Ричард Левинсон

Всемирная история сексуальности

Глава 1

Вначале была женщина

Половой инстинкт — является одним из самых сильных животных инстинктов у человека. Если мы изберём эти слова для того, чтобы открыть то, что в первую очередь является изучением культурных и социальных аспектов половой жизни человека на протяжении всей истории, мы не намерены заранее обозначать половую жизнь человека как нечто унижающее достоинство и «животное». Это предложение просто выражает тот факт, что животные перенесли формы и привычки своей половой жизни на относительно продвинутую стадию эволюции, к которой люди мало что добавили.

Простое и знакомое сравнение прояснит наше значение. Единственный естественный инстинкт, сопоставимый по интенсивности с сексуальным, — это чувство голода. Теперь человек, действительно, менее разборчив, чем многие животные; он в определенных пределах всеяден, как собака и свиньи. Тем не менее, есть одно четко выраженное различие: ни одно животное не вышло за пределы самого грубого способа приготовления пищи: разорвать ее и, возможно, ещё больше смягчить. С другой стороны, человек, даже самый примитивный, готовит себе еду на огне — ориентир, едва ли не менее важный, чем артикулированная речь.

В области секса нет такой важной разницы, как эта. Половая жизнь животных ни в коем случае не «дикая»; во многих отношениях у животных секс более упорядочен, чем у людей, и полностью соответствует их моральным стандартам. Многие животные моногамны и образуют семейные ячейки-союзы из супругов, детей и родителей. Конечно, в животном мире есть небрежные матери, и есть ещё более необязательные отцы; но, вообще говоря, забота о потомстве у животных очень развита — часто настолько заметна, что сводит видимую роль полового инстинкта к роли предварительного размножения и сохранения вида.

Самец в сексуальных отношениях обычно более агрессивен, чем самка в, но изнасилование, насилие, спаривание против воли партнера женского пола является физиологической невозможностью: только один вид пауков разделяет с человечеством эту сомнительную привилегию[1], к которой законодатели и суды так болезненно относились на протяжении всей человеческой истории. Именно по этой причине спариванию в животном мире обычно предшествует любовная игра, танцы, ухаживание или флирт, в ходе которого животные демонстрируют самые яркие и привлекательные цвета, которыми их наделила природа. Теперь мы знаем, что в случае многих птиц эта любовная игра следует точному ритуалу.[2]

Ухаживание часто сопровождается сценами ревности. Завоеванию самки предшествуют поединки с соперниками или, по крайней мере, угрожающие сцены. В эту область человек также привнёс мало нового. Точно так же сексуальные аномалии, соответствующие почти всем формам человеческого извращения, происходят в животном мире. Короче говоря, в половой жизни homo sapiens нет ничего особенного. Если это правда, что он, из всех живых существ, является последним «венцом творения» на земном шаре, то мы должны признать, что Природа оставила для него почти всё то же, чем она наделила другие виды. Лишь в одном отношении «образчик животных» выделяется: он объединяет в себе множество атрибутов, иначе свойственных одному виду животных.

Ева восходит из Земли

Сколько из этого разнообразия было даровано человеку в его колыбели? Какие из его хороших и плохих качеств были его изначально, а какие он развивал и приобретал позже? На этот вопрос трудно ответить, потому что мы действительно ничего не знаем о сексуальной жизни человека на первых этапах его эволюции. Даже часто очень трудно сказать, когда какой-либо фрагмент скелета обнаруживается в Европе, Африке, на Яве или в Китае, будь то мужчина или женщина.

Первая доисторическая «женщина», которая восстала из земли, знаменитая Красная Леди Павиланда — скелет, вымазанный красной охрой, который был найден в Уэльсе в 1823 году — позже оказалась мужчиной; в любом случае, «Красная Леди» больше не считается слишком уж старой.

Итак мужчины и женщины жили вместе в доисторические времена — будь парами или в больших группах, в неограниченной сексуальной распущенности или в соответствии с какими-либо нормами права, была ли женщина высоко или низко оценена в тогдашней общественной иерархии — ответы на все эти вопросы, насколько они относятся к гоминидам, возможно, полмиллиона лет назад, и должны оставаться предметом гипотез или, скорее, чисто догадок.

Если кто-то хочет иметь твердую почву под ногами, небезопасно возвращаться назад дальше, чем на 20 000 лет или около того. Наши первые определенные знания о половой жизни человека получены не из костей, а из представлений о человеческой форме, обычно о женщинах. Наши знания об этом сравнительно недавние. Только к концу XIX века на юге Франции были обнаружены определенные статуэтки, очевидно предназначенные для изображения людей. Художественно и технически они были гораздо грубее, чем изображения животных, которые уже были обнаружены в пещерах на юге Франции и на севере Испании; но они, несомненно, должны были представлять фигуры людей и обычно женщин.

Венера из Брассемпуи

Статуэтки в основном имеют размер и объем руки, хотя многие даже меньше. В этом узком пространстве доисторические скульпторы создавали целые женские тела; женщин с большими, висячими грудями, непропорционально широкими бедрами, выпуклыми животами и ярко выраженными половыми органами, таким образом, предавая явное удовольствие подчеркивать сексуальные мотивы. Лицо едва обозначено, за исключением одного случая, изящной головы девушки из слоновой кости, которая была обнаружена на самом первом месте, «Гроте папы» в Брассемпоу, недалеко от Байонны.[3] Особая роскошь нижних частей тела была ещё более заметна во второй важной находке, сделанной в Гротах Гримальди около Ментона, и, следовательно, анатомы сначала предположили, что женщины этого возраста страдали от стеатопигии или чрезмерной жирности ягодиц.

Французские ученые в иронической манере дали этим статуэткам родовое название «Венера» после Венера Милосской, хотя не было найдено ни малейшего доказательства того, что они представляли собой богинь любви или богинь плодородия. Но вскоре это имя завоевало популярность и стало регулярно использоваться археологами к лету 1908 года, когда была сделана самая впечатляющая из всех подобных находок.

В небольшом местечке под названием Виллендорф, на берегу Дуная, примерно в тридцати милях вверх по течению от Вены, рабочий, занятый на строительстве железной дороги, обнаружил маленькую фигуру из красноватого камня. Он думал, что это просто уродец природы, случайное образование, которое выглядело как человек, и собирался отбросить его в сторону; но, к счастью, три археолога, оказавшиеся на месте происшествия, спасли его. Несмотря на то, что фигура лежала только на поверхности или около того под землей, образование скал и останков доисторических животных, обнаруженных в одном и том же слое, убедительно показало, что это была часть палеолитической скульптуры, датируемая тем же самым возрастом, что и находки во Франции или, возможно, по мнению некоторых экспертов, ещё раньше. Во многих специализированных работах и даже в ещё большем количестве путеводителей «Венера из Виллендорфа» по-прежнему фигурирует как самое старое из существующих изображений человека. Сегодня любопытным приходится довольствоваться видом гипсового слепка этой первобытной Евы, потому что оригинал заперт, в безопасности от света и перепадов климата, в Музее естественной истории в Вене.

Венера Виллендорфская

Этот самый старый (на сегодняшний день) из всех женских портретов — фигура из пористого песчаника, высотой в одиннадцать сантиметров. Он был вымазан красной охрой, следы которой всё ещё видны, но в остальном он такой же, каким его изваял его автор около 20 000 лет назад каменным скребком и долотом. Как и французские статуэтки, австрийская Ева голая; она ничего не скрывает. Невозможно улучшить описание, данное в его первом докладе одним из его первооткрывателей: «Она представляет собой толстую, раздутую женщину с большими молочными железами, заметным животом и полными ногами и бедрами, но на самом деле не стеатопиготными. Она увеличенного размеры по сравнению сВенерой Брасемпуй. Как и на этом рисунке, четко обозначены малые половые губы. Презумпция стеатопигии, которую привели эксперты к тяжелым бедрам французской фигуры (которая очень сильно повреждена), не является подтвержденной. Волосы обозначены выпуклой спиральной полосой, проходящей вокруг черепа; скульптор совсем не беспокоился о лице; особенности — глаза, нос, рот, подбородок, уши — обозначены не так сильно, как указано. Руки непропорционально малы, а предплечья и кисти выражены только неглубокими полосками рельефа над грудью. Колени очень высоко развиты; голени схожи с телячьими, но сильно ракурсированы, стопы вообще опущены. Вся фигура показывает, что художник обладал превосходным художественным владением человеческой формы, но что он сознательно переоценил те части, которые касаются репродуктивной функции, и смежные части, при этом недооценивая остальное с помощью техники, всё ещё используемой сегодняшними карикатуристами.[4] Неудивительно, что, хотя они назвали ее Венерой, мужчины с ужасом смотрели на эту прародительницу. До этой даты люди представляли себе доисторическую Еву, как очаровательную красавицу. Каждый век изображал ее по своему вкусу. В канун раннего Средневековья, на который по-прежнему влиял римский идеал красоты, этот идеал был довольно широким и тяжелым. В готический период она была чрезмерно стройной, с соблазнительными глазами и театральными позами. В эпоху Возрождения она была женщиной великодушной, с высокой грудью и симметричными пропорциями, почти всегда слишком благородной, чтобы выполнять свою миссию. Но никогда не было никакой формы искусства, реалистичной или стилизованной, создавшей такую чудовищную женщину, как Венера Виллендорфская. Независимо от того, была ли она создана для отправления религиозного культа или нет, она была работой художника, способного наблюдать, хотя он занимался не столько портретом, сколько типом женщины. Если этот тип имел даже самое отдаленное сходство с идеалом красоты своих современников, половая жизнь в эпоху палеолита, должно быть, была довольно неэротичной, поскольку эта Венера была не более чем кусочком жира и, безусловно, далеко не привлекательна для любого мужчины; не символ плодородия, но матрона, деформированная деторождением. Эта подлинная доисторическая реликвия была сексуально отталкивающей, даже по сравнению с репеллентными реконструкциями антропологов неандертальской женщины или другими воображаемыми «недостающими звеньями».

Однако при ближайшем рассмотрении даже это представление предполагает, что палеолитический мужчина не рассматривал женщину как чисто детородную машину; что даже эта женщина пыталась сделать себя привлекательной. Она носит браслеты на обеих руках, и некоторые следы на голове, кажется, означают какое-то украшение — возможно, некоторые археологи думают, что её капюшон был отделан мидиями, как это было найдено на похожих изображениях из Восточной Европы. Также вероятно, что Венера из Виллендорфа представляла собой исключительно непритязательный местный тип — и не обязательно австрийский. Вполне возможно, что эта упитанная дунайская Венера была импортирована с Востока. Некоторые из представлений о женской форме, которые были найдены с тех пор в других частях Европы, гораздо более привлекательны, и это, вероятно, связано не только с художником, но и с женщинами, которые служили ему в качестве моделей, и прежде всего с мужским вкусом, который тучности предпочитает пропорции и изящество. Две француженки, исследующие Рок-о-Сюрсьер в Эгль-сюр-l'Англин, во французском департаменте Вьены, недавно обнаружили барельеф трех женщин, классические линии которых не будут неуместны на картине Ренуара или статуе Майоля.

Культ женщины

Только одна особенность является общей для почти всех палеолитических представлений: все сексуальные характеристики женщины — не только второстепенные черты, такие как грудь, широкие бедра и изогнутый таз, но также первичные органы изображены на многих скульптурах и барельефах, и с полной анатомической верностью, хотя иногда и более четко, чем в природе. В любом случае, Гора Венеры подчеркнута. В стилизованных изображениях — и некоторых из палеолитических женских изображений, таких как Венера Леспугская, очень стилизованы — это становится треугольником, образованным складкой живота и контурами бедер. Именно этот треугольник, а не длинная трапеция, которую сегодняшние подростки рисуют на стенах, является популярной женской половой характеристикой, кунном, мужчины каменного века.

Одной из причин удовольствия, которое мужчины явно находят на этих сексуальных фотографиях, может быть отсутствие возможности увидеть эти органы в реальной жизни. Среди мужчин и женщин Ориньякского периода[5], в котором было создано большинство этих работ, не было нудистов. Холодные ветры, если не ханжество, заставляли их одеваться. Неблагоприятный климат позволял им покидать свои извилистые пещеры только в течение нескольких месяцев в году, когда они отправлялись на охоту; женщины, скорее всего, ещё реже проявляли себя вне их границ. Поэтому зрелище обнаженной женщины было для мужчины необычным опытом.

Из того факта, что мужчины интересовались сексуальными особенностями женщин, не следует, что тогдашняя половая жизнь была грубой и распущенной.

Эротическая сцена.

Гравировка на кости из пещеры Истуриц,

Ю. Франция. Палеолит.

Самое старое известное изображение любовной сцены — рельеф в пещере Лауссела (раньше ошибочно считалось изображением рождения) показывает мужчину и женщину, спаривающихся в дружеских отношениях. Более поздняя картина, нацарапанная на кости, обнаруженная в гроте Истуриц на крайнем юго-западе Франции, показывает эротическую карикатуру, которая также указывает на то, что любовная жизнь в каменном веке была вполне респектабельной. На нем изображен мужчина с поднятыми руками с просящими и тоскующими глазами, смотрящими на обнаженную женщину, которая вовсе не является образцом красоты. Чтобы это значение было совершенно ясным, на бедре женщины выгравирована стрела. Здесь нет насилия, нет распущенности — скорее, это комично преувеличенное обожание женской формы, которая, действительно, представлена в гораздо более здравом отображении, чем у ее обожателя, лицо которого демонстрирует изобилие глупости, тревоги и желания. Короче говоря, мужчина «снят». Это прототип эротического мультфильма: женщина — победительница, мужчина — вечный дурак.

Эти графические сообщения о сексуальной жизни в каменном веке, несомненно, односторонние; их авторы, понятно, мужчины. Если бы женщины передали нам свой опыт и свои взгляды на свою половую жизнь, картина могла бы выглядеть совсем иначе. Эта односторонняя природа источников, несомненно, является недостатком, который проявляется не только в доисторические, но и в самые современные времена. История половой жизни, которая, насколько это возможно, основана на современных документах, неизбежно представляет собой историю женщин, видимую глазами мужчин. Мужчины идеализируют женщину и искажают ее; они всегда склонны представлять себя как более слабого партнера в сексуальных отношениях именно потому, что они более желающие; они ищут и требуют, в то время как женщина соглашается и позволяет. Они фиксируют героические поступки, совершенные ими самими для женщины и для общества, но гораздо реже они устанавливают круг работ, которые на всех этапах цивилизации женщины выполняли для мужчин. Это придает даже самым ранним художественным проявлениям человечества аспект женского культа.

Однако, вероятно, было бы весьма ошибочно приписывать слову «культ» какое-либо религиозное значение. Реакция против материалистических воззрений XIX века привела к попытке во главе с Рейнахом[6] и Фрейзером[7] вкладывать все ранние представления, в которые вступал пол, с магически-религиозным значением. Даже такие однозначные знаки, как треугольник куннуса или стрелка на любовной сцене в Истурице, интерпретировались как магические символы. Любое женское изображение, которое висело на шее, должно было быть амулетом. Статуэтки полных Венер должны были быть религиозными культовыми символами плодородия,[8] или, возможно, богинями семейной жизни, просто потому, что некоторые статуэтки такого типа были обнаружены перед очагами на юге России.

Но поразительной особенностью палеолитических изображений женщин является именно их полная концентрация на половом аспекте, в отличие от репродуктивного. Многие женщины действительно выглядят так, как будто они были беременны, но ни одно изображение матери и ребенка, ни «Мадонны», не сохранилось с этой эпохи. Художники каменного века не интересовались идеей размножения, что вполне естественно, поскольку люди этого возраста были охотниками, а охотники обычно не придают большого значения многодетным семьям. Охотничьи угодья были, правда, богаты в поздний ориньякский период; когда изобиловали большие стада диких лошадей, и конина, вероятно, составляла основную часть рациона мужчин[9]. Тем не менее, ни одно из многочисленных графических изображений этого периода не демонстрирует особого интереса к детям.

Следующий век, магдалианский, был ознаменован проблеском культуры. Это эпоха великих наскальных рисунков. Материально, однако, это было трудное время для человечества. Климат стал холоднее, растительность была скуднее, охота на крупную дичь — менее полезна. Люди теснились в своих пещерах и землянках ближе, чем когда-либо, и реже выходили на открытый воздух. Однако нечего предполагать, что в отношениях между мужчиной и женщиной произошли какие-либо решительные изменения; социальное положение женщин также, похоже, заметно не изменилось. После того, как мужчина изобрёл копье и (несколько тысяч лет спустя) лук и стрелу и, таким образом, смог охотиться на крупную дичь, экономическая роль женщины стала вторичной. Она отвечала за овощную диету, которая всё ещё была необходима для дополнения мяса, которое мужчина приносил домой. Эти обязанности, особенно связанные с воспитанием семьи, были такими же трудными, как и охота, и не без опасности со стороны лесных зверей, но им не хватало героики и драматических действий. Художники эпохи Магдалины, которые нарисовали так много детально отображённых сцен охоты, не оставили нам ни единого изображения работающих женщин.

Самая ранняя картина, которая может представлять женщину не как сексуальный объект, а как работающую личностьь, датируется эпохой, известной археологам как мезолит или средний каменный век, около 16.000 г. до н. Северная Европа была к тому времени покрыта льдом, и люди двинулись на юг, и именно с юга приходит этот любопытный документ: он был обнаружен в искусственной пещере в провинции Валенсия на юго-востоке Испании. На нем изображена человеческая фигура, стоящая на гениально сконструированной веревочной лестнице и собирающая мед из гнезда пчел в корзину. Фигура неестественно стройная, стиль довольно африканский. Скорее всего, это женская фигура; но мнения по этому вопросу расходятся.

Семена и фрукты

Большие изменения в обществе, которые привели к далеко идущим последствиям для сексуальной жизни, начались, когда климат изменился, и Европа постепенно стала свободной ото льда. Геологи назвали конец последнего ледникового периода около 12 000 г. до н. э. Эпоха охотников закончилась. Большие звери погибли на морозе или мигрировали в другое место. Постепенно, однако, люди пришли к пониманию, что они могут прокормить себя, не стреляя или нанося удар каждому зверю, который попадал в их радиус действия. Скотоводство заменило охоту. Теперь скотоводы должны были наблюдать, сколько времени проходит между оплодотворением скота и рождением потомства.

Поскольку скотоводства само по себе было недостаточно для поддержания жизни в большинстве районов, людям приходилось работать над добычей других съедобных плодов земли. Мы не знаем, что это были за люди, которые изобрели устройство, для посадки зёрен диких растений в землю, чтобы производить больше зерна. Считается, что рис впервые был выращен в юго-западной Азии, и вскоре после этого в долине Нила стал выращиваться ячмень. Посев земли привлек внимание к процессу размножения. Именно тогда человек полностью осознал концепцию плодородия, что обычно странно для народов-охотников. Они поняли, что рождаемость не была какимм-то автоматическим процессом; этому процессу должны были помочь природа, небо и земля, но сначала должно было быть зерно. Человек способен продвигать и в определенной степени регулировать оплодотворение. Как и в случае с растениями и животными, размножение человека, вероятно, было чем-то весьма похожим. Не нужно было много учиться, чтобы прийти к такому выводу. Тем не менее, если кто-то хотел иметь здорового ребенка, было бы хорошо определить, чтобы погода в ночь зачатия была правильной, учитывать в этот период небесные знаки и влияние луны и звезд. Большая семья считалась небесным благословением и была очень желанной, поскольку сельское хозяйство требовало много рабочих рук.

Совершенно очевидно, что женщины с самого начала принимали очень большое участие в этой новой работе на земле. Даже если доисторические народы не возлагали сельское хозяйство полностью на женщин, как отсталые племена нашего времени, все же женщины должны были выполнять большую часть работы по сеянию; сбор спелых плодов, возможно, был работой мужчины.

Помимо этого тяжелого труда на полях, женщины вскоре должны были выполнить ещё одну функцию. Поскольку животных больше не было — а в более теплом климате меха были, во всяком случае, неприятно тёплыми — человек должен был придумать для себя другой тип одежды. Сначала одежда, вероятно, была изготовлена путем адаптации процесса плетения корзин, который уже получил широкое развитие. В качестве материала использовались шерсть, овечья шерсть и лен. Даже после открытия шпинделя, который производил более ровную нить, это был очень тяжелый труд; и это легло исключительно на женщин.

Jus Matemum и Patria Potestas [10]

Чрезвычайно важная экономическая роль, которую сыграла женщина в формировании нашей цивилизации, была отчасти ответственна за одну из самых смелых и самых противоречивых сексуальных теорий прошлого века: доктрину jus matemum[11]. Согласно этой теории, люди изначально жили в полной неразберихе, и, поскольку никто не знал, кто был отцом какого-либо ребёнка, единственными определенными физическими отношениями были отношения между ребёнком и его матерью. Следовательно, матерей и женщин в целом высоко ценили. Они также были политически доминирующим классом. Гинекократия была оригинальной политической формой среди всех народов древности. Лишь постепенно, после продолжительной борьбы, возникла новая форма человеческого сосуществования — моногамная семья. Теперь стало известно, к какому отцу принадлежат дети, и, таким образом, мужчина стал доминирующим партнером в сексуальном партнерстве, семье, племени, государстве. Jus paternum заменил jus matemum.

Подобные теории были выдвинуты прежде, в частности французским миссионером — иезуитом Лафито[12], который нашел практическую форму jus matemum среди североамериканских индейцев в начале XVIII века. Эти теории, однако, получили немного учеников, поэтому, когда в 1861 году швейцарский юрист Иоганн Якоб Бахофен опубликовал свою фундаментальную работу о Das Mutterrecht (jus maternum), его взгляды перешли к новому, очень важному открытию. Книга вышла в удачный момент. Это была эпоха, когда многочисленные открытия пробудили очень острый интерес ко всему, что связано с предысторией, и к общей решимости пересмотреть все теории о прошлом развитии природы и человечества. Прошло два года после публикации «Происхождения видов» Дарвина и первого великого критического анализа общества Марксом; повсюду, в физике, в химии, в медицине основы устоявшейся власти ломались.

Бахофен казался более надежным авторитетом, потому что лично он не был революционером. Тем не менее, созданная им теория имела характер разрушить один из столпов существующего общественного порядка — веру в естественное превосходство мужчины над женщиной.

Бахофен отрицал, что природа каким-либо образом предопределила мужчину стать правителем семьи. Естественное право принадлежит женщине, и в прошлом она доказала, что знает, как это право использовать. Мужчина был узурпатором. Бахофен не сожалел об этом развитии; напротив, он расценил это как аванс. Тем не менее он считал необходимым дать мужчине урок истории, показать ему, что он не всегда был хозяином и даже не был хозяином сегодня везде. Там, где мужчины ещё были близки к природе, управляло тело, и тело было женское. Только когда победил дух, мужчина достиг господства.

По сути, эта теория была очень лестной для мужского пола, но она не повысила его престиж, поскольку правителя, который не всегда был правителем, можно будет выселить снова. Сначала Бахофен был вынужден сформулировать свою теорию, прочитав отрывок у Геродота, в котором говорится, что среди ликийцев мужчины берут фамилии своих матерей, а не отцов. Бахофен собрал некоторые дополнительные данные из древности и из некоторых «примитивных» народов современности, среди которых номенклатура и наследство проходят по материнской линии. Но в целом его взгляды основывались на философских и общекультурно-исторических соображениях. Однако после того, как вопрос был открыт, его теории получили мощное подкрепление от британских и американских писателей. Самый богатый материал был предоставлен американским этнологом Льюисом Н. Морганом, который наблюдал за переходом от системы, основанной на jus maternum, к системе jus paternum, происходящей среди индейцев — ирокезов[13].

Подкрепленный идеями Бахофена, Морган разработал систему «закона» пола и семьи первобытных народов[14], которая, казалось, разрешила все загадки в этой области, и установила градацию половых отношений как для доисторического человека, так и для выжившего «дикаря» народов. Только в первобытной орде половая распущенность была правилом; в организованных охотничьих племенах половая жизнь уже была строго регламентирована. Каждое племя было разделено на группы, и мужчины любой группы могли жениться только на женщине из другой группы; но брак был коллективным, а не индивидуальным. Поскольку не было известно, кем был отец, мать оставалась решающим фактором во всех вопросах семейных отношений и наследования. Только когда производство настолько развилось, что два человека, мужчина и женщина, могли содержать себя экономически, путем разведения скота и ведения сельского хозяйства, без постоянной необходимости помощи со стороны своих соплеменников, семья распалась и стала моногамной единицей. Таким образом, моногамия шла рука об руку с развитием частной собственности.

Поскольку мужчина стал экономически более активным и более сильным партнером, женщина попала под его доминирование сексуально и в других отношениях. Она стала «его» женщиной со всеми сервитутами, которые правитель может навязывать своим подданным. Теперь она существует только для него. Неверность со стороны женщины подвергается самым суровым наказаниям, отказу от участия или даже смерти, в то время как мужчина оставляет за собой право вступать в половые отношения с другими женщинами и во многих странах сохранять несколько женщин в качестве постоянных спутниц в той мере, в которой это было разрешено его средствами. Естественное превосходство женщины — естественное, потому что она более тесно связано с потомством — наследуется искусственно, как неестественное первенство мужчины.

Теории эволюции Бахофена и Моргана особенно приветствовались в «прогрессивных» научных кругах. Социалисты сделали jus matemum частью своего катехизиса. Маркс читал Моргана с энтузиазмом; Энгельс[15] и его ученик Бебель[16] популяризировали теории американского этнолога и использовали их в качестве оружия в своей кампании за освобождение женщин, хотя условия жизни первобытных народов оказывали лишь слабую поддержку делу равенства прав в современном обществе или тем более в социалистическое государство будущего.

Но в то время как эти теории стали обычным местом «образованного» общества, специалисты воспитывали всё более тяжелую артиллерию и совершали одно за другим нарушения в этой искусственной доктринальной структуре. Это следы Jus Matemum должны быть найдены среди многих примитивных современных народов, а также у народов древности, особенно в Греции и Риме, что не вызывает сомнений. Но нужно различать «матрилинейный» и «матриархальный» строи. То, что происхождение прослеживается через мать, — это не доказательство того, что женщина была правителем семьи, а тем более племени. Если посмотреть на массу археологического и этнологического материала, чистая матриархатность представляется скорее исключением, чем правилом. Там, где женщины действительно были признаны правителями, за ними обычно стоял мужчина, который пользовался эффективной властью; если не муж женщины, то ее брат.

Но ещё менее уверенным оказалось предположение, что мужчины изначально жили в сексуальной распущенности. Никто не знает, каково было положение в доисторические времена, но аналогии среди выживших первобытных народов показывают, что моногамия является практикой именно в самых примитивных полчищах, которые обладают только остатками племенной организации[17]. Это неудивительно; моногамия обычна для человекообразных обезьян — хотя можно сказать, что формы социального существования среди них, ближайших предполагаемых родственников человека, настолько разнообразны и настолько взаимно противоречивы, что единственное безопасное обобщение состоит в том, чтобы сказать, что обобщения невозможны.[18]

Так и сегодня с нашими взглядами на первобытное человеческое общество. Таблицы Закона, которые, как думала наука, установили сто лет назад, были разрушены, и пока на их месте нечего ставить. Исследование частного разрушило универсальную картину. После столетий кропотливых исследований ученые стали более разобщенными, более скептическими, чем когда-либо. Один из ведущих современных специалистов по вопросам секса, Бронислав Малиновский из Лондона, однажды подытожил позицию в следующих словах: «Как член «внутреннего кольца», я могу сказать, что всякий раз, когда я встречаю миссис Селигман или доктора Лоуи, или обсуждая вопросы с Рэдклиффом — Брауном или Кребером [всеми высокопоставленными специалистами], я сразу же осознаю, что мой партнер ничего не понимает в этом вопросе, и я обычно заканчиваю ощущением, что это также относится и к мне. Это относится ко всем нашим сочинениям о родстве и полностью взаимно».[19]

Глава 2

Муж твой господь и господин

Доисторические люди являются для нас анонимными представителями вида. Чтобы отличить их, мы называем их в честь мест, в которых следы их существования были впервые обнаружены. Мы используем геологическое расслоение этих мест, анатомические характеристики ископаемых костей, степень совершенства орудий и стиль картин, в качестве наших руководящих принципов для воссоздания приблизительной хронологии, которая не может быть точной с точностью до нескольких тысяч года. Все более точное должно основываться на смелых гипотезах. Но люди, которых мы помещаем в эти хронологические таблицы, остаются спектральными очертаниями; в них всегда есть что — то абстрактное.

История начинается только тогда, когда появляются имена, которые устная или письменная традиция придает конкретным лицам. Хотя имена могут быть менее достоверными, чем ископаемый скелет какого — то доисторического человека, они все же наделяют своих носителей глотком индивидуальной реальности, которого так не хватает анониму. У того, у кого есть имя, есть отец и мать, и часто само имя дает некоторые указания на то, кем они были. Тот, у кого есть имя, принадлежит к классу, племени, народу, существование которого не нуждается в доказательстве с помощью краниометрии. В этом смысле даже легендарные имена обладают большей реальностью, чем безымянные неизвестные из предыстории.

Несмотря на то, что археологи и историки пытались соединить два века, огромная пропасть всё ещё зевает между безымянной эрой предыстории и началом исторического периода с его названиями. Внезапно наши глаза видят великие империи, которыми правят могущественные монархи, придворные, священнические касты, которые предписывают людям, что делать, а что оставить неисполненным. Вместо нескольких бедных деревень, знакомые в наибольшей степени с одним ремеслом — гончарным — помимо сельского хозяйства, огромных городов и множества призваний; здания, сооружение которых требовало сложных математических расчетов; хозяева и рабы, надзиратели и купцы.

Откуда пришла вся эта активность? Кто создал этот новый мир? Вероятно, это были мужчины: мы знаем кое-что из немногих источников. Это, однако, не совсем точно; В любом случае следует отметить, что как только появляются имена, мы слышим о женщинах и женщинах на очень высоких постах: правят царицы, а также цари, жрецы, а также первосвященники, служащие храмам и мужчинам. Часто женщины, как представляется, имеют преимущество — не как доминирующие партнеры в половых отношениях (хотя иногда это могло быть фактором), а потому, что женщина считается естественной связью между поколениями. Если проследить генеалогическое древо дальше, это перестает применяться: кажется, что человек был в лучшем положении с богами, но для последнего и предпоследнего поколения мать, несомненно, предлагает лучшую гарантию законности потомства, чем отец. Природа так предопределила это. Люди могут изобрести законы, чтобы скрыть этот факт, но они не могут полностью избавиться от него.

Классовая мораль

Тогда была ли оригинальная форма общества матриархальной? Говоря в таких общих терминах, тезис несостоятельный, так как предполагает пансексуализм, существование которого не доказано ни на одной стадии общественного развития. Секс всегда важен — больше в некоторых возрастах, меньше в других — но никогда не неважен. Человек никогда не управлялся исключительно своими чреслами. Другие инстинкты и потребности всегда требовали их прав: в древнейших организованных государствах, известных истории, мы уже находим приоритет между полами после трехстороннего расслоения классов, многие следы которого узнаваемы в наши дни.

