той фотографии. В точности такое же.

И фотографию порвали пополам, разъединяя Эллисон и Кэла.

Меня бьет крупной дрожью.

– Брук?

Я не отвечаю сестре; даже не поворачиваюсь к ней. Я не могу смотреть ни на что, кроме этих двух фотографий передо мной – фотографий, которые могли бы, наконец, объяснить то, что казалось мне невозможным.

– Он сказал, что в ту ночь там был кто-то еще. – Я снимаю со стены первый снимок. – Он не хотел, но у него вырвалось. Я знала, что это, должно быть, Эллисон, но не понимала, почему она молчит. – Я оборачиваюсь. Лора стоит в дверях, по-прежнему не переступая порог комнаты Джейсона. Она тоже дрожит, видимо, давно наблюдая за мной.

Поначалу я говорю нарочито медленно, прощупывая возможную реакцию Лоры, но, когда вижу, что она не бросается с криком прочь, слова льются быстрее и голос звучит увереннее. Я без утайки рассказываю сестре о своем последнем визите к Джейсону, о встрече с Эллисон – все, что не могла рассказать Хиту.

Все, что начинает приобретать ужасающий смысл.

Джейсон любил Эллисон до беспамятства. На протяжении года, пока они встречались, я видела слишком много доказательств этой любви, чтобы сомневаться в его чувствах. Он бы жизнь за нее отдал.

Теперь я уверена, что он убил из-за нее. Она стала причиной драки с Кэлом. И, если она была там или, возможно, застала их там… до того, как все произошло… Может, она убежала. Джейсон сказал, что погнался за кем-то. Это могло объяснить, почему она чувствует себя виноватой. Возможно, если бы она не сбежала, ей удалось бы остановить это. И если бы Джейсон не побежал за ней, он мог бы остаться… у него было время подумать, раскаяться в своих действиях и оказать помощь раненому Кэлу… может быть… Я не могу слишком долго думать об этом, иначе все рухнет как карточный домик.

Чем больше я говорю, тем шире распахиваются глаза Лоры, уже едва не выскакивая из орбит, когда я решительно направляюсь к двери.

– Мне нужно еще раз поговорить с Эллисон.

– Нет! – Меня останавливает не крик, слетающий с губ моей сестры, а то, что она врывается в комнату Джейсона и вцепляется в мою руку. – Пожалуйста, ты не можешь уйти. Не можешь. Не оставляй и ты меня. Нет… – Она утыкается лицом мне в плечо, всхлипывая и умоляя.

Роняя фотографии на пол, я вскидываю руки, чтобы обнять сестренку, сотрясающуюся каждой клеточкой тела, и лужи невыплаканных слез стоят в моих глазах. Страх Лоры настолько густой, что его можно потрогать, и я с кристальной ясностью понимаю его истоки. Мои объятия становятся крепче. Лора уже потеряла брата и теперь боится потерять еще и сестру, ведь я только что сказала, что собираюсь бросить вызов тому, кто, возможно, подтолкнул его к убийству.

Однако я должна идти, я должна знать, что на самом деле произошло в ту ночь, но каждый раз, когда я пытаюсь высвободиться и все объяснить, Лора крепче впивается в меня и плачет еще горше. Никогда еще я не видела ее такой. Это так тревожно и к тому же громко, что я боюсь, как бы мама не услышала снизу.

– Ладно, ладно. – Я поглаживаю ее по спине. – Я никуда не поеду. Лора, я обещаю, что не уйду.

Она приподнимает маленькое заплаканное личико.

– Ты не можешь уйти.

– Я не уйду. Пойдем в мою комнату, хорошо?

Лора цепляется за меня всю дорогу, до самой комнаты, где мы неловко заползаем на кровать, держась друг за друга, как бывало в детстве, когда Джейсон заставлял нас смотреть ужастики.

В тот вечер мы не смотрим ужастики. Мы смотрим «В джазе только девушки», и, наслаждаясь ощущением сестринской головки у меня на плече и ее шелковистых мягких волос под моим подбородком, я почти забываю о двух фотографиях на полу комнаты Джейсона.

Душечка Мэрилин Монро уже второй раз за ночь распевает в поезде «Дай себе волю», когда я наконец-то могу выскользнуть из-под спящего тела Лоры и на цыпочках прокрасться обратно в комнату Джейсона.

Фотографии там же, где я их обронила.

Уже за полночь, но вместо того, чтобы спокойно вернуться в свою комнату, я хватаю ключи, тихонько спускаюсь вниз и выхожу из дома.

Глава 38

По дороге к Эллисон я не замечаю ни одной машины, ни одного ориентира, ни одного человека, хотя можно представить, сколько людей и автомобилей проносится мимо меня, пока я преодолеваю эти долгие мили.

Первое, что я вижу отчетливо, – это неоновую вывеску закусочной Розанны, мерцающую красно-золотыми огнями в ночи. Время позднее, начало третьего, и закусочная выглядит еще более безлюдной, чем во время моего предыдущего визита ранним утром. Но Эллисон там. Я вижу ее в окно, когда подхожу ближе.

И она видит меня.

Тебе мало было Эллисон? Сначала подружка твоего брата, а теперь сестра его убийцы.

Вот что Гвен сказала Хиту. Накатывает тошнота. Он никогда не упоминал о ней, ни словом не обмолвился в наших долгих разговорах, даже когда я признавалась, как отчаянно хочу разобраться во всем и понять. Не из-за нее ли он так резко заткнул мне рот, когда мы беседовали у него на работе? Знал ли он, что она была там той ночью? Может, и он пытался ее защитить? Но почему? Ради брата или ради себя?

И как я могла быть настолько глупа? Все, кому я доверяла, предали меня. Почему я решила, что Хит окажется другим?

Потому что он должен был знать, каково это. Я думала, что мы с ним в одной лодке.

Я пытаюсь выбросить – в буквальном смысле вытрясти – эти мысли из головы, хотя тошнотворное бурление в животе не проходит, когда я вижу, как Эллисон нервно передает блокнот другой официантке и, толкая стеклянную дверь, выходит из закусочной. Она не спускает с меня глаз, пока идет мне навстречу через парковку.

– Я знаю о тебе и Кэлвине. – Я ожидаю, что это откровение вновь повергнет Эллисон в ужас, и она рухнет на землю. Но я никак не ожидаю, что она медленно закроет глаза и выдохнет так, будто годами сдерживала дыхание.

– Откуда? – спрашивает она, не открывая глаз.

– Я нашла фотографию, на которой ты с ним. – Я сглатываю. – И от Хита.

Эллисон распахивает глаза, когда до нее доходит скрытый смысл моих слов. До меня тоже доходит, и воспоминания о том, как мать и сестра Хита застукали меня в его объятиях, окатывают ушатом ледяной воды. Перед глазами встает Лора, дрожащая и такая маленькая в моих руках.

Осмелевшая, я обрываю поток вопросов от Эллисон.

– Когда? – Я не вижу необходимости вдаваться в подробности.

Она смотрит на меня с немой мольбой, но я даже не моргаю под этим взглядом. Наконец она опускает глаза на тонкий золотой браслет на запястье.

– Мы не хотели поддаваться этому чувству и долго пытались его отрицать, потому что оба любили Джейсона. Но оно не уходило, даже когда мы старались держаться друг от друга подальше.

– Не очень-то вы и старались. – Я вытаскиваю порванную фотографию, где они втроем и где она не смотрит с обожанием на своего тогдашнего бойфренда. Эллисон с трудом заставляет себя взглянуть на две половинки, сложенные вместе.

– Вот почему мы знали, что должны признаться Джейсону прежде… прежде чем что-нибудь случится. Он заслуживал того, чтобы знать правду. Я хотела сама это сделать, но Кэл настоял на том, чтобы мы предстали перед ним вместе. Так мы и сделали… и… – У Эллисон дрожат губы. – Это было ужасно. Он не поверил нам… а потом… – Ее голос звучит глухо. – Когда поверил, стало еще хуже.

Я зажмуриваюсь, думая о том, что пришлось пережить Джейсону. Мало того что он потерял любимую девушку, так ее отнял его лучший друг. Совсем как история любви дяди Майка к моей маме. И я ничего не знала. Никто из нас не знал. Он не сказал ни слова. Я открываю глаза, и одинокая слеза скатывается по моей щеке, пока Эллисон продолжает.

– Он был так зол. Разбил кулаком окно в машине Кэла. Ему стало плохо, ты знаешь, при виде крови, но, когда мы попытались ему помочь… он разбил другое окно.

Я цепенею от холода, слушая ее рассказ о вспышке ярости у Джейсона; сразу вспоминается, как он кричал на меня по телефону. Слухи о его вспыльчивости ходили еще в старших классах школы.

– Это было за неделю до смерти Кэла, и он был так расстроен из-за реакции Джейсона, что порвал со мной. Он сказал, что наши чувства были ошибкой и, если бы мы больше времени проводили врозь, поняли бы это раньше и не пришлось бы обижать Джейсона. – Ее пальцы теребят браслет. – За день до своей смерти он даже сказал мне, что собирается заняться переводом в другой колледж, за пределами штата. Тогда я видела его в последний раз. Меня там не было, Брук, но я знаю… – Ее глаза снова наполняются слезами. – Они встретились в ту ночь, Кэл должен был сказать Джейсону о том, что уезжает. Последнее, что он пытался сделать, это исправить все, что между ними произошло.

Теперь моя очередь пошатнуться. Я мотаю головой, пытаясь отмахнуться от слов Эллисон.

– И ты собиралась вернуться к моему брату как ни в чем не бывало?

– Нет, – шепчет она. – Если я не могла быть с Кэлом, я не хотела быть ни с кем другим.

– Ты сказала об этом брату Кэла? – спрашиваю я, хотя это уже не имеет значения, ничего уже не имеет значения.

После некоторой заминки она кивает.

– Может, с месяц назад. Я была у него дома и…

Я едва не складываюсь пополам. В тот день, когда он меня поцеловал. Я чувствовала, что он что-то недоговаривает. Почему же так больно? Почему меня волнует, разбито ли мое сердце, если оно уже разбито так, что не подлежит починке?

– Мне очень жаль, я так виновата. – Эллисон, уже не скрывая слез, делает отчаянный шаг ко мне, но я тут же отступаю назад. – Я действительно любила Джейсона. Любила. Видит бог. – Она рассыпается на глазах. Не физически, нет, она держится на ногах, но душа ее рвется в клочья на моих глазах. Ее голос срывается от слез, так что я могу разобрать лишь отдельные слова, и приходится самой восполнять пробелы.

Ей пришлось исчезнуть после смерти Кэла. Она винила себя в том, что сделал Джейсон той ночью, и боялась, что, если выступит и расскажет о своих отношениях с обоими, Джейсоном и Кэлом, могут появиться основания добавить к обвинению преднамеренность. Это означало бы пожизненное заключение в лучшем случае или, что более вероятно, смертный приговор.

Эллисон не могла позволить, чтобы из-за нее погибли единственные два человека, которых она когда-либо любила.

Непрошеные, ко мне возвращаются эпизоды, связанные с арестом Джейсона и предъявлением обвинения. Доказательства, которые укладываются в рассказ Эллисон; факты, которые я прежде игнорировала; поступки, которые не мог совершить мой счастливый в любви брат… ну а если ослепленный яростью и предательством?

– Прости… прости…

Я сдерживаю внезапный порыв обнять ее. Как я могу предлагать ей утешение, когда она забрала у меня последнюю надежду? Но точно так же я не могу просто стоять и смотреть, как она рыдает. Из окон закусочной на нас уже поглядывают – причитания Эллисон не остались незамеченными; кто-то даже потянулся к двери.

– Что я могу сделать? – спрашивает она сквозь слезы, заливающие лицо.

Я качаю головой.

– Понятия не имею. – Я не знаю, что тут можно сделать. Прогоняя мысли о ней с Хитом и той агонии, которую пережил Джейсон, когда узнал, что она выбрала Кэла, я смотрю на сломленную девушку передо мной. – Хотелось бы мне, чтобы это была твоя вина, – мягко говорю я. – Но это не так.

У нее вырывается еще один всхлип, такой глубокий и задыхающийся, как будто она сдерживала его с тех пор, как умер Кэл.

Мой всхлип намертво застревает в горле.

Возвращаясь к Дафне, я прижимаюсь ладонями к ее холодному металлическому боку, смотрю на свое слабое отражение в оконном стекле, пытаясь представить, как разбиваю его кулаком – бью не раз, а два, – даже если меня стошнит от вида собственной крови.

Постепенно приходит осознание, что разбитого стекла недостаточно.

Я расправляю плечи, когда открываю дверь Дафны и сажусь за руль. Я больше не верю в то, что Эллисон была в лесу в ту роковую ночь, когда убили Кэла, но кто-то там был.

И этот кто-то уж точно видел, что произошло.

Глава 39

Я не знаю, как доживу до субботы. Я работаю. Катаюсь на коньках. Скучаю по Мэгги. Я не могу думать о брате, поэтому думаю о Хите, пока лед не выжжет вены. А потом начинаю все сначала.

Мама сидит на моей кровати, когда я возвращаюсь с работы в пятницу вечером. Я знаю, что она плакала. Глаза у нее красные, но щеки сухие, и макияж подправлен. Мне не нравится, что я нерешительно топчусь в дверях. Я знала, что нам придется поговорить – вот уже неделю мы обмениваемся лишь дежурными фразами, – и я не боюсь ее, но все же колеблюсь. Она видит это и неловко встает с кровати. Делает шаг ко мне, останавливается, снова делает шаг, его сменяет вереница шагов, пока мама не оказывается достаточно близко, чтобы обнять меня.

Впервые в жизни я не повинуюсь ответному порыву. Мои руки безвольно опущены, хотя глаза щиплет. Я знаю, она чувствует мою напряженную позу, но не отстраняется, а лишь гладит меня по волосам.

– Милая, прости меня. Я так сожалею.

И я знаю, что она сожалеет. Я знала это в тот самый миг, когда она отвесила мне пощечину, еще до того, как ее глаза расширились от ужаса. Всю неделю я знала, что ее гложет чувство вины и стыда. Всю неделю я знала: я должна подойти к ней и сказать, что зла не держу, что прощаю ее, потому что люблю. Я действительно солгала ей. Я знала, что мое исчезновение повергнет ее в панику, что она будет напугана, разозлится, не дождавшись моего возвращения со свидания с Джейсоном в положенное время. Я все это знала и даже не позвонила. Я разбила собственный телефон, чтобы не пришлось звонить.

Но мои руки по-прежнему висят плетьми, пока она обнимает меня, стоя в шаге от того места, где я прячу лоскутное одеяло ее матери.

Не знаю, сколько это тянется, но становится ясно, что она не отпустит меня, пока я не откликнусь на ее объятия. Я обнимаю маму как чужая, и это разрывает мое сердце.

– Все в порядке, мам.

Наконец она отпускает меня. Макияж глаз у нее слегка потек, но я усилием воли сохранила свои глаза сухими. Она гладит меня по щекам, плечам, рукам, как будто не хочет прерывать контакт после стольких дней эмоциональной и, в значительной степени, физической разлуки. Она усаживает нас обеих на кровать и говорит мне то, что я уже много раз слышала, то, чего никогда не говорила ей собственная мать.

Она больше никогда не поднимет на меня руку.

Она больше никогда не даст волю своему гневу, не позволив мне прежде объясниться.

Она любит меня.

Она так сожалеет.

Очень, очень сожалеет.

Ей невыносимо чувствовать эту пропасть между нами.

Прощу ли я ее?

Я отвечаю честно. Я верю ей и прощаю ее, но она первой распахивает объятия, и я вынуждена ответить тем же.

Это похоже на ложь, но я не понимаю, почему.

– Мам, – говорю я, отстраняясь. – Мне нужно попросить тебя кое о чем насчет завтра.

Ее ладонь тут же ложится мне на щеку.

– Что угодно.

Я делаю глубокий вдох.

– Я хочу снова навестить Джейсона одна.

Ее рука на моей щеке замирает, а потом резким движением опускается на колени.

Я знаю, что прошу слишком много, и невозможность этой просьбы читается в ее глазах. Она скорее отрубит себе руку, чем пропустит еще одну встречу с сыном. То, что я прошу об этом по следам ее отчаянной попытки примирения, жестоко. Мы обе это знаем.

Но я все равно прошу.

Я должна увидеться с Джейсоном наедине, и меня не устроит даже то, что она будет сидеть в сторонке, за другим столом, или ждать своей очереди на парковке. Мы должны быть вдвоем: только я и мой брат.

Мамины глаза утопают в слезах, когда она смотрит на меня. Я ставлю ее перед нелегким выбором, и никогда еще я не чувствовала большего отвращения к себе.

Она молчит.

– Мы поссорились в прошлый раз. – Я думаю, что, если назову какую-нибудь безобидную причину вроде размолвки между братом и сестрой, это смягчит удар. Ради укрепления семьи мама, возможно, согласится на такую жертву. – В общем-то, по глупости, но мне нужно увидеть его с глазу на глаз и помириться.

Я вижу, как мучительно она раздумывает над моей просьбой. Должно быть, внутренне она корчится. Не думаю, что она сможет пересилить себя и согласиться, поэтому решаюсь на отчаянный шаг.

– Обещаю позвонить на этот раз. Папа починил мой телефон, так что на обратном пути могу звонить беспрерывно. Тебе не придется расстраиваться… когда я вернусь домой.

У нее вырывается тихий вздох со всхлипом, как будто сердце разбивается пополам. Я сглатываю слезы, ожидая, когда она произнесет единственное, что ей остается.

– Хорошо, Брук.

В тот вечер я убираю бабушкино одеяло обратно на чердак.

Глава 40

Джейсон замирает на полпути, когда в субботу утром заходит в комнату для свиданий и видит меня одну за столом. С расстояния двадцати шагов я вижу, как он сглатывает, прежде чем охранники заставляют его двигаться дальше. После этого он чуть ли не крадучись приближается ко мне. Первое, что я слышу от него, не имеет никакого отношения к маме.

– Что ты сказала Эллисон?

Я вжимаюсь в спинку стула, когда он наклоняется через стол, впиваясь в меня суровым взглядом.

– Мама в порядке, – говорю я, обретая дар речи. – Лора и папа тоже. Дядя Майк приходил вчера на ужин, и у него тоже все хорошо.

Прищуренный взгляд Джейсона смягчается, но ненадолго.

– Что ты натворила, Брук?

– Что я натворила? – Его затянувшийся приступ гнева становится искрой, которая разжигает мой собственный характер. – И что же, по-твоему, я сделала? Ты проговорился о том, что в ночь убийства Кэлвина там был кто-то еще, и этот человек тебе небезразличен настолько, что ты готов защищать его, оставаясь в этом… – мои губы кривятся, – месте дольше, чем, возможно, заслуживаешь. Кто же это еще, кроме Эллисон?

Джейсон морщится, когда я произношу ее имя.

– Я думала, что это она, потому что… потому что… – Моя злость гаснет почти так же быстро, как загорается. – Я узнала о ней и Кэле.

Джейсон корчит гримасу и мягко качает головой, в то же время сжимая кулак, так что теперь я могу разглядеть крошечные белые шрамы на костяшках его пальцев. Боль от предательства любимой девушки и лучшего друга еще жива и гораздо более ощутима, чем воспоминание о разбитом окне.

Я вдруг снова чувствую себя восьмилетней девчонкой, умоляющей о чем-то своего невероятно взрослого брата. Я всегда упрашивала его делать что-то вместе со мной, куда-то ходить, играть. Он мог бы просто сказать «нет» или отмахнуться от меня, но он почти никогда этого не делал и, более того, исполняя мою просьбу, вел себя так, что со стороны казалось, будто ему очень весело. Со мной.

Мое сердце разрывается, когда я вижу его сейчас, в этом жутком месте, увядающего на моих глазах. Даже злости недостаточно, чтобы расшевелить его надолго.

– Джейсон, прошу тебя. Ты должен мне сказать. Я знаю, что это не Эллисон, но кто-то же был, да? Почему ты их выгораживаешь? Пожалуйста. – Мой голос трескается, и я не пытаюсь это скрыть. Лицо Джейсона кривится еще сильнее, и голова падает на грудь.

– Ты знаешь, что здесь томишься не только ты. Мама и Лора, я и отец… Джейс, мы тоже заперты.

Он помнит, что я говорила ему в прошлый раз о том, как плачет мама, как днюет и ночует в мастерской отец, как замыкается в себе Лора. Я знаю, что помнит. Но он мало что знает обо мне.

– Я перестала спать по ночам. Всякий раз, закрывая глаза, я вижу, как снова и снова умирает Кэл. Всегда по-разному, потому что, когда мой разум пытается вставить недостающие детали, они попросту не подходят. Все в смерти Кэла кажется мне бессмыслицей. Я просыпаюсь, задыхаясь и плача, мне не с кем поговорить, потому что мама, папа и Лора тоже страдают и им больно это слышать. – Он смотрит в сторону, как будто тоже не хочет ничего слышать, но он единственный, кто должен это слышать. – Ты никогда не спрашивал, почему я не участвую в кастинге «Историй на льду». Тебе все равно?

– Брук, не надо. – В его голосе угадывается какая-то надтреснутость, что обычно служило мне сигналом заткнуться, но я больше не могу молчать.

– Дело не только в маме, папе и Лоре. – Моя рука, лежащая на столе, делает чуть заметное движение в его сторону. – Я не могу оставить их в таком состоянии, но мне невыносима мысль о том, чтобы оставить тебя один на один со всем этим.

Я знаю, что он плачет. С поникшей головой, он едва шевелится, даже сознавая, что привлекает к себе ненужное внимание охранников, но я слишком хорошо знаю своего брата.

– Эллисон говорила так, будто… она думает, что ты замышлял это… я не верю, поэтому ты должен сказать мне. Пожалуйста, Джейсон. Пожалуйста.

Медленно, очень медленно, Джейсон поднимает голову. Его глаза влажно блестят, но взгляд открытый. Ни хмурости, ни гнева. Есть что-то еще, от чего дрожит его подбородок, когда брат смотрит на меня, заставляя увидеть правду, которую он не в силах произнести.

– Джейс… – Я жду, когда он что-нибудь скажет, моргнет или выдохнет, что будет означать что угодно, кроме того, о чем молча говорит мне его лицо, но он этого не делает.

– Я умер, когда она мне сказала, когда они мне сказали. – Его голос как битое стекло, острое и такое режущее, что я морщусь. Его руки снова сжимаются, привлекая мое внимание к шрамам, напоминающим о разбитом окне в грузовике Кэла. – Я не мог поверить, что она способна на такое, что он способен. Несколько дней я жил в каком-то кошмаре, от которого не мог очнуться. Что бы я ни делал, ничего не помогало. Я даже пошел к дереву, ты знаешь, и уничтожил наши инициалы, соскреб ножом.

Мое сердце колотится, вспоминая уродливую отметину на дереве, которую поначалу сочла местью Хита. Дерево было изуродовано так дико, с такой ненавистью, но не к моему брату, как я думала. К инициалам Эллисон, переплетенным с буквами его имени.

– Вот где я был, когда позвонил Кэл. Он был пьян и сказал, что уезжает, но сначала хотел меня увидеть.

– Нет, Джейс. – Мои губы дрожат. Он неотрывно смотрит на меня, поэтому я повторяю, тише. – Нет.

– Я не думал, что сделаю это, Брук. Я думал, он будет драться до конца.

Слезы текут по моему лицу.

– Ты пришел с ножом, Джейс. Ты мог бы оставить его в машине, но ты принес его с собой.

Джейсон молчит.

Измученная и уничтоженная, я встаю, чтобы уйти, но останавливаюсь, чтобы задать единственный вопрос, который не дает мне покоя.

– За кем ты побежал той ночью?

Лицо Джейсона бледнеет.

– Я не знал, что она там. Клянусь, я не знал. – Слезы застревают у него в горле. – Я не видел ее, пока… пока не стало слишком поздно…

Я не могу произнести ее имя и молча умоляю Джейсона не произносить его тоже.

– Она пряталась в моей машине, – шепчет он.

Я как заведенная мотаю головой, чувствуя, как сердце разрывается снова и снова, пока мой брат продолжает свою исповедь. Лора последовала за ним. Она всегда ходила за ним хвостом. Прыгать с мостов, на свидания с девушками, куда угодно.

Она все время была там, она следила за ним. Она побежала, когда он увидел ее. Она бежала все четыре мили до дома, и он не мог догнать ее, то и дело поскальзываясь и падая, насмотревшись на кровь.

Я всхлипываю, и Джейсон тянется к моей руке. Прежде чем он успевает прикоснуться ко мне, вездесущие охранники предупреждающе рявкают. Он отдергивает пальцы.

Еще один всхлип срывается с моих губ.

– Пожалуйста, Брук, пожалуйста.

Я отворачиваюсь и почти бегом покидаю брата.

Глава 41

Я рано возвращаюсь домой – так рано, что мама еще даже не ждет моего звонка. Я проскальзываю в дом и незаметно поднимаюсь наверх.

Прямо в комнату Лоры.

Когда я открываю дверь, она смотрит на меня с кровати, где сидит, обхватывая вытянутыми ногами клетку с Дакки. Я не даю ей опомниться, плюхаясь на кровать прямо перед ней. Я выплакала все слезы по дороге домой и сейчас не испытываю ничего, кроме ощущения разбитости. Лора перемещает клетку с Дакки на пол.

– Я не знала, – говорю я. – Прости, я не знала.

Лора напрягается, когда я тянусь к ее руке.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо, – шепчу я. – Больше не надо.

Мне казалось, что нельзя испытать большей боли, чем испытала я после признания Джейсона, но, глядя на Лору и думая о том, каково ей было видеть, как Джейсон убивает кого-то, а потом переживать все это в одиночку, я понимаю, что ошибалась.

– Мне так жаль, Лора. Я не знала. – Я снова и снова повторяю одни и те же слова, пока она, содрогнувшись всем телом, не обмякает и уже больше не отстраняется от меня.

– Почему ты мне не сказала? – Я снова тянусь к ее руке, и на этот раз она не противится.

Она опускает глаза, но мы больше не допустим никакой недосказанности между нами. Я не позволю.

– Лора. – Я произношу ее имя тихо, но твердо, и она поднимает на меня взгляд.