Высший класс мыслит в терминах линии. Он вызывает нисхождение либо от бога, либо от какого-то великого предка. Все потомки этого августейшего праотца, не считая пола, в принципе считаются равными по званию. Не все они могут иметь право носить корону или получить равную часть наследства, поскольку власть не может быть разделена ad libitum, как собственность не разделена до бесконечности, иначе власть исчезнет. Поэтому наследование должно регулироваться специальными законами, которые варьируются от страны к стране и от возраста к возрасту. Если это может быть физиологически оправдано, тем лучше. Так называемый «естественный закон» первородства, безусловно, был разработан с учетом прагматических соображений такого рода. Семя с возрастом слабеет, поэтому первый должен приносить плод. Тем не менее, даже те члены, которых природа благословила меньше, пользуются социальными привилегиями, которые они получают благодаря своему происхождению.

Этими привилегиями пользуются как женщины, так и мужчины. Следствием этого во многих эпохах является то, что женщины из высшего класса, как и их братья, пользуются значительной сексуальной свободой — при условии, что они не фальсифицируют кровь при общении с мужчинами, рожденными по происхождению. Для зачатия и ради зачатия не одно и то же. Мужчина, который дарует свое княжеское достоинство женщине из простогонарода, облагораживает ее, но принцесса, которая отдает себя человеку более низкого ранга, унижает свою собственную расу.

В среднем классе, позже известном как буржуазия, социальное положение женщины с самого начала гораздо менее выгодно. Ее неполноценность продиктована экономическими факторами. Один мужчина занимается торговлей, будучи торговцем, ремесленником или государственным служащим, и, таким образом, зарабатывает на жизнь семьи, в то время как женщина выполняет работу, которая не оплачивается, и, следовательно, — как в наши дни — не считается доходом. Она потребляет и тратит и, следовательно, рассматривается с материальной точки зрения как дебет. От дохода мужчины зависит, справится ли он с одним таким бременем или сможет ли он относиться к нескольким женам; но в любом случае женщина должна быть ему верна, потому что даже если с юридической точки зрения она не просто его движимое имущество, она все же принадлежит ему; он приобрел ее, чтобы она могла зачать и воспитывать своих детей, а не детей другого человека.

В низших классах бедность уравнивает оба пола. Многоженство слишком дорого, даже бордели не многим по карману. Профессиональная деятельность также объединяет оба пола. В полях юноши и девушки работают вместе в крайне неограниченной атмосфере. Сено и зеленая луговая трава были самыми удобными из свадебных кроватей задолго до того, как поэты-пастушки воспевали их; человечество было бы гораздо менее многочисленным без них. В древнем Китае условия на полях приближались к распущенности. Идиллия, однако, была недолгой. Когда девочкам исполнилось двадцать, юношам — тридцать, им пришлось заключить контракт. Даже это, однако, не было браком в гражданском праве; крестьянин получал только узаконенность. На Ближнем Востоке брак, заключенный по контракту, был привилегией высших классов.

В Египте плебс получил это право только во время великой социальной революции, которая произошла около 2000 г. до н. э.[20] Теперь он не только повысил свой социальный статус, но и получил право распоряжаться землей и домами. Однако, чтобы воспользоваться этими правами, мужчина должен сначала обладать какой-то собственностью. Единственная реальная выгода, достигнутая бедными, заключалась в том, что теперь им было предоставлено место захоронения, в котором семья могла совершать культ мертвых, получая, таким образом, доступ в загробный мир, в котором ранее им было отказано.

В Вавилоне брак не принес им даже этого преимущества. Вавилонское семейное право с его тщательно продуманными правилами наследования и классификацией должностей и обязанностей младших жен и наложниц было оформлено исключительно для удовлетворения потребностей состоятельных классов: оно не имеет смысла для пролетариата. Действительно, многие брачные контракты из Месопотамии, дошедшие до нас, касаются исключительно браков, связанных со значительным распоряжением имуществом.

Низшие классы обычно жили в моногамии, но поскольку им нечего было терять и нечего приобретать, то, как они ладили друг с другом, было делом мужчины и женщины. Государство интересовалось только этой проблемой, потому что правители Вавилона стремились к максимальному увеличению населения. Им нужна была человеческая сила, чтобы возделывать поля, строить храмы и дворцы, вести войны и расширять границы королевства. Поэтому потомство всех классов должно было быть защищено. Женщина, которая пытается уничтожить ребенка в своём чреве любыми способами — и несколько таких методов были известны в древности — за это бывала привязана к позорному столбу и отхлестана. Если она умирала до того, как ей было назначено наказание, ей было отказано в ритуальном погребении. Мужчина, который случайно стал причиной выкидыша, ударив или толкнув беременную женщину, должен был заплатить штраф и в течение месяца принудительно трудиться для короля. Это правда, что наказания были тщательно распределены в зависимости от статуса жертвы: плод матки буржуазной дочери был в пять раз дороже, чем плод рабыни, в три раза дороже плода проститутки. Однако во всех случаях применялось несколько загадочное правило, согласно которому виновник должен был заменить «живое существо» женщины.

Инцест в Египте

Среди правителей Месопотамии есть имя только одной женщины, и это имя женщины, которой, скорее всего, никогда не существовало: легендарная Семирамида, предполагаемая основательница Вавилона и архитектор его висячих садов. В Египте ни одна женщина до Клеопатры не достигала такой славы; тем не менее, египетская история с самого начала наполнена женщинами, которые правили де-факто и часто были более могущественными, чем любой фараон мужского пола. Первые королевы, Нейт — Хетеп, жена Менеса, и Мерт — Нейт, жена Усафайя, были принцессами из Дельты и принесли своим мужьям в приданое плодородные земли — актив, почти более важный для правителей всех возрастов, чем сама физическая плодовитость. Египет показал пример политического брака, союза людей, который автоматически приводит к принудительному объединению целых народов.

В сексуальном отношении эти ранние фараоны, похоже, были совершенно нормальными. Лишь много веков спустя браки между братом и сестрой вошли в моду. В некоторых династиях наследник престола был абсолютно обязан жениться на своей сестре, иначе он не был бы признан законным правителем. Позже традиция исчезла, и короли стали искать своих супруг в других княжеских семьях, но время от времени ее возрождали: в последний раз в эллинистический век. Преемники Александра Великого, Птолемеи (греческая династия), практиковали брак между братом и сестрой в течение трехсот лет без заметных физических последствий. Эта практика была основана на религиозных корнях, в частности, на культе божественной пары Изиды и Осириса, чья порождающая сила пережила смерть. Но многие религии знают прецеденты такого рода, и они не породили политических институтов. Любое генеалогическое древо, божественное или человеческое, которое ведет свое происхождение от пары первых предков, должно предполагать инцест между родителями и детьми или между братьями и сестрами. У Каина и Авеля не было другого способа воспроизвести их вид. Рационалистическое объяснение стремится связать эту фараонскую практику с законом наследования. По египетским законам мужчина являлся владельцем семейного имущества, но после смерти оно переходило к кровным родственникам жены. Поэтому фараон, желавший сохранить семейную собственность, которая часто составляла всю страну, и не допустить ее попадания в чужие руки, был вынужден жениться на своей собственной сестре.[21] Это звучит достаточно правдоподобно, но этот вопрос всё ещё требует отступить на шаг назад, не решая его. Если браки между братом и сестрой считались неестественными, почему семейное право не было изменено? Сексуальный союз между братом и сестрой явно не считался извращением, по крайней мере, в высших кругах. В египетской любовной поэзии[22], которая очень изощренна и беспрепятственна, любовники обращаются друг к другу как к «брату» и «сестре» именно тогда, когда они разговаривают на самые интимные темы, и на самом деле, это часто были их отношения.

Отношение к инцесту сильно различалось как среди первобытных народов, так и среди народов древности. Евреи домоиcеевой эпохи допускали брак между детьми одного и того же отца, но не одной и той же матери. Авраам был свободен жениться на Саре, которая была его сводной сестрой. Позже правило стало более строгим. Подробное законодательство о сексе у Левита полностью запрещает не только брак между братьями и сестрами, но и любые сексуальные отношения между близкими родственниками. В Старой Персии существовал «священный» брак между близкими родственниками, в то время как в Индии Будда Гаутама запрещал брак в шестой степени сродства. Вавилон проигнорировал этот вопрос, в то время как в Египте, как мы видели, брак между братьями и сестрами временами был государственным учреждением и никогда не запрещался. Это правда, что, когда фараоны приняли своих сестер в качестве законных супругов, у них было достаточно наложниц, чтобы спасти свои супружеские жизни от чрезмерного однообразия. Говорят, что Рамзес Второй был отцом 160 детей. Также женщины, которые сидели на троне фараонов, похоже, не всегда довольствовались вниманием своих братьев. Клеопатра, последняя из линии Птолемеев, несомненно, была не первой, кто время от времени оказывал свои королевские услуги в других местах.

Хорошо известно, что жены фараонов, будь то их сестры или нет, играли важную роль во всех эпохах египетской истории и часто полностью доминировали над своими мужьями. В неспокойные времена в середине второго тысячелетия женщины стали занимать настолько доминирующее положение, что их мужья часто считались просто принцами-супругами. Баланс был восстановлен антифеминистским движением, возникшим в армии, и имя великой королевы Хатшепсут было стерто со всех общественных зданий. Но в конце концов женщины оказались победителями. Если они не могли управлять страной из дворца, они управляли ею через храмы. При XXIII династии, в VIII веке до н. э., принцесса стала верховной жрицей храма Аммона в Фивах, учреждения, которое выполняло примерно ту же роль, что и Дельфы в Греции, закрепляя оракулов, с которыми нужно было консультироваться, прежде чем принимать какое-либо важное политическое решение. Здесь, поэтому, высокая политика была решена заранее. Верховная жрица действительно не могла взять себе ни одного мужа, кроме ее бога, но ей было позволено усыновить молодую девушку, которая в конечном итоге становилась ее преемницей. Таким образом, храм Аммона стал местом своего рода неофициального женского правления, которое длилось более двухсот лет, вплоть до завоевания Египта Персией.

Кодекс Хаммурапи

В то время как Египет предстает перед более поздним миром, в истории и на карте, как феминистская земля, страна амбициозных, умных, красивых, милостивых и интригующие женщин, в Вавилоне, другом великом анклаве Ближнего Востока, мужской элемент явно доминировал. Даже здесь существовали определенные институты, которые могли быть истолкованы как пережитки раннего матриархата, но в исторические времена общественные дела были в руках мужчин. Роль женщины состояла в том, чтобы рожать детей, заниматься домашним хозяйством и, что немаловажно, служить мужчине. Это всё ещё не означало, что мужчина, как и в более поздние дни, стремился низвести женщину до полного подчинения. Она была его партнером, человеком, с которым нужно обращаться как с таковым, а не с со скотом, с которым он мог делать всё, что хотел. У нее были свои обязанности, но также и свои права, и во многих отношениях она с ним была практически равной перед законом.

Вавилон был истинным предшественником Рима. Вавилонское государство было государством, упорядоченным по закону: письменные кодексы информировали граждан о том, что они могут делать, а что нет, и какие меры наказания ожидают тех, кто нарушил правила. В начале второго тысячелетия до нашей эры царь Хаммурапи кодифицировал действующее законодательство и важнейшие судебные решения в единый документ, который оставался в силе на протяжении многих веков. Законодательство Хаммурапи содержит больший социальный элемент, чем большинство античных кодексов. Он защищает слабых, в том числе женщин. Его главный интерес, однако, в поддержании собственности. Вавилоняне были практичными людьми, и их законодатели слегка пренебрегали принципами; их целью было выяснить и решить типичные проблемы повседневной жизни.

Верно, что религиозные легенды Вавилона говорят, что человек был создан, чтобы доставлять удовольствие богам. Однако в этом мире мысли вавилонян были сосредоточены на деньгах. Там ещё не было чеканных денег, но слитки серебра и меры ячменя выполняли свою функцию. Большая часть семейного права в кодексе Хаммурапи касалась денег, недвижимости и личного имущества; продаж, кредитов и ипотеки; но оно также придавало большое значение регулированию человеческих отношений в семье, между мужем и женой и их родственниками. В строгом смысле семейное право является предметом не менее шестидесяти четырех из 252 статей Кодекса.

Основой семьи был первый брак, что было подтверждено брачным договором. Кроме того, муж может содержать одну или несколько наложниц, которых он может даже взять в свой дом, особенно если его жена больна или бесплодна. Если мужчина не имеет детей даже от своих наложниц и настаивает на наличии проблем, он может в исключительных случаях, сохраняя при этом своею законную супругу, также взять вторую жену. Вторая жена, однако, занимала только подчиненную должность в знак того, что ей пришлось мыть ноги первой жене.

Согласно более старому законодательству, молодой человек, соблазнивший невинную девочку, был вынужден попросить у её родителей её руки. Отказ жениться на ней мог стоить ему головы. Эта строгость была впоследствии смягчена. В кодексе Хаммурапи больше не упоминается о брачных отношениях. Государство только начало интересоваться сердечными делами своих подданных в тот момент, когда сам мужчина решил жениться. Поскольку брак влечет за собой обширные финансовые обязательства, все детали которых должны быть тщательно урегулированы заранее.

Коммерческая сторона осуществлялась в два этапа: сначала мужчина дарил невесте свадебные подарки, затем он получал от родителей девочки приданое, которое, однако, было не покупной ценой, а всего лишь вкладом в расходы на содержание жены. Если, как это случалось нередко, жена оставалась в доме своих родителей после вступления в брак, муж должен был заплатить родителям сумму, необходимую для ее содержания. Приданое оставалось собственностью жены по закону, и его муж должен был возвратить, когда собирался взять себе другую жену.

Основания для развода были многочисленными и определены довольно свободно. Основным основанием была бездетность: и естественно, поскольку целью брака было дать мужчине потомство. Однако муж мог также развестись со своей женой, если она стала недееспособной вследствие выполнения своих домашних обязанностей или по какой-либо другой причине оказалась плохой домохозяйкой. Во всех таких случаях одностороннего объявления мужа было достаточно, чтобы расторгнуть брак: жена забирала с собой свое приданое или то, что от него осталось. Если были дети, за их содержание отвечал муж, но других обязательств у него не было. Если бы он хотел быть великодушным, и если судья согласится, он может оставить жену в своем доме в качестве рабыни, формально не изгнав ее.

Всё это звучит очень жестоко, но это было смягчено тем положением, что жена, в свою очередь, могла развестись со своим мужем, если бы он вел себя плохо и слишком грубо пренебрегал своими супружескими обязанностями; ей, однако, нужно согласие суда. В случае успеха она возвращала свое приданое, а также получала компенсацию и имела право снова выйти замуж. Таким образом, законы о разводе древнего Вавилона принципиально не сильно отличались от законов современного мира, за исключением того, что при них развод был легче для мужчин, чем для женщин.

Различия в отношении неверности были больше. Если муж слишком пренебрегал своей женой, она могла бы оставить его; у нее не было дальнейшего возмещения. Неверность со стороны мужчины не повлекла за собой никакого наказания, кроме возможной компенсации жене. С другой стороны, неверная жена рискует быть брошенной в воду, чтобы утонуть. Если она была поймана in flagranti[23] со своим любовником, оба были связаны и брошены в воду; там, где вина не была доказана, судили «божьим судом»: подозреваемую пару бросали в воду без ограничений, и бог реки решал, виновны ли они. Бросание в воду было любимым наказанием в вавилонском правосудии. Местный донжуан или женщина лёгкого поведения должны были быть хорошими пловцами, чтобы избежать преждевременного конца в Тигре или Евфрате.

Еще одно очень жесткое положение позволило мужу при условии согласия суда продать не только свою жену, но и своих детей кредиторам в качестве обеспечения своих долгов: таким образом он был лишался не только своих долгов, но и, если он того пожелал, собственной жены.

Чтобы эта лазейка не использовалась в качестве дешевого заменителя развода, закон ограничивал трехлетний период, в течение которого жена могла быть заложена. Маловероятно, впрочем, что многие мужья воспользовались этим правом. Позже, однако, период был удлинён, и в неовавилонской империи бизнес по избавлению от жен и детей превратился в специализированную отрасль работорговли.

После ассирийского завоевания закон стал ещё более жёстким. Кроме испытания водой, неверная жена могла лишиться носа, а ее любовник мог быть кастрирован. У распутников, которые соблазняли замужних женщин, отрезали уши. Таким образом, ассирийская мораль была способна к анатомической дифференциации.

Храмовая проституция

Чем более строги были положения семейного права, тем большим было желание мужчин создать свободную зону, в которой они смогли бы удовлетворить свои сексуальные желания, не принимая на себя последующих обязательств. Женщина должна была получать оплату за свои услуги, но не иметь никаких претензий к ее посетителю. Если он пожелает, он может прийти снова, но даже частые или регулярные посещения не создают никаких юридических обязательств. Сложные отношения между мужчиной и женщиной, вызванные браком и наложницей, заменяются простой сделкой. Отпадает необходимость беспокоиться о моральных и материальных последствиях (хотя и не обязательно физиологических). Остается только половой акт, единственная и нескрываемая цель, без длинного пролога или эпилога.

Это крайнее удобство, с точки зрения мужчины, является основой проституции. Она существует у многих примитивных народов; она появляется как прочно укоренившийся институт в древнейшие исторические времена. В третьем тысячелетии до н. э. она была в полном разгаре в восточных империях, которые в то время воплощали самые передовые цивилизации, когда-либо созданные человеком. Всюду это было общественное учреждение, связанное с храмами, которые получали от него часть своих доходов; и всюду оно было двуполым: т. е. и мужчины, и женщины занимались торговлей своим телом. Тот факт, что проститутки действовали как слуги богов и что современные сообщения называют их «святыми», не меняет реалистического характера их бизнеса.

Конечно, не случайно наши источники для этой отрасли сексуальной экономики особенно многочисленны для Вавилона, самого практичного из всех восточных государств. Храмовая проституция когда-то считалась специальностью семитских народов; на самом деле, однако, самый ранний зарегистрированный храмовый бордель был в государстве несемитского народа, шумеров, в святилище верховного божества Ану, в Уруке. Проститутки были посвящены в культ похотливой дочери Ану, богини Иштар. Проститутки жили в специальном доме, Gagum, под наблюдением администраторши. Существовало три категории проституток: Кизрете, Сенхате и Харимате. Последние пользовались особенно дурной репутацией: человек, попавший к ним в руки, уверяет древний текст, считался пропащим.[24]

Почти те же самые упреки были направлены против женщин категории Хариматэ, (примерно такие же, что и против проституток в более поздние века): «Не женитесь на Харимате, которая обладала бесчисленным количеством мужчин. В твоем несчастье она не поможет тебе. Перед судьей она будет говорить против тебя. Уважения и подчинения она не знает. Она непременно разрушит твой дом. Поэтому изгоните ее, ибо глаз её следует по стопам чужих людей. Каждый дом, в который она входит, унижен. Тот, кто женится на ней, не найдет ни счастья, ни процветания».

Это предостережение, явно адресованное молодому человеку, наводит на мысль, что тогдашние жрицы любви не ограничивали свою профессию исключительно рамками служения богини, а выходили за их пределы и иногда пытались войти в добропорядочное общество через врата брака. Однако они считались изгоями, в отличие от настоящих жриц, которые пользовались большим уважением. Храмовым проституткам не разрешалось воспитывать собственных детей: их поручали приемным родителям, и под страхом смерти было запрещено спрашивать, кто их отец. Женщина, которая когда-то принадлежала к касте проституток, считалась потерянной навсегда.

Такое презрительное отношение к проституции трудно примирить с утверждением Геродота о том, что в Месопотамии каждая женщина, прежде чем выйти замуж, должна была однажды отдаться незнакомцу в храме. Это могло быть способом выживания с очень раннего возраста, но отчет датируется серединой V века до нашей эры, после Персидского завоевания. И к этому времени храмовые бордели уже давно перестали быть единственными местами, где можно было купить удовольствие. Были найдены документы, датируемые царствованием Навуходоносора II, последнего великого Халдейского царя, и написанные, таким образом, за сотни лет до Геродота, которые показывают, что некоторые богатые граждане Вавилона получали значительные доходы от проституции своих рабынь. Один из них, некий Набу-Аки-Иддин, заставлял своих слуг работать в борделе, принадлежащем некоему Калбе, и получал 75 % прибыли. Глиняные таблички Вавилона, несомненно, являются лучшим доказательством, чем романтические истории греческих историков о том, что дочери добрых бюргеров должны были посетить храм и там отдать себя один раз тому, кто бросил монету им в подол (единожды, но ни при каких обстоятельствах не во второй раз).[25]

Геродот объясняет эту обязательную проституцию, общепринятую современными учеными,[26] тем, что это был чисто религиозный акт, жертва богине, которой каждая женщина должна принадлежать в течение ночи или по крайней мере часа. Богиня выбирала для неё любовника. Это был совершенно безымянный Союз, мистическое соединение с божественностью, которое забирало девственность девушки, прежде чем она вступала в брак. Мы знаем о брачных обычаях такого рода у первобытных народов; но удивительно, что они практиковались в Вавилоне, где половая жизнь среднего класса была наиболее строго регламентирована, хотя бы из-за проблем наследования. Если «История» Геродота правдива, то должно было быть бесчисленное множество добрачных родов, особенно с тех пор, как аборты были запрещены. Каково было социальное положение этих добрачных детей, зачатых в служении богине Иштар, и наследовали ли они после своих родительниц? Ни один из вавилонских источников не просветляет нас на этот счет и даже не упоминает о нем.

Геродот также описывает другую форму храмовой проституции. Высоко в знаменитой Вавилонской башне Этеменанки, которую восстановил царь Набопалассар, стоял храм,[27] в котором была большая кровать, богато украшенная, а рядом с ней стол из золота. Каждую ночь эту таинственную комнату занимала женщина, избранная из числа дочерей земли своим богом — предположительно великим Мардуком — в качестве его спутницы. То ли эта женщина наслаждалась объятиями Бога только во сне, то ли его роль принял какой-то смертный, царь или первосвященник, мы не знаем.

* * *

Гомосексуализм широко практиковался в Месопотамии, как и во всех других странах.

Восточные страны, а также особый класс проституток удовлетворяли его потребности. В больших храмах, в том числе и в храме Иштар в Вавилоне, мужчины-проститутки занимали специальный бордель, разумеется, под религиозным надзором. Старший священник, Уккурум, был у них главным.

Постепенно, особенно в Ассирийский период, двор принял формы, знакомые нам по более поздним султанатам Османской империи. Дворец был оборудован обширным гаремом, под управлением инспектора и главного евнуха. Вообще говоря, однако, Вавилон, по-видимому, никогда не был тем рассадником неизбирательного порока, в который авторы Библии, враждебные ему по политическим мотивам, хотели бы заставить нас поверить. Законодатели Вавилона создали систему семейного права, которая стала образцом для всего западного мира: действительно, следы ее влияния можно обнаружить и сегодня, спустя четыре тысячи лет. Эта система прилагала все усилия для укрепления отдельной семьи, защиты интересов этого вопроса, установления баланса в сексуальной жизни между свободой и обязанностью; и она предоставляла женщинам права, за которые они и сегодня всё ещё борются во многих странах. Короче говоря, несмотря на некоторые заблуждения, Вавилон оказал нам хорошую услугу в этой области, как и во многих других, и у моралистов есть основания воздать должное этому оклеветанному городу.

Онанизм и обрезание

С тех пор как люди научились расшифровывать иероглифы и клинопись, было обнаружено, что половая жизнь древних евреев не сильно отличалась от жизни их соседей. Их мораль и пороки, их заповеди и запреты в основном согласуются с теми, что мы находим в Вавилоне, Ассирии и Египте. Еврейское отношение к отношениям между мужем и женой в браке почти идентично тому, что изложено в Кодексе Хаммурапи,[28] за исключением того, что патриархальная нота была выражена ещё сильнее. Глава семьи имел практически неограниченное право распоряжаться своей женой и детьми.

Целью брака является воспроизводство потомства. Если он не выполняет эту цель, он может быть расторгнут. Целибат[29] прямо не запрещен, но считается неестественным. В одном особом случае человек обязан жениться: если старший брат умирает, не оставив мужского потомства, его младший брат должен жениться на вдове. Эта форма принудительного брака, левират[30], известна у многих первобытных народов. Евреи следили за этим очень строго. Однако это не всегда доставляло удовольствие человеку, о котором шла речь, особенно потому, что сыновья, рожденные от такого брака, считались законным потомством умершего брата. Младшему брату оставалось только взять на себя физиологическую роль зачинщика, и он иногда упрямился.

Ветхий Завет повествует о странной истории Онана и Тамар.[31] Ир, сын Иудин, был поражен Богом смертью за какой-то грех, и брат его Онан должен был теперь жениться на его вдове, Тамар, но он восстал. Когда он вошел к Тамар, то защитил себя и честь семьи, пролив свое семя на землю вместо того, чтобы дать ему продолжить род своего брата. Гнев Господень снизошел и на него за его беззаконие, и он умер. Библейское повествование не проясняет, было ли его преступление мастурбацией или прерыванием полового акта, но более поздние поколения приняли первую гипотезу, и мастурбация, в любом роде, известна по сей день, как онанизм.

Заповеди «не прелюбодействуй» и «не возжелай жены ближнего твоего» применялись чрезвычайно строго ещё до Моисея; только испытание водой было несколько менее строгим, чем в Вавилоне. Женщину, подозреваемую в прелюбодеянии, не сразу бросали в воду: сначала ее заставляли пить некую воду, приготовленную не особенно вкусным способом. Если у нее вздувался живот, значит, она было виновна. Однако, как и в Вавилоне, она была защищена от клеветы положением о том, что ложное обвинение тоже карается смертью. Двое старейшин, которые безуспешно пытались добиться добродетели Сусанны в бане, а затем дали ложные свидетельства против нее, заплатили за свою похоть жизнью. Таким образом, эта история имела более серьезные последствия, чем предполагалось в картинах Тинторетто, Рубенса, Рембрандта и др.

Дебора была пророчицей по призванию и состоянию. Это было самое высокое положение, которое женщина могла занимать в древнем еврейском обществе. Иудейская религия, в отличие от других народов Восточной древности, не имела жриц, кроме, может быть, жриц любви. Несмотря на всеобщий запрет на педерастию[32] и несмотря на все громы пророков, храмовая проституция никогда не была полностью искоренена в Израиле. Как и в Вавилоне, там были мужские и женские «святые» — Гедесим и Гедесот. Но поскольку в храме Яхве требования к их услугам были, по-видимому, меньше, чем в святилищах Иштар, проститутки занимались своим ремеслом и в деревнях, в интересах путешественников. Их презирали в обществе: люди называли мужчин-проституток «собаками».

Другие элементы еврейской сексуальной жизни имели египетское происхождение. К ним относится практика обрезания, в течение 2000 лет считавшаяся упреком в адрес евреев, но первоначально (а теперь и сегодня в некоторых местах) рассматривавшаяся, как признак прогресса. Ученые до сих пор не пришли к единому мнению относительно первоначального смысла этой операции. Некоторые считают, что удаление крайней плоти является условиемвыживания со времен человеческих жертвоприношений. В этом случае операция была бы, как полагал Св. Августин, способом очищения младенца, который пришел в мир, обремененный грехами своих предков. Другие видят в этом испытание мужества, которое должен был пройти каждый молодой человек, прежде чем он мог быть принят в качестве полноправного члена своего племени или народа. Только одно объяснение кажется невозможным, и то общее, что евреи ввели обрезание, чтобы отличить их от других народов.

Обрезание не могло быть отличительной чертой библейских времен по той простой причине, что большинство народов, с которыми соприкасались евреи, сами были обрезаны. В течение времени своего пребывания в Египте евреи считали свое необрезанное состояние невыгодным. Обрезание не было египетским изобретением: оно практикуется по всей Африке — от северных племён до готтентотов — и особенно в тропических районах. Египетские жрецы-врачи сделали этот обычай гигиенически-ритуальным обязательством, от которого не мог уклониться ни один уважающий себя человек. Тот, кто сохранил крайнюю плоть, был варваром — хуже, чем человек с длинными волосами и бородой. Моисей, который, будучи ставленником двора, имел доступ в образованные круги — согласно египетским источникам, он даже некоторое время был жрецом в Гелиополе — очевидно, не был очень глубоко убежден в полезности и необходимости обрезания. В Библии прямо говорится, что он никогда не позволял себе обрезаться. Его сын был обрезан, но операция была выполнена не самим Моисеем, а его женой Сепфорой, дочерью священника Мадиамского.

Только после смерти Моисея Иисус Навин издал общий приказ, чтобы все евреи были обрезаны. Чтобы добиться послушания, он должен был обратиться к примеру предков. Он заявил, что Авраам ввел эту практику, но она впала в запустение и должна быть «обновлена». Современная высшая критика считает эти слова, которые не фигурируют в древнейших текстах, более поздней интерполяцией,[33] но даже без помощи филологов очевидно, что обрезание произошло из египетской практики. Авраам был уроженцем Ура, провинциального города к югу от Вавилона, и обрезание обычно не практиковалось в Вавилонской Империи; но он был в Египте, и только после этого визита он и все мужчины его дома подверглись операции. Даже в эпоху патриархов это не было ни национальной, ни, строго говоря, религиозной заповедью, а только социальной обязанностью, которой должны были подчиняться рабы других рас и даже друзья, пользующиеся гостеприимством Авраама. Это было требование чистоты и, следовательно, ритуала, ибо то, что было нечистым, было мерзостью для Господа.

Это всё ещё было точкой зрения во времена Иисуса Навина. Евреи теперь гордились тем, что их обрезали, и презирали филистимлян за то, что они были необрезаны, как они сами раньше презирались египтянами по той же причине. Однако постепенно многие восточные народы, начиная, по-видимому, с финикийцев, отказались от этой практики. Евреи сохранили его даже в диаспоре, и таким образом мера, начавшаяся именно как признак ассимиляции и приспособления к более цивилизованным народам, стала расовой характеристикой, высмеиваемой необрезанными, как варварский атавизм. Но даже эта идея не длилась вечно. Как раз в тот момент, когда последователи Гитлера направляли свои насмешки против обрезанных, медицинские власти в других западных странах признали огромную гигиеническую ценность обрезания, и сегодня восемьдесят пять процентов всех детей мужского пола, рожденных в клиниках Соединенных Штатов, без различия религии или расы, обрезаются вскоре после рождения.[34]

Сатти и искусство любви

Самая жестокая из всех сексуальных практик, известных в древности, происходит из Индии, страны долготерпения и непротивления. Сатти, индийская практика самосожжения вдовами (это слово буквально означает «добродетельная женщина") представляет собой привязанность женщины к мужчине, доведенную до последней логической крайности. Женщина, которая была обещана мужчине, должна оставаться с ним навсегда, в том мире, как и в этом, непрерывно. Траур, поклонение умершим, даже безбрачие — этого недостаточно. Женщина, которая была по-настоящему предана своему мужу, не может расстаться с ним, даже физически. Если смерть призовет его в другой мир, она должна пойти с ним и смешать свой прах с его в день кремации его тела. Это звучит одновременно поэтично и героически — своего рода утверждение тайны брака и супружеской верности, более сильное, чем страх смерти. Однако этот жест теряет часть своего величия, когда мы размышляем о том, что он является следствием беспрецедентного сексуального рабства, навязанного женщинам мужчинами и обществом. Это становится ещё более неприятным, когда мы рассматриваем обстоятельства, в которых эта практика возникла и сохранилась до наших дней.