– Это было не так, как он сказал. – Она заглядывает мне в глаза, оценивая мою реакцию. – Они не дрались. Кэл… он… – Ее голос срывается, и подбородок дрожит.

А потом она выкладывает все без утайки.

Прошла всего неделя лета, но уже стояла такая жара, что Лора умоляла Джейсона брать ее с собой купаться каждый день, с тех пор как он вернулся домой из колледжа. Он сказал нам, что Эллисон уехала на несколько дней навестить подругу, так что Лора знала, что время, когда брат будет в ее полном распоряжении, ограничено. После того как Джейсон продинамил ее третий раз подряд и строго-настрого запретил увязываться за ним по вечерам, куда бы он ни отправлялся, Лора тем не менее решила, что поедет с ним.

Ей ничего не стоило пробраться на заднее сиденье его машины, пока он не вышел из дома, и, будучи еще достаточно миниатюрной, она могла свернуться клубком на полу за водительским сиденьем.

Поначалу он просто катался по округе. Хватался за телефон, как будто хотел кому-то позвонить, потом швырял его на пассажирское сиденье. И гонял он на такой скорости, что даже ее бесстрашное сердечко колотилось в тревоге. Наконец она почувствовала, что машина съезжает с главной дороги и трясется по неровной тропинке; вскоре он резко затормозил, одним движением распахнул дверь и даже не закрыл ее за собой, когда вышел.

Она изловчилась и выглянула из своего укрытия, сразу узнав дерево у пруда Хэкмена. Она уже собиралась окликнуть брата и открыться, уверенная, что ему придется искупаться вместе с ней, раз уж они в двух шагах от воды, но что-то ее остановило. Не столько сверкнувший в его руке нож – зрелище привычное возле этого дуба, – сколько решительная поза брата, когда он с крепко зажатым в кулаке ножом направился к дереву. Она дернулась, как только он нанес первый удар – не для того, чтобы резать по дереву, а чтобы уничтожать. Она знала то место на стволе, которое он выбрал для своей атаки, и имена, которые он рубил снова и снова, даже если издалека не могла их разглядеть.

Джейсон и Эллисон.

И она слышала, как из его горла вырывались сдавленные рыдания.

Она вздрогнула, когда на переднем сиденье зазвонил его телефон, и забилась в свою норку, когда он вернулся к машине и ответил на звонок. Его голос казался чужим, как и поток ненависти, что хлынул из него, когда он произнес имя Кэла. Она не могла слышать, что говорит Кэл, но брат все твердил, чтобы тот остановился, что никакие слова уже ничего не изменят. И тут его голос изменился так резко и внезапно, что она все-таки отважилась выглянуть в щель между передними сиденьями. Она смогла увидеть только его бедро сбоку и нож, который он медленно крутил в руке, когда согласился встретиться с Кэлом и поговорить лично.

Ее прошиб холодный пот, когда он снова сел за руль, но на этот раз не гнал машину и всю дорогу держал нож в руке, пока снова не припарковался. Вместо того чтобы бросить нож обратно в бардачок, Джейсон сунул его в задний карман и придерживал рукой, направляясь к лесу.

Она больше не хотела шпионить, но тишина затянулась, и необъяснимый страх заставил ее выйти из машины и погнал в лес, на поляну, где она по молодости лет еще никогда не бывала.

Но ни разгоряченных голосов, ни шума драки, чего следовало ожидать после недавнего телефонного разговора, она не услышала. Кэл и Джейсон стояли в нескольких шагах друг от друга и разговаривали, но не дрались. Разве что Кэл выглядел излишне возбужденным, все время просил прощения, повторяя одни и те же слова. Джейсон не принимал его извинений, качая головой и вскидывая руки с раскрытыми пустыми ладонями всякий раз, когда Кэл делал шаг к нему. Только один раз Джейсон не выдержал и вспылил.

– Как ты мог так подло забрать ее у меня? Ты всегда забирал себе все, что хотел, но она была моей!

Что бы Кэл ни сказал в ответ, прозвучало слишком тихо, чтобы она могла расслышать, но, когда он в искреннем порыве приложил руку к сердцу, не сводя глаз с Джейсона, ей показалось, что он дает какое-то обещание. И после короткой паузы Джейсон кивнул. Его тело оставалось напряженным, но он поднял руку, приготовившись хлопнуть Кэла по спине, когда тот подошел, чтобы его обнять.

Джейсон стоял к ней спиной, и она видела, как свободной рукой он полез в карман и вытащил нож. Она утверждает, что слышала щелчок, с которым выскочило лезвие, хотя Кэл не отпрянул, пока Джейсон не воткнул ему нож в спину.

После этого подробности стали туманными. Она помнит, как Кэл пошатнулся, когда Джейсон вытащил из него нож, а потом у него как будто отказала нижняя часть тела. В горле послышалось какое-то бульканье, и он упал лицом вниз на сырую землю. Больше она не слышала ничего, кроме собственного немого крика, когда ее брат опустился на колени следом за другом и снова вогнал в него нож.

Руки Кэла цеплялись за землю, царапали грязь, когда Джейсон ударил его в третий раз. Кэл поднял глаза, поймал ее пристальный взгляд и потянулся к ней рукой, прежде чем нож Джейсона снова вонзился в него.

И тогда она закричала.

Джейсон увидел ее.

И она побежала.

Глава 42

Меня тошнит. Меня тошнит. Сейчас вырвет.

Кожа становится липкой, и я не могу глотать достаточно быстро, чтобы сдержать всплески желчи, обжигающие горло. Только это ничто по сравнению с дрожью, сотрясающей хрупкое тело Лоры.

– Я ничего не сказала. Я ничего не сказала. Ни когда увидела нож, ни когда…

Я внутренне готова к тому, что Лора окаменеет, когда я потянусь, чтобы ее обнять, как сама поступила вчера с мамой, но она охотно идет в мои объятия, как будто так же истосковалась по мне за все это время, как и я по ней.

– Это не твоя вина, – говорю я, проливая слезы на ее немытые волосы, пока ее слезы капают на мою рубашку. – Ты ни в чем не виновата.

Снова и снова я повторяю это сестре, стараясь держаться и быть сильной ради нее, чтобы она слышала убежденность в моем голосе и не видела, как истекает кровью моя душа.

* * *

Может, проходит с час, когда она перестает плакать, но не потому, что успокоилась, уверена я, а потому что слишком измучена, чтобы пролить еще больше слез. Последние несколько минут ее лишь трясет, и я глажу ее по волосам и бормочу бессловесные утешения. Когда дрожь стихает, но Лора, насколько можно судить, еще не дремлет в моих объятиях, я прижимаюсь щекой к ее голове и шепчу:

– Нам нужно поговорить с мамой и папой.

– Нет! – Она отстраняется от меня, яростно мотая головой.

Я снова притягиваю к себе ее истерзанное горем тело, встречая лишь легкое сопротивление.

– Лора, тебе нужна помощь. – Мой голос срывается на последнем слове. – Нам всем нужна помощь. – Мне стыдно до тошноты за то, что я могла быть настолько ослеплена болью брата, что отмахнулась от боли сестры. Пыталась обвинить ее в том, что она не хочет видеть Джейсона, в то время как все произошло на ее глазах.

Я всегда пыталась представить себе все, что угодно, только не драку или приступ слепой ярости. Не шок и ужас, заставившие его опуститься на колени и пытаться остановить кровь. Даже не его бегство домой за помощью, когда он не смог справиться с кровотечением.

Я содрогаюсь, и Лора поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Я боюсь.

Я хочу сделать вид, будто не понимаю, о чем она, но понимаю без слов. Лишь только узнав, в чем обвиняют Джейсона, я поднялась на его защиту, яростно и громко. Мой брат не был убийцей, и горе всем и каждому, кто осмелится думать иначе. Я тоже была напугана тогда, особенно в те первые несколько недель. Я знаю. И даже после того, как он признался, когда даже я не могла отрицать, что жизнь Кэла оборвалась от руки Джейсона, какая-то частица меня все еще стремилась найти ему оправдание. С тех пор я пыталась представить себе все обстоятельства и провокации, которые могли толкнуть его на убийство.

И я игнорировала и глушила все, что могло хотя бы намекать на обратное.

Это верно, что дома мы редко говорили о Джейсоне, но, по крайней мере, нас с мамой объединяло подспудное отрицание его вины и ощущение несправедливости, как бы мы ни избегали смотреть фактам в глаза. Все осложнилось, когда в моей жизни появился Хит и мне пришлось задуматься об истинной жертве, вместо того чтобы представлять таковой собственного брата.

Как же мучительно – отпускать то, за что я так отчаянно цеплялась все это время, но, когда я крепче прижимаю Лору к себе, боль смещается. Ее не становится меньше – не уверена, что это когда-нибудь произойдет, – но она как будто отдаляется, уходит от этой хрупкой девочки в моих руках.

– Все будет хорошо, – говорю я.

Лора бредет за мной, как призрак, когда мы спускаемся по лестнице и заходим на кухню. Она так молчалива, что мне приходится то и дело поглядывать назад, чтобы убедиться, что я действительно держу ее за руку, а не обманута игрой воображения.

Мама сидит на табурете за столом, и ее немигающий взгляд прикован к настенным часам в форме петуха, а не к кастрюле, угрожающе пыхтящей на плите. Дядя Майк сидит рядом, поглаживая ее по спине и что-то тихо приговаривая. Его рука, выписывающая круги, замирает, когда мама замечает нас – хоть я и просидела с Лорой так долго, до моего предполагаемого возвращения из тюрьмы еще остается время, – и дядя Майк резко отдергивает руку, как будто мамина спина вдруг полыхнула огнем. На какой-то миг столбенею и я, тараща на него глаза.

Дядя Майк отворачивается и встает, отходя от мамы на несколько шагов, как будто теперешнее расстояние между ними заставит кого-нибудь забыть, как близко к ней он только что находился.

– Привет, ребенок. Мы не ждали тебя так рано. Вот, все поглядываем с вашей мамой на часы.

Он хочет сказать, что мама смотрела на часы. Мы оба знаем, куда смотрел он. И, так или иначе, это тоже ранит.

Лора придвигается ближе ко мне, когда мама начинает сыпать вопросами.

– Почему ты уехала от него раньше времени? С Джейсоном все в порядке? Он не ранен, не болен? Почему ты не позвонила?

Вместо ответа я поворачиваю голову к плите. Мама следует за моим взглядом и тотчас спрыгивает со стула, чтобы выключить горелку и подтереть пролившийся суп. Дядя Майк порывается прийти на помощь, но я перехватываю его взгляд, и он проявляет мудрость, оставаясь на месте. Я хватаю тряпку, чтобы помочь маме, и делаю знак Лоре, чтобы она спустилась в подвал и привела папу.

– Все будет хорошо, – говорю я, когда вижу, что она колеблется, и проблеск былой силы мелькает в ее глазах, прежде чем она исчезает в подвале.

– Итак, – начинает дядя Майк, и я чувствую, что легкость в голосе дается ему с трудом. – Твоей маме не терпится узнать все о твоем брате.

– Он в порядке. – Я отворачиваюсь, чтобы положить тряпку в раковину и хотя бы еще миг не видеть мамино встревоженное лицо. – Я расскажу тебе все, когда придут Лора и папа.

– …Я, между прочим, занят, – доносится ворчание папы под тяжелый топот его шагов, поднимающихся наверх. – Что такого важного могло случиться, что я понадобился твоей маме…

– Только не маме, – говорю я. – Мне. Мне и Лоре.

Папа хмурится, когда видит меня, но не в гневе или недовольстве оттого, что прервали его работу, а от удивления. Его взгляд перемещается на часы, отмечая время и тот факт, что я уже дома.

– Что-то с твоим братом? – Его голос ровный, но мышцы на лице дергаются, когда он задает вопрос, и я могу сказать, что в глубине души он не меньше моего боится услышать ответ.

Под внешним спокойствием отца всегда скрывалось отчаяние, которое потрясает меня всякий раз, когда я его замечаю. Его единственный сын, мальчик, которого он растил послушным и добрым, зверски убил своего друга. Мама, может, и проливает слезы под душем, но папино горе не менее глубоко. И сознание собственного бессилия, когда он, призванный защищать каждого из нас и всех вместе, не смог этого сделать, лишь усугубляет его страдания.

Мне всегда труднее приходилось с мамой. Сама не знаю, почему. Я могу понять поведение папы и Лоры – чувство вины и раскаяние заставили их обоих замкнуться в себе, потому что они не знали, как еще поступить. В отличие от них, мама бросилась в бесполезную работу, заставляя нас сплотиться и оставляя без внимания наши, включая Джейсона, усилия держаться порознь. Даже после того, как он признался в убийстве и сел в тюрьму, для нее как будто ничего не изменилось, кроме его местожительства. Она ведет себя так, будто он невиновен, и меня не отпускает мысль о том, что, если бы не мамины «старания», я, возможно, раньше узнала бы правду и истинную причину страданий Лоры.

Я смотрю на дядю Майка. Его взгляд мечется между моими родителями – между той, кого ему так откровенно хочется приласкать и утешить, и тем, кто ему этого никогда не позволит. Он сникает, когда папа делает то, чего не дано ему, подходя к маме и прижимая ее к себе под мышку.

Мне никогда еще не было так жаль дядю Майка.