Сатти восходит, по крайней мере, ко второму тысячелетию до Рождества Христова. Она никогда не могла распространиться на всю Индию. Она зародилась среди арийских народов Северной Индии: в дравидийских племен Юга не приняли его слишком широко. Было бы естественно искать его происхождение в Таинстве человеческих жертвоприношений, но древнейшие индийские религиозные книги, Веды, не подтверждают эту интерпретацию. В лучшем случае они терпят Сатти и настоятельно рекомендуют различные методы его избегания. Если женщина ложится на погребальный костер рядом со своим мертвым мужем, а другой мужчина берет ее за руку в последний момент, ей велят признать его своим вторым мужем и вернуться в страну живых.[35] Этот добрый совет, по-видимому, не часто выполнялся, ибо мужчине приходилось принимать решение так же быстро, как и женщине, — если только они заранее не договорились об этой любопытной форме брака, — что иногда могло случиться, ибо, несмотря на то, что она была пленницей, индийская жена не всегда была образцом верности.

Если религиозная догма не виновата в Сатти, тем более отвратительна вина священников, которые возжигали огонь. Брахманы особенно настойчиво советовали богатым вдовам погибать вместе со своими мужьями; обычно именно они получали наследство от вдовы.[36] Они явно меньше интересовались аутодафе бедных женщин, которые, не имея ничего, что бы могли оставить после себя, не были обязаны быть такими уж добродетельными. Священники даже не вмешивались, если они жили в полиандрии[37] с несколькими мужьями сразу. Таким образом, Сатти оставался в первую очередь привилегией высших каст. В тех кругах, где практиковалось многоженство, несколько жен иногда вместе предавались огню, пожиравшему их мужа и господина, в надежде возродиться вместе с ним после смерти. Подобные случаи имели место ещё в XIX веке, даже после 1829 года, когда лорд Уильям Бентинк, генерал-губернатор Индии, запретил Сатти, несмотря на сильные протесты местных священников.

Одной из искупительных черт этой гротескной истории о жестокости, смешанной с похищением наследства, было то, что Сатти, по крайней мере, был ограничен взрослыми. Среди высших каст было модно женить маленьких девочек почти в младенчестве на мужьях того же возраста. Дочери в Индии всегда считались бременем для своих родителей; чем скорее они будут обеспечены, тем лучше. Это порождало самые абсурдные ситуации. Если трехлетний «муж» умирал от кори или коклюша, его замужняя жена становилась вдовой в том же зрелом возрасте и оставалась таковой до конца своих дней.[38]

Это правда, что положение женщин менялось на разных этапах красочной истории Индии. Они порой наслаждались периодами относительной свободы, особенно под влиянием буддизма, сменявшимися периодами крайнего угнетения. При династии Гупта, в IV и V вв. н. э. — период процветания и высокого культурного развития — женщины занимают высокие административные должности, хотя это не помешало в тот же период наблюдать расширение полигамии, строгое требование безбрачия вдов и общее преобладание Сатти.[39] В тот период считалось позорным, чтобы жена из высшей касты пережила своего мужа.

Сатти в Индии

Но именно в этот век, когда женщины тысячами гибли на погребальных кострах, была написана самая знаменитая и, вероятно, самая древняя в Индии книга-молитвенник любви — Камасутра. Автор этого произведения, Малланига Ватсьяяна, не был беззаботным Дон Жуаном; его репутация была репутацией исключительно мудрого и благочестивого человека, и это полностью подтверждается педантичной точностью, с которой он знакомит своих читателей с секретами эротики, Камасутра означает буквально «любовные наставления», а Ватсьяяна — очень основательный учитель. Его работы не сильно отличаются по структуре от древнеиндийских трактатов по военному искусству, государственному искусству, драматическому искусству и др. Даже половой акт, несмотря на все сопутствующее ему возбуждение, является искусством, которое должно быть изучено научно, чтобы получить от него полное удовольствие. Это полная противоположность буддийской нирване: человек должен жить ради удовольствия своих чувств и наслаждаться им до конца. Примечательно, однако, что искусство любви не предназначено исключительно для того, чтобы доставлять удовольствие мужчине: женщина тоже должна получать максимум наслаждения. Ватсьяяна даже утверждает, что женщина способна достичь большего наслаждения, чем мужчина, ибо отдача себя означает для нее «блаженство самосознания». Ее роль, однако, отнюдь не пассивна: она поощряется к атакам самых различных видов, чтобы принести себе полное удовлетворение.

Индейцы — люди числа. Они любят точные числовые списки всего. Числа облегчают, а иногда и заменяют систему. В Камасутре, соответственно, все мыслимые процессы любовной жизни, как психологические, так и физиологические, перечислены в сновидении Махамайи.

Сновидение Махамайи.

Рисунок барельефа в храме Амаравати, Индия.

Есть три основных типа любовных пар — пары, которые Ватсяяна различает с помощью зоологических аналогий; женщины — Газель, Кобыла, Слониха; мужчины — Заяц, Бык и Жеребец. Есть четыре способа, которыми мужчина, знакомясь с женщиной, может вступить с ней в физический контакт. Когда ухаживание продвинулось дальше, есть десять возможных видов поцелуев, начиная от символического поцелуя, дарованного отражению женщины в воде до самого сложного исследования языком. Техника возможного объятия рассматривается в равной степени подробно. Высшая школа Индийского эротизма различает четыре разновидности, описанные поэтическими названиями: объятия лианы, лазание по дереву, объятия кунжута с рисом и объятия молока и воды. Гениальные комбинации поцелуев и объятий дают шестьдесят четыре возможных варианта ласк, предшествующих соитию. Сам половой акт имеет множество специальных правил и вариантов. В целом, однако, следует сказать, что индийская техника любви ничего не добавляет к тому, что молодые люди в других странах узнают сами без всякого научного обучения.

Сам мудрец Ватсьяяна, по-видимому, чувствовал, что его обычное учение предлагает своим читателям слишком мало. Поэтому он приложил ‘Тайную доктрину», рассматривая главным образом лекарства для укрепления мужской мужественности, преодоления холодности у женщин, выравнивания темпераментов или предотвращения неверности у женщин. Аптечка Камасутры чрезвычайно обширна: она колеблется от лекарств, всё ещё используемых сегодня в качестве афродизиаков, до экскрементов обезьян.

Как обычно бывает с подобной литературой, Ватсьяяна утверждает, что пишет не только как ученый, но и как моралист. Вся его цель, говорит он, состоит в том, чтобы укрепить супружескую жизнь путем совершенствования ее техники и таким образом сделать мужчин более добродетельными. Как благочестивый человек, он настоятельно рекомендует любящим всегда молиться о благословении брахманов, даже в любви, но никогда не практиковать это в своем районе, а тем более в храме. Ибо религия Индии, в отличие от религии Ближнего Востока, не терпела храмовой проституции. В этом отношении индуистские священники проводили строгие различия между верой, бизнесом и сексуальной жизнью, довольствуясь извлечением прибыли из ужасов добродетельных женщин.

Глава 3

Вера в красоту

Один современный историк придумал фразу: «демократия изгнала женщину с улицы в дом»[40] абсурдно — как звучит этот афоризм применительно к современным временам — и это далеко не всегда верно даже для античности, ибо женщины были изгнаны в дом задолго до появления первых следов демократии — она обладает определенной степенью оправдания в отношении Греции, колыбели демократии. В прежние времена сексуальная жизнь греков была такой же бурной и пестрой, как и у восточных народов. Мифы о богах и героях вращаются вокруг женщин; войны ведутся ради любви и мести за неверность; никакая земная сила не кажется более сильной, чем половое влечение. Там, где, как и в Спарте, господствовали авторитарные режимы, положение женщин было, даже позже, всё ещё достойным. Но в демократических Афинах секс, похоже, отошел на второй план. Политика была исключительно делом мужчин, а женщины исчезли из общественной жизни. Даже в доме женщины больше не держали мужчин в демоническом рабстве, как на Востоке. Женщина стала настолько респектабельной и неинтересной, что греческая литература, за исключением сатиры, почти не интересовалась ее существованием.

Мужья, казалось, меньше интересовались своими женами, чем рабами. Картина, возникающая из современных свидетельств отношений мужей со своими женами, представляет собой не столько презрение, сколько безразличие. Сексуальная атмосфера, которая привлекает мужчин с любыми интеллектуальными интересами, — это атмосфера мира гетер и эфебов. Греческий мир в своем культурном зените предстает перед нами сегодня — вероятно, гораздо больше, чем оправдывают факты — во власти полусвета и практики педерастии.

Это правда, что более поздние эпохи видели Элладу, так сказать, через рампу. Мы обычно смотрим на греческую древность через очки поэтов и художников, которые предпочитали необычное обыкновенному. Но после того, как были приняты во внимание все преувеличения, любовь к гротеску, склонность к трагическим осложнениям, игра фантазии и воображения, остается странным и неоспоримым тот факт, что сексуальная жизнь греков классической эпохи явно и существенно отличалась от сексуальной жизни более ранних и более поздних периодов их современников в соседних странах.

Что же случилось? Что вызвало эту разницу? Неужели природа случайно создала людей с совершенно ненормальными физиологическими реакциями? Или духовное мировоззрение греков определило их сексуальную жизнь? Были ли это религиозные идеи, которые унесли сексуальный импульс от его нормального хода вбок и вниз по кривой дорожке? Были ли причиной тому войны или экономические обстоятельства? Сам факт того, что можно выдвинуть так много особенностей, говорит о том, что слишком легко и удобно взваливать на политический институт демократии всю ответственность за низкое положение, занимаемое греческими женщинами.

Амазонки

Хотя греки всех времен населяли свой Элизиум богинями, которым они воздвигали храмы и молились в трудную минуту, они никогда легко не подчинялись женскому правлению на земле. Британский ученый нашего времени пытался доказать существование истинного матриархата в Эгейском регионе,[41] но его результаты были несколько скудными. Образцом таких попыток остается легенда об амазонках, которую греки, конечно же, рассматривали не как сказку, а как эпизод своей ранней истории. Правда, Геродот утверждал, что эти воинственные женщины (о которых он вообще мало что может сказать) не были гречанками; они были разбиты греками и взяты ими в плен, но в конце концов бежали морем в Крым, где подружились со скифами. Эгейские острова и Ионическое побережье, однако, сохранили более лестные воспоминания о них. Многие города приписывали свое основание амазонкам; им же приписывали и древнейший храм Артемиды в Эфесе. Они ни в коем случае не рассматривались как дикая выродившаяся орда, но как вполне цивилизованный народ с весьма презентабельными предками.

Характерно, однако, что до придания амазонкам респектабельности греки сочли необходимым полностью лишить их женственности. Будучи людьми логичными, они начали с исправления своих физических форм. Возможно, женщина и способна проехать верхом через весь мир — но сможет ли она справиться с необходимыми орудиями войны — копьем, луком и стрелами? Очевидно, нет! Следовательно, амазонки были обречены выжигать собственные груди в раннем детстве — отсюда и название (Амазонка, без груди). То, что они должны были воздерживаться от общения с мужчинами во время кампании, было ясно. Если бы, однако, Амазонки полностью скопировали свою покровительницу, целомудренную охотницу Артемиду, и остались девственницами на всю жизнь, их род вымер бы. После военной службы они должны были, соответственно, выполнить вторую службу — произвести новое поколение. Для этого им разрешалось вступать в половые сношения с мужчинами. Это не означало, что они становились домохозяйками, подчиненными своим мужьям, ибо их третьей обязанностью было заниматься общественными делами. Амазонки не просто подчинялись своей царице, они управляли своим собственным государством. Если они должны были выполнять эту обязанность, кто-то должен был освободить их от бремени забот о детях и доме, и эта обязанность перешла к их мужьям.

Таким образом, в мире амазонок все отношения нормального мира были перевернуты (греки любили этот вид jeu d'esprit[42]). В отличие от фавнов и кентавров, амазонки физически не отличались от людей. Они были человеческими существами, живут в по-разному распорядку социального мира. Греки не рассматривали государство амазонок как идеал или как государство будущего, но и не видели в нем ничего чудовищного: это был социальный эксперимент. Они представляли себе, что произойдет, если мужчины будут делать женскую работу и наоборот, и ответ показал, что такое государство амазонок. Вопрос отнюдь не рассматривается как простая пища для бурлесков в духе Аристофана: историки отнеслись к нему со всей серьезностью. Во времена императора Августа географ Диодор написал подробный перечень миграций и походов амазонок.

Было очевидно, что образ жизни амазонок, с его насильственным подавлением полового влечения в годы полового созревания, должен был порождать конфликты, и поэты описывают их. Однако это не давало никаких оснований просто отрицать, что женщины могут быть солдатами и администраторами. Всегда есть место конфликтам: человек не может избежать своей судьбы. Военно-политические эксперты рассуждали так: если женщины тоже будут носить оружие, то это будет нам во многом менее удобно, но государство будет сильнее. Женщины от природы — не слабый пол; их нужно только правильно переориентировать, а их физические возможности развить. Образование в Спарте ставило перед собой следующие цели: оно с самой ранней юности стремилось уменьшить, а не подчеркнуть различия между полами, чтобы мужчины и женщины могли подменять друг друга в случае необходимости.

На практике из этих усилий мало что вышло. Даже в Греции женщины брали на себя ответственность в моменты величайшей опасности при осадах или отражении вражеского нападения, но греческие армии всё ещё всегда состояли из мужчин. Греческая история, в отличие от еврейской или римской, даже не упоминает никаких национальных героинь. Женщина была призом победы, добычей войны и отдыхом воина (используя формулу Ницше). Не только за стенами Трои военачальники приводили в лагерь своих любовниц, любимых рабынь, танцовщиц и флейтисток и наслаждались с ними часами отдыха. Нижние чины вынуждены были иметь дело с дочерьми той страны, в которой они сражались.

Эстетика и секс

Однако Амазонская концепция взаимозаменяемости полов лежит в основе греческой эстетики. Она не оказала решающего формирующего влияния на греческий идеал красоты, ибо этот идеал родился не в Греции, а на южных берегах Средиземного моря. Греки в основном выходцы из Ионии, рано освободившиеся от Азиатского женского типа. Тучные женщины Ближнего Востока были им не по вкусу. Плодовитость чрева может быть похвальной, но она не прекрасна. Все черты, которыми так дорожили восточные люди, — полные груди, свисающие, как гроздья винограда, большой живот, широкие бедра, преувеличенные жировые подушки ягодиц — были отталкивающими для греков. Они восхищались другой линией, менее полной и более молодой: им импонировало более легкое, более гибкое, более изящное тело.

Египетская танцовщица была их моделью. Идеалом греческих мечтаний был грациозный женский тип, выведенный Нилом, с широкими плечами, нежными грудями-бутонами, прямым, чрезмерно стройным телом, выступающим из чашечки бедер, без выпуклостей и округлостей, как полуоткрытый цветок. Этот тип стал эллинизированным на Крите, на полпути между Африкой и Европой. Развитая культура, которая процветала в Критском Кноссе в середине II тысячелетия до н. э., закрепила идеал красоты, который греки продолжали лелеять вплоть до дня Праксителя.

Половые признаки были ещё менее выражены, чем в Египте. Это был а-сексуальный тип, общий идеал человеческой красоты, который был обязан больше духу, чем желаниям плоти. С первого взгляда трудно сказать, являются ли танцоры, изображенные на фресках царского дворца в Кноссе, мужчинами или женщинами. Даже в архаичных скульптурах, созданных 800 лет спустя на греческом материке, пол не всегда легко отличить, если волосы или одежда не дают указаний. Независимо от того, соответствует ли надпись фигуре Гермеса или Афродиты, лицо имеет одно и то же сексуально недифференцированное выражение, тело по-мальчишески стройное, руки по-девичьи тонкие. Даже в классический период, когда искусство стремилось к величию и пафосу, сексуальный элемент нейтрализуется до точки исчезновения. Аполлон со своей лирой, облаченный в мантию Бог, ведущий хор Муз, настолько же мало похож на мужчину, как и его женский поезд, что археология должна помочь биологии.

Решающим мотивом здесь, несомненно, была не ханжество. Представления человеческого существа, или боги в человеческой форме, не целенаправленно де-сексуализированных, как в Средние века, чтобы спасти созерцателя от похотливых мыслей. Все картины древности, даже девственная Артемида и суровая Афина, по-своему сексуализированы, но это нейтральная мода, которая не стремится возбудить другой пол. Секс — это своя сфера, укоренённая в эстетике, так как эстетика, в свою очередь, не может существовать без сексуального элемента. В этой сфере нет принципиальной разницы между мужчиной и женщиной, нет абсолютной разделительной линии, нет ничего, что привлекало бы исключительно один пол и отталкивало бы другой.

Так и в искусстве, и в природе. Они вместе образуют то, что мы называем реальностью, содержание нашей жизни. Нет никаких эстетических законов, которые действительны исключительно для произведений искусства и неприменимы к людям из плоти и крови. Даже здесь секс образует свою собственную сферу, неотделимую от эстетики. Было бы абсурдно говорить, что этот молодой человек красив, но только для девушек, или что эта девушка красива, но только для мужчин.

А привлекательность не может быть только одного пола, поэтому не может быть никакой разделительной линии между гетеро- и гомосексуальным влечением. Различие, кажущееся столь очевидным и фундаментальным для других эпох и народов, не имеет смысла для греческого ума, так как притяжение одного человека к другому основано не на различии половых органов, а скорее на тайных законах эстетики, которые несомненно существуют, несмотря на то, что наше знание о них лишь фрагментарно; она основана на наслаждении в определенных пропорциях, в ритме движения, тоне слов, в гармонии и даже в контрасте между мыслями и чувствами самых различных видов. Потребность в более близком подходе, которая рождается из этих вещей, выше секса. Объект может быть как мужским, так и женским. Она нейтральна по своей природе, как и причина, которая ее возбудила.

Только эллинистическая эпоха, когда азиатские влияния снова начали проникать в греческий дух, стремилась грубо расчленить этот нейтралитет, превратив Эроса в гермафродита, похотливого, истощенного гибрида, обладающего и мужскими, и женскими гениталиями и демонстрирующего их. На Востоке этот бисексуальный Эрос был задуман в виде чудовищного мужчино-женщины, то есть женщины с бородой и мужским детородным органом. Это анатомическое абортированное создание было слишком неэстетично для греков, которые подарили ему по крайней мере дыхание поэзии и очарования. Они изобрели басню, которая удовлетворяла логике и имела дело с естественным парадоксом в мягко намекающей манере. Прекрасный юноша однажды купался в колодце, и вид его так очаровал нимфу колодца, что она умоляла богов соединить ее тело с его. Так родился гермафродит, сын Гермеса и Афродиты. Это была легенда, увековеченная скульптором Поликсом во II веке до нашей эры, в его мечтательной, умиротворенной юностью нимфе. Прототип Поликса многократно имитировался в Александрии, адаптируясь к вкусу эпохи, которая любила свою эротику с комфортом. Поздний Ренессанс добавил ещё один штрих: гермафродит возлежал на роскошных мраморных подушках, приглашая и обещая, как a bonne a tout faire[43]. Он всё ещё лежит в этой позе в парижском Лувре, в Римских Термах и других художественных галереях современного мира.

Гермафродит из Лувра

Демографическая политика

Великое возражение, традиционно выдвигаемое против греческой сексуальной жизни, состоит в следующем: что происходит с семьей, если секс таким образом изолирован и настроен на формирование своего собственного мира? Фактически половая жизнь в Греции превратилась в чисто экономическую предпринимательскую деятельность по сохранению частной собственности, содержанию женщин и обслуживанию мужчин. По большому счету она выполняла эти три функции, в то время как ее четвертая функция, наиболее важная для государства, обеспечение жизни следующего поколения, действовала весьма неопределенно.

У Греции были свои хорошие и плохие периоды в отношении демографической политики. Хорошие были, действительно, очень рано. Гомер в «Илиаде» восхваляет богатство троянских детей. У Приама, царя Трои, было не менее пятидесяти сыновей и двенадцати дочерей. Ахейцы с западного побережья Эгейского моря не могли соперничать с такими фигурами; тем не менее у Нестора, самого старшего из греческих князей, было шесть сыновей и множество внуков. У Эола было двенадцать женатых детей. Алкинус, отец дружелюбной хозяйки Одиссея Навсикаи, имел пятерых сыновей. Это демографические показатели, знакомые по сей день среди состоятельных членов общества правящих классов. Мы действительно не знаем, отражают ли они условия XII века до н. э., в котором пали священные башни Илиона, или же самого Гомера IX века. Несомненно, однако, что уже во времена Гомера, а тем более столетие спустя, бедному человеку было трудно воспитывать более одного сына. Проблема заключалась в нехватке пахотных земель. У великих господ были свои стада и пастбища, среди которых они могли жить с комфортом. У бедняги был один плуг — бык; и если появлялся второй сын, он должен был поступить на службу в одно из больших поместий или наниматься в качестве случайного работника в городе, так как семейный участок больше не мог быть разделен.[44]

В Спарте, плодородная почва которой сделала ее одной из богатейших областей Греции, бедность была настолько ужасной, что несколько братьев делили одну жену, как у самых примитивных народов. Но даже полиандрия не принесла никакого решения. Голод вынуждал ограничивать семью одним ребенком. Если был зачат ещё один ребенок, то для прерывания беременности использовались все средства. Если же ребенок все же появлялся и оказывался мужского пола, то родители не были, как в большинстве других греческих государств, свободны либо воспитывать его, либо выставлять напоказ, либо иным образом избавляться от него, как им заблагорассудится. В теории ребенок принадлежал государству, и теперь начался тот процесс, который заставил многих евгеников описывать Спарту как образцовое государство. Отец был вынужден отнести новорожденного ребенка в медицинскую комиссию, которая осматривала его, чтобы узнать, сможет ли он вырасти хорошим солдатом. Если так, то государство брало на себя заботу о его воспитании; если же нет, то его бросали на кладбище младенцев в Тайгетском ущелье. Постоянное сокращение спартанского населения говорит о том, что сравнительно немногие дети проходили испытание.

Афиняне, более спокойные люди, меньше беспокоились о евгенике, но имели больше социального смысла. Бедняки, которые не могли сами зарабатывать себе на хлеб, получали от государства по два обола в день; бывали времена, когда государство таким образом поддерживало более 4000 семей. При такой поддержке даже самые бедные отваживались воспитывать второго или третьего ребенка. После персидских войн население резко возросло — правда, больше за счет иммиграции, чем за счет естественного прироста. Примерно в середине V века до н. э. население Афин составляло около 200 000 человек, не считая отдаленных районов. Эта цифра была намного ниже, чем в Мемфисе, Вавилоне или Риме в пору их расцвета, но это делало Афины одним из самых густонаселенных городов мира; даже слишком густонаселенным, полагали его благоразумные государственные деятели.

Основа брака: приданое

Рост населения и смешение классов встревожили собственников. Их сыновья женились поздно, редко до тридцати. И наоборот, их дочерям становилось все труднее выходить замуж, потому что состоятельные молодые люди находили себе товарищей в низших классах населения и часто неохотно расставались с ними, когда наступало время женитьбы. Часто возникали несоответствия между богатыми и бедными. Все это было неправильно; это слишком сильно толкало демократию. Когда отцовские предостережения перестали действовать, патриции привели в движение государственный аппарат. В 451 году до н. э. был принят закон, согласно которому браки сыновей граждан признаются действительными только в том случае, если жена также является дочерью полноправного гражданина. Если она была дочерью «метика», тем более рабыни, то в таком союзе она была всего лишь наложницей, и её потомки не имели права наследования. С другой стороны, закон, стремясь предотвратить разделение семейного имущества, был чрезвычайно терпим к бракам между близкими родственниками: как и на Востоке, даже браки между детьми одного отца разрешались при условии, что матери были разными.[45]

Человеком, который осуществил этот закон, был Перикл, аристократ с незапятнанной репутацией. Ему было от сорока до пятидесяти лет, он был женат на дочери человека знатного рода, у него было два законных сына. Никто не мог заподозрить такого человека в неуважении к закону. Однако вскоре после этого Перикл бросил свою законную жену и связался с Аспазией, женщиной с печально известным пестрым прошлым. Она была красива и остроумна, но, по общему признанию, куртизанка. Кроме того, она приехала из Милета, и ее отец не был Афинским гражданином. Поэтому она была много раз дисквалифицирована в соответствии с законом; и все же Перикл взял ее в свой дом, и два года они жили вместе как муж и жена, как будто закон был не для них писан.

Поскольку Перикл был самым могущественным человеком в государстве, даже самые уважаемые граждане принимали его нонконформистские взгляды на брак. Его коллеги приводили с собой своих законных жен, когда приходили к нему в гости, и дамы из хорошего общества ухаживали за Аспазией. Однако когда звезда Перикла угасла, люди вспомнили, что Аспазия была всего лишь его наложницей и женщиной с сомнительным прошлым. Когда распался их брак, обвиняли ее: говорили, что она подавала дурной пример женам граждан; она была злым гением, развращающим гражданскую жизнь, и ее нужно было искоренить. Она предстала перед судом по сфабрикованному обвинению в тайном сводничестве. Перикл страстным красноречием добился ее оправдания, но судебный процесс морально означал конец его карьеры и самое тяжелое поражение в его жизни. Респектабельное общество восторжествовало над чужаком.

Это была победа семьи над сексуальным импульсом. У мужчины может быть столько женщин, скольким он может заплатить, но он не должен делать этого по-восточному. Сам дом должен быть «чистым», то есть моногамным. Система собственности требовала этого, потому что брак был основан на приданом. Приданое оставалось собственностью жены; совместной собственности не было. Уважение к деньгам навязывало уважение к их владельцу. Такова была жертва, которой муж должен был подчиниться. С другой стороны, он был неограниченным хозяином в доме во всех вопросах, касающихся детей. Его права начались ещё до их рождения. Если его жена прервала беременность без его согласия, она может быть привлечена к уголовной ответственности за убийство, но муж может приказать сделать аборт. У жены не было другого выхода, кроме как тайно избавиться от ребенка, потому что после его рождения опять же муж решал, хочет он детей или нет. Брачный договор даже не узаконил автоматически этот вопрос, как на Востоке, с его многодетными семьями. Признание ребенка отцом должно было быть произведено, самое позднее на десятый день после его рождения, торжественной церемонией — амфидромией. Только после этого отец переставал иметь неограниченное право распоряжаться жизнью или смертью ребенка.

Как бы далеко ни простирались права отца, положение женщин в демократических Афинах не было полностью подчиненным.[46] А по сравнению с Востоком Греция была колыбелью свободы и в этом отношении. Жизнь женщины была уединенной, но не отрезанной от мира. Мы знаем больше о том, что им было запрещено или считалось неприличным, чем о том, что было разрешено, и это само по себе показывает, что запреты составляли исключения. Если жена уважаемого гражданина сама не ходила на рынок, а посылала своих слуг, то это было признаком классового сознания. Причина, по которой замужние женщины не могли посещать Олимпийские игры, была, конечно, не в том, что спортсмены, выступающие там, были совершенно голыми, поскольку молодым девушкам разрешалось присутствовать на состязаниях. Дело в том, что Олимпийские игры были народным праздником, причем шумным; более того, дорога к ним из большей части Греции проходила через Коринф, город внебрачных утех; даже женатые мужчины хотели перемен раз в четыре года.

В Дельфах и, прежде всего, на Панафинейских празднествах в самих Афинах женщины составляли большую часть зрителей, как и на спектаклях в театре Диониса у подножия Акрополя. Поскольку за высокоморальными трагедиями здесь регулярно следовали грубые сатирические пьесы, а также регулярно разыгрывались пьесы Аристофана и даже более непристойные спектакли, женщины имели достаточно возможностей узнать, что происходит за пределами их домов; не было также никаких возражений против того, чтобы они бросали взгляд на дионисийский карнавал, который сосредоточился вокруг фаллического культа. Многие афиняне, как женщины, так и мужчины, каждый сентябрь посещали Элевсинские мистерии, где мрачные празднества в святилище Деметры сменялись по ночам оргиастическими танцами. Поэтому нельзя сказать, что греческие жёны были строго ограничены своими домами или со дня свадьбы вели тоскливую жизнь сераля.

Чего им не хватало, так это другой стороны сераля: господства над мужчиной, когда он входил в спальню. Правда, было несколько номинальных, неосуществленных браков. Обычай требовал, чтобы семьи как мужа, так и жены были проинформированы на следующий же день после свадьбы о том, что брачный союз действительно был осуществлен. Однако многие браки оставались пустыми. Из-за своих внебрачных связей греческие мужья редко были страстными любовниками в своём доме, и часто даже не очень галантными. Им было скучно, и они показывали это своим женам, которые реагировали по-своему. Поначалу, возможно, они были неуклюжими, глупыми гусынями — они часто выходили замуж в пятнадцать лет — но позже они становились упрямыми, сварливыми ослицами, которые озлобляли жизнь своих мужей. Сократ, который проводил ночи со своими учениками и, вероятно, не был образцовым мужем в некоторых других отношениях, был не единственным обладателем Ксантиппы. Древнегреческая литература полна жалоб на невыносимых жен, и обычно писатели принимают сторону мужчины.

Эмансипация женщин в Афинах, кажется, изменилась к концу V века до н. э. Первый импульс был дан длительной войной между Афинами и Спартой. Мужчины были в поле, а женщины были предоставлены сами себе. Одни стонали и ждали, другие утешали себя. Многие браки распадались. Виноваты ли в этом женщины? Еврипид, самый популярный поэт того времени, который оказывал большое влияние на общественное мнение, но также обладал острым нюхом на то, чего хотела его публика, защищал женщин. В своих ранних пьесах он написал о них много нелицеприятного, но теперь он был первым мужчиной, который открыто встал на их сторону. Мужчины, писал он, не должны слишком полагаться на то, что они призваны рисковать жизнью ради своей страны; «родить ребенка труднее, чем сражаться в трех битвах», — язвительно говорит он Медее. И это ещё не все. Обращение Медеи к совести приводит к боевому лозунгу: «час женской чести приближается».

Аристофан показал афинянам, что может произойти, если женщин побудить к восстанию. В его «Лисистрате» они принуждали мужчин к заключению мира, запирая двери своих спален от мужей, когда те возвращались домой в отпуск. Аристофан был сторонником мира и женщин, но «Лисистрата», в конце концов, всего лишь jeu d'Esprit.[47] Между тем, однако, серьезный мыслитель предупреждал греческих мужей подойти к этому вопросу серьезно. Если женщины были виновны в эксцессах во время войны, это не значит, что они были плохими: они были больны. Физическое состояние сексуального голода разрушало духовное равновесие женщины.

Сторонником этой доктрины был некий Гиппократ, врач с острова Кос, который оказал хорошую услугу в борьбе со вспышкой чумы в Афинах. Идея была не нова, но Гиппократ был первым, кто подробно описал симптомы болезни или предложил анатомическое и физиологическое объяснение ее. Самым важным женским половым органом была Истера, матка. Если матка не была регулярно возбуждаема семенем мужчины, кровь двигалась вверх, затуманивая ум женщины и иногда даже влияя на ее дыхание. Поэтому беспокойство и нервозность, распространенные среди женщин, были объясняемы болезнью матки, истерией. К счастью, болезнь, если вовремя принять меры, была легко излечима. Женщинам должно быть позволено удовлетворять свои нормальные сексуальные инстинкты, тем самым автоматически поддерживая циркуляцию в порядке. Nubat ilia — et morbus ejffugiet ("пусть она выйдет замуж, и тогда болезнь исчезнет"); это в течение двух тысяч лет было регулярным предписанием школы Гиппократа для всех случаев истерических явлений.

Однако в Афинах корни зла, казалось, лежали ещё глубже. Когда война наконец закончилась, женщины стали ещё более жадными до мужчин, чем когда-либо, но мужчины проявляли мало склонности к тому, чтобы остепениться в браке. Война была проиграна, дела шли плохо и будущее было неопределенным: зачем же связывать себя с женой, которая, вероятно, будет рогоносной? Разводы множились, молодые люди не женились: это был настоящий кризис. Каково же было лекарство? Еще более тесные ограничения для женщин, ещё больше свободы для мужчин? Или же следует отвлечь внимание женщин от их истерии, улучшив их правовое положение, дав им лучшее, более либеральное образование и, если это возможно, допустив их к участию в общественной жизни?

Софисты, которые быстро выносили свой вердикт по большинству проблем повседневной жизни, молчали; они зарабатывали себе на жизнь в судах и не хотели оскорблять свою мужскую клиентуру. Более благородные духом, однако, приняли сторону женщин.

Сократ выступает за то, чтобы признать права матери над детьми, равными с его отцом. Его ученик, Платон, будет основывать отношения между мужем и женой на принципах полного равноправия.[48] Поскольку сам он был холостяком, а его отношения с женщинами были чем-то менее платоническим, ему как незаинтересованной стороне было легче быть радикальным — и беспристрастным. Он выступал за закон, запрещающий женатому гражданину вступать в половую связь с любой женщиной, кроме его законной жены. Всякое прелюбодеяние с гетерами и рабынями, а тем более с законными женами других граждан, должно быть запрещено. Когда к этому требованию общество стало совершенно глухим, Платон отступил: в его идеальном состоянии должна была восторжествовать свободная любовь с полным сексуальным и социальным равенством между мужчинами и женщинами. В своей работе на старости лет он придерживается мнения, что там, где действует институт брака, могут быть разрешены внебрачные связи при условии сохранения необходимой осмотрительности и во избежание скандала. Это не очень последовательная позиция для философского поборника истины, добра и красоты; но она показывает, что дыхание подлинного реализма иногда доносилось через рощи академизма, где Платон проводил свое высокое мышление.[49]

Аристотель о неполноценности женщин

Ученик Платона, Аристотель, повернул колесо ещё дальше назад. Он поднял тяжелые орудия обучения, чтобы защитить привилегированное положение мужчины. Прежде чем высказаться по моральному вопросу, писал он, человек должен обратиться к к голосу природы, а природа совершенно недвусмысленно говорит о мужском превосходстве. Повсюду в животном мире самцы своего вида заметно более развиты, чем самки — крупнее, сильнее, проворнее. Так же и с человеком, и это явно воля природы. Следует ли это оспаривать во имя воображаемого принципа равенства? Нет, это противоречило интересам личности и общества.[50]

Но аристотелевское доказательство превосходства мужчины основывалось не только на внешних характеристиках. Он был не только зоологом, он был прежде всего философом и, как таковой, он разработал систему взаимодействия природы и развития полов, в которую должны были вписываться его индивидуальные наблюдения, истинные или ложные. Органическое — это материя в данной форме. Образование — это сущностная, истинная творческая сила, и эта сила носит мужской характер. Мужчина и женщина относятся друг к другу как солнце и земля, как энергия и материя. Мужчина — это, так сказать, плотник, а женщина обеспечивает его дровами. Семя мужчины содержит животворящий формирующий элемент. В отличие от более старых биологов, которые видели в женском организме только сосуд или, в лучшем случае, семенное ложе для мужского зародыша, Аристотель позволял женщинам участвовать в процессе размножения, из которого рождается ребенок. Женщины испускали собственную сексуальную субстанцию, менструальную кровь, которая была «наполовину приготовленной спермой».

Именно в этом пункте, согласно Аристотелю, проявилась неполноценность женщины. Тепло — это энергия, а женщина — ниже, чем мужчина. Действительно, существуют различия — в значительной степени зависящие от возраста — между мужчинами. Молодые мужчины сильнее и горячее, чем старые; следовательно, они порождают больше мальчиков, в то время как пожилые мужчины (Аристотель устанавливает верхний предел воспроизводительной силы на семьдесят первом году жизни) обычно способны производить только дочерей. Однако физическая конституция и возраст не являются единственными факторами. Внешние температуры также оказывают влияние. Когда дует холодный северный ветер, зачинается больше девочек; в тёплую погоду — больше мальчиков.

С биологической точки зрения аристотелевское учение о размножении, несмотря на все его ошибки, представляло собой большой шаг вперед по сравнению со всеми его предшественниками, ибо оно впервые показало, что мать — это нечто большее, чем дородовая кормилица. Она не только вынашивает ребенка и приносит его в мир, но и даёт ему что-то от себя: это вещи из её вещей. Это не только проблема отца, но и биологически связанная с матерью. Но Аристотель определил важность своего собственного открытия, настаивая, гораздо сильнее, чем кто-либо из его предшественников, на существенном единстве полового принципа.

При всех своих прекрасных сравнениях солнца и земли (которые происходят из платоновских образов) он рассматривает разницу между человеком и землей, мужчиной и женщиной, как различие в одной только степени, но не в Роде. Оба обладают энергией и теплом, но у женщины их меньше. Оба выделяют вещество, которое принципиально одинаково, только у женщины оно менее развито и поэтому менее эффективно. Если бы мужчины и женщины были совершенно разными, их можно было бы назвать равными в их соответствующих категориях. Это, однако, был не тот случай. Сам процесс порождения доказал существование естественной иерархии, которую должен принять даже самый непредубежденный социальный философ.

Греческое движение за женскую эмансипацию и равные права для женщин в конце концов прекратило свое существование. Никаких важных изменений в закон внесено не было. Женщины по-прежнему не имеют права участвовать в выборах и занимать государственные должности. Брачные узы были ослаблены ещё больше, но до тех пор, пока они сохранялись, человек всё ещё был правителем. Муж всё ещё мог по своему желанию избавиться от законной жены. Отец мог продать свою незамужнюю дочь в рабство, если она потеряла силу. Возможно, отец редко пользовался этим правом, но его существование показало, что девственность всё ещё имеет ценность в гражданском мире. Но настоящим победителем в борьбе за освобождение жены от оков старого семейного закона был не муж, не отец, а гетера. Секс выиграл битву за семью.

Гетера: факты и вымысел

Гетера — такая же неотъемлемая фигура Афинской жизни, как и Дева — богиня Афина на Акрополе. Она была широко известна во все времена. В самой античности ей была посвящена обширная литература в стихах и прозе, в результате чего мы более знаем имена великих куртизанок, чем почтенных жен. Правда, главные дошедшие до нас источники — Афинские исторические отрывки, Гетерианские диалоги Лукиана и Антология Мелеагра — относятся к гораздо более позднему времени, и вполне разумно предположить, что в промежутке между ними вымысел и факты ещё больше перемешались. Золотым веком великих куртизанок был IV век до н. э., когда Фрина позировала в качестве модели для статуй Афродиты Праксителя, когда ученик Платона, мудрец Аристипп, общался с гетерой Лаис, когда комик Менандр своей музой он избрал возлюбленную Глику, когда философ Эпикур вкушал радости жизни с гетерой Леонтией.

Кроме тех дам, которые достигли склонов Парнаса, были и другие, кто посвятил себя скорее власти и богатству и пользовался ещё более впечатляющей славой. Еще во время персидских войн, по словам Плутарха,[51] куртизанка добилась короны — не только благодаря своим чарам. Гетера Таргелия, как и Аспазия, уроженка Милоса, занималась пропагандой и шпионажем за персидским царем и умерла царицей Фессалии. В эпоху Александра Македонского очаровательные и красивые женщины могли избавить себя от политической службы такого рода.

Македонские цари и военачальники были откровенными любовниками и не слишком разбирались в родословной и репутации. Любовница Александра, Таис Афинская, была передана его любимому полководцу Птолемею, вместе с которым она взошла на трон Египта, став основательницей линии Птолемеев, прародительницей и прототипом Клеопатры. Ее соотечественница и коллега — куртизанка Ламия добилась ещё более высоких почестей в собственном доме. Она стала любовницей генерала Деметрия Полиоркетеса, который основал в Парфеноне на Акрополе княжеский двор и потребовал от афинян воздать божественные почести ему и его любовнице. Жители Афин, запуганные и униженные, покорились и воздвигли алтарь «Афродите Ламии».

Считается, что греческие гетеры завораживали людей не только своей красотой, но и остроумием. Это может быть верно для некоторых из них. Разумно предположить, что женщины, с которыми мужчины, подобные Периклу, Менандру и Эпикуру, проводили долгие годы своей жизни, должны были обладать интеллектом выше среднего, интересоваться духовными предметами и быть восприимчивыми к высоким идеям. Во времена Эпикура, на рубеже IV и III веков, среди честолюбивых гетер было модно посещать курсы в школах философии. Любовница Эпикура, Леонтия, как говорят, сама сочинила философский трактат, более приправленный аттическим остроумием, чем труды ее учителя.

Но женщины, которые были способны сочетать остроумие с обаянием сформировали, в конце концов, лишь небольшую элиту. Они были исключением, даже в Афинах. Подавляющее большинство греческих гетер не отличались ни духом, ни речью, ни манерами, ни амбициями от представительниц своей профессии в других странах и другие веках. Жизнь проститутки — тяжелая и несладкая, которая преждевременно старит тех, кто её ведёт, притупляет дух даже одаренных, сосредотачивает их ум на весьма ограниченной сфере интересов и вскоре вынуждает их неустанно посвящать себя требованиям своего дела — заботе о своем переутомленном теле, косметике, своим маленьким соблазнительным трюкам и вечной борьбе с бедностью. Нет времени культивировать ум, и, как правило, в этом нет необходимости, ибо клиент не просит об этом. Даже в Греции большинство мужчин не ожидали интеллектуальных изысков от гетеры. Это ясно видно не только из более или менее воображаемых Гетерианских диалогов Лукиана и из многочисленных сцен греческой комедии, в которых фигурирует гетера, но и из дошедших до нас любовных писем от гетеры и к гетере. Представители высшего класса гильдии могли немного поболтать, но их посетители редко утруждали себя долгими предварительными переговорами.[52]

Только меньшинство гетер работало за свой счет. Кроме великих куртизанок, которые обладали роскошным состоянием и соответственно устанавливали свою цену, существовала проституция среднего класса, в которой клиенты находили буржуазную атмосферу, каковую они искали вне брака. Эпиграмма Антипатра, которую вполне можно принять за современный политический стих, но на самом деле адресована Афинской женщине по имени Европа, описывает удовольствия продажной любви следующим образом:

Шесть оболов купят вам Европу, красоту Афин;

Никогда не сопротивляйтесь и не креститесь, ничего не бойтесь;

Кровать настолько чистая, насколько это возможно,

И правильно отапливается зимой;

Никто никогда не попросит тебя, Зевс, превратиться в быка!

Большая часть гетер жила в борделях, из которых Афины предлагали большой ассортимент. Были мезоны де рандеву, в которых галантные дамы держали своих любовников немного в подвешенном состоянии, прежде чем сдаться; заведения, замаскированные под гостиницы или рестораны; ночные клубы, в которых танцовщицы, флейтистки и акробатки исполняли свои профессиональные номера и рядом для других утех; бордели, владельцы которых иногда нанимали своих арендаторов на долгие периоды для богатых клиентов и даже занимались работорговлей с женщинами. Цены были высоки, но девушку можно было купить сразу за 20–40 сребреников. Это было мечтой многих проституток, поскольку в случае их покупки, они обычно сразу освобождались от прежнего хозяина и становились паллаками, или наложницами.

Проституция для низших классов велась на специальных улицах борделей. Еще со времен Солона, великого законодателя VI века, он был, по соображениям безопасности, ограничен лицензированными домами и строго контролировался. В этих домах цена составляла всего один обол, так что афинская республика действительно не имела никакого корыстного мотива, чтобы содержать дома с дурной славой в квартале Гончаров и на улицах вокруг гавани Пирея. Однако государство не испытывало никаких угрызений совести, извлекая финансовую выгоду из проституции высшего класса. Афинский совет ввёл регулярный ежегодный налог на гетер, и были проведены периодические переписи, чтобы государство могло оценить свои доходы. Афинский налог на гетер был широко скопирован. Подобный налог был позже введен в Риме и взимался вплоть до наших дней; в эпоху Возрождения он был одним из основных источников дохода курии.

Храмовая проституция была рано введена в Грецию с Востока, но большинство греческих городов считали ниже своего достоинства сочетать культ Афродиты с содержанием борделей. Только Коринф принял его и тем самым стал международной достопримечательностью. Страбон, писавший во времена Августа, говорит, что более десяти тысяч гетер были заняты в храме Афродиты в Коринфе.[53] это число совершенно невероятно, ибо каким бы богатым и веселым ни был Коринф, а также самый большой порт Греции после Афин, в нем никогда не могло быть и половины этого числа посетителей, за исключением сезона афинских и Олимпийских игр. Туристический сезон в Греции был коротким; как только начинались осенние штормы ни один корабль не отважился выйти в море. Кому же тогда жрицы Афродиты должны продавать свои благосклонности? И все же слава об их обаянии и благочестии была велика: великий поэт Пиндар, посвятил им одну из своих лучших од.

Педерастия

Помимо женской проституции, в Греции, особенно в Афинах, широко практикуется и мужская проституция. Для взрослых мужчин было законно заниматься проституцией и даже наниматься на работу по фиксированной ставке, если клиент был иностранцем. Если юноши или юноши занимались этим ремеслом, и было доказано, что их отцы или дяди подстрекали их к этому, то последние могли быть наказаны; но мы можем быть уверены, что лишь небольшая часть таких правонарушителей представала перед судом.

На самом деле мужчинам было гораздо труднее, чем женщинам, провести границу между свободной и продажной любовью. Неоплачиваемые любовные отношения с молодыми девушками были редки в Греции, в то время как любовные отношения с эфебами (юношами) были обычным явлением. Правда, в Кодексе Солона было прописано, что граждане, практикующие эту форму любви, должны ограничивать свое внимание молодыми людьми из класса граждан, с целью отчасти сохранить классовое достоинство, отчасти предотвратить превращение сделок в денежные. Но это правило никогда строго не соблюдалось, и мальчики из класса граждан не всегда были равнодушны к денежным поощрениям. Если им дарили не деньги, то делали другие подарки, часто очень ценные: богатую одежду или целые доспехи. Еще чаще влюбленные брали своих юных протеже к себе домой и платили за их обучение и содержание. Таким образом, родители эфеба получали прибыль и все же не могли быть обвинены в сводничестве.

Как мы уже заметили, однополая любовь получила широкое распространение в древности во всех странах Восточного Средиземноморья, как и сегодня, даже больше, чем на Западе. Однако не было найдено никакого физиологического объяснения особой распространенности этого заболевания в Греции. Ничто не указывает на то, что физическое строение греков отличалось от строения других народов. Поэтому объяснение следует искать в некоторых социологических факторах, в развитии определенного идеала красоты, наиболее близко реализованного в стройном теле юноши. Тем не менее, остаётся примечательным то, что юноши, обычно склонные к влечению к людям своего возраста, но противоположного пола, смогли без отвращения переносить объятия гораздо более пожилых людей своего пола.

Это последнее извращение того, что обычно считается нормальной формой половой жизни, было, очевидно, результатом принуждения, навязанного молодым людям под маской образования и подслащенного для них материальными благами, подарками, жизнью более легкой, чем жизнь в их родных домах, и обещанием блестящей карьеры. Если юноша однажды преодолел неприятный элемент в ситуации, тщеславие делало всё остальное. Он был польщён тем, что люди старше и влиятельнее него обращаются с ним как с равным; когда с ним обращались не как с беспризорным мальчишкой, как с ним обращались отец или учитель, а как с равным членом круга друзей. В таких обстоятельствах молодые люди находили в себе силы нежно обнять такого физически отталкивающего человека, как Сократ, и жаловаться, что он слишком мало их ласкает.

Мужчины высокого происхождения ещё больше поощряли юношеские амбиции и уступчивость, говоря ему, что любовь между мужчинами является истинно аристократической и рыцарской формой эротизма. Это был «Дорик». Это было Слово силы. Крит был «дорическим», Спарта — «дорической"; Дорик означало «голубокровный», и это было приманкой даже в демократических Афинах. Была ли за этим какая-то историческая правда, крайне сомнительно. Дорийцы пришли в Грецию задолго до ионийцев, но мы ничего не слышим о гомосексуализме в ранние века. Стихи Гомера, в которых так много фигурирует секс, не фиксируют никаких конкретно эротических отношений между мужчинами. Ахилл, которого Эсхил изображает любовником, а Платон — возлюбленным Патрокла, подвергает опасности всю греческую армию, когда у него отнимают любимую рабыню Брисеиду. Вожди Ахейской армии, князья Лакедемона, не являются педерастами; у них есть жены, за которых они сражаются. Даже великий божественный эпос Гесиода «Теогония», написанный через сто лет после «Илиады», едва ли намекает на существование гомосексуализма. Олимпийские боги Гесиода — гетеросексуальны, каковы были, по всей вероятности, греки его времени.

Только в VI веке появляются признаки перемен. Сыновья Писистрата были вовлечены в гомосексуальную связь, в то время как Гармодий и Аристогитон, убийцы тиранов, по общему признанию, были гомосексуалистами. Замечания Солона о «педофилии» — любви к мальчикам — определенно дружелюбны. Столетие спустя мы находим двух государственных деятелей, добродетельного Аристида и смелого Фемистокла, отдалившихся из ревности к красивому юноше по имени Стесилаос. Гомосексуалисты в своей библии платоновском «Пире"[54] заставляют Аристофана сказать, что только те молодые люди, которые душой и телом преданы гомосексуальной любви, становятся государственными деятелями. Даже расцвет педерастии может показать многочисленных государственных деятелей, которые жили совершенно нормальной, гетеросексуальной жизнью.

Платоническая и лесбийская любовь

«Пир» Платона, действие которого происходит не в доме самого Платона, а в доме трагического драматурга Агафона, печально известного гомосексуалиста, и в то время, когда Платон был ещё ребенком, во многих отношениях не заслуживает доверия как исторический источник. Это типичный продукт литературы гомосексуалистов. Он видит мир искаженным через очки педераста. Полупьяные мужчины, якобы представляющие элиту Греции, долго спорят о том, кто с кем должен спать, причем предмет их близости не вызывает никаких сомнений. Тем не менее, именно этой работе Платон обязан своей репутацией апостола чистой «платонической» любви, очищенной от всех похотей плоти, и по сей день женщины, защищающие свою репутацию, хвастаются, что их отношения с мужчинами, за исключением их более поздних мужей, были чисто «платоническими».

Весь лексикон эротики не знает более странного непонимания. Платон, вернее, Павсаний, в уста которого Платон вкладывает эти слова, — проводит различие между «священной любовью», основанной на духовной гармонии и интеллектуальном влечении, и «мирской любовью», направленной только на физическое удовлетворение. Но он сразу же добавляет, что священная любовь может существовать только между людьми:

Афродита Урания, божество небесной любви, не имеет никакого отношения к любви между мужчиной и женщиной. Это относится к природной сфере Афродиты Пандемос, богини любви всего народа. Таким образом, женщина лишена принципа «платонической» любви, которая принадлежит исключительно «Урнингам», как впоследствии насмешливо называли гомосексуалистов.

У нас нет точной информации о половой жизни самого Платона. Его самые большие поклонники были вынуждены признать, что его взгляды склонны к гомосексуализму[55]. Античный мир, который меньше старался канонизировать его, считал само собой разумеющимся, что его отношения с мужчинами не всегда были чисто «платоническими», и писал ему стихи, примером которых является следующее:

Когда я поцеловал Аматио, моя душа повисла на моих губах.

Бедная Психея, она была готова сдаться.[56]

Платон, несомненно, допускал, что даже в такой стране, как Эллада, где общество санкционировало гомосексуальную любовь, могут возникнуть конфликты, от которых государство должно охранять гомосексуалистов. Он решительно выступал против педерастов в строгом смысле этого слова, то есть людей, которые искали своих любовников среди мальчиков и «безбородых юношей». Злоупотребления однополой любовью должно быть запрещено законом. Требование, чтобы молодежь была защищена от соблазнителей и настойчивых любовников, не было новым. Задолго до Платона Эсхил рассматривал эту тему в своей пьесе «Лайос». Но Греция никогда не доходила до того, чтобы делать педофилию и педерастию юридическими преступлениями, если только они не сопровождались сводничеством.

Насколько женщины поспевали за мужчинами в этой области, не ясно. Одним из самых ранних греческих лириков является трагическая Сафо, которая держала на острове Лесбос гуманистическую школу для девочек, скромную предшественницу Платоновской Академии. На Лесбосе, как и в Афинах, восхищение красотой нельзя было отделить от секса, и многие женщины радовались друг другу. Сама Сафо влюбилась в одного из своих учеников, но ее любовь осталась без ответа, как и страсть к своему таинственному другу Фаону. В конце концов она в отчаянии бросилась в море. Это было, вероятно, в начале VI века до нашей эры, время, когда педерастия укоренялась в Афинах.

Это единственный известный случай такой любви, известный нам на Лесбосе или в других местах Греции. Греки даровали женщинам, которые предавались этой практике, презрительное название tribades, от tribein — тереться своим телом о тело другого. Сафо и Лесбос остались, однако, символами женского гомосексуализма. Люциан говорит, что племена — это лесбиянки, которые равнодушны к мужчинам и ведут себя вместе, как будто они муж и жена. И Лукиан, и римские поэты Ювенал и Марциал имеют больше общего с лесбийской любовью, которая, по-видимому, более широко практиковалась в имперском Риме, чем в Древней Греции. «Лесбиянка» стала универсальным родовым термином, но эта практика не была характерна для греческой сексуальной жизни.

Глава 4

Псевдо-семья

Именно римляне изобрели слово «секс». Его происхождение сильно озадачило филологов. Некоторые выводят его из греческого слова hexis, что означает физическое и моральное состояние человека, особенно его темперамент, но не совсем то, что римляне понимали под sexus, естественными различиями между мужчиной и женщиной. Большинство филологов, которые атаковали эту проблему, склонны подчеркивать элемент дифференциации даже в этимологии. Они получают слово от латинского глагола secare, чтобы вырезать или разорвать; особенно потому, что форма secus также встречается в поэзии.

Этот термин первоначально мог быть только шуткой или намёком на древнегреческую басню о том, что люди изначально были бисексуальными и обладали всеми половыми органами, как мужскими, так и женскими, пока Зевс не наказал их, разделив их. Несомненно, что это слово появляется относительно поздно, ближе к концу Республики. Первым примером этого в литературе является Цицерон, который в своем трактате об искусстве красноречия делает несколько банальное замечание о том, что люди считаются мужчинами или женщинами в зависимости от их пола (hotninum genus et in sexu consideratur, virile an muliebre). В другом отрывке Цицерон говорит о свободных людях обоих полов (liberi utriusque sexus), имея в виду граждан мужского и женского пола. Сто лет спустя, однако, Плиний говорит римлянам, что есть также гермафродиты (homines utriusque sexus). Плиний, вероятно, также является автором выражения «слабый пол» (sexus infirmus).

Римляне не особенно интересовались сексуальным полумраком. Они шутили о гермафродитах, но все сексуальные аномалии были им отвратительны. Гомосексуализм они называли «греческой практикой». Это не было наказуемо, но рассматривалось как дело, недостойное истинного римлянина. Римляне знали только два пола, мужчину и женщину, и хотели, чтобы оба вели полноценную и активную половую жизнь, как того требовала их природа. Так было не только в эпоху упадка империи, но и с самого начала. Взгляды на мораль и формы половой жизни, очевидно, претерпевали изменения в ходе истории, длившейся более тысячи лет, но основные черты оставались неизменными. Римляне рассматривали половой инстинкт как естественную силу, не ограниченную даже государством, за исключением крайней необходимости. Наслаждение — это естественное право человека, и женщины — не меньше, чем мужчины. Поэтому Рим был не очень щепетилен насчет девственности и супружеской верности. Если муж и жена оказались не в ладах или не могли удовлетворить друг друга, пусть меняют партнеров. Даже если иногда возникнут осложнения, это все равно лучше, чем позволить сексу голодать.

Страна разводов

Современные историки Рима предполагают, что доисторическое общество Италии было беспорядочным, и что следы этого сохранились во времена царей.[57] Наличие неприличных обрядов в честь бога Mutuus Tutunus даёт основание предположить, что брак был изначально отнюдь не моногамным учреждением. Это был своеобразный акт посвящения. Сексуальная активность началась очень рано: в двенадцать лет с девочками и в четырнадцать с мальчиками. Соображения демографии, возможно, были здесь одним из факторов, поскольку до тех пор, пока римляне не почувствовали себя достойными своих соседей, они всегда были чрезвычайно заинтересованы в приросте населения. Побуждение, однако, исходило от полового инстинкта, а не от политики. В Риме, как и в Греции, прерывание беременности всегда было законным.

В древнейшие времена брак обычно принимал форму покупки жены. Однако, если мужчина мог приобрести жену без согласия ее отца и прожить с ней в течение года, то этот союз становился законным браком через usus; только если можно было доказать, что жена провела три ночи вдали от дома, отец имел право вернуть ее.

Возможно, у нее были причины сожалеть об этом, потому что в раннем Риме отец семейства, глава семьи, обладал абсолютной властью над своими детьми, как сыновьями, так и дочерями. Он даже мог убить их или продать в рабство. Эта ужасная patria potestas вышла далеко за пределы всего известного в Греции; она напоминает скорее Вавилон. На практике, однако, это вскоре было ограничено правилом, что отец не должен действовать по своему первому побуждению. Он должен сначала проконсультироваться с семейным советом, состоящим из друзей, а также родственников. Он постепенно утратил способность распоряжаться своими сыновьями, и его интерес к дочерям сократился до денежного. Брак дочери приносил что-то ее отцу, так что даже девочки имели ценность.

Но примерно в то же время, что и в Афинах, и по тем же причинам остро встал вопрос о браках между богатыми и бедными. Первая письменная летопись римского права, Двенадцать таблиц (457–449 до н. э.), запрещала браки между патрициями и плебеями. Однако в Риме секс оказался слишком сильным. Всего через несколько лет после того, как этот закон был увековечен в бронзе, он был отменен. В Риме, как и в Греции, любовь в высшем обществе была непосредственным поводом для этого. Римским двойником Перикла был некий Аппий Клавдий, надменный патриций, один из тех самых декабристов, которые только что запретили брак между патрициями и плебеями. Потом он сам безумно влюбился в молодую плебейку, которую хотел сделать своей любовницей. Но девушка, носившая подходящее имя Вирджиния, не была Аспазией. Она была дочерью офицера и помолвлена с народным трибуном. Чтобы спасти честь семьи, ее отец зарезал девочку на форуме. Инцидент привел к восстанию армии, которое вынудило патрициев уступить и санкционировать смешанные браки с плебейскими девушками.

История добродетельной Виргинии и ее жестокого, но принципиального отца, кажется, необычайно близко соответствует той картине, которую до сих пор часто рисуют в древнеримской семейной жизни: неумолимый pater familias, благородная девушка, невинная жертва классовой войны, а рядом с ней столь же благородный паладин свободы и справедливости. Не хватает только величественной Матроны, расхаживающей по залу в длинной, с пурпурной бахромой столе или сидящей на табурете и ткущей одежду для мужа.[58] Жены в Риме были, несомненно, лучше, чем в Греции, хотя в самый древний период права мужа на них были столь же обширны, как и на его детей. Он мог убить их или продать. По-видимому, однако, сила жизни и смерти редко применялась. Позже мужья теряли его по закону, за исключением тех случаев, когда они ловили своих жен на месте преступления: при императорах даже этот пережиток домашнего линчевания исчез.

Причины изменения были экономические. Рим перестал быть заросшей деревней, женщины которой помогали мужьям в поле или пасли скот. Мужчины зарабатывали семейный доход, в то время как женщины должны были только заботиться о домашнем хозяйстве. Соответственно, их экономическая ценность снизилась. Цена, ранее уплаченная женихом своему тестю по браку, уступила место приданому. По-видимому, сначала это была форма компенсации мужу за то, что он взял на себя расходы по содержанию жены. Но так как мужья не всегда поступали очень благоразумно, то свекры предпочитали отдавать приданое жене, а так как раздел имущества нередко приводил к ссорам, то свёкры шли ещё дальше и сохраняли отцовскую власть над своими дочерьми даже после замужества.

Это делало жену очень независимой от мужа. Если она выполняла свои супружеские обязанности, то муж ничего не мог сделать против нее, и даже некоторая распущенность в отношении брачных уз не сразу приводила к кровавой трагедии — за редким исключением римляне не были буйными Отелло. Когда стало очевидно, что брак не сработает, его расторгли. После Второй Пунической войны разводы увеличились. Теперь женщины могут подавать на развод, если для этого имеются достаточные основания. Судьи стали менее строгими в определении того, что составляет такие основания. Если муж долго отсутствовал, жена могла найти себе другого мужа. В итоге призыв мужа на военную службу был сделан достаточным основанием для развода. При императорах достаточно было простого заявления одной из сторон, чтобы расторгнуть брак.

Часто дела не заходили даже так далеко; более дружественное соглашение все же было достигнуто. для мужчины стало обычной практикой в обществе, передать руку своей жены другу. Даже такой образец римской гражданской добродетели, как Катон Младший уступил свою жену, столь же почтенную Марсию, Гортензию, потому что Гортензий хотел иметь от нее детей. Первая жена Октавиана, Ливия, была передана ему Клавдием, ее бывшим мужем; это не помешало ей стать первой императрицей Рима и пользоваться всеми почестями, сопутствующими этому званию.

Слово «цессия», по-видимому, перекликается с первобытным взглядом, который рассматривал римскую жену как движимое имущество, находящееся в свободном распоряжении ее мужа, как корову или предмет мебели; но на самом деле всё изменилось. Несомненно, что при покойной Республике жена не могла быть передана другому мужчине против ее воли. Это не было произвольным актом, продажей или сводничеством; просто дружеская договоренность между тремя сторонами брака, который оказался неудовлетворительным по физическим или иным причинам. В большинстве случаев брак уже распался, и «уступка» только санкционировала прелюбодеяние жены. Вместо того чтобы прибегать к варварским мерам, дозволенным ему древним Римским законом — и вновь требуемым от мужей в более поздние века их рыцарским кодексом, — мужчина просто передавал свою жену ее любовнику. Больше не было семейных вендетт по отношению к женщинам; римские граждане были слишком прозаичны для этого.