Но тут Лора оказывается рядом со мной, и у меня не остается жалости для него.

Я, как рыба, открываю и закрываю рот. Даже не знаю, с чего начать, как объяснить то, что пока еще не укладывается у меня в голове.

И тогда Лора делает это за меня.

Она рассказывает им историю, которую рассказала мне, – о том, как той ночью пробралась в машину Джейсона, как пошла за ним в лес, как на ее глазах он убивал Кэла. Она не смягчает подробностей. Она не останавливается, когда у папы подгибаются колени, и даже когда ей приходится повысить голос, чтобы перекричать мамины рыдания.

Мне почему-то еще тяжелее слышать это во второй раз, когда я могу предугадать ее слова и леденящий кровь ужас, который они несут. И мною овладевает страх, потому что, хотя краснота на щеке давно сошла, я помню мамину пощечину.

Я обещала Лоре, что все будет хорошо, что они не станут ее обвинять, но с тошнотворной уверенностью сознаю, что их отклик на ее откровения останется с ней с этого дня и до самой могилы.

И я не знаю, каким он будет, пока папа не падает перед ней на колени, поднимая ее, как куклу, и мама не спешит следом за ним.

Глава 43

Первая неделя августа выдается тяжелой. Хотя теперь наша семья знает правду, как быть с тем, что мы целый год пытались задушить эту правду о преступлении Джейсона, скрывая ее даже от самих себя? Одной залитой слезами ночи недостаточно, чтобы это пережить.

Впрочем, с Лорой дела обстоят лучше. Мы начали встречаться с пастором Хэмилтоном, как всей семьей, так и по отдельности. Мы с Лорой проводим много времени вместе и ведем полуночные разговоры, порой засиживаясь до рассвета. Иногда говорим о Джейсоне, но чаще нет. Слишком много всего не высказано за этот год. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь примирить свою бесконечную любовь к нашему брату с тем, что она чувствует к нему сейчас. Я и сама еще не пыталась.

Но что я сделала, так это снова встала на коньки. Лора говорит, что я как наркоманка, и она права. Я провожу на катке столько часов, сколько могу, несмотря на вечно настороженный и неодобрительный взгляд Джеффа. Но Мэгги уже ушла – она отработала положенные две недели, и с тех пор я ее не видела. Она не связывалась со мной и больше не появлялась с видеокамерой. Больно думать, что я потеряла и ее тоже. Да, я могла бы попытаться поговорить с ней еще раз, но не знаю, что бы я сказала. Я не уверена, что мне вообще есть что сказать. У меня нет оправданий моим поступкам.

Джефф все еще подыскивает ей замену, а пока сам выполняет ее обязанности – водит Берту, но, конечно, не чистит туалеты. Я даже не против того, что он маячит на льду, потому что катаюсь так, как не каталась никогда с тех пор, как ушел Джейсон.

Я работаю над хореографией и прыжками, над вращениями, дорожками шагов и комбинациями. Я не то чтобы сознательно готовлю программу для кастинга, но она вырисовывается сама собой.

Лора просит показать ей, чем я занимаюсь, и однажды вечером я привожу ее на каток. Посетителей не так много, и Джефф уже ушел.

– Это просто ради развлечения, – говорю я Лоре, зашнуровывая коньки. – Так что не жди здесь совершенства.

– Хорошо, я официально занижаю свои ожидания, – коротко кивая, соглашается Лора.

Я улыбаюсь, и мне кажется невероятным, что я снова вижу ее улыбку. И тогда я выхожу на лед, где все и всегда кажется невероятным. Мне приходится слегка изменить привычную программу тренировки, чтобы не мешать другим фигуристам, но все равно удается выполнить некоторые впечатляющие элементы, и я так чисто выполняю прыжки, что пара маленьких девочек аплодирует. Я вхожу в заклон, откидывая голову как можно дальше назад, удерживая свободную ногу вывернутой наружу, а потом хватаюсь за лезвие конька и поднимаю ногу высоко над головой, заканчивая вращением «бильман». Я не занималась растяжкой, как положено, перед выходом на лед, и моя спина протестует против экстремального изгиба, когда я пытаюсь исполнить более пяти оборотов. Но, если Лора и замечает, что я не докручиваю вращение, виду она не показывает; на самом деле она отворачивается, как только я выпрямляюсь.

– Лора? – кричу я со льда, прежде чем подойти к ней. Она поворачивается ко мне, только когда я останавливаюсь у бортика.

Ее глаза полны слез, когда она поднимает голову.

– Когда я сказала тебе, чтобы ты отсылала заявку на кастинг, я просто… думала, что, возможно, ты уже не так хорошо катаешься, как раньше.

Мой взгляд мечется между ее глазами.

– Я не за этим привела тебя сюда. – В горле стоит ком, и я говорю с трудом. – Я хотела показать тебе, что мне не нужны «Истории на льду», чтобы продолжать кататься. – Ком набухает. – Я больше не хочу участвовать в этом шоу.

Она кивает, моргая часто-часто.

– До дедлайна на кастинг остается чуть больше недели?

– Да, но…

– Ты должна отправить заявку.

На мгновение мне кажется, что она забыла, чем это может обернуться. Если меня выберут, я уеду на гастроли сразу после выпуска. В зависимости от программы шоу, я могу отсутствовать шесть, а то и восемь месяцев в году. Эта мысль ничуть не менее болезненна теперь, когда я знаю глубину вины Джейсона и когда моя семья, воссоединившись, начала долгий и трудный путь исцеления. Может быть, оттого боль даже сильнее. Я знаю, как Лора нуждается во мне, хочет меня рядом с собой, и как отчаянно нуждаюсь в ней я.

– Это больше не имеет значения. – Я пытаюсь поймать ее взгляд, но он уже скользит по льду, где катаются другие, и она делает глубокий вдох.

– Ты должна попытаться, чтобы я не чувствовала, что по моей вине закончилась и твоя жизнь.

– Это не твоя вина, – говорю я с такой силой в голосе, что Лора дергается. – Как нет твоей вины и во всем остальном. – Я повторяю ей это как заведенная с той минуты, как узнала, что она стала свидетельницей преступления Джейсона – мы все убеждаем ее в этом, – но я знаю: она все еще винит себя.

Ее взгляд возвращается ко мне.

– Но, если ты не пойдешь на кастинг, это будет моя вина.

Суббота наступает и медленно, и быстро. Стук в дверь будит меня утром, но это не мамино нежное похлопывание, а громкая барабанная дробь отца. Я выскакиваю из постели, чтобы открыть дверь, чуть не спотыкаясь, когда лодыжки запутываются в простынях, и предстаю перед папиным взором.

– Ты сегодня навещаешь брата?

Мой заспанный мозг еще еле ворочается, но я заставляю его проснуться. Всю эту неделю я старалась не думать о Джейсоне и вместо этого сосредоточиться на маме, папе и Лоре, но всегда знала, что опять поеду к нему сегодня. Я должна снова увидеть брата, посмотреть ему в глаза с полным сознанием того, что он совершил.

– Я… да, сэр.

Папа кивает и идет обратно по коридору. Я кричу ему вслед:

– А мама едет?

– Не в этот раз. – Это все, что он говорит, прежде чем спуститься вниз, оставляя меня одну. Я в недоумении смотрю на закрытую дверь их спальни в дальнем конце коридора.

Я одеваюсь так быстро, как только могу, и отправляюсь в погоню за папой и ответами, но застаю на кухне Лору, и мягкое жужжание электроинструментов, доносящееся из подвала, подсказывает, что папа присоединится к нам нескоро.

Мое сердце колотится при виде Лоры. Она никогда не показывается на кухне по субботам с утра. Она знает, что это за дни.

– А где мама? – спрашиваю я, медленно приближаясь к столу, за которым сидит Лора с почти нетронутой миской каши. Она подскакивает на звук моего голоса, отчего у меня учащается пульс. Это невозможно… чтобы она собиралась навестить Джейсона?

Лора берет ложку осторожно, словно это какой-то диковинный инструмент.

– Папа сказал, что сегодня ему нужна еще одна пара рук. – Она перемешивает кашу.

– Он… что? – Я оглядываюсь на дверь подвала. – С каких это пор папе… – Я замолкаю, когда поворачиваюсь и встречаю устремленный на меня взгляд Лоры.

– Мама сейчас там, внизу, с ним, так что, знаешь, она не сможет поехать с тобой сегодня. Ты едешь одна.

Я присоединяюсь к Лоре и оглядываю пустой стол.

– Чтобы я могла увидеться с Джейсоном наедине?

– Если это то, чего ты хочешь. – Лора продолжает помешивать кашу. – Ты ведь хочешь этого?

Хочу ли я? Мне больше не нужно вытягивать из брата никаких признаний, но, если быть честной, хотя бы перед собой, я испытываю облегчение оттого, что мама не едет. Лора не смотрит на меня, когда я бросаю на нее взгляд. Я рада, что ее единственная роль на сегодняшнее утро – роль посланника, а не посетителя. Мне невыносима мысль о том, чтобы стать свидетелем их первой встречи после его заключения.

И все-таки мой ответ – «нет». Я жутко боюсь этого, и перспектива ехать в одиночку мучительна, пусть даже это лучший – и единственный – из возможных вариантов. Я порываюсь соскользнуть с табурета, но рука Лоры удерживает меня на месте.

– Тебе необязательно ехать. Если ты не хочешь. Я думаю… думаю, это одна из причин, почему папе понадобился помощник именно сегодня. – Так что мне не придется терпеть мамину обиду, если я решу, что больше не буду навещать брата, вот что она имеет в виду.

Я обнимаю Лору свободной рукой.

– Все в порядке. Мне нужно поехать. Увидимся, когда я вернусь домой, хорошо? – Она все еще держит мою руку, и я вынуждена приложить некоторое усилие, чтобы высвободиться. – Все будет хорошо.

И, когда я выхожу за порог, меня ждет еще один сюрприз: Мэгги сидит на капоте Дафны.

– Значит, тебе не придется ехать одной, – доносится у меня из-за спины голос Лоры. Она слегка улыбается, когда я оглядываюсь на нее через плечо, и закрывает за мной дверь.

На Мэгги розовые «авиаторы» – когда-то подобранные в цвет волос, прежде чем она снова перекрасилась. Такого оттенка я еще не видела на ее волосах. Это смесь лаванды и барвинка, и мне почему-то сразу представляется единорог. Она спускает очки на кончик носа, когда я приближаюсь, и откидывается назад, опираясь обеими руками на капот.

– Тебе Лора позвонила?

– Ну, не ты же.

Тепло разливается по моей шее.

– Я не знала, что еще сказать.

– Значит, будешь говорить то же самое. Снова. Пока я не услышу.

– Прости меня, Мэгги. Я действительно все испортила.

Мэгги наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня поверх очков.

– И это все?

– Мне следовало доверить тебе правду, и не нужно было манипулировать тобой, чтобы скрыть ее от тебя.

– Следовало. И не нужно было. – Она вскидывает брови, давая понять, что ждет продолжения.

– Эти последние две недели были ужасны по многим причинам – потом расскажу, – и оттого, что я не могла поговорить с тобой, мне было еще хуже. – Я делаю шаг навстречу ей. – Я понимаю, что заслуживаю этого, что я кругом виновата, но, честное слово, я очень скучаю по тебе.

Мэгги соскальзывает вперед, пока не оказывается на земле, и снимает очки.

– Лора, она меня немного просветила. Знаешь, я всегда думала, что она та еще зараза. Цедила что-то сквозь зубы, когда я пыталась с ней заговорить. – Она дергает плечом. – Но она ничего так девчонка.

– Она потрясающая. – Я смотрю на Мэгги, и кажется невероятным, что я стою перед своей лучшей подругой благодаря собственной сестре. – Не могу поверить, что она позвонила тебе.

– Ты должна была позвонить.

– Знаю. Я просто рада, что ты здесь. И буду повторять это снова и снова. Прости меня.

– …и ты любишь меня, и скучаешь по мне, и твой мир ничего не значит, если в нем нет меня.

Я улыбаюсь, чувствуя, как разбухает от счастья мое сердце.

Улыбка, как будто загорающаяся на лице Мэгги, гаснет.

– Все должно быть по-другому. Мы больше не можем противостоять всему миру. Я не хочу этого.

После прошедшей недели я и сама знаю, что тоже не хочу этого.

– Понимаю.

– Я не говорю, что нужно принимать всех без исключения, но мне решать, с кем я хочу дружить. Больше не буду следить за твоим большим пальцем, Цезарь, идет?

– Так и не должно было быть, – говорю я, сглатывая ком. Даже если Мэгги простит меня, я не скоро забуду, чего ей стоил мой эгоизм. – Что еще пообещать?

– Ну…

– Все, что угодно. – Я искренна в своем желании.

Мэгги смотрит себе под ноги.

– Как бы я ни скучала по Берте, не думаю, что смогу вернуться к работе на Джеффа. Самой не верится, что я продержалась так долго. Еще один день – и я бы чего-нибудь отчебучила, заработав характеристику-повлияющую-на-мое-будущее-поступление-в-колледж. Я не могу так рисковать.

– И это все?

– Что значит «это все»? Это целое дело. Я бросаю тебя одну на съедение волкам. По крайней мере, одному волку, а он сожрет и не подавится.