Лукреция и сабинянки

Однако этикет следовало сохранить. Насилие над женщиной было преступлением и в Риме, и должно было быть искуплено. Изнасилование Лукреции, которому легенда приписывала падение монархии, стало национальным мифом и предостережением: Рим защищал честь своих женщин, и даже сын монарха не осмеливался поднять руку на добродетельную гражданку Рима. При трезвом взгляде, однако, вопрос этого романа был несчастливым для участников. Это было не так, как в «Илиаде», в которой сторона рогатого мужа победила, а сторона соблазнителя проиграла. Здесь все, нападавшие на честь женщины и ее защитники, одинаково пострадали. Тарквинийцы, которые так храбро сражались за Лукрецию, пали, и государственная система пала вместе с ними. Единственная мораль, которую можно извлечь из этого, заключается в том, что не стоит бороться за женщину.

Практичные римляне — а подавляющее большинство римлян были практичными — смогли обратиться к другому прецеденту из героических дней древности. Первое и величайшее сексуальное приключение, описанное в римских летописях, — это легенда о похищении сабинянок. Римляне под предводительством своего царя Ромула пригласили своих соседей, сабинян, на пир в честь бога Консуса. Появились сабиняне со своими женами и детьми. В разгар праздника Ромул подал знак, и римляне напали на сабинянок и прогнали сопровождавших их гостей мужского пола. Война началась между двумя государствами и, похоже, могла плохо закончиться для Рима, когда в последний момент женщины бросились между воюющими сторонами и убедили мужчин примириться и превратить две их страны в одну.

Первая часть этой истории не делает Риму особой чести. Римские историки объясняли массовое похищение нехваткой женщин в Риме, хотя не ясно, почему должен был образоваться такой избыток мужчин. Но даже если мы признаем, что мотивы римлян были демографическими или просто экспансионистскими, это все равно было обычным преступлением, предательством по отношению к гостям на религиозном празднике; речь идёт о самом серьезном преступлении, возможном по моральным стандартам древности.

Похищение сабинянок — это нарушение человеческого и божественного закона, прямо противоположного тому, каким должен быть национальный миф. Сами римляне в этой истории, несомненно, являются злодеями, их противники — ее героями.

Похищение сабинянок. Никола Пуссен.

Развязка легенды, однако, заставляет забыть ее неудачное начало и указывает на мораль истории: женщины, даже если они неправомерно приобретены, составляют сплачивающий, примиряющий элемент между мужчинами и народами. Секс создаёт отношения, которые являются более мощными, чем все узы дружбы и товарищества. Тот, кто хочет победить, кто хочет расширить сферу своего влияния, должен использовать женщин. Так бывает и в высокой политике, и в личной жизни. Женщина — это мост, ведущий от одного рода или семейной группы к другой; она не дает городу распасться на самостоятельные клики. Она сглаживает классовые различия, помогает заключать союзы между политическими противниками и неуверенными друзьями. В прошлом веке республики это было систематизировано. Едва ли существовал договор между ведущими государственными деятелями или генералами, который не был бы скреплен браком, когда одна из договаривающихся сторон брала в жены сестру или дочь другой.

Сыновья без матери

В этом нет необходимости видеть ни пережиток старого матриархата, ни зародыш нового. Умная и амбициозная женщина часто способна оказывать значительное влияние на своего мужа, а через него и на политику. Брут, убийца Цезаря, был полностью под каблуком у своей жены Порции. В общем, однако, это был человек, который носил бриджи в Риме. Даже в политике женщина была предметом торга, приманкой, средством достижения цели. При Империи лишь немногим женщинам удавалось на короткое время получить реальную власть в свои руки в качестве регентов, матерей или жен слабых и некомпетентных правителей; но это были исключительные случаи, и всегда непопулярные. В Риме никогда не было настоящего матриархата. В исторические времена женщины пользовались большим уважением, чем на Востоке или в Греции, но им не разрешалось править.

Важным моментом было то, что в Римской монархии — как при царях, так и в империи — наследование никогда не регулировалось строго по династическому принципу. Монархи обычно желали, чтобы их преемником был один из их сыновей, по возможности старший; но они знали, что это рискованное дело — ни один отец не может гарантировать, что его сыновья способны править. Поэтому они предпочитали завещать трон не родственнику, которому они доверяли, а неспособному или ненадежному члену своей семьи. Они приняли своего кандидата в свою семью как приемного сына или зятя; этого было достаточно, чтобы узаконить его преемственность. Из шести царей после Ромула двое не имели никакого отношения к своим предшественникам, а двое были их зятьями. Один из них, Сервий Туллий, был сыном рабыни. Все это может быть легендой, но такие легенды не могли вырасти в стране, которая придавала большое значение происхождению своих монархов.

При Империи наследование было ещё более нерегулярным. Учебники пишут о доме Юлиана — Клавдия, Флавианах или Антонинах: это вводит в заблуждение. На самом деле, Империя в Риме всегда была выборной. Сначала император сам назначал своего преемника, потом это делали солдаты. Но даже в тот период, когда императоры ещё решали вопрос о престолонаследии, они редко выбирали собственных сыновей. Хотя их статуи изображают их достаточно мужественными, чтобы заселить весь Рим, большинство из них были не очень плодородными; или же их жены были бесплодны, или их сыновья умерли ранней смертью, естественной или насильственной. Великие правители первых двух столетий Христианской эры — Август, Траян, Адриан и Марк Аврелий — все были приемными сыновьями.

Усыновление ни в коем случае не было привилегией императоров. Любой римский гражданин мог приобрести законного «сына» и законного наследника путем усыновления. Усыновление было известно даже в Греции, но в Риме оно стало столпом общества. Единственное ограничение состояло в том, что приемные сыновья должны были быть римскими гражданами по своему собственному праву; было незаконно ввозить иностранцев и рабов в общество по этому каналу. Никаких других ограничений не было. «Отец» мог быть неженатым; ему не нужно было знать женщину. Человек мог стать дедушкой одним прыжком, приняв кого-то в качестве своего внука. Приемный сын мог быть старше своего «отца».

Только при более поздних императорах общество стало восприимчивым к некоторым из этих нелепостей, и был принят закон, согласно которому приемный сын должен быть по крайней мере на восемнадцать лет моложе своего «отца». Еще позже юристы установили, что евнух не может усыновлять детей;[59] но человек, бессильный по какой-либо другой причине, был свободен, насколько позволял закон о наследовании, восполнить этот пробел усыновлением.

С другой стороны, женщинам, за исключением совершенно исключительных индивидуальных случаев, не разрешалось усыновлять детей. Таким образом, женщина, желающая иметь детей, должна иметь мужа, тогда как мужчина, желающий стать отцом, не нуждается в жене. Это различие показывает, что, несмотря на благожелательное отношение Рима к женщинам, он не был готов признать пол полностью законным равенство и ещё одним свидетельством этого является то, что не решающее значение придавалось роли матери в воспитании детей. Ребенок мог расти без матери, но у него должен быть отец. Основой семейной общины в Риме был отец, а не мать, ибо семья была не естественной, физиологической единицей, а правовым институтом для сохранения собственности и удовлетворения определенных религиозных обязательств. Домашние боги, пенаты, в равной степени принимали молитвы и жертвоприношения от приемных детей, которые не были потомками семейства отца. Не было никакой абсолютной необходимости в том, чтобы матрона сидела перед очагом. При ближайшем рассмотрении знаменитая римская семья предстает как басня, в которой не так много исторической правды, как в легендах о Ромуле и Реме.

Помпейские мистерии

Поскольку значение жены с точки зрения следующего поколения в Риме было меньше, чем на Востоке или даже в Греции, ее отношения с мужем еще больше зависели от ее способности доставлять ему сексуальное удовольствие. Если она этого не сделает, ему придется искать удовлетворения в другом месте. Если употребляемая только для этой цели, то проституция была терпима. Великие моралисты, Катон Цензор, Цицерон и Сенека рассматривали проституцию как институт, непосредственно служащий защите брака, поскольку он удерживает мужчин от разрушения браков других. В Риме, однако, продажная любовь рассматривалась более реалистично, чем в Греции. Она не был закутана в религиозный плащ, как в Коринфе; проститутки не были известны под ласковыми именами, дарованными им в Афинах или позже во Франции (гетера означает буквально «подруга» или «компаньонка», а куртизанка — это буквально придворная дама, за которой ухаживает ее обожатель).

Для римлян проституция была ремеслом — возможно, необходимым и, во всяком случае, явно востребованным; но женщинам, занимавшимся этим ремеслом, никогда не разрешалось изображать из себя жриц любви или светских дам. Римские юристы точно определили проститутку как женщину, которая зарабатывает себе на жизнь своим телом [quae corpore meret]. Официальным термином для нее было meretrix — добытчица.

Рим был богаче Афин, но мы редко слышим, чтобы меретрики делали большие состояния, как некоторые из их греческих сестер. Большинство из них были наняты содержателями борделей. В каждом римском провинциальном городе был один дом общественного отдыха — лупанар. Гарнизонные города были, конечно, лучше обеспечены, и в Риме, как и в Афинах, были целые кварталы борделей; самым известным был Субура. Большинство борделей были простыми и неаппетитными заведениями. Само название «лупанар», что буквально означает «логово волчицы», мягко говоря, нелестно. Были, однако, и элегантные заведения для богатых.

Один из этих роскошных борделей, знаменитый Дом Веттий, в Помпеях, сохранился нетронутым под лавой Везувия. Очевидно, это был один из лучших и самых роскошных домов города, среди которых он является одной из архитектурных достопримечательностей. Фривольные фрески в большой приемной, украшения боковых покоев, изящная работа колонн вокруг внутреннего двора — все это до сих пор восхищает зрителя. Роскошь главных комнат резко контрастирует с крохотными плохо освещенными кельями, в которых разыгрывалась более интимная часть любовной драмы. В каждом номере есть только место для низкой каменной кровати. Но и здесь Лено (хозяин борделя) давал своим гостям на что посмотреть. На стенах умелой рукой изображены различные позы, ведущие к эротическому блаженству, а чтобы привести клиентов в нужное настроение, как только они вошли в дом, их встречала в дверях физиономия бородатого мужчины во фригийской шапочке, с самодовольной улыбкой кладущего свой огромный пенис на весы менялы.

Подобные картины можно найти также на частных виллах богатых римских купцов, которые проводили летние месяцы в Помпеях. В Вилле мистерий, которая принадлежала семье Юлиана — Клавдия, но датируется Республиканской эпохой, главным украшением является Римская версия культа Диониса. Благородную Римскую даму раздевают наполовину голой и жгут Приапом, пока все ее запреты не исчезают, и она танцует обнаженной. Дионисийские оргии вышли из употребления к тому времени, когда Помпеи достигли зенита своего процветания, но картины этого сорта всё ещё были приятной приправой к веселому банкету. Римляне не скрывали своего полового инстинкта, и изобразительное искусство и поэзия были призваны служить его потребностям. Мифологическая оболочка и сублимация чувственного, которые греки никогда полностью не перерастали, не привлекали римлян. Секс — это реальность: почему бы ему не быть представленным реалистично? Фарсы Плавта и Теренция, столь популярные в Древнем Риме, больше не были по вкусу современникам. Римляне из высших слоев общества не были хулиганами, устраивающими драки на улицах. Они были светскими людьми и требовали, чтобы поэты, жившие за столами богачей, признали этот факт.

Овидий о свободной любви

Для скульпторов и художников, которые работали на заказ, всё обстояло относительно легко. Они знали правило: все можно показать внутри дома, но осторожность вне его! Поэтам было труднее согласовать то, что они должны были сказать, с тем, что хотели услышать их читатели. Меценаты действительно могли быть польщены, и поэты не щадили своей лести. Тем не менее, они хотели, чтобы их хвалили и читали другие, кроме их покровителей, и при этом не знали, в чьи руки могут попасть их книги. Поэзия была общественной профессией задолго до изобретения книгопечатания.

Тогда чего же хочет публика? Услышать больше о сексе и сексуальной жизни того времени — это кажется несомненным. В первые годы империи целая плеяда поэтов набросилась на эту тему. Почти все они были вольнодумцами по вопросам о любви и превозносили свободную любовь; только по методу мнения расходились. Проперций и Гораций придерживались своих греческих моделей и пели дифирамбы полусвету. Женщины, жившие любовью, были так опытны, так обаятельны, так веселы, что не было нужды совращать жен и дочерей горожан. «Как я люблю эту совершенно раскованную женщину, которая ходит в полуоткрытом платье, не смущаясь любопытными и желающими взглядами, которая слоняется в своих пыльных башмаках по тротуару Виа Сакра и не отстает, когда вы идете по улице».

Помани ее к себе. Она никогда не откажет вам и не лишит вас всего вашего состояния, — это щекотало воображение, но никого не могло оскорбить, ибо находилось в точном соответствии со старомодными взглядами на мораль. Поэты, ограничившиеся такими советами, могли бы беспрепятственно бродить по высотам Парнаса, и если бы они подавали свои оды меретрикам с хорошим глотком вина, как это делает Гораций, их через две тысячи лет можно было бы представить школьникам в качестве путеводителей по радостям жизни.

Овидий, самый молодой и одаренный из поэтов этого поколения, обладал ещё одним рецептом земного блаженства. Истинный восторг любви заключается в завоевании женщины, и человек теряет это удовольствие, если удовлетворяется женщинами, которых может купить каждый. Чем труднее завоевание, тем больше удовольствия, когда крепость падает. Таким образом, высшим наслаждением является любовная связь с замужней женщиной, которую тщательно охраняет ее муж. Овидий описывает деликатные ситуации с обаянием и остроумием, не сравнимыми ни с одним писателем после него, вплоть до Боккаччо. Он пригласил свою возлюбленную, Коринну, к себе домой с мужем. Втайне он желает мужу только зла. «О Боги, это была бы его последняя трапеза», — но он хорошо воспитанный молодой человек и не будет виноват в грубом слове. Но как он может выносить ласки, которыми ее муж одаривает Коринну прямо на его глазах? Поэтому он дает подробные советы, как вести себя так, чтобы муж ничего не видел, и он всё ещё достигает своей цели.

Когда он ляжет на подушки, подойди к нему со скромным видом.

Ложись рядом с ним, но смотри, чтобы твоя нога давила на мою.[60]

Последнее предупреждение, которое Овидий адресует своей любви, состоит в том, что она никогда не признается ему, что подчиняется своему мужу ночей.

То, что вы даете ему втайне, вы даете из чувства долга и потому, что должны; но какова бы ни была судьба этой ночи, на следующий день вы упрямо отрицаете, что принадлежали ему.

Роли поменялись местами: любовник — это ревнивец, которому муж предает, получая удовольствие, которое больше не принадлежит ему по праву. Ночь, проведенная на супружеском ложе, — это час предательства, бесчестной любви. Истинная любовь — это любовь дневная, когда замужняя женщина навещает своего возлюбленного и ставни закрываются от яркого солнечного света. Овидий — бард похищенного часа, сумерек, в которых соединяются двое влюбленных. Он рисует свои встречи с Коринной в самых нежных тонах — как нерешительно она уступает, как она всё ещё защищает свою прозрачную нижнюю юбку, как она стоит перед ним, наконец, в сияющей красоте. Это описательная лирика, обращенная исключительно к чувствам, но настолько тонкая, настолько изысканно сделанная, что никогда не читается как порнография.

Любовные элегии Овидия Коринне, другим его любовницам, принесли ему мгновенную славу. Ему всё ещё было чуть за двадцать. Провинциал из хорошей семьи, он учился в Афинах и путешествовал по Азии. Возможно, он даже слышал какие-то рассказы об Индии; во всяком случае, он привез с Востока нечто такое, что придает его стихам особый аромат. Его вторая работа, из которой сохранился только фрагмент, De Medicamine Faciei, дидактическая поэма о макияже, довольно восточная по тону. Его возлюбленная, Коринна, испортила свои чудесные золотые волосы, используя плохое мытье, и многие другие женщины жили не лучше. Римские женщины многому научились у греков, но всё ещё не были художниками в этой области. Они всё ещё слишком доверяли тому, что дала им природа. Но красота — это не только дар богов: человек должен им помочь. Овидий, получивший образование в юриспруденции, засел теперь изучать косметику и дает женщинам самые точные советы, с весами и мерами, о том, как украсить свою внешность, не портя своего здоровья.

Этот экскурс в химию эротики привел Овидия к его великому труду об искусстве любви — Ars Amatoria. Это тоже дидактическая поэма по форме, но это не сухой систематический трактат с уроками по гимнастике постели, как Камасутра. Этот труд показывает, как молодые люди могут найти друг друга без обременительных мыслей о приданом, детях и наследстве. Это прославление секса и, вместе с тем, одна из самых очаровательных книг любовной лирики, когда-либо написанных.

Искусство любви, как его понимает Овидий, есть искусство приближения, объект которого — замужняя женщина, которая готова продолжать роман. Чтобы победить ее, нужна стратегия. Первый вопрос: где ее можно найти? Дом римского гражданина давал мало возможностей в этом отношении. Иногда женщину можно было встретить на банкете, но удобнее всего было через ее горничную; сам Овидий пробовал этот метод, чтобы приблизиться к Коринне. Рецепт оставался в употреблении, по крайней мере в литературе, до наших дней. Во французской, итальянской и испанской комедии романтические дамы всегда имеют сообщников в лице своих служанок. Джентльмены знают это; сначала надо завоевать горничную, потом хозяйку.

Этот обход, действительно, не всегда необходим. Молодые римские дамы довольно часто появлялись на публике в театре или на арене. Это были лучшие места для формирования нежных связей. Главное, чтобы у ухажера была уверенность в себе. Он действительно не должен быть назойливым. Сам Овидий не был бурным любовником и предостерегает других мужчин от попыток взять дам штурмом. Это только сокращает удовольствие и, кроме того, ниже достоинства человека. Жеребцы и быки не ведут себя так глупо, потому что животные знают, что их самки в глубине так же горячи, как и они сами. Терпение, хорошие манеры и небольшое внимание приведут любого к своей цели.

Труднее сохранить любовь дамы, ибо la donna e mobile[61]; предаются не только неуклюжие мужья. Мужчина, который любит женщину, должен сохранять свое тело свежим, не пренебрегая также и своим духом, ибо притяжение духа является единственным длительным. Он должен избегать ссор, заботиться о своей возлюбленной и поддерживать ее в болезни. Он должен делать ей подарки, которые доставляют ей удовольствие, не пробуждая ее алчности, ибо истинная любовь не должна основываться на материальных выгодах. Дав своим читателям-мужчинам эти мудрые советы, Овидий дает женщинам столь же разумные советы, ведя их в свою очередь через весь лабиринт любви, от выбора любовника к удовлетворению желания и к трудному искусству сохранения любви мужчины.

Нравоучительный тон произведения не спас Овидия от публичного скандала. Его Ars Amatoria зашла слишком далеко даже для римского общества эпохи Августа. Многообразие маленьких иронических штрихов, пристальное наблюдение за частной и общественной жизнью, заглядывание в их дома, гостиную и спальню, косые взгляды на прислугу — все это заставляло их чувствовать себя неуютно. Если бы Овидий облек ее в сатирическую форму, как это сделал после него Ювеналий, они бы ее приняли; но искусство любви не претендовало на то, чтобы быть карикатурой на римское общество, но верным портретом, каким оно, вероятно, и было. Сходство было слишком красноречивым.

Чтобы успокоить своих критиков, Овидий написал четвертую книгу о любви — Remedia Amoris, несколько меланхоличный Трактат о том, как избавиться от несчастной любви. Несчастный влюбленный в поисках утешения должен избегать своей прежней любви, избегать мест, где они встречались, воздерживаться от мыслей о ней. Эхо стихотворения было таким же ровным, как и сама работа. Это было похоже на прощание поэта с собственной юностью. В самом деле, Овидий вскоре обратился к другим областям и получил новую известность благодаря работе о римских праздниках и метаморфозах, творческой реконструкции древнегреческой мифологии. Он стал зрелым человеком старше пятидесяти лет, и его юношеские грехи, казалось, были забыты и прощены.

Затем на него внезапно обрушился приговор об изгнании. Он был в отпуске на Эльбе, когда императорский указ внезапно изгнал его в Томы, на Черном море, в самый отдаленный угол Римской Империи. Никаких оснований не было дано, апелляция не разрешена. Ни один источник не говорит нам, в чем состояло его преступление. Поскольку его изгнание произошло в том же году (8 год н. э.), что и изгнание внучки императора, считается, что он мог быть вовлечен в придворный скандал, но это чистая догадка. Единственное, что кажется несомненным, это то, что Август считал его влияние деморализующим и никогда не простил ему Ars Amatoria.[62]

Сексуальная трагедия императора Августа

Изгнание из Рима его самого популярного и уважаемого автора, очевидно, должно было послужить предостережением всем тем, кто слишком легкомысленно относился к морали брака; однако никто не был менее приспособлен к роли мстителя и судьи, чем человек, которому его сограждане дали имя Август. Овидий нарисовал тонкую картину вещей такими, какие они есть; Август был один из тех, кто сделал их такими. Ни один консул или народный трибун не подавал Риму такого дурного нравственного примера, как он. Он был очень сексуален, но, вероятно, с раннего детства страдал от венерических заболеваний. Возможно, что в молодости он заразился гонореей, которая повлияла на его способности и вызвала бесплодие у женщин, с которыми он имел половые сношения. Хотя он очень хотел сохранить свое имя, только одна из трех его жен родила ему ребенка.

Его собственная семейная жизнь была образцом того, что он осуждал в своей старости. Он бросил Клодию, свою первую жену. У него была связь с ее преемницей, Скрибонией, когда она была ещё женой другого; развод состоялся только незадолго до рождения Скрибонии. Август расстался с ней из-за ее распущенных нравов — всегда женщины были виноваты в его супружеских злоключениях — и женился в третий раз, снова на чужой жене. Дама, Ливия, принесла ему двух детей от своего предыдущего брака, но ее союз с ним не был благословлен. Чтобы сохранить его благосклонность, она обычно доставала для него совсем юных девушек из низших классов. Они должны были быть девственницами; врачи верили, что это усилит его детородную силу, но рецепт не сработал с августом. Ему пришлось прибегнуть к усыновлению.

Юлия, его дочь от Скрибонии, вышла замуж в четырнадцать лет, но дважды овдовела. В третий раз август против ее воли соединил ее с Тиберием, одним из сыновей Ливии; но Юлия предпочитала других мужчин своему собственному мужу. Чтобы наказать ее, отец сослал ее на остров Пандатария, где с ней обращались как с обычной пленницей. Из ее пятерых детей выжила только одна дочь. Это была ещё одна Джулия, такая же сверхсексуальная, как и ее мать. Ее прелюбодеяния стали предметом разговоров в городе, и август изгнал ее тоже; сын, которого она родила одному из своих любовников, был объявлен незаконнорожденным по приказу императора. Она умерла в изгнании, как ее мать и Овидий.

Так выглядела вторая Римская монархия со стороны в первые годы ее существования. Вполне естественно, что август не был слишком уверен в его стабильности. Он принципиально был скептик, но чем старше он становился, тем больше ощущал себя pater familias римского народа. Возможно, ему и не удалось сломить тиранию секса в своем собственном доме, но он мог, по крайней мере, защитить своих подданных от его опасной власти. Когда ему уже перевалило за шестьдесят, он стал апостолом нравственности и ввел свод законов О защите семьи. Он знал, что не сможет далеко продвинуться в этой области, иначе римляне взбунтуются; не могло быть и речи о восстановлении неограниченной отцовской власти старого семейного закона. Но будучи опытным политиком, август придумал способы и средства для того, чтобы вновь заселить брак, нанося удары по самым слабым местам непокорных.

Поэты могут быть изгнаны; преуспевающие граждане должны быть взяты за кошелек. Lex Julia de maritandis ordinibus установил, что никто, кроме ближайших родственников, не может сделать холостяков брачного возраста своими наследниками или оставить им наследство. Согласно Lex Julia de adulteriis, женщины, признанные виновными в прелюбодеянии, теряли свое приданое, половина которого досталась обиженному мужу, другая половина — государству. Половые сношения между женатыми мужчинами и незамужними женщинами, за исключением проституток, считаются преступлением, наказуемым с обеих сторон. Развод был затруднен: требовалось семь свидетелей. Освобожденные рабыни, вышедшие замуж за своих прежних хозяев, могут и не подавать на развод: это был бы слишком легкий путь достижения свободы. В целом законодательство Августа было более жестким по отношению к женщинам, чем к мужчинам, но оно учитывало социальные соображения и демографическую политику: при назначении на государственные должности предпочтение отдавалось отцам многодетных семей, а закон о завещании дискриминировал бездетные супружеские пары, как и холостяков.

Все это явно было очень тщательно продумано. Однако на практике законодательство старого императора оказалось совершенно неэффективным. Законы долго оставались в своде законов, но они повсеместно игнорировались. Их влияние могло бы быть больше, если бы Императорский Дом подавал лучший пример, но условия в нем были отвратительными. Преемник Августа, Тиберий, слыл угрюмым чудаком; после болезненных переживаний с Юлией он отказался больше иметь дело с женщинами. Очень многие позже правившие императоры были педерастами. Вителлий продал одного из своих неверных сыновей в рабство учителю фехтования. Элогабал, молодой сириец, которого его бабушка вознесла на трон, часто появлялся на улицах Рима в женском платье. У римлян был короткий путь с такими извращенцами, как этот. Вителлий, бычья шея, был убит солдатами Веспасиана, а Элогабал в восемнадцать лет — своими собственными.

Только один император-гомосексуалист, Адриан, был терпим своими римскими подданными. Он снова принес Риму мир после долгих лет войны; более того, он провел большую часть своего времени в Греции. Он был убежденным грекофилом и отрастил бороду греческого философа, поэтому греческая практика педерастии в нем была терпима. Сердечный друг его, вифинский Антиной, был атлетически сложенным молодым человеком с девичьей внешностью, страстными глазами и чувственными губами. Он утонул в Ниле. Император заказал в честь него множество мраморных бюстов, чтобы мог наслаждаться его лицом даже после смерти.

Приключения Мессалины

Неожиданно, самые известные монстры среди римских императоров оказались сравнительно нормальными в сексуальном отношении. Калигула, Нерон, Домициан и Коммод не были равнодушны ни к женским чарам, ни к ненасытным охотницам за женщинами. Они разводились с женами, когда те им надоедали, и выходили из себя только тогда, когда их жизни или тронам угрожала опасность. Было бы трудно объяснить их садизм неуравновешенной сексуальной жизнью. Садизм диктатора, жажда абсолютной власти — это первичный инстинкт, который лишь изредка попадает в сферу секса.

Истинными секс-монстрами на императорском троне Рима были не мужчины, а женщины. Одна из них, Валерия Мессалина, считается прототипом безумной, разрушительной для человека нимфоманки. Многие авторитеты также считают ее садисткой, но это не совсем так. Она была жестокой, как и многие правители ее времени, но ее главным интересом были сексуальные приключения. Человек, который удовлетворил её — очевидно, нелёгкий был подвиг — стал её протеже; человек, который не сразу уступил её желаниям, лишился жизни.

Старые источники описывают ее как симпатичную, довольно крепко сложенную брюнетку. На сохранившейся камее она похожа на любую деревенскую даму, в то время как ее мраморная статуя в Лувре демонстрирует нам полную Матрону в платье и осанке, добродетельную и достойную, неприступную гранд-даму. Во всяком случае, она не была одной из многочисленных римских красавиц и не могла быть обязана своей карьерой внешнему обаянию. Когда она стала третьей женой императора Клавдия, она была уже не первой молодости, тогда как ему было за пятьдесят. Когда он неожиданно взошел на трон, ее первой заботой было установить собственную власть. Она подняла аристократию против себя, основывая это на двух вольноотпущенниках греческого происхождения. Она пробралась к власти через кровь римской знати; одного человека она казнила за то, что он однажды отверг ее милости, другого — за то, что она возжаждала его сада.

Став настоящей правительницей Рима, она отбросила всякую сдержанность в выборе любовников. Она велела принести в ее постель со сцены приглянувшегося ей актера. Она проводила ночи в борделе, чтобы узнать, на что похожи удовольствия продажной любви. Она заставила содержателя борделя дать ей келью, повесила на двери, как это было принято у лупанаров, тарелку с именем Лисиска и насытилась покупателями с улицы. Весь Рим говорил о ее деяниях, но Клавдий, казалось, не замечал их, и она осмелела ещё больше. Когда Клавдий был в Остии, она приказала своему молодому любовнику Гаю Силию развестись с его женой и вышла за него замуж по всей проформе, явно «с намерением возвести его на престол». Только когда об этом доложили императору, его гордость взбунтовалась, и он приказал казнить Мессалину.

Но даже этот опыт не отпугнул Клавдия от женщин. Чтобы реабилитировать себя, он женился, когда ему было за шестьдесят, на члене императорской семьи, своей собственной племяннице Юлии Агриппине, даме с пестрым прошлым, которую ее брат Калигула изгнал после того, как жил с ней в кровосмешении. Агриппине было едва за тридцать, но жила в постоянном страхе быть вытесненной более молодыми и красивыми женщинами. Придворные дамы, в которых она видела возможных соперниц, были депортированы или убиты. Заполучив Клавдия, его истинного сына она исключила из права наследования, чтобы обеспечить корону своему собственному сыну от предыдущего брака, Нерону. Поскольку Клавдий, как ей показалось, слишком зажился на свете, она отравила его. Однако ее надежда одержать верх над Нероном, как она это сделала с Клавдием, оказалась необоснованной. Когда она стала доставлять неприятности и даже вступила в сговор с сыном Мессалины, Нерон приказал ее убить.

Движущим духом в этом случае была очень соблазнительная молодая женщина по имени Поппея Сабина, вампирка среди римских императриц. У нее тоже было немало любовных кампаний, когда она взошла на римский престол. Когда взгляд Нерона упал на нее, она была женой командира преторианской гвардии. Молодой император испытывал определенные сомнения, прежде чем взять эту женщину к себе. Он передал ее своему другу, впоследствии императору Отону, который должен был стать её номинальным мужем, в то время как на самом деле Поппея была любовницей Нерона. Эта попытка menage a trois не удалась. Отон возражал против того, чтобы делить свою жену с Нероном, и поэтому был отправлен управлять Лузитанией (Португалия). Но ещё меньше честолюбивая Поппея довольствовалась ролью любовницы императора; она хотела быть императрицей.

Между тем императрица-мать Агриппина выступала против этого союза с женщиной более низкого ранга. Замышляя наследование престола, она выдала Нерона замуж за Октавию, дочь Клавдия и Мессалины. Октавия не пошла в мать, она была покорной и долготерпеливой. Однако она мешала ему, поэтому Нерон развелся с ней и изгнал ее, а когда его поведение вызвало критику в Риме, он приказал казнить ее. Теперь путь Поппеи был совершенно свободен, и она могла стать законной императрицей.

Нерон полностью капитулировал перед этой женщиной. Когда она подарила ему дочь, он был вне себя от радости; он сделал Поппею Августой, а когда ребенок умер через несколько месяцев после рождения, освятил ее. Но после пожара в Риме Нерон становился все менее и менее управляемым. Когда Поппея снова забеременела, произошла сцена. Нерон дал ей толчок, от которого она в конечном счете умерла. Чтобы показать всему миру, как сильно он ее любит, он оказал ей величайшую честь, когда-либо оказанную человеку. Римская Императрица, она обожествлялась сама, т. е. подняли до божественного ранга, и благочестивые дамы Рима поспешили возвести храм в ее честь. Таким образом, пятнадцатилетняя эра женского правления и сексуальных преступлений, начатая насилием Мессалины, закончилась грандиозным фарсом супружеской любви.

Глава 5

Грешная плоть

Римляне привыкли издавать законы для всего мира. Теперь, однако, странствующие проповедники пришли с Востока, провозглашая моральный закон, который якобы действовал для всего человечества, включая римлян. Людям было велено меньше думать о своем временном благополучии и своей жизни в этом мире, больше о своей душе и своей жизни в следующем мире после смерти. В области секса иностранные проповедники также призывали римлян следовать непривычному кодексу поведения. Брак должен был быть пожизненным, развод был греховным, а повторный брак при жизни бывшего партнера был прелюбодеянием.

Если бы такие принципы были провозглашены в эпоху, когда Август вводил свои нравственные реформы, они могли бы быть приняты при дворе с удовлетворением. Однако теперь в Риме правили Нерон и Поппея. Нравственное учение христианских миссионеров звучало как критика частной жизни императорской семьи, атака на римское право и на мораль римского общества. Высшие классы, конечно, не беспокоились об этом, но так как эта иностранная секта завоевала определенных сторонников среди пролетариата, полиция почуяла неладное. Люди, пропагандирующие и принимающие такие доктрины, были способны на все, даже на преднамеренное ниспровержение Римской Империи. Инквизиция, выступившая против христиан после сожжения Рима в июле 64 г. н. э., не дала никаких доказательств того, что они были ответственны за пожар, но христиане были, как сообщает Тацит,[63] признаны виновными в «ненависти к человеческому роду». Это была достаточная почва для организации резни среди них. Римляне хотели жить по-своему. Они любили жизнь и хотели наслаждаться ею. Мужчин, которые больше заботились об обещанном загробном мире, чем о развлечениях в цирке, предлагаемых императором своим подданным, терпеть было нельзя. Такие ненавистники людей были врагами государства.

На родине новой веры не было возможности сформировать такую картину христианских общин. Старшее поколение ещё помнило о чудесных исцелениях, которые верующие приписывали основателю религии. Люди, посвятившие себя облегчению боли, помощи больным и бедным, как это делали христиане, не могли считаться человеконенавистниками. Последователи Иисуса не были фанатиками, ищущими в смерти прибежища или освобождения от тягостной жизни. Они оплакивали свою смерть и смерть тех, кого любили, как и другие люди. Даже обещание лучшей загробной жизни не могло соблазнить их к преждевременному отречению от жизни на земле, ибо Воскресение не следовало сразу за физической смертью, а только в отдаленном будущем: не было короткого пути. Человек, который пытался сократить путь, добровольно закончив свою жизнь, закрывал перед собой двери рая. Христиане, как и иудеи, считали саморазрушение тяжким грехом, посягательством на право Бога призывать к себе человека, когда ему заблагорассудится.

Как для мужчины-христианина было противозаконным намеренно отнимать свою собственную жизнь, так и для женщины-христианки немыслимо было покуситься на уничтожение жизни в утробе матери. Евангелия никогда не упоминают об этом вопросе, и естественным выводом является то, что первые христиане просто приняли старый Закон Моисея, который запрещал аборты. Гораздо более примечательно отсутствие какого-либо обсуждения этого вопроса в последующих поколениях, когда христианское учение распространялось в греко-римском мире. Как в Греции, так и в Риме, прерывание беременности было санкционировано законом, поддерживаемым ведущими философами и моралистами и обычно практикуемым народом. В случае постановки этого вопроса неизбежно возникнут острые разногласия. Однако даже Павел, который уделял так много внимания проблемам сексуальной жизни, счел благоразумным не подвергать опасности успех своей миссионерской работы, поднимая этот деликатный вопрос. Лишь много позже и при совершенно иных обстоятельствах Святой Августин решительно возобновил старый еврейский запрет на аборты и осудил все формы контрацепции.

Конечно, не недостаток мужества удержал первых апостолов христианства от того, чтобы поднять свой голос против контроля над рождаемостью. Один аспект вопроса был моральным, и здесь не могло быть двух ответов. Но она имела также социальный аспект, и один из них — демографическая политика, и последний был чрезвычайно важен среди народов Востока, и особенно евреев. Сынам Израилевым было заповедано размножаться. Даже во времена Христа строго ортодоксальные евреи подчинялись этому закону, хотя его действие никоим образом не было выгодно ни еврейскому народу, ни еврейскому государству. Он не спас Палестину от потери свободы в течение пятисот лет, в течение которых она последовательно находилась под властью персов, египтян, сирийцев и римлян. Маленькая страна была перенаселена; она больше не могла поддерживать подрастающее поколение. Непрерывная эмиграция уже привела к тому, что за пределами Палестины проживало гораздо больше евреев, чем в самой стране.[64]

Таковы были соображения, которые потенциальные реформаторы человеческих отношений не могли оставить без внимания. Националистическая точка зрения, определявшая Моисееву демографическую политику, была неуместна для приверженцев новой универсалистской доктрины и совершенно исчезла, когда две веры окончательно разделились. Социальный аспект, с другой стороны, становился всё более заметным. Могли ли вожди того, что в своей основе и своей привлекательности было по существу движением бедняков, сказать своим приверженцам: «размножайтесь, тогда вам будет хорошо"? Если они открыто не советовали своим последователям ограничить рост народонаселения, то все же давали им хорошие советы, способствующие этому результату.

Поскольку контрацепция и прерывание беременности считаются аморальными, единственным решением остается воздержание. Апостолы новой веры были слишком мудры и практичны, чтобы пытаться навязать это как закон будущим новообращенным. И они не хотели, чтобы человечество вымерло; меньше всего они хотели, чтобы именно верующие были бездетны. Христианство было радикально только в вопросах веры; в вопросах половой жизни и социальных отношений оно искало компромисс между идеалом и действительностью. Оно уважало половой инстинкт как естественный; только мужчины не должны уступать себе и пребывать всецело в рабстве у «греховной плоти», ибо это было плохо для них — вредно как для их физического, так и для их духовного благополучия.

Это терпимое отношение наиболее ярко проявляется у самого пламенного из всех крестоносцев за веру, апостола Павла. Он не велит каждому мужчине жениться, как только он достигнет половой зрелости, ибо множественность детей не является для него самоцелью, но он также не следует своим современникам, еврейской секте ессеев, в противодействии браку. Основной принцип его сексуальной морали прост и ясен: если человек находит сексуальное воздержание легким, пусть он остается неженатым; но если его сексуальные импульсы настолько сильны, что он не может жить в воздержании, пусть он женится. Это правило одинаково относится и к холостякам, и к вдовцам, и к мужчинам, и к женщинам. Это полностью либеральная доктрина, которая дает полную свободу индивидуальным склонностям и отвращениям. В остальном Павел не вмешивается в старую традицию. Родители всё ещё должны определять будущее своих детей, но они должны принимать во внимание половой инстинкт. Никто, кто хочет жить в девственности, не должен принуждаться к браку, и никто, кто не может сдержать себя в сексуальном отношении, не должен быть отстранен от брака.

Новый догмат о браке

Тем не менее, брачные узы, казалось, нуждались в укреплении. Не апостолы первыми взялись за эту задачу: сам Иисус заложил первый камень таким образом, который имел длительные последствия для мира. Он провозгласил неразрывность брачных уз.

После своих успехов в Галилее молодой чудотворец-раввин отправился в Иудею, сопровождаемый большой толпой учеников. Группа фарисеев, представителей официального органа раввинов, пришла к нему, чтобы «искушать» его, как говорит св. Матфей. Но первый вопрос, который они ему задали, не имел ничего инквизиторского, и последовавшая за ним дискуссия была скорее дискуссией, чем экзаменом. Это была свободная дискуссия между экспертами в законе о социальном вопросе: позволительно ли человеку разводиться с женой по любой причине?

Фарисеи интересовались взглядами Иисуса на этот вопрос, так как в их собственных рядах существовали серьезные разногласия по этому вопросу. Среди раввинов существовало две школы мысли: одна поддерживалась раввином Шаммаем, который разрешал развод только за доказанное прелюбодеяние; другая, более консервативная школа, поддерживаемая авторитетом раввина Гиллеля, защищала нынешний Моисеев закон о разводе. Моисеев закон был, по сути, модификацией в пользу жены очень похожего вавилонского закона эпохи Авраама. Мужчина не может просто так бросить свою жену: должен быть закон о разводе, дающий женщине право снова выйти замуж. Но во времена Христа право на развод практиковалось очень слабо. Муж, желающий избавиться от жены, мог сам составить акт о разводе: никакой официальной проверки или подтверждения документа властями не требовалось. Таким образом, развод в Палестине был даже легче, чем в Риме после августовской реформы. Это было чрезвычайно тяжело для жен, чьи родители умерли и не имели дома, куда можно было бы вернуться.

Именно это имел в виду Иисус, когда говорил фарисеям, что Закон Моисея был уступкой «жестокосердию». Каждый человек, обладающий хоть каким-то социальным чувством, видел, что какая-то реформа необходима; вопрос был только в том, как далеко она должна зайти. Иисус поднял этот вопрос из плоскости малых реформ в сферу великих принципов. Против одной крайности одностороннего и произвольного расторжения брака он выдвинул противоположную крайность пожизненных уз, одинаково связывающих мужчину и жену.

Это требование не было полной новинкой в истории права. Древнеримское право знало одну форму брака, confarreatio, которая носила сакраментальный характер и устанавливала очень строгие узы. Союз был заключен в присутствии верховного понтифика и десяти свидетелей, следуя ритуалу, несколько похожему на ритуал христианского причастия. Жених и невеста вместе ели священную буханку пресного хлеба, panis farreus; при этом они ели тело Бога и были связаны вместе в Боге, пока они оба жили.[65] Развод для лиц, заключивших договор в такой форме, был чрезвычайно труден; для патрицианских священников он был невозможен., который не мог жениться ни в какой другой форме. Он всё ещё практиковался в Империи и, безусловно, был известен экспертам по правовым вопросам в Палестине.

Тем не менее, существовала огромная разница между ограничением неразрывности брака ограниченным кругом лиц, которые подчинялись конфарреации, и утверждением, как это сделал Иисус, общезначимого принципа. Не только закон Моисея, но и кодексы всех народов древности узаконили развод. Теперь это было заклеймено как грех. Это было больше, чем реформа; это была революция, и эффект был экстраординарным, даже среди самых близких друзей Иисуса. Ученики, привыкшие слышать так много новых идей из уст учителя и принимать их с благоговением, были ошеломлены. Они думали, что если бы развод был отменен, а муж тем самым лишен права расстаться с женой, то брак стал бы для него слишком тяжелым, и многие мужчины предпочли бы вообще не жениться. Результатом может быть не укрепление брачных уз, а бегство от брака.

Иисус не стал рассматривать это возражение: он только ответил ученикам, что не все люди способны к браку. Некоторые мужчины рождались евнухами, некоторые становились евнухами, и, наконец, некоторые добровольно воздерживались от брака, потому что их глаза были устремлены на небо. Если же кто-то считает пожизненную и бесповоротную связь с женщиной слишком тяжелым бременем, пусть откажется от брака. Ибо брак не был правовым институтом, созданным человеком: это был закон природы, заложенный в Божьем плане творения. Муж и жена были «одной плотью»: соединившись однажды, ни один человек не мог разлучить их.

Прелюбодеяние и бездетность

Значит ли это, что Иисус хотел полностью запретить разводы, или же он допускал исключения? Различные христианские церкви обсуждали этот вопрос бесконечно, не достигая согласованного ответа. Католическая Церковь интерпретирует слова Иисуса так, что никаких исключений не допускается, в то время как почти все протестантские церкви придерживаются противоположной точки зрения. Тексты допускают любую интерпретацию, так как они не могут между собой согласиться. После двух отрывков, в которых Евангелие от Матфея говорит о запрете развода, оно добавляет слова: «кто оставит жену свою, ради блуда [в греческом тексте παρεκτός λογον πορνειας, в латинском nisi ob fornicationem] и женится на другой, прелюбодействует». Однако параллельные отрывки из Евангелий от Марка[66] и Луки[67] опускают эту оговорку, как и Павел[68], который также устанавливает безусловный запрет развода.

И это ещё не все. Слова πορνεια и fornicatio являются сильными выражениями, обычно используемыми для описания жизни блудницы, а не провала в остальном респектабельной женщины. Как их интерпретировать в этом смысле? Если принять версию Св. Матфея, достаточно ли одного акта прелюбодеяния, чтобы оправдать развод перед Богом, или должна быть постоянная неверность? Всего лишь несколько лет назад Англиканская церковь отвергла прежнее толкование и объявила один акт прелюбодеяния недостаточным основанием для развода.[69]

Как бы ни были важны эти проблемы для жизни тысяч семей, они все же не затрагивают подлинной сердцевины христианского учения о браке. Ни один правовой кодекс ещё не преуспел в предотвращении супружеской неверности. В древнейшие исторические времена женщина, совершившая прелюбодеяние, рисковала своей жизнью. Цивилизованные страны отказались от этого драконовского наказания и придумали более мягкие меры. В большинстве стран также постепенно сокращалась грубая диспропорция в наказаниях за супружескую измену, применявшихся обоими полами. В Риме было практически одинаково легко для обоих партнеров развестись друг с другом за неверность. Абсолютный запрет на развод идет ещё дальше. В каком-то смысле это выходит за рамки дозволенного, поскольку может привести к тому, что виновная сторона выйдет на свободу, а пострадавший муж или жена будут вынуждены продолжать жить в браке с неверным партнером. Каноническое право нашло выход из этой дилеммы, разрешив вместо развода разлучение с постелью и пансионом, но даже невинная сторона не может заключить новый брак. Она должна принять свою судьбу, как и человек, потерявший ногу в результате несчастного случая.

В то время как в современных дискуссиях о праве на развод центральный вопрос заключается в том, что прелюбодеяние — или было таковым до недавнего времени, ибо в современной Америке совсем другие соображения теперь занимают поле — имело лишь второстепенное значение во времена Христа, особенно в восточных странах. Во всех странах античности брак был прежде всего ассоциацией для воспроизводства вида. Это было его конечной целью и целью, и если в любом случае эта цель не была достигнута, брак может и должен быть расторгнут. Не супружеская неверность, а бездетность была, безусловно, самым важным основанием для развода. Если брак оказывался бесплодным, мужчина имел право, а во многих странах и обязанность, оставить свою жену и взять другую в надежде, что она родит ему детей. Если причина бесплодия явно лежала на мужчине, то женщина тоже имела право развестись с ним, ибо она тоже не должна была оставаться бездетной. Вариации демографической политики, бедность и поиск комфорта, погоня за приданым и уловки усыновления могли время от времени затенять эту главную цель брака, но она всегда оставалась заметной, даже в Риме. Ни один законодатель никогда не осмеливался просто игнорировать её.

Новый и революционный элемент христианской догмы заключался в ее разрыве с этой древней традицией. Даже бездетные браки теперь не могут быть расторгнуты, ибо размножение не является исключительной целью брака. Если дети пришли, хорошо и прекрасно: их нужно воспитывать с любовью и заботой. Но брак не нуждался в этой печати. Бездетность не была основанием для того, чтобы супружеские пары расставались и искали более плодотворных связей. Брак был сексуальной ассоциацией в высшем смысле этого слова. Она опиралась на взаимное притяжение полов, на прямую связь, связывающую мужчину с женщиной и женщину с мужчиной. Но он также содержал этический элемент, выходящий за пределы физиологического. Ни один человек не может быть одной плотью с двумя женщинами, ни одна женщина с двумя мужчинами. Муж, вступивший в союз с другой женщиной при жизни своей замужней жены, совершает прелюбодеяние, независимо от того, получил ли он развод по законам того времени или нет. Как нет развода в религиозном смысле, так не может быть и второго брака, пока жив первый партнер. Только смерть может разлучить мужа и жену. Это и есть новая вера.

Положение женщин

Христианская догма брака не была изначально законом какой-либо страны. Это был призыв к верующим. Как показывают Послания апостола Павла, миссионеры поначалу очень деликатно подходили к введению нового учения в странах, где преобладали совершенно иные брачные обычаи, часто включающие двоеженство или полигамию. Тем не менее число христианских общин, члены которых строго следовали новому учению, неуклонно увеличивалось.

Каковы были результаты? Первое и неизбежное последствие — видя, что бессильные мужья и бесплодные жены больше не могут быть избавлены от развода — было увеличение числа бездетных браков. Таким образом, естественный прирост христиан сократился. Этот фактор не следует недооценивать, поскольку в прежние времена, когда лечение многих женских болезней было несовершенным или несуществующим, было, несомненно, больше бездетных браков, чем сегодня.

Было и другое последствие, затрагивающее благополучные семьи, которые хотели иметь сыновей, которым можно было бы оставить свое богатство. Право наследования было основой всего семейного права в древности. Теперь пришло моральное учение, которое полностью игнорировало его и, что ещё хуже, не позволяло молодому, здоровому человеку, который не мог иметь детей от своей жены, взять другого партнера в брак. Запрет на развод был не только моральным предписанием, но и экономическим аспектом, который богатые находили опасным. Это, несомненно, было главной причиной того, что христианство так долго оставалось религией бедных, по крайней мере, среди мужчин.

Позитивным преимуществом, которое следует сопоставить с этими недостатками, является возросшая солидарность семьи. Связь между мужем и женой укрепилась как никогда прежде, а вместе с ней и связь между родителями и детьми. Семейные отношения были упрощены. Поскольку вдовам и вдовцам разрешалось вступать в повторный брак, падчериц, сводных братьев и сестер всё ещё можно было найти, но они становились все реже, и кровное родство стало обычным (что уже не имело места в Риме времен Христа).

Самым важным следствием неразрывности брака, несомненно, была безопасность, которую он давал женщинам. Поскольку в большинстве разводов пострадала именно женщина, многие женщины, по-видимому, выиграли от запрета развода. Нерасторжимый брак не всегда бывает счастливым, но женщина больше не должна бояться, что ее вышвырнут из дома не по ее вине. Она могла чувствовать себя в безопасности, даже если ее брак оказался бездетным. Ей была обеспечена крыша над головой до конца ее дней или, по крайней мере, на всю жизнь ее мужа. Это чувство безопасности в значительной степени способствовало высокому уровню обращения женщин в христианство.

Это, однако, было единственной выгодой, которую Христианство принесло женщинам. Общее неравенство полов перед законом оставалось столь же велико, как и прежде. Статус, предоставленный женщинам новой религией, был скорее шагом назад по сравнению с положением, которого они уже достигли в Риме. Равенства не было даже внутри христианской общины. В то время как в большинстве азиатских стран, в Египте, Греции и, прежде всего, в Риме женщины могли занимать высокие жреческие должности — весталки входили в число главных римских сановников, — христианский культ исключал их из таких должностей. Еще меньше они были равны человеку в личной жизни. В браке жены должны были подчиняться своим мужьям. Даже Греция не объявляла о своем подчинении в столь широких и всеобъемлющих выражениях; гречанка была бесспорной хозяйкой во внутренних делах дома, а Римская домина — тем более.

Неравенство, которое принесла с собой новая религия, было, вероятно, не столь велико на практике: обычай страны задавал тон. Не следует также забывать, что семейное право Греции и Рима, как и восточных стран, было урезано до размеров имущих классов. Законодатели мало заботились о бедных, где нечего было наследовать, распределять или управлять. Первые христианские общины, с другой стороны, были в основном набраны из числа бедных людей. Тем не менее, личное подчинение женщины мужчине оставалось руководящим принципом христианского семейного права даже после проникновения христианства в зажиточные круги. Если между мужем и женой возникал бытовой конфликт или расхождение во мнениях, то воля мужа брала верх. Муж был обязан любить и лелеять свою жену, но и жена должна была подчиняться своему мужу.

Женщины, по-видимому, считали это разделение прав и обязанностей совершенно естественным; иначе они не приняли бы христианство с такой готовностью. Однако в I в. н. э. женщины уже не были пленницами, не имевшими возможности выйти из дома без разрешения своих отцов или мужей. Даже на Востоке их допускали к общественной жизни. Они знали, что происходит в городе и государстве; они были интеллектуально пробуждены; они проявляли живой интерес к новым религиозным движениям той эпохи (христианское учение было лишь одним из многих новых вероучений). За исключением тех случаев, когда новые секты были специфически мужскими общинами монашеского характера, как в случае ессеев, их приверженцами всегда были женщины. Великие религии того времени — культы Осириса в Египте, Аттиса во Фригии и Адониса в Египте и Сирии, являются типичными женскими религиями. Смерть и воскресение, страдание и искупление — таковы постоянно повторяющиеся религиозные лейтмотивы. За исключением культа Митры, который, возникнув в Персии, быстро стал любимым культом среди римских легионеров, все они являются мягкими религиями. Больше нет битв между богами и гигантами, полубогами и монстрами. Если пролита кровь — это признак того, что было совершено зло. Все эти религии содержат, кроме того, сильный мистический элемент. Их символика обращена скорее к сердцу, чем к голове. Ритуалы предназначены для того, чтобы перенести верующих в другой мир или подготовить их к нему. Это религии бегства.

Мария Магдалина

Если христианство с самого начала имело особую привлекательность для женщин — а все современные сообщения соглашаются с этим, — то это не могло быть связано исключительно с мистическими и метафизическими элементами в нем, поскольку они в равной степени присутствовали и в других религиях. Но учение Христа дает человечеству больше, чем это; оно предлагает новый порядок ценностей. Движимое своим желанием сделать себя универсально понятным, до крайности парадоксальное, оно защищает даже «падшую женщину». Женщина, которая занимается проституцией, — грешница: это сказано совершенно недвусмысленно. Тем не менее, il y a fagots et fagots[70]. Даже если проститутка живет так же роскошно, как и богатые люди, она — одна из бедных, эксплуатируемых, и поэтому всё ещё в какой-то степени лучше, чем действительно великие грешники.

Во время спора с фарисеями Иисус прямо сказал своим противникам: «блудницы идут в Царствие Божие прежде вас». Эта фраза напоминает другое его высказывание о том, что верблюду легче пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное. Даже блудницы вряд ли могут надеяться достичь вечного блаженства, пока они упорствуют в своих греховных путях; но их положение ещё менее безнадежно, чем положение фарисеев и богатых мужчин, ибо падшие женщины могут быть обучены и обращены; они способны к покаянию и улучшению.

Великий пример обращенного грешника в Новом Завете — это пресловутая блудница, некая Мария Магдалина, которая занималась своим ремеслом в одном Галилейском городе, вероятно, Капернауме. Более поздняя легенда изобрела длинную более раннюю историю для нее. Она была женой богатого землевладельца в Магдале (отсюда и название), но, преждевременно овдовев и растратив свое богатство на легкомысленные удовольствия, постепенно впала в распутство. Эта версия, однако, впервые появляется в придворной литературе IX века, в биографии, посвященной великому грешнику учеником Алкуина, Храбаном Маурусом. Она была неизвестна раннехристианским писателям.

В Евангелиях Мария Магдалина предстает совсем в другом свете. Она одна из тех женщин, которые сопровождают Иисуса и учеников в их миссионерском путешествии по Галилее, заботясь о них из веры и благодарности, потому что Иисус освободил их от их болезней, физических и духовных. Мария Магдалина была сильно психопатична: она считала себя одержимой злыми духами. Но «семь дьяволов» оставили ее, и на их место пришел добрый дух, так что ее глаза открылись. Она видела, что раввин из Назарета, который исцелил ее, был больше, чем человек, и чувствовала себя духовно связанной с ним.

Все, что Евангелия говорят нам о мирской жизни этой странной женщины, это то, что она была «женщиной в городе, которая была грешницей». Мы даже не знаем, была ли она маленькой проституткой или Великой гетерой. Более поздний мир, неустанно прославлявший ее в чернилах, красках и на сцене, склонялся в пользу более красочной гипотезы. Современный священнослужитель, например, посвятивший ей интересную книгу, рассказывает нам, что она владела роскошной виллой и явилась на ужин в дом Симона фарисея в великолепном пурпурном платье, расшитом филигранью и жемчугом.[71] ни одна из этих подробностей, опять же, не появляется в Евангелиях. Единственное имущество, приписываемое ей евангелистом Лукой, — это алебастровый кувшин с духами, который она смиренно приносит, чтобы помазать ноги Учителя. Добавьте к этому тот факт, что некоторые филологи выводят греческое слово Магдалина не из места Магдала, а из слова, означающего «парикмахер», и мы собрали все, что современные источники могут сказать о мирской жизни самой известной куртизанки в истории.

Это не так много, но достаточно, чтобы произвести замечательный эффект в контрастах. Все в жизни этой женщины кажется преувеличенным до крайности. Было бы ничего выдающегося общественного грешника превратиться в кающуюся и добродетельную женщину. Но Магдалина, грешница из Капернаума, — это не та же самая женщина, что «раскаявшаяся Магдалина», сестра Лазаря. Она гораздо больше, чем тихое покаяние: она становится активной силой в движении Веры. Именно она первая обнаруживает, что могила Христа пуста, и несет эту новость ученикам; она впервые видит Христа в теле после его физической смерти, и слышит его голос. Таким образом, она является первым свидетелем воскресения. Ни в одной другой религии женщина-грешница не играет столь важной роли. Фигура Марии Магдалины олицетворяет терпимость, доведенную до высшей степени.

Гула и либидо

Век толерантности, однако, был недолгим. К концу I в. н. э. наступила прогрессивная реакция, очевидно, результат давления, под которым сторонники новой веры и сами пострадали. При императоре Домициане (81–96 гг. н. э.) христианство было запрещено на всей территории Римской Империи. Крещение было объявлено незаконным, и культ должен был укрыться в катакомбах. Поскольку о физическом сопротивлении не могло быть и речи, оставалось только моральное сопротивление. Для этого верующие должны были надеть доспехи. Прощение грехов может быть необходимым предварительным условием обращения, но для людей, уже рожденных в вере, проблема заключается в другом: они вообще не должны впадать в грех.

Гула и либидо, невоздержанность и распутство — два заклятых врага человечества. Они должны быть преодолены аскетизмом. Сначала это были небольшие автономные группы, особенно так называемые еврейские христиане, которые практиковали аскетизм. Выражение «плоть», употребляемое Иисусом, а ещё чаще — апостолом Павлом, привело их в замешательство. Они отвергали плоть как в буквальном, так и в метафорическом смысле: не ели мяса и воздерживались от половых сношений. С середины II века этой проблемой занимались и серьезные ученые, которые пришли к замечательным выводам.

Первый вопрос, естественно, был: что говорит Священное Писание? На это было не так легко ответить, ибо, хотя в Евангелиях нет ни одного слова, которое можно было бы истолковать как общее повеление практиковать половое воздержание, многие высказывания Св. Павла указывают в этом направлении. Сам Павел был далек от того, чтобы требовать от всех воздержания, но он не скрывал своего мнения, что жизнь в полном целомудрии предпочтительнее хотя бы потому, что она облегчает человеку исполнение его обязанностей верующего христианина и миссионера Веры. — Мужчине хорошо не прикасаться к женщине, — сказал он однажды.[72] И сторонники аскетизма основывали свое учение на этом слове. Правда, это было лишь одно из высказываний апостола среди многих других, гораздо более либеральных; и даже если допустить, что оно выражало его самое сокровенное убеждение, то все же это было лишь личное мнение, не подтвержденное мнением и поведением других апостолов. Один из двенадцати учеников, получивших слово непосредственно от Иисуса, Петр, был женат. Поэтому было невозможно спорить с чистым обращением к основателям Христианской Церкви.

Встал также вопрос о добрачных половых сношениях. Здесь поле было свободно для грандиозной атаки против либидо, так как в писаниях Нового Завета практически ничего не говорится о том, за или против чего следует держаться. В лучшем случае можно было бы предположить, что основатели и первопроходцы новой доктрины молчаливо принимали идеи Ветхого Завета. Закон Моисея требовал чистоты от девушек, но не от юношей. Это было одно из самых больших неравенств между полами. В этом отношении мужчина, несомненно, был привилегированным. Он имел право вернуть свою невесту ее отцу, если брачная ночь покажет, что она не пришла к нему в постель девственницей. Не было даже необходимости разводиться с ней; то воспринималось как особый вид мошенничества, так что брак был недействительным.

Христианский запрет на развод осложнял дело. Если нерасторжимость брака основана на телесном союзе мужчины и женщины, то имеет ли муж право оставить женщину, потерявшую девственность, или он должен смириться со своей судьбой? Это был вопрос для юристов, но также и для моралистов, ибо если девственность была необходима, то возникал следующий вопрос: как может мужчина жить иначе, чем целомудренно до брака, если незамужние женщины, а тем более замужние, не могут иметь с ним половых сношений? Решением проблемы была проституция. На практике это был предохранительный клапан во всех странах, которые строго настаивали на сохранении девственности и супружеской верности, но разрешали мужчинам добрачные половые сношения. Естественно, однако, что сторонники аскетизма с негодованием отвергли это решение как самую постыдную форму либидо — в теории, то есть на практике, ибо вскоре стало очевидно, что дела обстоят иначе, именно среди сторонников полового воздержания.

Поскольку ни здравый смысл, ни логика не могли служить основой для аскетизма, его сторонники прибегали к самым смелым метафизическим комбинациям и самым надуманным изобретениям. Первая теория такого рода пришла из Сирии. Его автор, философ Сатумин, или Сатомил, верил, что мир полон ангелов и дьяволов, сражающихся за души людей. Во главе злых духов стоял Сатана, который даровал человеку то наслаждение, которое он получал от жизни.

Греховная плоть, которая ведет его к рождению и браку, которые также являются только работой дьявола. Все хорошее и чистое исходит от Христа, который сам чист, не будучи рожден от похоти плоти.