Я улыбаюсь своей лучшей подруге, и мое сердце трепещет, когда она улыбается в ответ.

– Я действительно скучала по тебе.

– Я тоже по тебе скучала.

Когда мы обнимаемся, у меня такое чувство, будто мне вернули недостающую частицу сердца. Но тут я совершаю ошибку, открывая глаза, потому что вижу поджидающую меня Дафну. Мэгги чувствует перемену во мне и отстраняется, оборачиваясь, так что мы обе смотрим на мою машину.

– Так ты едешь?

Я неуверенно поглядываю на нее, не зная, как много успела рассказать ей Лора.

– Все. – Мэгги будто читает мои мысли. – Она мне все рассказала.

В каком-то смысле я испытываю облегчение. Я больше не хочу никаких секретов между мной и Мэгги, но я прежняя – та, что привыкла скрывать правду с момента нашего знакомства, – чувствует себя неуютно, ощущая свою беззащитность. И совершенно не подготовлена к тому, что ждет меня впереди.

Мэгги тяжело вздыхает и направляется к пассажирской двери.

– Тогда поехали.

– Мэгги. – Я люблю ее, но знаю, что должна сказать «нет». – Ты не можешь поехать со мной. Тебя нет в утвержденном списке посетителей, и… я должна увидеться с ним наедине.

– Я не пойду с тобой, тупица. Я останусь в машине, чтобы убедиться в том, что ты зашла туда, и буду ждать, пока ты не выйдешь. – Выражение ее лица смягчается вместе с голосом. – Какой бы ты ни вышла оттуда.

Глава 44

Детали тюремного быта обрушиваются на меня, когда я захожу внутрь. Кислые запахи дезинфекции, мягкий перезвон ключей в руках снующих охранников, скрип резиновых подошв грубых черных ботинок по линолеуму пола. Руки, вопросы, металлоискатели. Даже царапанье ручки, когда я регистрируюсь в журнале. Мои нервы звенят и гудят, как живые провода под кожей, когда меня провожают в комнату для свиданий. Я никогда не бываю спокойна, заходя в это помещение, но еще никогда не чувствовала себя настолько готовой сорваться и бежать отсюда. Трещины на потолке, разговоры за соседними столами – ничто не отвлекает моего внимания, прикованного к одинокой двери передо мной. Когда она наконец открывается, я действительно чуть ли не сбегаю.

Я не готова видеть его, не готова бороться с этим новым ужасом, с уверенностью, что мой брат совершил хладнокровное убийство. И все же, как ни отвратительна реальность, когда я, наконец, вижу лицо Джейсона, оранжевый комбинезон, подчеркивающий желтоватую зелень его кожи, испуганный, но полный облегчения взгляд, никакого отвращения я не испытываю. Как и в тот момент, когда он садится напротив меня и кладет трясущиеся руки на стол. Его подбородок подрагивает еще до того, как брат начинает говорить.

– Я думал, что, может быть, больше никогда тебя не увижу.

Я задерживаю дыхание, не желая признавать, что такая же мысль посещала и меня. Даже сейчас я не знаю, что ему сказать. Мне больно. Так больно, что хочется причинить боль и ему, пусть даже только молчанием.

Глаза Джейсона наполняются слезами, когда он смотрит на меня.

– Я бы не стал тебя винить. Я не виню ни папу, ни Лору. – У него перехватывает дыхание, когда он произносит ее имя, и мое сердце сжимается в ответ. – Я не могу вернуть Кэлу жизнь, даже оставаясь здесь до конца своих дней. Я могу только сказать, что мне очень, очень жаль. – Утопающие в слезах слова раскаяния срываются с его губ, и у меня тоже начинает дрожать подбородок. – Я убил своего лучшего друга и не заслуживаю прощения… – Его голос срывается. – Я хотел бы отмотать все назад, Брук. Все. Я хочу, чтобы Кэл был жив, а я мерт…

– Нет, – шепчу я, крепко зажмуриваясь, чувствуя, что сердце вот-вот остановится. – Не говори так.

Он пытается смягчить свой голос, если не слова.

– Это не он должен лежать в могиле.

Слеза скатывается из уголка моего глаза. Я бы тоже хотела, чтобы Кэл жил, но ни за что не пожелала бы смерти Джейсону.

Потому что он мой брат.

И я все еще люблю его.

Я люблю его за все, что и пыталась объяснить Лоре, – за наше купание в пруду Хэкмена; за побудки среди ночи, чтобы поиграть во дворе той единственной зимой, когда в Телфорде выпал снег; за то, что в детстве подбросил лягушку в мою коробку с хлопьями, так что я визжала на весь дом, когда она прыгнула в мою миску; за то, что называл меня красавицей, когда я носила брекеты; за то, что обозвал меня говнюшкой, когда я отказалась носить шарф, который Лора связала мне на Рождество; за то, что считал Марка недостойным меня и говорил, что ни один парень мизинца моего не стоит.

Осознание пронзает меня, так что я вздрагиваю. Его сила сравнима с потрясением от правды о той ночи. Эти ощущения нелегко примирить, особенно когда я думаю о семье Кэла. Мой горячо любимый брат причинил им величайшую на свете боль, от которой они уже никогда не оправятся. Я чувствую, как подкрадывается тошнота в ответ на мои противоречивые эмоции и отчаяние, порожденное мыслью, что моим отношениям с Хитом, как их ни назови, тоже конец.

Я стараюсь не думать об этом, когда сижу перед братом, не имея возможности дотянуться до него во всех смыслах этого слова, пока он пытается объяснить, как оказался перед Кэлом с такой ненавистью в сердце.

– Во всем виноват я, – говорит он, шмыгая носом. – И это уже не изменить, что бы я ни говорил тебе. Я буду сожалеть о том, что сделал, до конца своих дней. Я просто не хотел становиться дядей Майком.

Я отшатываюсь.

– Ты… что? – Но думаю, я понимаю, о чем речь, так что его ответ лишь подтверждает мои догадки.

– Он влюблен в маму еще с колледжа и клянется, что она тоже любила его, пока не встретила отца.

– Джейсон. – В моем голосе столько грусти, когда я произношу его имя. – Это не одно и то же. Мама совсем недолго встречалась с дядей Майком, а вы с Эллисон были практически обручены.

– И все равно она выбрала его.

Я не знаю, имеет ли он в виду, что мама выбрала папу или что Эллисон выбрала Кэла, но при всей моей любви к дяде Майку будущая параллель кажется мне смехотворной.

– Но ты бы встретил кого-нибудь еще. Ты бы не стал таким, как дядя Майк, и… и…

Но Джейсон просто смотрит на меня, пока я не замолкаю, вспоминая, как он сорвался в разговоре со мной по телефону, когда узнал, что я встречалась с ней.

– Я бы стал, – говорит он с такой убежденностью, что еще одна слеза скатывается по моей щеке. – Я бы тоже любил единственную девушку всю оставшуюся жизнь, стоял рядом с тем, кого она выбрала, на ее свадьбе, играл роль крестного отца для их детей, проклиная судьбу за то, что они не мои. Я бы, наверное, тоже уходил в запой, когда становилось бы невмоготу. Я бы смотрел на нее и каждым вздохом переживал потерю.

– Ты не можешь этого знать, – говорю я, но мои возражения звучат слабо даже для моих собственных ушей.

Взгляд Джейсона скользит мимо меня, ни на чем не фокусируясь.

– Когда дядя Майк напивался в стельку и падал без чувств у нас на диване, что он называл ошибкой всей своей жизни?

Он не заставляет меня отвечать, хотя я знаю ответ так же хорошо, как и он.

– Отпустить любимую женщину без борьбы.

Слезы уже текут по моему лицу.

– Он не имел в виду… Джейс, он никогда не имел в виду…

Голосом чуть громче шепота Джейсон произносит:

– Иногда я в этом не уверен.

Я прижимаю ладонь ко рту. Неужели Джейсон думает, что Майк хотел бы сделать с папой то же, что сам он сделал с Кэлом? Его взгляд снова фокусируется на мне. И в тот же миг слезы, которые он так долго сдерживал, вырываются на волю. Теперь я одна борюсь со слезами. Ему нельзя здесь плакать. Я знаю, что нельзя, даже если он вдруг забыл. И если я расплачусь вместе с ним…

– Не надо, – говорю я, часто моргая, чтобы высушить слезы. – Не надо. Джейсон, тебе нельзя.

На мгновение мне кажется, что я прошу слишком многого, что он дошел до края и его больше не волнует, что будет с ним, как только я уйду. Но тут он снова шмыгает носом и вытирает один глаз плечом, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я выдыхаю.

– Нет, – говорит он. – Я знаю, дядя Майк никогда не думал ни о чем подобном. Я знал это, даже когда нож лежал в моей руке. – Он опускает голову, чтобы ни один человек в этой комнате, даже я, не смог увидеть его лицо. Но мне не нужно его видеть, достаточно того, что я слышу слезы в его голосе. – Потому что теперь у меня нет никого из них. Девушка, которую я люблю, ушла так же, как и он. Если бы я подумал об этом хотя бы еще один день, до меня бы дошло, что любить ее по-настоящему – значит желать ей счастья, пусть даже не со мной.

Я прикусываю щеку изнутри, надеясь, что внезапная резкая боль не даст моим глазам снова наполниться слезами. Я хочу сказать что-нибудь ободряющее, что прогонит его печаль, но больше не могу придумывать для него всякие байки. Теперь я знаю, что никогда не смогу. Мой голос становится хриплым, когда я наконец нахожу слова, не знаю, насколько правильные, но других у меня нет.

– То, что ты сделал… Джейс… – Я подавляю всхлип. – Это чудовищно. Теперь я понимаю, но не могу… тебе нужно не мое прощение. Да ты и сам это знаешь. Но я люблю тебя. Ты – мой брат, и я всегда буду любить тебя.

Он не сразу поднимает на меня глаза, и я успеваю взять себя в руки. Он незаметно вытирает лицо, но, когда встречает мой взгляд и его пальцы дергаются на столе в мою сторону, я благодарна тому, что их сдерживает.

– Я хочу, чтобы ты спала по ночам, Брук. Теперь ты сможешь заснуть… теперь, когда все знаешь?

После короткой паузы я киваю, но беда в том, что история, которую он мне рассказал, неправильная и грустная, и мне так отчаянно, до боли, хочется изменить прошлое для всех нас, что я не знаю, покинут ли меня когда-нибудь ночные кошмары.

Когда часы посещения заканчиваются, Джейсон с душераздирающей неуверенностью вскидывает руки.

Я не должна его обнимать, мы оба это знаем. Достаточно, более чем достаточно того, что я вообще к нему пришла. Я не чувствую себя готовой обнять его, когда мне так тяжело даже просто смотреть на него. Я люблю своего брата, люблю, но он все равно совершил непостижимое зло. Он убил человека, как уверяет, дорогого для него, и эта потеря мучает того, кто глубоко небезразличен мне.

Я не готова обнять брата.

Но говорю ему, что через неделю снова приеду навестить его.

Глава 45

Я разве что не падаю в поджидающие меня объятия Мэгги, когда добираюсь до парковки. Она забирает у меня ключи, чтобы сесть за руль и позволить мне безобразно реветь почти всю обратную дорогу. На подъезде к Телфорду она съезжает на обочину и колдует над моим лицом, приводя его в божеский вид, так что теперь никто и не подумает, что я проплакала несколько часов.

– Спасибо, – говорю я, когда она закрывает косметичку, которую заранее упаковала мейкапом моих оттенков. Она, очевидно, знала раньше меня, что прощение – дело решенное.

– Я подумала, что ты не захочешь вернуться домой похожей на девчонку, которая залила своими слезами и соплями половину великого штата Техас.

Мой смех чуть более водянистый, чем мне хотелось бы.

– Нет, не хотелось бы.

Мэгги поворачивается ко мне лицом.

– Даже представить себе не могу.

Я шмыгаю носом и киваю.

– Больно, что я могла так ошибаться в нем, и все же во многом мои чувства не изменились. Я знаю, он заслуживает тюрьмы за то, что сделал… он и сам это понимает… но я…

– Ты все еще хочешь, чтобы наказание было не столь суровым.

Я поднимаю взгляд на Мэгги и вижу влажный блеск в ее глазах.

– Я знаю, что не должна этого хотеть, но я хочу.

– Почему же не должна?

И тогда я рассказываю ей, кто такой Хит для Джейсона и кем он стал для меня.

Она надолго замолкает.

– Не важно, знаю я семью Кэла или нет. Они все равно заслуживают справедливости. Я не хочу отбирать у них это право и даже не буду пытаться, но не могу не чувствовать все вместе – любовь к брату и горе Хита, о котором знаю из первых рук. Сейчас я чувствую это горе острее, чем когда-либо, потому что точно знаю, что сделал Джейсон.

Мэгги по-прежнему молчит.

Поэтому я рассказываю ей, что произошло в доме Хита.

Когда я заканчиваю свой рассказ, ей приходится снова подправить мне макияж. Да и себе тоже.

Думаю, мне становится легче, когда я открываю ей эту часть истории. За последнюю неделю мы с Лорой бесконечно говорили обо всем, кроме Хита. Я не стыжусь своих чувств к нему, но все это казалось настолько невозможным, что я не позволяла словам сорваться с моих губ. Это и теперь кажется невозможным, но, выговорившись перед Мэгги, я уже не чувствую себя так одиноко в этой невозможности.