Идея о том, что поскольку люди рождаются в похоти, они, следовательно, грешны, доминировала в спорах христианских теологов и философов на протяжении веков после этого. Ведущие мыслители того времени разделяли его. Сатанинские и ангельские оборочки постепенно были отброшены, и теория стала несколько более приземленной и более научной. Св. Августин развил ее в сексуально-нравственную теорию наследственности, учение о первородном грехе. Грех передается из поколения в поколение в порочной последовательности: похоть — рождение — грешное существо приходит в мир; похоть — поколение — da capo. Так было всегда, начиная с падения Адама. Папа Григорий Великий (590–604 гг. н. э.) сам заявил, что похоть плоти наших родителей является причиной нашего бытия, поэтому она греховна. Непослушание и недисциплинированность органов размножения являются доказательством первородного греха.[73]

Как показывают эти высказывания высших князей Церкви, проблема греха становилась все более и более чисто физиологической. Когда люди говорили о грехах отцов, то речь шла уже не об общих, как в Ветхом Завете, заблуждениях предков, которые должны были искупить последующие поколения, а о чем-то совершенно особенном: о родовом акте. Совокупление было злом, совершалось ли оно в публичном доме или на брачном ложе. Нет никакой материальной разницы, писал св. Августин, между плотской связкой между мужем и женой и блудной связкой, или физическим союзом со шлюхой. И то и другое греховно. И папа Григорий, двести лет спустя, поддержал учение св. Августина: даже супружеские отношения никогда не были свободны от греха.

Эпоха аскетизма

Как можно избежать наследственного греха? Умеренные склонны к компромиссам. Они не призывали к полному воздержанию, но требовали от мужчин устранить либидо, насколько это возможно, даже в браке. Они должны, как выразился Августин, не «требовать». Однако Радикальная партия посоветовала мужчинам не поддаваться искушению и вообще держаться подальше от женщин. Ибо во всей литературе аскетизма, которая является типичной мужской литературой, женщина является истинно виновной стороной. Она — искусительница, как и ее прародительница Ева; именно от нее исходят греховные мысли; она более чувственна и агрессивна, чем мужчина, хотя и лучше умеет скрывать свои мысли. Климент Александрийский, урожденный афинянин, самый ученый и в других отношениях самый либеральный богослов, заходит так далеко, что говорит: «Каждая женщина должна краснеть при мысли, что она женщина».

Между тем все отцы Церкви сходились в одном: половинчатость была лишь наполовину освобождением от зла. Истинно благочестивый человек должен воздерживаться от всякого полового акта; только так он может достичь внутреннего духовного мира. Эта высокая цель не могла быть достигнута без жертвоприношения; поэтому Ориген, один из величайших и наиболее оригинальных мыслителей Александрийской школы, решил дать человечеству пример, кастрировав себя. Это, однако, было больше, чем можно было разумно ожидать от самого благочестивого — и более того, было ли это решением проблемы? Было хорошо известно, что евнухи часто имели больше греховных мыслей, чем обычные люди. Тот, кто хочет освободиться от греха, должен сначала очистить дух, затем последует тело. Лучшим средством было дать обет целомудрия.

Движение в пользу безбрачия началось на Востоке, где монашество было освященным веками учреждением. Мистик Мефодий, епископ Олимпа в Ликии, был его главным защитником. Он энергично полемизировал против Оригена, который описывал женщин, как дочерей Сатаны. Даже если это так, сказал Мефодий, мы должны попытаться вырвать их из когтей греха и направить на правильный путь. Мефодий, как и Ориген, был погружен в греческую культуру и считал Платона своим литературным примером. Это навело его на странную мысль написать симпозиум десяти девственниц. Как у Платона друзья любви между мужчинами спорят об Эро, так и Девы Мефодия обсуждают все преимущества девственности, которые они заключили, чтобы быть более желанными, чем высшее супружеское счастье. Беседа происходит в саду Ареты, дочери философии, который лежит на крутом холме — как удачно, что фрейдисты ещё не были там, чтобы читать нечестивые намеки на эту картину! Диалог совершенно монотонен, ибо Мефодий — не Платон. И все же он произнес одну фразу, которой суждено было войти в историю: «душа чистой Девы может стать невестой Христа».

Идея была не нова. Оно исходит из Песни Песней, в которой душа становится единой с Богом. Бог евреев, однако, сам был только мыслью, и было противозаконно изображать его. Христос, с другой стороны, был человеком, красивым мужчиной, чьи черты уже возвышались над многими алтарями. Фраза «невеста Христова» имела магический эффект. Она распространилась по всем землям, в которых жили христиане. Теологи, проповедующие аскетизм, добавили ещё больше штрихов, вставив новые образы и ассоциации, взятые из сексуальной жизни. Макарий представляет душу, как бедную девушку, чье тело является ее единственной собственностью. Небесный жених, однако, не заботится о земных богатствах. Он любит её и ищет её в браке. Таким образом, обручение становится браком, и во многих писателях душа чистой Девы уже является невестой Христа. Либидо больше не угасает, оно трансцендентализируется.

Запад нёс это ещё дальше, чем Восток. «Полное перенесение на Христа, — пишет Хамак, — запрещенных им сексуальных чувств есть особенность западных монахинь и монахов.[74] Наставник Августина, Амвросий, был апостолом девственности в Италии. Этот римский аристократ, «император западных епископов», посвятил этой теме Пять пространных работ. Его книга во славу св. Феклы, Девы Антиохийской, которую похитили и поместили в дурную Восточную обитель, но она бежала и впоследствии приняла мученическую смерть, вызвала такой интерес, что молодые девушки приехали из Африки в Милан, чтобы принять постриг под покровительством епископа Амвросия.

Опьянение аскетизмом достигло своего апогея в IV и V веках, как раз в тот период, когда Римская империя стремительно приходила в упадок. Очень вероятно, что многие мужчины нашли в упадке Рима — повод для отказа от потомства. Задолго до этого Тертуллиан написал в своей книге Ad Uxorem, адресованной его собственной жене, что для нее было бы лучше остаться вдовой после его смерти, потому что в христианском смысле только один брак может быть полным, и желание иметь потомство не может перевешивать все другие соображения: в эти несчастные времена дети были только бременем. Это было во времена гонений на христиан. После Дня Тертуллиана христианство завоевало Рим и стало официальной религией государства. Однако времена становились всё более несчастными. Христианские писатели, рекомендующие аскетизм, почти никогда не упоминают о том, что воздержание влечет за собой отказ от исхода. Это было своего рода молчаливое соглашение между пастухом и стадом, чтобы оставить распространение вне уравнения.

Тем не менее именно это следствие имело огромное историческое значение. Почти все историки рассматривают уменьшение его населения как одну из причин упадка Западной Империи; многие видят в нем решающий фактор. Однако по-прежнему принято приписывать упадок населения разложению нравов. Однако гула и либидо, выражаясь словами христианских отцов, не столь фатальны для отдельных людей, а тем более для целых народов. Во всяком случае, преодоление этих пороков аскетизмом является гораздо более надежным средством уничтожения населения. Действительно, невозможно статистически показать, насколько это было в Риме; но если не предположить, что бесчисленные трактаты в пользу аскетизма были просто литературными усилиями и что никто, кроме нескольких тысяч монахов и монахинь, не распорядился своей жизнью после них, то приходится заключить, что сексуальное воздержание приложило больше, чем избыточные усилия, чтобы привести Рим к падению.

Глава 6

Полигамия

Сексуальная история мусульманских стран часто описывается в терминах знойных ночей любви, сладострастных женщин гарема и смехотворных евнухов. Но его начало было в высшей степени неромантичным. Агент каравана в Мекке Мухаммед, сын Абдуллы, сына Абдула Мутталиба, женился на своей хозяйке, богатой вдове по имени Хадиджа. Она уже дважды была замужем и была на пятнадцать лет старше своего нового мужа. Трудно предположить, что союз между двадцатипятилетним Мухаммедом и сорокалетней Хадиджей был браком по любви с его стороны. Это был не первый и не последний раз, когда человек, который чувствовал себя призванным к более высокой судьбе, сглаживал свой восходящий путь, женившись на деньгах.

Расчеты Мохаммеда оказались верными. Теперь он мог следовать своим медитативным наклонностям, не обремененный материальными заботами. Его брак с Хадиджей был счастливым: он длился двадцать шесть безмятежных лет, пока не закончился ее смертью. Это был образец моногамного Союза жизни. Даже за Красным морем, в Империи негуса, где к тому времени утвердилось христианство, не могло быть более совершенного брака. Несмотря на свои преклонные годы, Хадиджа подарила своему мужу шестерых детей, и Мухаммед был полностью любящим и преданным ей мужем. Его верность настолько впечатлила достойных людей Мекки, что они прозвали его Аль-Амейн — «надежный».

Конечно, не все мужчины были такими, как он. Не каждому мужчине свойственно довольствоваться одной женщиной, и не каждый находит себе Хадиджу. Мухаммед знал об этих истинах и допускал их, ибо в откровениях, которые он получал свыше, они были очевидны.

Аллах не предлагает мужчине отказаться от наслаждений любви или, если он не может найти их с одной женщиной, не искать их с другой. Если они отвергнуты им в этом мире, он всё ещё может надеяться найти их в следующем, где добрый человек, который исповедал Аллаха и повиновался Его заповедям, находит все свои желания исполненными. Обращаясь к будущим новообращенным, Мухаммед никогда не забывал представить им любовные наслаждения, которые ожидали их на седьмом небе. Там их будут ждать кровати и столько женщин, сколько пожелает их сердце. А какие женщины! «Чистые, непорочные девы, девы с большими черными глазами, как жемчужины, которые всё ещё скрыты в своих раковинах».

Но это было только для других людей. Все мысли Мухаммеда были о Хадидже; даже в раю он, конечно, не стал бы искать другую женщину. Когда смерть лишила его Хадиджи, он был безутешен. Друзья посоветовали ему взять другую жену, вдову с незапятнанной репутацией, но он отверг эту мысль; Это было бы изменой Хадидже. Однако оставаться незамужним было неприлично, и он решил жениться на шестилетней девочке Айше, дочери своего друга Абу Бекра. В детских браках в Аравии не было ничего необычного. Были даже случаи, когда ребенка в утробе матери обещали мужчине, если он окажется девочкой. Браки между пожилыми мужчинами и очень молодыми девушками тоже не были редкостью. Тем не менее, этот брак между Мухаммедом и Айшей был чем-то необычным. Для него это было поначалу равносильно продлению его вдовьего состояния, потому что, хотя женщины в Аравии рано созревают, ему, конечно, придется ждать годы, прежде чем он сумеет завершить Союз. Когда Айша вошла в дом Мухаммеда, она принесла с собой свои игрушки, и ее муж, который был достаточно взрослым, чтобы быть не только ее отцом, но и дедушкой, с удовольствием наблюдал за играми ребёнка.

Аиша с верблюдом

Однако когда Мухаммеду было уже за пятьдесят, в нем проснулся второй — вернее сказать, первый — юноша. Пол приобрел над ним власть, которую он сохранил до конца своих дней. Его соотечественники отказались слушать его пророчества: он эмигрировал в Медину, основал там государство верующих и стал успешным военачальником. Каждая победа над неверующими увенчалась новым браком. Гарем Мухаммеда рос ещё быстрее, чем его империя. Некоторые из женщин, которым он оказывал Свою милость, были вдовами павших воинов, некоторые — дочерьми врагов, которых он пытался таким образом примирить с собой. Была также коптская девушка по имени Мария, которую правитель Египта послал Мухаммеду в качестве подарка, вызвав много ревности в гареме.

Последующая любовная жизнь Мухаммеда отнюдь не была безмятежной. Молодые женщины смеялись над пожилым джентльменом и бесконечно интриговали друг против друга. Не раз Мухаммед собирался развестись со всеми, кроме Айши, которая оставалась его любимой женой и в чьих объятиях он надеялся умереть. Но даже Айша причиняла ему достаточно головной боли.

Айша была единственной из жен Мухаммеда, кто сопровождал его в походах — её несли в плотно занавешенных носилках, чтобы никто другой не увидел жемчужину Аллаха. Однажды, однако, она исчезла; верблюд и носилки прибыли на место остановки без нее. Предполагалось похищение; но кто осмелится похитить жену Мухаммеда из центра его армии? Через несколько дней Айша вернулась в сопровождении молодого солдата. Ей нужно было рассказать трогательную историю. Она пошла умыться на привале и оставила там свое ожерелье. Она вернулась за ним, а тем временем караван тронулся, и ее верблюд вместе с ним. Она смиренно сидела на земле, как бедная бедуинская девочка, и ждала, что Аллах спасет ее. Наконец освободитель появился в лице этого доблестного солдата.

Мудрецы из окружения Магомета покачали головами. Что бы сделал Пророк? Неужели он оттолкнет от себя Айшу? Неужели он захочет, чтобы она была предана смерти как прелюбодейка, как он сам незадолго до этого приказывал верующим поступать в таких случаях?[75] Но Мухаммед был мудрее мудрецов. В отличие от Юлия Цезаря, который требовал, чтобы его жена была вне подозрений, он проявил себя галантным и понимающим мужем. Он встал на сторону Айши и загремел против ее обвинителей: «почему они не привели четырех свидетелей? Если они не приведут свидетелей, то они — лжецы в глазах Аллаха.[76]

Мохаммед сделал даже больше, чтобы защитить женскую честь — и свою собственную. Этот инцидент так его тронул, что он издал новый закон о прелюбодеянии. В будущем наказанием для прелюбодейки и прелюбодея (то есть любовника женщины, ибо муж мог игнорировать брачные узы так часто, как ему хотелось) должна была стать не смерть, а только порка. Каждый должен был получить сто ударов. Однако если они воздерживались от совершения греха на публичной рыночной площади, то им нечего было бояться, ибо если кто-нибудь обвинял почтенную женщину в прелюбодеянии и не мог привести четырех свидетелей, чтобы доказать свое обвинение, он должен был получить восемьдесят ударов — почти столько же, сколько наказание за прелюбодеяние — на месте.[77]

Сегодня даже эти наказания, возможно, кажутся очень суровыми, но по сравнению с кодексами Восточной древности Lex Ayesha был беспрецедентным по своей мягкости. Для себя Мухаммед сделал ещё один вывод из этого инцидента (это не записано в Коране, но подтверждено его учениками): после этого он оставил Айшу дома и взял с собой в свои походы другую, более опытную жену.

Если мы хотим понять сексуальное законодательство Мухаммеда, мы должны принять во внимание его собственный опыт общения с женщинами, важный или тривиальный. Его законы — не только продукт истории и географии, знания законов пустыни и каравана, религиозного фанатизма и безжалостного завоевания; они также отражают волнения и разочарования сексуально ненормальной индивидуальной жизни. Возможно, кто-то возразит, что жизнь большинства основателей религий была сексуально ненормальной. Это верно, и именно поэтому большинство религиозных законов о сексе настолько ошибочны. Мусульманский закон несет в себе характерные черты мировоззрения мужчины, который вырос молодым — так сказать — поздно, который в зрелые годы внезапно перешел от моногамии к полигамии и теперь тоже нашел женщин, что для него очень важно. Он мог только временно утолит жажду, но даже это не всегда помогало. Из этой смеси гордости и рабства возникает мир, в котором мужчины командуют, а женщины правят, мир гаремных интриг, перегретой и неудовлетворенной чувственности.

Укрощение строптивой

Верный Магомет считает, что в свое время он был эмансипатором женщин, которые до этого имели в Аравии не больше значения, чем столько-то голов скота. Одного примера Хадиджи достаточно, чтобы опровергнуть это утверждение, но в нем может быть зерно истины, если концепция свободы будет применяться только к социальным отношениям. Ислам, как и христианство, начинался как религия маленького человека. Мухаммед встретил такое же сопротивление со стороны богатых купцов Мекки, как Иисус со стороны саддукеев. Самыми преданными последователями пророка были рабы и женщины. Мухаммед не эмансипировал ни один класс, но он пытался улучшить их социальный статус. Он сформулировал твердый закон о разводе и обратился к совести мужей, если они отказываются от своих жен, сделать это по-доброму, не отказываться от какой-либо части своего приданого и позаботиться о них. Если после развода выясняется, что жена беременна, то по возможности должно быть примирение, но в противном случае муж не должен затруднять женщине повторный брак. Мы мало знаем о брачном законе Аравии до Мухаммеда, но брачные узы, по-видимому, были очень свободны, и все преимущества были связаны с мужем. Мухаммед, несомненно, не издал бы столь подробных положений, касающихся брака, если бы в этой области не было много реформ.

Однако эмансипация не зашла слишком далеко. Даже по новому закону жена была подчинена мужу во всех отношениях. Она была низшим существом; Аллах пожелал этого, когда сотворил женщин, и этого нельзя было изменить. Женщина должна подчиняться мужчине. Если она была непослушной и проявляла даже признаки бунтарства, муж должен был предупредить ее, отделить свою постель от ее и наказать ее.[78] Мухаммед прямо предоставляет мужьям право избивать непокорных жен. Это было, вероятно, не редкость на Востоке даже до его дней, но ни один из старых кодексов не излагает его так откровенно, как Коран.

Если после этих процедур женщина подчиняется, всё должно быть прощено и забыто. Если наказания оказались неэффективными и брак может распасться, то первым этапом является созыв семейного совета, состоящего из родственников обеих сторон. Это одно из очень немногих положений, которые, как представляется, относятся к мужу и жене одинаково. Однако, строго говоря, это просто две семьи, которые заключили брачный договор. Кроме того, этот суд не уполномочен выносить какой-либо окончательный вердикт. Окончательное решение остается за мужем. Он может развестись со своей женой, в то время как она не имеет права разводиться с ним, как бы плохо он себя ни вел. Он не должен этого делать: Коран неоднократно предписывает ему жить трезво и уважать свою жену. Но это всего лишь предупреждения, и за их игнорирование не полагается никакого наказания. Женщина, с другой стороны, наказывается, на нее обрушивается вся суровость закона.

Если брак распадается, муж получает детей, ибо дети — это богатство. Эта максима управляет всем мусульманским законом. Это было ново для арабов, потому что до Магомета бедные люди, которые не могли воспитывать своих детей, обращались с ними самым жестоким образом, хоронили их живьем. И вот среди них возник человек и воззвал к ним: «не убивайте детей ваших, потому что вы бедны, — мы позаботимся о них и о вас…» Аллах сделал жизнь священной.[79] Мухаммед обещал беднякам больше, чем мог им дать. Сура Корана, содержащая эти слова, относится ко времени, когда он был только пророком. Позже, когда он стал главой нового государства, он старался не обещать своим подданным, что будет обеспечивать их, сколько бы детей у них ни было. Вместе с тем он попытался защитить жизнь детей и матерей в рамках практической возможности. Его постановления о защите беременных и кормящих матерей и младенцев намного опережают все, что касается этого вопроса в римском праве или в Ветхом или Новом Завете. Это подлинное социальное законодательство.

И только после смерти Мухаммеда, когда его ученики отправились в путь, чтобы завоевать мир во имя Аллаха, это превратилось в демографическую политику, типичную для всех государств, которые нуждаются в большем количестве солдат. Теперь пророку также приписывались всевозможные высказывания, чтобы доказать, что брак имеет только одну цель: рождение детей. Сам Мухаммед никогда не заходил так далеко. Мужчины женятся по четырем причинам, сказал он однажды одному из своих доверенных лиц: из-за денег женщины, из-за ее социального положения, из-за ее красоты или из-за религии.[80] Эти слова отражают историю брака самого Мухаммеда. Он никогда не предлагал мужу бросить свою жену, потому что она не родила ему детей. Его брак с Айшей был бездетным, но Айша всегда была его любимой женой. Желание мужчины иметь детей не должно убивать его любовь к женщине, которая не может выносить их ему, ибо секс имеет свои права. Половой инстинкт и репродуктивный инстинкт можно примирить. Полигамия обеспечивает решение проблемы.

Ограничения полигамии

Полигамия — это форма брака животноводов. Они заимствуют свою практику у своих животных. Один бык может служить многим коровам, один жеребец — многим кобылам, один козел — многим козам. Арабы тщательно следили за этим: они были даже первыми людьми, которые практиковали искусственное оплодотворение. Рождаемость зависит в первую очередь от самки животного, от продолжительности периода беременности и лактации, в течение которого свежая беременность наступает редко. Так же и с людьми. Способность женщины к зачатию ограничена, но в промежутках здоровый мужчина может отдавать свою сперму другим женщинам, рожать детей и в то же время удовлетворять свой сексуальный аппетит. Одного мужчины достаточно для многих женщин. Такова воля природы, или так было бы, если бы речь шла только о размножении.

Но размножение — это только один аспект половой жизни человека. Есть и другие, которые законодатель должен учитывать. Современный комментатор Корана определил различие между христианской и мусульманской доктринами брака в следующих терминах: «для христианства безбрачие является самым строгим религиозным идеалом; даже моногамия является уступкой человеческой природе. Для мусульман идеалом является моногамия, уступка человеческой природе — полигамия. Это может быть несколько вынужденно, но оно достаточно точно описывает мусульманскую доктрину. Коран ни в коем случае не является пэаном (paean) полигамии. Диктат Мухаммеда о полигамной супружеской жизни, его собственной или чужой, почти всегда оплакивает плачевное состояние человека со многими женами. Одна жена может быть сварливой, но многие жены гораздо хуже: они ссорятся друг с другом, они опрометчивы и нескромны (постоянный кошмар Мухаммеда) — одним словом, они — несчастье. Неудивительно, что женщин в аду больше, чем мужчин. Многоженство, однако, обеспечивает человеку непрерывное наслаждение любовными удовольствиями и дает ему лучшие перспективы на потомство, чем моногамия.

Старая традиция гласит, что мусульманин не должен иметь более четырех жен одновременно. Это ограничение, однако, было истолковано в Коране ретроспективно, хадисами. Тексты, восходящие к самому Мухаммеду, содержат только одно упоминание об этом, и то весьма расплывчатое. После битвы при Ухуде (Uhud), в которой последователи Пророка понесли тяжелые потери, он призвал оставшихся в живых заботиться о сиротах и вдовах своих товарищей и жениться на «двух или трех или четырех из них», или — если это было слишком много, то только на одной. Очевидно, это была просто небрежная фигура речи, не предназначенная для закона. Сам Мухаммед не сдержался: он женился четырнадцать раз, а когда умер, оставил девять вдов. Другие исламские правители также не соблюдали ограничений; турецкие султаны позволяли себе иметь семь жен, не считая наложниц и рабынь, которым они иногда оказывали милости.

Однако не случайно толкователи Корана установили число главных жен для простых смертных равным четырем. Четверка была любимым числом Пророка: принцип порядка, применявшийся им в различных случаях, подобно тому, как Платон и Гегель после него предпочитали тройственные категории. Пророку не нравилось число три: оно ассоциировалось с Троицей и христианством.[81] Один или четыре казались ему естественными и отражающими волю Божью. То, что было основано на четырех, стояло твердо, как вьючное животное. Четыре свидетеля подтверждали показания, четыре довода подтверждали тезис. Таким образом, дух пророка мог истолковать его изречение о вдовах воинов так, что верующие могли иметь четырех жен. Это ограничение не было основано на экономических соображениях, так как мусульманский закон позволял любому мужчине иметь столько наложниц, сколько он хотел, рядом со своими женами и узаконить их потомство.

Хотя многоженство было разрешено всем верующим, оно никогда не могло быть широко распространено среди них. Это было не только потому, что подавляющее большинство мужчин были слишком бедны, чтобы содержать более одной жены; даже демографически полигамия не является практически возможным общим правилом для супружеской жизни. Простой математический расчет доказывает это. Точное исследование показало, что рождается гораздо больше мальчиков, чем девочек, но что смертность среди мальчиков выше, так что число детей обоих полов через несколько лет после рождения примерно равно. С этого момента вплоть до половой зрелости — а арабы вступали в брак очень рано — состав населения по половому признаку существенно не меняется.

Если мы предположим, что на каждые сто юношей приходится сто девушек брачного возраста, но только один мужчина из десяти желает в полной мере воспользоваться Исламским правлением и жить «тетрагамно», то есть жениться на четырех женах, то результатом даже такого относительно небольшого числа полигамных браков было бы оставить только шестьдесят женщин для девяноста мужчин, желающих заключить моногамные браки, так что один из каждых трех мужчин — кандидатов в брак должен был бы оставаться холостым. Если четырнадцать из ста мужчин живут в тетрагамии, то сорок четыре или более половины из оставшихся восьмидесяти шести должны оставаться незамужними. Если бы было двадцать браков с четырьмя женами каждый, только один мужчина из четырех других восьмидесяти мог бы найти себе жену, и двадцать пять тетрагамных браков заставили бы всех остальных мужчин оставаться незамужними. Совершенно очевидно, что ни одно государство, каким бы авторитарным оно ни было, не смогло бы заставить своих подданных мужского пола принять принудительное безбрачие такого масштаба. Если бы даже один из каждых трех «моногамных» мужчин должен был оставаться незамужним против своей воли, потому что полигамисты «расхватали всех женщин», там были бы бунты против полигамии. В истории мусульманских стран, однако, не зафиксировано ни одного восстания такого рода.

Нанятые жены и двоеженство

Многоженство в любом широком масштабе возможно только тогда, когда по каким-то особым причинам в определенной стране наблюдается избыток женщин. Это состояние, вероятно, существовало во времена Мухаммеда и в последующий период великих арабских завоевательных войн, в которых погибло много людей. Именно на этом фоне Мухаммед призывал жениться на вдовах солдат. Было также — как опять же показывает Коран — много браков с женщинами, встреченными на марше, и с дочерьми завоеванных земель. Женщины были военной добычей именно потому, что в полигамном обществе на них всегда был спрос. Большой спрос на женщин также объясняется мусульманским законодательством о смешанных браках с представителями других конфессий. Браки с язычниками были запрещены безоговорочно. Мусульманским мужчинам разрешалось жениться на еврейках или христианках, в то время как мусульманкам запрещалось жениться на евреях или христианках.

Нехватка женщин не могла не стать ещё более ощутимой, как только времена стали более спокойными и потери в войне уменьшились. Чрезвычайно высокий уровень смертности при родах угрожал изменить соотношение между полами, так что полигамия имела ещё меньше шансов стать распространенной. Истинная полигамия, то, что этнологи называют «полигинией», то есть заключением постоянных браков с несколькими женами одновременно, поэтому никогда не могла быть широко распространена, за исключением периодов длительной и дорогостоящей войны.

Многоженство, однако, допускает много степеней, которые наиболее хорошо различаются в мусульманском брачном праве. Строго говоря, никакие браки не являются обязательными для жизни в соответствии с исламом, поскольку мужчина может в любое время убрать женщину, даже без предлога прелюбодеяния. Но эта процедура, если ее повторять часто, в конце концов неприятно отразится на характере любого человека. Мусульманский закон позволяет ему заключить так называемый мут'а (mut'a), или брак на ограниченный срок. Mut'a не является нелегальным сожительством; он основан на брачном договоре, который женщина имеет право заключить даже без согласия своей семьи. Муж обязан содержать жену в течение всего срока действия договора, часто выплачивать фиксированную сумму денег, но женщина не имеет никаких претензий к финансовому урегулированию по истечении этого срока. Таким образом, это арендный брак, который более удобен для мужчины, а иногда и для женщины, чем брак неограниченной продолжительности.

Женщины, которые постоянно заключают контракты на мут'а, естественно, не пользуются лучшей репутацией. В суннитских странах, особенно в Северной Африке, мут'а всегда рассматривались как простые «союзы удовольствия», а женщины, заключающие их, — как замаскированные проститутки. Тем не менее именно в более строго ортодоксальных шиитских государствах — Иране и, частично, Ираке — мут'а рассматривается как обычная форма брака; законность детей, рожденных от этих союзов, не ставится под сомнение, и они имеют полное право наследования.

Многоженство в мусульманских странах очень часто сводится к двоеженству: старшая жена и младшая, на которой муж женился после других, когда старшая перестала привлекать его сексуально, или потому, что она не смогла родить ему детей. По крайней мере, столь же часто, как и этот законный ménage à trois — это ситуация, в которой человек живет с одной законной женой и наложницей, обычно служанкой, под одной крышей. Количество жен зависит в первую очередь от материального положения мужа — хотя это не единственный фактор, определяющий, имеет ли мусульманин мало или много жен, или обходится только одной. Число детей, профессия и социальная среда являются другими факторами. Во многих североафриканских племенах на шейха, у которого была только одна жена, смотрели бы так же свысока, как на высокого государственного служащего, живущего в двоеженстве в христианской стране.

В других частях исламского мира сексуальная жизнь стала настолько вестернизированной, что теперь для членов высшего общества считается неприличным иметь более одной жены одновременно. Ага-Хана, который является духовным главой секты Измаилитов, Али-Хана и бывшего царя Египта Фарука можно считать видными представителями западной школы. Мы позже более подробно поговорим о правовой отмене многоженства в Турции, которое является одним из важнейших событий современной секс-истории.

Департамент евнухов

Многоженство во всех его формах и нюансах является в Исламе привилегией, предназначенной для мужчин. Ни при каких обстоятельствах женщина не может иметь более одного мужа. Она обязана оставаться абсолютно верной ему, даже если он одаривает своей благосклонностью бесчисленное множество других женщин прямо у нее на глазах. Сами люди всегда рассматривали это крайнее неравенство как внутреннее противоречие, которое трудно поддерживать на практике; оно не могло быть введено и поддержано без принуждения. Женщины должны были быть заперты дома как можно дальше, а когда они выходили из дома, то должны были быть густо скрыты от глаз других мужчин.

Оба института, уединение и завеса, очень стары. Можно было бы проследить связь между ними и табу-кодами первобытных народов; но нет необходимости искать какой-либо мистический фон. Мужская ревность, которая существует в каждом человеческом обществе, является достаточным мотивом, чтобы объяснить эти взаимодополняющие способы сделать женщину как бы невидимой. В исламе они не являются особыми сопутствующими признаками полигамии; они в равной степени применимы и к моногамным союзам. Однако очевидно, что условия полигамии затрудняют наблюдение за женщинами и поэтому, как представляется мужчинам, требуют более строгих мер. Хотя Коран сделал заключение внутри дома и завуалировал вне его религиозные обязательства, они не являются истинно религиозными по своему характеру. Они не имеют никакого отношения ни к основной догме ислама, ни к его ритуалу. Это сексуальные меры, придуманные номинально для защиты женщины от нечистых глаз; но на самом деле для защиты супружеской верности, то есть сексуальной собственности мужа.

Вероятно, что оба института существовали до Мухаммеда в Аравии, как и везде на Востоке, но в более прогрессивных странах они уже были упразднены или значительно ослаблены. Ислам возродил их, а также перенес в другие страны; где они были раньше, неизвестно. До этого момента мусульмане должны нести ответственность за это жестокое и унизительное ограничение свободы женщин. Женщина де-факто изолирована от мира, скрыта и замаскирована, как прокаженная. Она не только не должна показывать свое лицо, шею или руки; она должна вести себя как глухонемая. Даже в доме она может говорить только со своими ближайшими родственниками и рабами.

Такой режим не может быть введен без очень строгого надзора за женщинами, которые часто являются наполовину детьми. Можно предположить, что наиболее подходящим человеком для этой обязанности будет пожилая, опытная женщина. Ислам, однако, ответил на этот вопрос иначе. Женщины не обладали достаточной властью над другими женщинами, а если бы и обладали, то им нельзя было доверять. Все женщины были фишками одного блока: они обманывали, они интриговали, они сговаривались вместе. Мужчины должны были присматривать за женщинами, но они, конечно, должны были быть мужчинами, неспособными быть опасными для женщин, т. е. евнухами.