– Как это вообще понимать, что Хит был с подружкой брата?

Я опускаю голову.

– Понятия не имею. Я не хочу думать, что они были вместе – не то, чтобы вместе были мы…

– Брук.

Я вздыхаю.

– Это значит, что он солгал мне. В лучшем случае.

Мэгги замолкает, а потом говорит:

– А в худшем?

Я пожимаю плечами, уходя от ответа. В худшем случае это означает, что он не испытывает ко мне тех чувств, что я испытываю к нему.

– Ты собираешься с ним поговорить? Спросить его?

– Он просто позволил мне уйти, Мэгги. Он не пытался объяснить или остановить меня. Кажется, он даже не взглянул на меня.

– Держу пари, он был в шоке.

– Я тоже.

Она откидывает голову на подголовник.

– Что, если бы вы, ребята, были в твоем доме? Что, если бы твои родители и Лора вошли и увидели вас вместе? Как бы ты повела себя в этой ситуации? О ком бы в первую очередь подумала – о нем или о них? – Она кладет руку мне на плечо. – Каков бы ни был ответ, умножь его на миллион, потому что он для твоей семьи – совсем не то, что ты для его семьи.

Она снова доводит меня до слез. Чего ни коснись – все доводит меня до слез. Я знаю, что она права. Знала еще до того, как она это сказала, но мне было легче сосредоточиться на том, что Хит мне солгал, чем думать о пережитом на прошлой неделе. Он наверняка казнил себя за то, что привел меня в свой дом, может, даже за то, что впустил меня в свою жизнь.

Эта мысль пронзает меня насквозь, потому что, правда это или нет, я не думаю, что когда-нибудь пожалею о том, что была с ним.

– Думаю, тебе стоит с ним поговорить. Хотя бы для того, чтобы дать ему шанс объясниться. И, может быть, сказать ему, что ты чувствуешь теперь.

Я киваю, но молчу. Не могу представить, что увижу его, расскажу о том, как прожила эту сумасшедшую неделю. Скажет он что-то вразумительное про Эллисон или нет – уже не важно; думаю, он больше никогда не сможет даже посмотреть на меня.

Да и захочет ли? Не знаю.

Лора ждет нас на крыльце, когда мы с Мэгги заезжаем во двор. Мне не нужно задавать лишних вопросов – я и так знаю, почему мамы нет рядом. Папа делает все возможное, чтобы она на какое-то время оставила меня в покое.

Лора встает, когда мы поднимаемся по ступенькам, и я обнимаю ее.

– Все в порядке, – говорю я. – Больно, но терпимо.

Она кивает и вытирает уголок глаза, когда отстраняется и поворачивается к Мэгги.

– Спасибо, что поехала с ней.

– Спасибо, что дала мне знать, что ей нужна компания.

Видеть лучшую подругу и сестру вместе – это как бальзам на мое разбитое, израненное сердце. И решение, которое я должна принять, с кристальной ясностью вырисовывается у меня в голове. Я знаю, что оно приведет Мэгги в неописуемый восторг, а Лоре, надеюсь, покажет, что в жизни каждой из нас все только начинается.

– Я думаю, что хочу снимать свой ролик для «Историй на льду». Вы мне поможете?

Мэгги сотрясает кулаками воздух, а потом медленно опускает руки, когда видит, что я смотрю на лицо Лоры.

Моя сестра улыбается мне, хотя ее глаза наполнены слезами.

– Ты должна попытаться, верно? Мы все должны попытаться.

Глава 46

Лора сообщает родителям, куда мы едем, и, как только я переодеваюсь, мы набиваемся в Дафну. Каток вряд ли пустует в эти часы, да и Джеффа, вероятно, хватит удар, когда он увидит меня с моей сестрой – сразу двое Ковингтонов! – в рабочее время, но, если я не сделаю этого сейчас, боюсь, потеряю кураж.

К счастью, на льду не так многолюдно, и фигуристы дают мне много места, как только видят Мэгги с видеокамерой. Музыка, льющаяся из динамиков, совсем не та, под которую я планировала кататься, но Мэгги говорит, что она сотрет звук и вставит свою мелодию, когда будет редактировать видео.

Я знаю свою программу; всю прошлую неделю я практически только ее и отрабатывала, но, когда выхожу на лед, чувствую спазм тошноты в животе. Во всяком случае, пока не замечаю сияющее лицо Лоры рядом с таким же сияющим лицом Мэгги. После этого я больше ничего не вижу и не слышу.

Первый прогон далеко не безупречен. Я подрагиваю на «волчке», а приземление после двойного тулупа оставляет желать лучшего. Но, как спешит напомнить мне Мэгги, она готова снимать столько дублей, сколько выдержу я сама. Поэтому мы снова записываем прыжок, и я вращаюсь до тех пор, пока мир не начинает вращаться вместе со мной. Я катаюсь ради чистой, простой радости, которую дарит мне лед. Я катаюсь, зная, что моя сестра смотрит и гордится мной. Я катаюсь, потому что моя лучшая подруга никогда не переставала верить в меня. Я катаюсь, потому что это единственное, чего я когда-либо хотела для себя, и потому что теперь мне не нужно терзаться мыслью, будто я предаю одну половину души ради другой. Моя семья не зачахнет, если меня не будет рядом как садовника с лейкой воды. Впервые за этот год мы снова потянулись в рост.

И я люблю своего брата, но знаю теперь, что не должна жертвовать своим будущим из-за его прошлого. Я могу показать Лоре, что и она тоже не должна этого делать.

Заканчивая программу, я торможу по-хоккейному перед Мэгги и Лорой, и мне не нужно видеть их лица, чтобы знать, что откатала я здорово. Никогда еще я не чувствовала себя лучше, увереннее. Я чувствовала себя свободной. И до сих пор так чувствую.

Мы втроем трещим без умолку, перебивая друг друга, пока я, сидя на скамейке, снимаю коньки и переобуваюсь в кроссовки, когда Лора вдруг ахает и следом за ней – Мэгги. Я выпрямляюсь, и меня окатывает волной мурашек, а волоски на загривке встают дыбом.

Мэгги тянет за руку застывшую, как статуя, Лору, отчаянным шепотом на ухо призывая ее сдвинуться с места, когда Хит медленно приближается ко мне. Он бросает взгляд на расшнурованную кроссовку, потом опускается на одно колено, чтобы завязать его, пока я, слишком ошеломленная, не в силах соображать, только таращу на него глаза. Шнурки завязаны, а он все стоит на коленях передо мной и смотрит на меня снизу вверх.

– Я никогда не думал, что ты будешь так выглядеть. – Он кивает в сторону льда, не отводя от меня взгляда. – Это было красиво. Ты была красивой.

Я не чувствую себя красивой. То восхитительно парящее чувство, что заставляло порхать на льду, покинуло меня, как только Хит опустился на колени у моих ног.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, позволяя боли в груди окрасить мой голос.

– Я нашел тебя здесь и в первый раз, и во второй. Подумал, что не повредит попытаться снова. – Его улыбка, хотя и легкая, не отображается во взгляде.

– Хит.

Его взгляд скользит туда-сюда между моими глазами.

– Я не знаю, что тебе сказать. – Я пытаюсь смотреть в сторону, но он наклоняет голову, чтобы оставаться в поле моего зрения. – Ты была там. Это было не очень хорошо.

Да, это было не очень хорошо, но такова реальность. Между нами всегда зияла эта бездонная пропасть, где навсегда остались мой брат и Кэл. Она существовала и там, под дубом, когда нам нужен был дождь в качестве повода увидеться, и она до сих пор там. Нам не дотянуться друг до друга, и, чем дольше мы будем отмахиваться от этого или притворяться, что это не так, тем больше людей – вроде его мамы и сестры – мы рискуем сделать несчастными.

Не говоря уже о нас самих.

Его руки перемещаются с кроссовок к скамейке по обе стороны моих бедер, и он оказывается болезненно близко от меня. Его глаза скользят по моему лицу, словно лаская меня взглядом.

– Но я здесь, потому что скучал по тебе. Скажи, что ты тоже скучала.

Я не могу. Я даже не могу увернуться, потому что это выглядело бы отрицанием того, что я тоже скучала по нему.

– На нас обращают внимание. – Женщина медленно скользит по льду мимо нас, как будто разглядывая автомобильную аварию на обочине.

– Брук, – настаивает Хит.

Я вынуждена отвести взгляд от любопытной дамы, хотя замечаю все больше устремленных на нас глаз. Он пристально смотрит на меня, и только на меня, словно говоря, что, не в пример некоторым, никогда не отворачивался.

– Мне плевать, кто на нас смотрит. Давно плевать.

– Напрасно, – говорю я. – И тебе вовсе не плевать. – Я не осуждаю его за тот день в его доме. Он сделал только то, что мог. По тому, как смягчается выражение его лица, нетрудно догадаться, что он знает, о чем я говорю.

Он немного отстраняется, совсем чуть-чуть, передвигая руки к переднему краю скамейки.

– Хотел бы я, чтобы все получилось по-другому. Я не говорю, что мне было бы легко познакомить тебя с моей семьей, но в любом случае это не должно было выглядеть так. Я должен был поступить иначе. Я пытался им все объяснить про нас с тобой, но… – Он замолкает. – Это значит требовать от них слишком многого.

– Больше, чем с Эллисон? – Я ожидаю, что, задавая такой вопрос, почувствую себя маленькой и ничтожной. Какая разница, когда его брат мертв, а мой сидит в тюрьме? Но, как только вопрос слетает с моих губ, я знаю, что он стоит того, чтобы его задать.

Я позволила себе проникнуться нежными чувствами к Хиту – более чем нежными. Он был первым, кто, зная о моем брате, не оттолкнул меня. Я должна знать, не ошибалась ли в нем, пусть даже между нами все кончено.

Его глаза впервые отрываются от моих глаз.

– Это не то, что ты думаешь.

– Ты… – начинаю я, и мне приходится сглотнуть ком, прежде чем сказать все остальное. – Ты никогда не рассказывал мне о ней и о них. И о тебе. – Я рада, что он не смотрит на меня, потому что чувствую, как дрожит подбородок. – Я рассказывала тебе о своих кошмарах, и все это время ты знал…

– Нет. – Он резко вскидывает голову. – Я познакомился с ней только после смерти Кэла. Я знал об Эллисон и моем брате, он сам мне рассказал. Я знал о его чувстве вины и любви к этой девушке. Он думал, что должен уйти от нее, собирался уйти, чтобы не потерять друга. – Его глаза снова находят мое лицо с дрожащим подбородком, который я никак не могу укротить. – Я знал и то, что все кончено, что убийца Кэла в тюрьме, и теперь я оказался с девушкой, от которой должен был уйти. Я бы разбил все, что осталось от сердец моей матери и моей сестры – от моего сердца, – если бы я этого не сделал. – Мои глаза щиплет, потому что я вижу, как его сердце разрывается прямо передо мной.

– Когда мы встретились с тобой, я и представить себе не мог, что ты станешь мне дорога. Я не знал, что стану разыскивать девушку, которую любил мой брат – я не мог этого сделать, пока она существовала лишь в моих кошмарах. Но чтобы и в твоих тоже? – Его лицо морщится, словно от боли. – Я нашел ее номер в его телефоне и попросил приехать ко мне домой, сказал, что остались какие-то вещи Кэла, которые он хотел бы передать ей. – Он сглатывает, как будто вспоминая что-то, что предпочел бы забыть, и я задерживаю дыхание. – Она расплакалась, как только переступила порог его комнаты, и я заговорил с ней, погоревал вместе с ней, но тут Гвен вернулась домой.

– Она вообще узнала Эллисон?

Хит кивает.

– У него в телефоне были ее фотографии. Ничего плохого, – поспешно добавляет он. – Просто ее фотографий было несколько больше, чем других. Гвен знала, что он, должно быть, влюблен в нее, и очень быстро решила, что я не имею права быть с ней, какими бы невинными ни были наши отношения. И это было невинно, Брук.

Я стараюсь не морщиться, когда он произносит мое имя. Но морщусь все равно. Я на самом деле верю ему, что еще хуже.

– Ты так и не рассказал мне. В тот день на работе. Я была такой… – глаза закрываются, – сломленной, и, вместо того чтобы рассказать мне все, что ты знал – чего еще не знала я, – ты позволил мне уйти.

Хит мотает головой.

– Нет. Я нашел Эллисон, думая, что она может знать что-то, что поможет тебе, а не ранит еще больше. Я хотел это сделать, но ничего нового так и не узнал.

Теперь моя очередь качать головой – но не в знак отрицания, а потому, что с каждой секундой моего молчания о Лоре я делаю именно то, в чем обвиняю его.

– Послушай. – Хит поднимает руку, накрывая ладонью мою нижнюю скулу. – Это не мы. Это никогда не были мы, ясно? Возможно, кому-то трудно это принять, но преступление совершила не ты. – Он проводит большим пальцем по моей щеке. – Я ошибался. Я был такой идиот, когда обращался с тобой как с виновной.

Мягко, хотя мне хочется сделать прямо противоположное, я отнимаю его ладонь от своего лица, провожая ее взглядом, только чтобы не смотреть на Хита.

– А что, если я… – У меня перехватывает горло, и больно говорить. – Что, если я нашла то, что причинит тебе еще больше боли? Должна ли я тебе рассказать? Или лучше защищать и тебя от правды? – Я все еще держу его за руку, поэтому чувствую, как напрягаются сухожилия, хотя его лицо остается бесстрастным.

– Нет ничего, что могло бы причинить мне больше боли.

Но он ошибается. Он так ошибается.

– Моя младшая сестра… она была там той ночью, пряталась в лесу. Она… – мой голос срывается, – она все видела. Драки не было. Кэл… он пришел сказать моему брату, что уезжает, попросить прощения. Джейсон сделал вид, будто готов принять его извинения, чтобы Кэл подошел достаточно близко… – Я не могу рассказать остальное. И не должна этого делать.

Хит хватается за голову свободной рукой.

– Она… – Кажется, будто с губ Хита слетает больше воздуха, чем звуков. – Она слышала, говорил ли он что-нибудь перед самой смертью?

– Он ничего не сказал. – Слезы наворачиваются на глаза и у меня, и у него, когда наши взгляды встречаются. – Я все знаю, знаю, что он сделал, но все равно он мой брат, и я всегда буду любить его и ненавидеть то, что он совершил. И я понимаю, это означает, что ты и я… – Я качаю головой. – Хит, мне так… – Я не успеваю сказать «жаль», прежде чем Хит заключает меня в объятия.

– Нет, – говорит он, и я чувствую, как его губы скользят по изгибу моей шеи. – Мне не нужны твои извинения. Мне просто нужна ты.

Может, на нас и смотрят люди, может быть, шепчутся и ахают. А может, скользят по льду мимо, не замечая нас или не проявляя к нам интереса. Единственное, что я знаю, это то, что Хит все еще держит меня за руку, когда я знакомлю его со своей сестрой.

И ни на миг не отпускает мою руку.

Глава 47

Это я нерешительно топчусь на крыльце, когда мы с Лорой возвращаемся домой после того, как высаживаем Мэгги и прощаемся – не знаю, надолго ли – с Хитом. Лора останавливается на верхней ступеньке, оглядываясь на меня, чтобы увидеть, что я даже не ступила на первую.

– Брук. – Мое имя звучит не вопросом. Она знает, почему я колеблюсь, но все равно подталкивает меня. – Больше никаких секретов.

Это то, что мы пообещали друг другу по дороге домой. Хит был моим последним секретом, и она восприняла эту новость гораздо лучше, чем я ожидала. В этом смысле я безмерно благодарна Хиту, который отнесся к ней чрезвычайно тепло даже после того, что я ему рассказала. Немалая заслуга принадлежит и Мэгги. Она посвятила Лору в подробности того, как мы с Хитом влюбились друг в друга; как странно и совсем не странно, что мы перешли от отношений, навязанных нам братьями – полных гнева с его стороны и чувства вины с моей, – к отношениям, созданным нами самими. Конечно, эти отношения вряд ли встретят понимание у нашего маленького городка и его сельских окраин. И еще неизвестно, как это нам аукнется. Мы с Хитом не говорили о том, как наши семьи отнесутся к тому, что мы вместе, но я знаю, что он прав; преступление – не наших рук дело, и никто, не говоря уже о наших родных, не вправе наказывать кого-либо из нас так, будто мы преступники.

Я не рассчитываю на легкий разговор с родителями, и не только о Хите, но, когда Лора протягивает мне руку, хватаюсь за нее.

Из подвала не доносится жужжание станков, когда мы заходим в дом. Думаю, папины усилия отвлечь маму исчерпаны, или он так же, как она, жаждет послушать, как прошла моя встреча с Джейсоном.

Они вместе сидят за обеденным столом – вдвоем, без дяди Майка, – и папа встает, когда видит нас. Я не совсем уверена, что Лора готова участвовать в этом разговоре – со мной или без меня, – и я не могу ее заставить. Я отпускаю ее руку и подхожу к столу, испытывая невероятное облегчение, когда Лора следует за мной, а не спешит вверх по лестнице.

Мама, с кружкой в руках, смотрит на нас. Она ничего не говорит, но ее пальцы так впиваются в кружку и мышцы рук так напряжены, что я всерьез опасаюсь за керамику. Папа, должно быть, разделяет мое беспокойство, потому что забирает у мамы кружку и заменяет ее своей гораздо менее хрупкой рукой, снова присаживаясь рядом с ней.

Больше никаких заминок, так что отступать некуда.

– Он в порядке, мам, Джейсон в порядке.

Она все так же зверски сжимает папину руку, и костяшки пальцев по-прежнему белые.

– И Брук тоже, – доносится голос Лоры справа от меня.

Только, и только тогда, мама ослабляет хватку. Наблюдая за ее реакцией, я чувствую, как вокруг моего сердца разжимаются невидимые тиски, которые – до меня лишь сейчас это доходит – медленно и все туже стягивали его со дня ареста Джейсона. Я сглатываю внезапно подступивший к горлу ком. Я всегда знала, что мама любит меня, и понимала, что беда с Джейсоном потребует от нее большего внимания, поглотит ее сердце, и без того наполненное болью. Я никогда не думала, что меня это возмущает или слегка обижает, но, оказывается, так оно и было. Мне приходилось быть сильной, держаться стойко, когда все остальные давали слабину. Я не могла себе позволить ни упасть, ни дрогнуть, ни спрятаться в свою скорлупу. Это я должна была подниматься по утрам в субботу и ездить в тюрьму – не всегда потому, что хотела увидеть брата, просто потому, что не могла отпустить маму одну. Сегодня я возвращалась домой, думая, что ее волнует лишь Джейсон – все ли с ним в порядке, собираюсь ли я и дальше навещать его, чтобы, по ее мнению, ему по-прежнему было хорошо.

Я никак не думала, что в ее сердце осталось место для заботы обо мне.

Мама резко отодвигает стул, выбегает из-за стола и бросается ко мне. Я рассыпаюсь, когда она обвивает меня руками.

И я обнимаю ее в ответ, осознавая, что, хотя ее любовь и внимание, возможно, чересчур устремлены к Джейсону, меня они никогда не обходили стороной и я никогда не буду обделена ими. Никто не умеет рыдать так, как моя мама, но сегодня я обыгрываю ее вчистую. Чудовищная правда заставляла маму прятаться в гараже, чтобы дать волю слезам, рыдать в душевой кабинке и плакать в подушку по ночам в постели с мужем. И это не только то, что сделал Джейсон. Это то, что в результате мы все делали в этом году – прятались, игнорировали и притворялись. Впрочем, сейчас мне так хорошо в маминых объятиях, и я почти готова к тому, что произойдет дальше. Потому что все должно измениться. Мы с Лорой уже встали на путь перемен, и боль куда более терпима, когда мы несем ее вместе.

– Я хочу вам кое о чем рассказать, – говорю я родителям, когда мама занимает свое место рядом с папой. – Вернее, о ком-то. И, пожалуйста, выслушайте меня, прежде чем реагировать.

Они оба болезненно замирают, и Лора ободряюще кивает мне.

– Я вам лгала. – От этого признания мне хочется съежиться на стуле, но я знаю, что не могу себе этого позволить. – Я встречаюсь с Хитом Гейнсом.

Мамина рука дергается в папиных руках, а он, кажется, перестает дышать.

– Зачем? – спрашивает она. – Зачем ты это сделала?

– Не для того, чтобы вас обидеть. – Мой взгляд обнимает их обоих. – Никого из вас. Мне нужно было с кем-то поговорить о том, что происходит, а в последний раз, когда я пыталась поговорить с вами… ты, мама, сидя на этом же стуле, велела мне больше никогда не упоминать о семье Кэлвина. – Мама морщится, но я вынуждена продолжить. – Я никогда не могла притворяться, как вы все ожидали этого от меня. – Я смотрю на маму. – Будто он уехал на время. – Я перевожу взгляд на папу. – Или ушел навсегда. – И, наконец, я поворачиваюсь к Лоре и сжимаю ее руку под столом. – Или что его вообще никогда не было. Я знаю, мы все делали то, что считали единственно возможным в нашей ситуации, и понимаю, почему, но я так не могла. И Хит… – Мама уже не так сильно морщится, когда я произношу его имя, но все-таки. – Он переживал собственные проблемы со своей семьей, и поначалу мы даже не думали, что в конечном итоге поможем друг другу, но это получилось само собой.

– Он… – Мама откашливается и пытается снова. – Он позволил тебе говорить с ним о своем брате?

– Сначала я и не пыталась. Мы больше говорили о том, как нам живется теперь. – Во время нашей последней семейной сессии с пастором Хэмилтоном я вкратце рассказала о своих ночных кошмарах, но сейчас мне не хочется заставлять маму плакать, поэтому я упоминаю лишь о том, что и у Хита проблемы со сном. – Ему тоже нелегко общаться с людьми в городе, только к нему проявляют жалость, а не… – Я не хочу распространяться о том, как чаще всего обращаются в городе со мной. – В любом случае, это другое, но по сути то же самое.

Чем дольше я говорю, тем легче мне становится – не потому, что мама или папа выглядят более расслабленными, но потому, что Лора все время держит меня за руку. А еще потому, что разговор о Хите – даже с теми, кто давно связывает его имя с болью, – наполняет меня такой надеждой и счастьем, что я едва могу держать это в себе. Да и не хочу.

Я вижу приближение кульминации в моей истории, когда изумление на мамином лице сменяется плохо замаскированным ужасом, и у меня перехватывает дыхание, прежде чем она успевает меня перебить.

– Брук. Нет. Ты не можешь всерьез… только не с ним… детка, ты же знаешь, это невозможно… – Она переводит ошеломленный взгляд на папу, но тот не отворачивается от меня.

– Тебе нравится этот парень?

Когда папа смотрит на меня таким взглядом, что кажется, будто вся моя судьба висит на волоске, я чувствую себя зверьком, попавшимся в ловушку. Не потому, что он может запретить мне встречаться с Хитом, но потому, что даже попытка запрета опустошит меня. – Да, сэр. Он мне больше чем нравится.

Рядом с папой всхлипывает мама.

– Мне он тоже нравится, – говорит Лора тихим голосом, и все взгляды устремляются на нее. – Я познакомилась с ним сегодня после… – Тут она резко замолкает, смотрит на меня, словно спрашивая, не сболтнула ли лишнего. Несправедливо так скоро обрушивать на них еще одну новость, но я считаю маленькой победой то, что до сих пор никто не вылетел из комнаты. Я не собираюсь отказываться от Хита. Потребуется время, чтобы они это увидели, чтобы все это увидели. Но он того стоит. Он стоит гораздо большего. И не только от него я не собираюсь отказываться.

Я еле заметно киваю Лоре, давая понять, что все в порядке, но от мамы не укрывается наш молчаливый диалог.

– Что? – настораживается она. – Что еще? – Я вижу знакомую вспышку паники в уголках ее глаз и понимаю, что тянуть больше нельзя.

– Мы с Лорой сегодня не просто катались на коньках, – начинаю я. – Она помогала мне снимать ролик для кастинга «Историй на льду». Да, я говорила, что решила поступать в местный колледж, но это только потому, что думала… что не смогу уехать и оставить всех вас в таком раздрае. – Я чувствую, как под столом Лора прижимается ко мне ногой, предлагая тихую поддержку. – И с Джейсоном там, где он находится. – У мамы дрожат губы, но она не возражает. – Джейсон там, где должен быть, но я – нет.

– Вы так давно не видели ее на льду, – вступает Лора, перехватывая тяжелый взгляд мамы. – Она должна попытаться… я хочу, чтобы она попыталась. – Она собирается по привычке опустить глаза, но вместо этого поднимает взгляд. – Думаю, Джейсон тоже хотел бы этого.

Пожалуй, впервые за год Лора произносит его имя вслух, и это производит эффект внезапно выросшего на столе дерева. Три пары изумленных глаз устремляются на нее.

Еще пару месяцев назад мы вчетвером сидели за этим столом, и она едва могла оторвать взгляд от тарелки, не говоря уже о том, чтобы произнести хоть слово. С той ночи, когда на ее глазах произошло убийство Кэла, она стала не более чем оболочкой себя прежней, и мы все беспомощно смотрели, как она усыхает день ото дня, пока от нее почти ничего не осталось. Теперь, хотя ее голос все еще робок и голова норовит поникнуть, мы видим перед собой человека, который возвращается к жизни, поборов долгую, смертельно опасную болезнь.

Раньше она не боролась.

Разумеется, поддержка Лоры весома и много значит для родителей и для меня тоже – и это относится не только к кастингу, но и к Хиту. Я не говорила Джейсону о своих планах, но обязательно скажу. И я думаю, Лора права. Он будет рад за меня.

Я не спускаю с сестры удивленного взгляда, даже когда продолжаю говорить, обращаясь к родителям.

– Я все равно буду навещать Джейсона, если меня возьмут в шоу. Конечно, не каждую неделю, как сейчас, но я обещала ему, что буду приезжать. И я никогда не нарушу этого обещания.

Я слышу вздох облегчения, вырывающийся у мамы, и ее глаза снова блестят, когда она тянется к моей руке, а я тянусь к ней навстречу.

– Он у тебя с собой? – спрашивает папа. – Твой ролик?

– Нет, – отвечаю я. – Мэгги его еще редактирует, но я обязательно покажу вам, когда он будет готов.

Папина борода дергается, и я знаю, что под этой копной расцветает улыбка.

– Думаю, нам всем не помешает снова увидеть тебя на льду.

Глава 48

Четыре месяца спустя

Когда я возвращаюсь с работы, на крыльце – никого. В декабре за пределами катка холоднее, чем на льду, поэтому я не снимаю куртку в машине – печка у Дафны… скажем так, с характером. Мэгги просматривает бесконечные видеоролики о том, как ее починить. Я близка к тому, чтобы сдаться и согласиться на попытки исправить это самостоятельно, прежде чем у нас обеих снова начнется учеба – онлайн у меня, очная у нее, – но могу подождать, пока на траве не появится настоящий иней. Впрочем, мне нравится согревающий блеск для губ, который она подарила мне на день рождения месяцем раньше.

Выйдя из машины, я плотнее прижимаю воротник куртки к подбородку, ожидая, что от ветра по спине пробежит холодок. Вместо этого теплые руки и еще более теплое дыхание обволакивают меня сзади.

– Я не видела твой грузовик, – говорю я, поворачиваясь в руках Хита и прижимаясь губами к его гораздо более холодным губам. Я дрожу по многим причинам. Он должен отвезти нас с Лорой в кино.

– Он в мастерской. – Он находит самое теплое местечко у меня под ухом, чтобы отогреть свой замерзший нос.

Я нерешительно пытаюсь отпрыгнуть назад.

– Опять? – Он не отпускает меня. Честно говоря, я не очень-то и стараюсь вырваться. – Судя по тому, какой ты теплый, вряд ли ты добирался сюда пешком. – Словно желая убедиться в этом, я теснее прижимаюсь к нему, и жар, исходящий от его груди, подтверждает мою правоту.

Он перестает выискивать самые теплые участки моего тела для обогрева своих продрогших конечностей и слегка отстраняется, чтобы поймать мой взгляд.

– Меня Гвен подбросила.

– Вот как? – Порыв сильного ветра уносит мои слова, но я не могу винить ветер за то, что так щиплет глаза.

Кроме Лоры, наши семьи медленно оттаивают в своем отношении к тому, что мы вместе. Пока достаточно первоначальных признаний; мы не хотим подталкивать друг друга к знакомству с близкими – в этом смысле больше проблем с его семьей, – потому что рана еще очень свежа. Но это не значит, что мы стали реже встречаться, так что неизбежно его мама и сестра видят меня возле их дома, как и моя семья видит его. Даже если просто выглядывают в окно, когда мы выпрыгиваем из машин или заезжаем друг за другом – обычно я забираю его, потому что грузовик частенько ломается.

Мэгги начала поиски видеоинструкций и для его починки. Правда, Хит сказал ей, что это безнадежно.

Но чтобы его сестра привезла его ко мне домой… у меня нет слов.

– Она заставила меня тащиться пешком по подъездной дороге, но…

Я снова целую его, улыбаясь прямо в его раскрытые губы. Она могла бы высадить его хоть за милю, и все равно я бы торжествовала. То, что Гвен по своей воле приблизилась к моему дому или моей семье, – уже большое дело, и Хит это знает.

Когда я наконец позволяю Хиту глотнуть воздуха, он тоже ухмыляется, и не только от нашего поцелуя. Я обвиваю его шею руками.

– Думаю, сейчас я счастлива.

– Неужели?

Я киваю.

– А ты?

– Ты всегда делаешь меня счастливым. – Он притягивает меня ближе. – Хочешь быть еще счастливее?

Я смеюсь и начинаю его отталкивать, не ожидая, что он отпустит меня так легко, но получается именно так. Когда я бросаю на него несколько удивленный взгляд, его щеки пылают ярче, чем если бы только от холода.

– Я только что уложился в дедлайн. Теперь я официально зачислен в колледж Говарда. Занятия начнутся на следующей неделе и… Эй. Эй. – Он берет мои щеки в ладони, успевая поймать скатившуюся слезу. – Это же просто общественный колледж. Они были просто обязаны принять меня.

– Но для этого ты должен был захотеть туда попасть. – У меня вырывается булькающий смешок. – И ты захотел.

– У меня нет специальности. Я до сих пор не знаю, чем хочу заниматься.

– Но теперь ты очнулся, не так ли? – Я мысленно возвращаюсь к тому разговору, что мы вели несколько месяцев назад у пруда Хэкмена.

– Да, – говорит он. – Думаю, что да.

Я обнимаю его, и он скользит руками к моей талии, отрывая меня от земли, чтобы поцеловать. У меня кружится голова, но это не имеет ничего общего со страхом высоты. Еще мгновение – и он опускает меня на землю.

– Официально мое время истекло. – Он кивает на мой дом. – Лора последние пятнадцать минут торчит у окна, высматривая тебя. Думаю, может, пришло по почте то, чего ты ждешь? – Я округляю глаза. – Беги. – Хит улыбается, пряча руки в карманы. – Пока она не послала за тобой ту птицу.

Я шагаю к крыльцу и оборачиваюсь.

– Пошли со мной?

Он смотрит на меня, потом на мой дом. Он уже бывал у нас на крыльце и однажды даже заходил внутрь, когда дома была только Лора. Я думаю, что моя семья, наверное, готова к встрече с ним, но Хит тоже должен быть готов.

Пока нет, но это непременно произойдет.

И я знаю, что он стоит того, чтобы его ждать, как бы долго ни длилось ожидание.

Я отдаю ему ключи от Дафны, чтобы он мог насладиться хотя бы тем теплом, что выдает ее печка, и обещаю вернуться скоро, как только я смогу.

Лора караулит меня прямо у двери. Она протягивает мне конверт, прежде чем я успеваю снять куртку. Дакки перелетает с ее плеча на книжный шкаф, потому что она не перестает подпрыгивать.

– Это оно?

– Да. – Она сжимает кулаки под подбородком, а я смотрю на письмо в моих руках. Трудно представить себе большее счастье, чем видеть настоящую улыбку на лице Лоры – ту, к которой я все еще привыкаю, – или знать, что Хит ждет меня во дворе. За спиной Лоры появляются наши родители – их улыбки более робкие, но не менее искренние, пока они ждут, чтобы я открыла свое будущее.

Я улыбаюсь, прежде чем вскрываю конверт.

Благодарности

«Там, за моим окном, за кустами ежевики, которые сверкают серебром в лунном свете, Джейк ждет меня под широкой кроной нашей плакучей ивы».

Это первая строка короткого рассказа, из которого впоследствии вырос роман «Даже если я упаду». Я написала его еще в 2015 году, откликаясь на предложение моих давних партнеров-критиков, Сары Гиллори и Кейт Гудвин, придумать летнюю историю любви. Тот рассказ в семьсот слов разросся и сильно изменился с тех пор, как я впервые представила Брук и Хита, и он никогда не стал бы книгой, которую вы только что прочитали, если бы не помощь и поддержка со стороны очень многих людей.

Мои первые слова благодарности всегда обращены к моему литературному агенту, Ким Лионетти. Кажется, я послала тебе дюжину идей будущего романа, когда ты начала подталкивать меня вперед вопросом «Что дальше?», и я так рада, что ты увидела потенциал в этой истории, в то время как я сама еще не знала, что из нее может получиться. Спасибо, что всегда направляешь меня в нужную сторону. Не могу дождаться, когда ты укажешь, куда мы двинемся дальше!

Я благодарна моему редактору Наташе Уилсон. Я не колебалась ни секунды, когда мне дали возможность поработать с тобой еще над двумя книгами – я бы сделала и десять! Ты видишь душу моих книг и персонажей и никогда не позволяешь мне «пройтись по верхам» тяжелых переживаний. Спасибо, что высвечиваешь лучшее в моем творчестве.

Мне посчастливилось работать с удивительной командой Inkyard Press и Harper Collins Children. Моя глубокая благодарность вам, Шара Александер, Лаура Джанино, Линетт Ким, Мередит Барнс, Эмер Флаундерс, Андреа Паппенхеймер и команда отдела продаж Harper Children, Джиджи Лау (спасибо за еще одну красивую обложку!), и всем, кто сыграл свою роль в поддержке этой книги. Я так рада быть частью вашей дружной семьи.

Отдельная благодарность моим партнерам по критике, Саре и Кейт. Эта книга в прямом смысле слова не родилась бы без вас двоих.

Спасибо моим друзьям из авторской группы AZYA. Вы – потрясающие: Стеф, Кейт, Келли, Сара, Мэллори, Трейси, Нейт, Дасти, Мэри, Шонна, Пол, Райан, Джоанна и все Эми. Нас слишком много, чтобы назвать всех, но я люблю вас, ребята!

Я никогда не устану благодарить своих родителей, Гэри и Сьюзан Джонсон. Мама, спасибо за все те часы, что ты посвятила моему обучению чтению, когда моя учительница во втором классе сказала, что я отстаю. Папа, спасибо тебе за бесконечные коробки книг, которые ты приносил мне каждую неделю, когда я перечитала всю домашнюю библиотеку.

Спасибо моим братьям и сестрам, Сэму, Мэри и Рейчел. Я все время думала о вас троих, пока писала эту книгу. Рейчел, ты слишком молода, чтобы помнить, но мне нравилось возвращаться к тем летним дням, когда мы все вместе рыбачили и купались в пруду Хэкмена.

Спасибо моей семье, Джилл, Россу, Кену, Рику и Джери, всей семье Депью, Нейту – потому что вы были моей семьей на протяжении многих лет, – тетям, дядям и кузенам, с которыми я не так часто вижусь, особенно с Брук, на этот раз по понятным причинам.

Всем моим племянницам и племянникам, Грейди, Рори, Сэди, Гидеону, Эйнсли, Айви, Декстеру и остальным. Быть вашей тетей – мое любимое занятие в этой жизни.

Я благодарна моей подруге, бывшему сотруднику исправительных учреждений, Джилл Портер, спасибо тебе за ответы на мои бесчисленные вопросы. Любые ошибки и неточности – на моей совести.

Не знаю, прочтете ли вы это, но спасибо вам, мой школьный учитель резьбы по дереву, Майк «Мистер Д.» Дробицки. Я никогда не сделала ничего столь же прекрасного, как изделия отца Брук в этой книге, но вы наверняка можете похвастаться шедеврами.

И спасибо всем читателям, блогерам (большой привет Кристи из BookCrushin и Нэнси из TalesOfTheRavenousReader, «Сказок ненасытного читателя»), букстаграмерам и библиотекарям, которые подарили моим книгам столько любви. От всего сердца благодарю вас.

Примечания

1

1 миля = около 1,61 км. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Иезавель – жена израильского царя Ахава (IX век до н. э.). Имя Иезавели стало нарицательным для порочных женщин – гордых, властолюбивых и тщеславных, богоотступниц.

3

Ковингтон – город в североамериканском штате Кентукки, на реке Огайо.

4

Ледозаливочная машина Zamboni. Названа в честь ее изобретателя, Фрэнка Замбони (1901–1988).

5

Род североамериканского орешника.

6

Американская группа, играющая южный рок.

7

Халк – вымышленный персонаж, супергерой-мутант комиксов издательства Marvel Comics.

8

DC Comics – одно из крупнейших и наиболее популярных издательств комиксов. Издательство было куплено компанией Warner Bros. Entertainment в 1969 году.

9

«Золотой лед» (англ. The Cutting Edge) – романтическая комедия Пола Майкла Глейзера о богатой избалованной фигуристке.

10

Walmart – крупнейшая в мире розничная сеть, в которую входят гипермаркеты и универсамы, продающие продовольственные и промышленные товары.

11

Comic-Con (англ.) – фестиваль гик и поп-культур: комиксов, кино, игр, аниме и смежных тем.

12

Около 14,5 км/ч (1 миля = прибл. 1,6 км).

13

Musclecar (англ.) (досл. «мускулистый автомобиль») – класс автомобилей, существовавший в США в середине 1960-х – середине 1970-х годов. Типичный маслкар – двухдверный седан с 8-цилиндровым двигателем большого объема и мощности и задним приводом.

14

Гавайский народный танец.

15

350 °F соответствует примерно 180 °С.

16

40 футов = прибл. 12 м; 40 миль = прибл. 64 км.

17

Агорафобия – дословно переводится как «боязнь рынков»; сложная фобия, проявляющаяся в виде боязни открытых пространств, больших скоплений людей, перехода широких улиц и площадей, пребывания в местах, которые невозможно покинуть быстро и незаметно для окружающих, и т. д.

18

Вилли Нельсон (род. 30 апреля 1933 года) – американский композитор и певец, работающий в стиле кантри; уроженец Техаса.

19

Танец, в котором тело удерживается на месте, кроме плеч, которые быстро двигаются туда и обратно.

20

Дословно: Не хватит мейкапа всего мира.

21

Конкурс за звание лучшего визажиста, устраиваемый компанией NYX.

22

Около 0,90 м (1 фут = 0,3048 м).

23

Плательная и рубашечная ткань.

24

Закуска мексиканской кухни, в основе которой лежат чипсы из кукурузной тортильи с различными добавками (в т. ч. с сыром).

Content

Эбигейл Джонсон
Даже если я упаду

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Благодарности

Примечания