Мы привыкли рассматривать этих хранителей женской добродетели в комическом свете, как Моцарт, например, изображает их в «Серале» (Il Seraglio) — медвежье-неуклюжих, злобных, но принципиально безвредных пузатых парней, из которых всегда делают дураков в последнем акте. Но на самом деле они были совсем не такими. Большинство из них были грубыми, неприятными существами, которые воплощали в себе презренные качества шпиона и шмеля. Даже когда они были по-человечески менее отталкивающими, институт евнухов остается одним из самых отвратительных из когда-либо созданных. Надзиратели брачных тюрем не были людьми, давшими обет безбрачия, подобно евнухам-жрецам Восточной древности. Они были изуродованы, чтобы помешать им сделать то, что они хотели бы сделать. Они были квалифицированы по своей профессии, потому что изначально были дисквалифицированы за прелюбодеяние. Они не были сексуальны физически, но психически они принадлежали к сексуальной сфере, в которой они жили. Это были не аскеты, а кастрированные мужчины, сексуальные калеки.

Надо сказать в пользу Мухаммеда, что не он изобрел и не он пропагандировал этот институт. Коран не содержит ни слова об этом, как и другие ранние исламские Писания. Он появляется сначала в Судах халифов в Дамаске и Багдаде, а затем сохранил себя в течение полной тысячи лет во всем мусульманском мире. Остатки его всё ещё существуют сегодня в некоторых восточных странах.

Иерархия в гареме

Место, где кастрированные блюстители супружеской морали исполняли свои обязанности, было известно арабам как harem (гарем), туркам — как haremlik (гаремлик), персам — как enderun (эндерун), а индийцам — как zendnah (зендна). Раскопки в Телло позволяют предположить, что гаремы существовали в Месопотамии ещё в 3000 году до н. э., а руины гаремов с домусульманских времен также были найдены в Персии. Несомненно, что на Востоке древности и даже в Греции каждый княжеский дворец и каждый большой частный дом содержали специальные помещения для женщин. Вопрос только в том, как далеко зашло их уединение. По-видимому, оно никогда не была доведена до такой степени, как под влиянием ислама. Имена значительны сами по себе. Арабское слово — haram — «харам» или гарем означает нечто запретное, недоступное, освященное, не подлежащее нарушению. Внутри мечети есть место, известное как Аль-Харам (al-haram). Это слово применимо не только к месту, но и к женщинам, которые его населяют; они — harim (харим).

Но гарем — это особый вид святилища. Недостаточно выставить несколько часовых перед дверью; обитатели гарема — это заключенные de luxe, которые должны содержаться в надлежащем состоянии, чтобы муж, когда он посещает их, мог иметь свое истинное удовольствие. Для этого нужны наряды, со слугами, хозяйками гардероба, мастерами, ювелирами, врачами. Гаремы великих правителей превратились в обычные дворы, которые невозможно было герметически отгородить от внешнего мира. Только бедные люди могут жить отшельнической жизнью; роскошь нуждается в человеческом служении. Даже если рассматриваемые лица номинально являются рабами, ежедневное общение с ними порождает определенную фамильярность, которая может, если не принять мер предосторожности, привести к интригам, нескромности и, возможно, даже к более непосредственным интимным отношениям.

Турки создали чудовищную организацию для решения проблемы из этих проблем, продукт сексуальных амбиций и сексуального страха. Целый корпус мужчин и женщин был нанят при дворе султана в Стамбуле. Они были организованы в строгой иерархии. Во главе ее стоял Кызлай Ага (Kyzlae Agha), вождь черных евнухов, завербованных в Африке. Были также «коричневые евнухи» из Индии и «белые евнухи», которые были наняты на другие обязанности при дворе. Белые евнухи составляли личную охрану султана. Было обнаружено, что евнухи могут быть обучены, как спортивные собаки, и были очень эффективны в выслеживании злоумышленников, даже за пределами гарема. Однако глава негритянских евнухов был не просто офицером полиции. Он был одним из высших сановников Османской империи и имел равный ранг с великим визирем и шейх-уль-исламом, высшим религиозным чиновником. Он был главным управляющим всех женских покоев, хранителем ключей от гарема и имел доступ к султану в любое время, если подозревал что-то неладное. Это не обязательно должна быть только любовная интрига; это могла быть политическая интрига — половина дворцовых переворотов началась в гареме.

Черные стражи женщин гарема также были их сопровождающими, если им когда-либо разрешалось выйти. Слово «ходить» здесь неуместно, потому что даме из гарема султана не подобает ходить пешком. Либо она ехала верхом, когда не только она сама, но и конь был закутан в покрывало и только голова его была видна, либо ее несли четыре евнуха в носилках, плотно закрытых, как гроб. Столь же строгим был обряд внутри гарема, особенно для торговцев шелками и драгоценностями, которым иногда разрешалось входить в него. Они никогда не видели своих клиентов: их пускали только в переднюю, откуда они общались с любимицами султана через посредство наёмных работников гарема. Даже придворные дураки или тупые привратники, которые в других отношениях были самыми свободными существами в серале, не могли приблизиться к внутренним покоям гарема.

Женщины сераля были разделены на пять категорий. В первую вошли кадины, официальные жены султана; во вторую — кведикли, или «выпускницы», которые прислуживали султану за столом, когда он выбирал обедать в гареме. Однако от кведикли часто требовалось выполнение более интимных обязанностей, особенно от их любимицы, икбуль или одалиски — слово, которое буквально означает только горничную. Третья категория, уста или халфы, служили султанам и их детям. За ними следовали чагирды, или послушницы, которые могли надеяться на продвижение в более высокий класс; и, наконец, армия джари, или простых рабынь.

Кроме женщин почтенного возраста, здесь было множество женщин преклонного возраста, потому что редко кто из женщин, однажды вошедших в гарем султана, покидал его снова. Это была тюрьма, но она также означала обеспечение жизни. Поэтому старшие женщины составляли большинство, и мир испытал значительное удивление, когда весь гарем Абдул-Хамида был увезен публично, в омнибусах, после его свержения младотурками в 1909 году. Очевидцы засвидетельствовали, что это было похоже на эвакуацию богадельни для пожилых женщин.

Секс-голод

В больших княжеских гаремах, где содержались десятки, а то и сотни женщин, самой трудной проблемой была проблема смешанного физического и умственного характера. Это общая для всех тюрем проблема — проблема сексуального голодания. Хозяева гарема не всегда были пылкими молодыми любовниками. Часто это были пожилые мужчины, для которых гарем был просто гостиной, и даже когда они поддавались женским чарам, у них не было стимула к завоеванию. Тот, кто владеет гаремом, не должен быть донжуаном. Скорее, полнота выбора обращает сердце к моногамии. У принца есть свой фаворит. Если же он иногда одаривает своей благосклонностью и какую-нибудь другую женщину, то это является доказательством великой доброты и справедливости. Что происходит с остальными? Они более или менее обречены на безбрачие.

Мудрые князья Востока очень тщательно рассматривали эту проблему и стремились решить ее, стараясь отвлечь внимание своих гаремов от мыслей только о сексе. Гарун аль-Рашид, великий халиф, правивший Багдадом в начале IX века решал проблему по-своему. Говорят, что в его гареме было четыреста наложниц, и каждая из них должна была владеть каким-то искусством. Они могут играть на музыкальном инструменте, писать, рисовать, лепить или делать что угодно еще, но у них должно быть какое-то занятие: не просто сидеть в праздности, ожидая, когда он оторвется от государственных дел и от своей любимой Зобейды, чтобы насытить свои сексуальные аппетиты.

Этот рецепт, похоже, не был очень эффективным, поскольку интриг было достаточно, даже в гареме Гаруна аль-Рашида. Проблема казалась неразрешимой. Недостаток сексуального удовлетворения искажает характер даже добросердечных от природы женщин: одни становятся тупыми и апатичными, у других развивается крайняя раздражительность, болезненная ревность к другим женщинам, которые кажутся им более любимыми, или нимфомания, которая нередко находит выход в садистских излишествах. Этот последний тип особенно популярен у восточных писателей, особенно у арабов, которые изображали жизнь гарема при халифате. Женщина постоянно озабочена тем, чтобы обмануть своего мужа: она хитра, похотлива и жестока.

Любые средства достаточно хороши для нее, чтобы достичь своей цели. Страх перед наказанием заставляет ее держать свои измены в тайне, но ее величайший триумф — это когда она может доказать своему мужу, что есть и другие мужчины, кроме него, которые исполняют её желания. Она вечно раздражается против морального закона, который позволяет мужчине иметь столько женщин, сколько он хочет, в то время как женщина может иметь только одного мужчину, и его она должна делить с соперницами. Она не может совладать со своими порывами; изголодавшись по сексу, она бросается в объятия самой отвратительной из своих рабынь.

Как ни странно, законодатели не приняли закона о том, что все гаремные рабы должны быть кастрированы, как и привратники. Они, очевидно, никогда не предполагали, что свободнорожденные женщины могут так далеко заглядывать под них. Однако сексуальный инстинкт прорвался даже через этот социальный барьер. Мавры и, в рассказах более позднего египетского периода, мамелюки работают при дворах принцев, где женщины тщательно изолированы от внешнего мира, и ни один достойный любовник не может получить доступ к ним, чтобы удовлетворить свой сексуальный голод. Рабы редко отваживаются приблизиться к ним по собственной инициативе: это может стоить им головы на месте. Но женщины приказывают им общаться с ними, и тогда слуги исполняют свой долг ревностно, обычно к удовлетворению своих хозяек. Но горе, если ее законный господин и повелитель не жалеет заброшенную жену даже на эту замену супружеской любви! Из этой ситуации рождаются великие трагедии гаремной жизни.

Перехитрить мужа

Именно эта ситуация является отправной точкой и основой для повествования о Тысяче и одной ночи. Однажды ночью король Шахсман застал одну из своих жен в объятиях негритянского раба. С его братом, султаном Шахрияром, была проделана ещё более ужасная шутка. Шахсман был очевидцем самой болезненной сцены, которая была чем-то большим, чем прелюбодеяние — настоящий гаремный бунт, вакханалия рабов, в которой участвовала жена его брата. Внезапно он увидел, как распахнулась дверь дворца и из нее вышли двадцать рабов, мужчин и женщин, а среди них во всей своей красе шла жена его брата. Они подошли к источнику, где остановились, разделись и стали ждать в группе. Вдруг жена его брата крикнула: «Масуд! — Черный раб подошел и обнял ее. Остальные сделали то же самое, парами, и не останавливались, пока не зашло солнце. И все же в третий раз испытанным братьям было показано, как мало веры можно вложить в добродетель женщины. Во время путешествия они заметили, что, несмотря на самое пристальное наблюдение, жена Джиннаи стремилась предать своего честного мужа при каждом удобном случае.

Именно тогда султан Шахрияр принял страшное решение не оставлять в живых ни одной женщины, с которой он провел ночь любви. Он не должен быть предан снова. Если бдительность евнухов была настолько неэффективной, только смерть могла гарантировать верность. Так он намеревался поступить и с Шехерезадой, прекрасной и блистательной дочерью великого визиря; она должна была умереть на следующее утро после брачной ночи. Шехерезада знала, какая судьба ее ждет, но ей удалось перехитрить ревнивого мужа. Вместо того чтобы в полной мере насладиться короткими радостями любви, она начала говорить о литературе и рассказала мужу историю. И вот — султан так увлёкся ее рассказом, что забыл, что это его первая брачная ночь и что красивая молодая девушка рядом с ним обречена умереть на следующий день. Он дал ей немного времени, чтобы закончить свой рассказ, и так продолжалось тысячу ночей. Шехерезада всегда прерывала свой рассказ в самый волнующий момент и таким образом каждый раз добивалась отсрочки казни.

При всей своей жуткой красоте эта история, если отбросить ее восточные атрибуты, является лишь литературным жанром с более глубоким смыслом: эротическая литература может значить для человека больше, чем сам акт любви. Современные востоковеды обнаружили, что эта идея не является родной для Аравии, но, как и многое в «Тысяче и одной ночи», исходит из Индии. Во всяком случае, она появляется в двух старых индийских поэмах, рассказе о семи Визирях и Сукасаптати, в котором, когда женщина хочет пойти ночью к своему любовнику, ее муж отсутствует, умный попугай рассказывает ей длинную историю, всегда прерываясь в самый интересный момент со словами: «Я пойду завтра, если ты останешься дома сегодня вечером…»

Арабская авторская адаптация этой гениальной идеи, однако, характерна: в индийской версии морализаторская птица удерживает женщину от совершения прелюбодеяния, в то время как в гораздо более драматической арабской версии побеждает женщина: она помешала подозрительному, жестокому мужу посетить прелюбодеяния ее предшественников на ней. Это победа женского коварства над глупым самцом, который попадает в ее ловушку, даже когда считает себя абсолютным хозяином женщины. Это эпизод из вечной сексуальной войны, в которой победа всегда остается за женщиной. Но не только оружием духа она обязана своей победе; в конечном счете она сильнее, потому что мужчина физически подчинен ей гораздо больше, чем она ему. Самый сильный мужчина не может устоять перед красивой молодой женщиной. В этом секрет ее силы.

Это наиболее ярко показано в рассказе о сыновья царя Нумана (Nooman). Шаркан, могучий борец, которого ни один человек никогда не побеждал, ставит перед собой задачу победить молодую королеву Абрис. Вопрос должен быть решен матчем между чемпионом и королевой. Он, кажется, уверен в победе, потому что Абрис не Брунгильда[82], она всего лишь красивая молодая женщина. Но именно этот факт является роковым для Шаркана. В В «Тысяче и одной ночи» рассказывается, как они схватили друг друга, переплелись и боролись, пока его рука не обняла ее тонкую талию, а кончики пальцев не коснулись ее мягкого тела. Затем его конечности ослабли, и он вздохнул и задрожал, как персиковый тростник, когда дует штормовой ветер.

Учителя Корана не вполне понимали этот апофеоз женского коварства и превосходства. На востоке истории Alf Laila wa Lalla (Альф Лайла ва Лалла — icلأ ليلة و ليلة — Тысячи и одной ночи) никогда не пользовались тем уважением, которого они достигли на Западе, после того как археолог Антуан Галлан сделал этот шедевр доступным для западных читателей в своем французском переводе в начале XVIII века. В арабских странах эти истории считались литературой для народа, которую рассказывали в кофейнях. И все же миллионы и миллионы слушателей загорелись от этих «лживых историй», записанной какой-то неизвестной рукой и почувствовали, что их молодость возобновилась, когда они слушали их. Ни одно литературное произведение не доставило большего удовольствия Восточному и Западному миру, не открыло им более глубокого проникновения в женскую сексуальную жизнь.

Глава 7

Искусство притворства

Ни одна из двух великих новых религий не давала сексуальному инстинкту такой свободы, какую ему даровал Закон Моисея. Ислам отдал женщину на милость полигамных мужей; христианство осуществляло правосудие, карая обоих полов. Разница, однако, была принципиальной. По закону Мухаммеда благочестивый мусульманин мог написать: «Хвала Аллаху, Который создал женщин в их красоте, который создал их тела со всеми прелестями, которые пробуждают желание, который сделал их волосы такими красивыми, который создал их шеи и драгоценные изгибы их грудей».[83] Но на христианских алтарях каждый вечер звучали слова, которые до сих пор являются частью официальной вечерней молитвы Католической Церкви: Ecce enim, in iniquitatibus conceptus sum et in peccatis concepit me mater mea. — «Вот, я зачат в беззаконии, и во грехе зачала меня мать моя». — И после того, как муж и жена услышали эти слова в покаянии и так помолились, они должны были вернуться на брачное ложе и снова согрешить, сознательно?

Истинные верующие подвергались страшному давлению. Однако половой инстинкт не должен был подавляться. Он бунтовал даже в людях, посвятивших себя Церкви тело и душу. Борьба за безбрачие духовенства длилась целую тысячу лет. Для теологов этот вопрос был вопросом догмы, но для отдельного священника он означал полное изменение его жизни. Архитекторы Церкви учли это и приступили к работе очень осторожно. Даже Св. Павел, который в принципе поддерживал безбрачие и считал его особенно желательным для миссионеров, избрал епископами женатых мужчин и отцов семейств.[84] Единственное ограничение, которое он наложил на них, что они не должны снова жениться, если их жены умрут. Целибат не был обязательным для низших классов духовенства в течение первых трех столетий Христианской эры; он считался только неприличным для мужчин, которые были посвящены в священство, когда они были одиноки, чтобы жениться впоследствии.

Борьба за безбрачие

Только в IV веке, когда проповедники аскетизма активизировали свою кампанию против грехов плоти, соборы занялись этим вопросом. На церковных конклавах сторонники безбрачия объединились с требонием, чтобы женатые священники отдали своих жен или, по крайней мере, воздержались от всех сношений с ними. Один из князей Церкви, который сам был холостяком, епископ Пафнутий, пришел на помощь женатым мужчинам и предотвратил принуждение их к половому воздержанию. Несколькими поколениями позже, однако, давление становилось всё сильнее. Оно пришло с крайнего Запада. Сильное движение в пользу безбрачия началось в Испании и распространилось на юг Франции и Италии. Рим пытался стать посредником между расходящимися взглядами: в будущем женатые мужчины всё ещё могут быть посвященными священниками, но после помазания они должны будут отказаться от половых сношений. Папа Иннокентий I установил, что всякий, кто отказывается принять эту жертву, подлежит наказанию.

Однако от этой угрозы до обязательного обета целомудрия было ещё далеко. Бесчисленные советы обсуждали этот вопрос и все его последствия. Уже в конце VII века Совет Трулло утвердил обычай, который позволял женатым священникам жить под одной крышей со своими женами. Только если священник был посвящен в епископы, его жена должна была принять постриг, а священники, вступающие в брак после рукоположения, должны были быть лишены сана. Только очень постепенно, в течение следующих столетий, полное безбрачие стало правилом, даже для низшего духовенства. Особенно жестким сопротивление было на Востоке. Вопрос о безбрачии был одной из главных причин, по которой Православная Церковь, терпимо относившаяся к женатым священникам, раскололась с Римом. Даже на Западе, однако, было много священников, женатых или живущих в открытом сожительстве — цитадели греха. Напрасно архиепископ Кентерберийский приказал всем женатым священникам в Англии убрать своих жен. Еще более ожесточенным было сопротивление в Милане, где все священнослужители были женаты и апеллировали к прецеденту, установленному Св. Амвросием.

Милан был слишком близко к Риму, чтобы Церковь осмелилась терпеть такое непослушание. Именно упрямство ломбардских священников положило начало последней фазе великой борьбы. Безбрачие нашло поддержку в Великих монашеских орденах, значение которых неуклонно росло. У монахов было больше сторонников среди народа, чем у священников, и их влияние придавало борьбе против браков священников характер народного движения. Женатые священники были поставлены к позорному столбу как похотливые сладострастники, мужчины, которые уступили женщине — демону. Никакой пощады им! Рим всё ещё надеялся, однако, привести священников к здравому смыслу, не изгоняя их из церкви. В 1018 году Папа Бенедикт VII постановил, что дети духовенства должны быть вечными крепостными Церкви. После детей настала очередь женщин попасть в черный список: жены священников были поставлены в равные условия с наложницами.

Папа Лев IX (1048—54), человек, который укрепил церковь после многих лет Великого беспорядка, пошел ещё дальше. Теперь священникам официально предписывалось соблюдать целомудрие: пренебрежение этим приказом было не только нарушением дисциплины, но и ересью. Это было серьезно, ибо последствия обвинения в ереси могли быть крайне неприятными. Церкви не нужно было следить за исполнением самого наказания. Толпы, подстрекаемые монахами, врывались в дома священников, которые отказались расстаться со своими женами. Даже Милану пришлось капитулировать. Совет, состоявшийся в Риме в 1059 году, сделал ещё один шаг, чтобы очернить женатых священников в глазах верующих: мирянам было запрещено слушать мессу от священника, у которого в доме была женщина.

Движущей силой в этой борьбе был тосканский монах Хильдебранд, который взошел на папский престол в 1073 году как Григорий VII. Уже в следующем году Совет в Риме заклеймил всякое общение между священниками и женщинами как блуд (fomicatio). Всем священникам, которые всё ещё жили с женами, было приказано немедленно убрать их. Поскольку Церковь не признавала развода, она могла только приказать им отделиться от постели и стола, но это должно было быть обеспечено самым жестким образом. Но даже самый непреклонный монах — папа, который заставил императора встать на колени, с трудом отстаивал свою волю в вопросе о безбрачии. Он должен был послать специальных легатов, чтобы сломить сопротивление священников за пределами Италии.

Бурные сцены происходили на советах Майнца, Эрфурта и Парижа, где вопрос обсуждался снова и снова. Нашлись даже весьма высокие сановники Церкви которые говорили в пользу женатых священников. Монахи были вызваны ещё раз, чтобы помочь людям выразить свое негодование. Тем не менее прошло ещё несколько десятилетий, прежде чем безбрачие стало широко практиковаться — по крайней мере, номинально — на Западе. Больше священнические браки не заключались, за исключением восточных церквей в союзе с Римом, где они разрешены и сегодня. Однако сожительство продолжалось почти открыто. Монастырская мораль тоже стала более либеральной; в монастырях и приходах вспыхивали бесчисленные скандалы. Вопрос о безбрачии продолжал тлеть на протяжении всего Средневековья, как огонь под пеплом, пока Мартин Лютер не взорвал его в бушующее пламя, которое раскололо церковь во второй раз.

Кастрация Абеляра

Именно тогда, когда Рим, казалось, преуспел в изгнании женщины-дьявола из домов священников, произошла одна из самых страшных трагедий Средневековья. История любви Абеляра и Элоизы — это драма Фауста и Маргариты, но, увы, не сказка. Это произошло в студенческом квартале Парижа около 1119 года, задолго до рождения легенды о Фаусте. Пьер Абеляр, весьма известный ученый из знатной семьи, родился близ Нанта в 1079 году, в то время, когда монах — папа Хильдебранд всё ещё правил в Риме. Он изучал теологию, но не подчинялся приказам, находя жизнь без женщины в ней слишком бесплодной. Он основал школу философии и богословия (которые были одним и тем же, так как в то время не могло быть никакой другой истины, кроме истины Церкви) на Мелюне, Сент-Женевьеве и в Корбеле. Он был чрезвычайно успешным учителем: сотни учеников стекались в его школу. Хотя его лекции часто были более либеральными, чем считалось подходящим для ученого человека, он пользовался большим уважением в церковных кругах. Епископ Парижский был его другом, и он поселился у каноника Фульберта.

Суровый каноник подчинился правилу безбрачия, но взял в свой дом молодую племянницу по имени Элоиза. Она происходила из одной из самых благородных семей Франции и воспитывалась в монастыре. Дядя тщательно оберегал ее, желая, чтобы, когда достойный жених попросит ее руки, она вступила в брак девственницей. Но даже в этом благочестивом доме дьявол творил свои злодеяния. Элоизе было семнадцать лет, Абеляру почти сорок, но он был не только великим ученым, но и замечательным оратором, прекрасным певцом и талантливым композитором. Она отдала ему свое сердце. На крыльях духа и песни родилась любовь, которая не осталась без последствий. Когда беременность Элоизы уже нельзя было скрыть, Абеляр тайно отправил ее к своей сестре в Бретань, где она родила мальчика. Абеляр предложил ей выйти за него замуж, но она отказалась, сказав, что гениальные люди не должны обременять себя семьями; так говорили теологи, писавшие о безбрачии. Элоиза знала тексты, которые она изучала у Абеляра, и цитировала их, потому что она тоже была высокообразованной девушкой и переписывалась на латыни, как любой ученый.

Пьер Абеляр

Тем временем в доме святой Женевьевы пронюхали об этом, и каноник жестоко отомстил человеку, который соблазнил его племянницу и осквернил его дом. Однажды ночью он ворвался в спальню Абеляра в сопровождении нескольких сообщников, которые одолели Абеляра и кастрировали его на месте. Его ученики пришли в ярость от оскорбления своего профессора, но скандал был настолько велик, что Абеляру пришлось оставить свое учение и покинуть Париж. Церковь замяла инцидент, Элоиза приняла постриг, и Абеляр тоже удалился в монастырь.

Однако монахиня Элоиза не могла найти покоя даже в монастыре. Она писала страстные письма Абеляру:

«Еще один ещё более странный опыт был обретён мною. Моя любовь сама превратилась в безумие, поскольку по собственной воле она отказалась от единственного, чего желала, без надежды когда-либо вернуть его. Это случилось, когда я подчинилась твоей воле и решила изменить свое сердце с помощью моей одежды, чтобы показать тебе, что ты один — владыка моего тела и моей души. Я никогда ничего не искала в тебе — Бог знает это — кроме тебя самого. Только тебя я желала, а не того, что было твоим. Я не искала ни брака, ни свадебного подарка, я искала не удовлетворения своего желания и своей воли, а только твоей — ну ты же знаешь. Имя «жена» могло бы звучать для тебя благороднее и почетнее, но для меня было ещё приятнее быть твоей «возлюбленной» или даже — не обижайся — твоей «любовницей», твоей «шлюхой».[85]

Абеляр пытался успокоить её и обратить её мысли к духовным материям, но Элоиза не могла примириться со своей участью. «Это ты мне нравишься, — писала она, — а не Бог. Это твое слово, а не любовь Божья, превратило меня в монахиню. Ах, посмотрите на мое несчастье, разве я не веду самую жалкую жизнь, когда все мои страдания напрасны и никакой благодарности не ждет меня в будущем?»[86] Абеляр не мог предложить ей никакого иного утешения, кроме веры в Божью мудрость: «в своем милосердном совете он решил спасти нас обоих через одного из нас, в то время как дьявол стремится уничтожить нас вместе.»[87]

Постепенно дьявол ослабил свою хватку на них. Элоиза с удовольствием узнала, что Абеляру было позволено продолжить обучение молодёжи. Он основал новую школу в имении в Шампани, и более трех тысяч учеников устремились в страну (что говорит о том, что в то время во Франции царило великодушие), чтобы быть посвященными изуродованным учителем в доктрину универсалий, отношения между идеями и вещами. Он основал монастырь, в котором также поселилась и Элоиза. Однако вскоре они снова расстались. В этот раз монахи были против него. Теперь, когда секс больше не отвлекал его, его дух стал более мятежным, чем когда-либо; он оказался вовлечен в конфликт с Церковью, и это только особое разрешение папы позволило ему закончить свои трудные дни в монастыре, как простому монаху. Элоиза пережила его на двадцать лет. Она тоже умерла в монастыре, но с большей честью, ибо грехи ее юности были прощены ей.

Общение с дьяволом

Если бы Абеляр и Элоиза жили несколько столетий спустя, им пришлось бы ещё хуже, потому что тем временем на Земле появилась новая чума. Мужчина или женщина, одержимые дьяволом секса, теперь должны были считаться не только со своим соседом, но и с властью, а это обычно означало смерть на костре после страшных пыток.

Дьявол соблазнял людей любого пола, но его жертвами обычно становились женщины. Женщины, которые были одержимы дьяволом, то есть совершали с ним блуд, были разного рода. Попадались морщинистые старые мегеры с растрепанными седыми волосами, на которых больше никто не смотрел, и потому они летали ночью на метлах на шабаши ведьм, чтобы дьявол совращал их. Хотя их личная половая жизнь уже не могла причинить им большого вреда, они все же были опасны, ибо варили любовные зелья для девиц и прелюбодеев, смешивали бальзамы, которые делают мужчин бессильными, соединяли незамужних женщин с похотливыми поклонниками и затем уничтожали в утробе матери плоды этих греховных союзов. Короче говоря, они занимались многими видами деятельности, вредными для человечества.

Но ещё опаснее были молодые ведьмы, ибо они имели дело не только с дьяволом, но и с людьми этого мира, предпочитая женатых мужчин и почтенных граждан. Поскольку не всегда было легко отличить ведьму от обычной шлюхи, требовались специальные тесты. Самым верным доказательством было, конечно, то, что женщина или мужчина были пойманы за общением с дьяволом или его помощниками — поскольку дьявол не мог вести свои дела в одиночку, он держал помощников для исполнения своей воли. Эти были существа разного рода, особенно самцы — инкубы, которые спускались нисходили на женщин ночью и вступали с ними в половые сношения, и самки — суккубы, которые вступали в сношения с мужчинами. Иногда дьявол превращался в черную кошку размером с собаку среднего размера или в козла.

Свидетели часто сообщали о том, что они заставали обвиняемого врасплох в общении с дьяволом. Однако судьи Инквизиции были по-своему добросовестны. Они придавали большое значение признаниям, и пытки или просто угроза их применения обычно вызывали самые абсурдные самобичевания у перепуганных женщин. Так, на одном из судебных процессов над ведьмами в Тулузе в 1275 году обвиняемая, некая Анжела де Лабарт, «призналась», что лично вступила в половую связь с дьяволом и родила чудовище с волчьей головой и змеиным хвостом. Поскольку этот монстр, ее собственный ребенок, питался плотью или детьми, она была вынуждена убивать других детей.

Основные вопросы суда, как правило, вызывали идентичные ответы, и таким образом была создана полная анатомия и физиология дьявола. Женщины всегда говорили, что соитие с дьяволом было очень болезненным, так как он обладал чрезмерно большим и твердым пенисом; он был обут в железо или покрыт рыбьей чешуей — мнения на этот счет расходились — и его семя было ледяным. Хотя из этого можно было бы заключить, что дьявол, должно быть, сильно повредил тело женщины, все было наоборот. Поскольку молодые, совершенно неповрежденные девушки были осуждены как ведьмы, было найдено объяснение, что женщины могли иметь связь с Дьяволом, не будучи лишенными девственности. Уважаемые богословы согласились, что это вполне возможно.[88]

Особой сексуальной сферой дьявола, однако, были его задние конечности, в которых похотливые женщины находили особое наслаждение. Многочисленные иллюстрации из Средневековья показывают, как женщины падают, чтобы заглянуть под хвост дьявола. Если им удавалось поцеловать дьяволу anus, считалось, что они наделяются таинственными силами. Если кто-то хотел от дьявола большего, нужно было заключить с ним договор. Это не всегда было так формально, как в «Фаусте» Гете. Часто было достаточно, если потенциальные ведьмы давали дьяволу четыре волоса в качестве залога за их души. Кровавые договоры с Дьяволом не всегда были необходимы, хотя в них было, конечно, больше убедительности, когда что-то было записано в красно-белом цвете. Документы такого рода иногда представлялись в качестве доказательств на судах над ведьмами.

Однако часто инквизиторам приходилось довольствоваться менее определенными доказательствами. К счастью для следователей, общение с дьяволом всегда оставляло следы на телах околдованных людей. Одной из самых непогрешимых была разновидность местной анестезии. Если к подозреваемой прикладывали иголки и она не дергалась при каждом уколе, то это был верный признак того, что место было тронуто дьявольскими пальцами, иначе оно не было бы бесчувственным. Веснушки, бородавки или другие тривиальные пятна кожи часто приводились в качестве доказательства. Даже воспаления типа «ячменя», исчезавшие через несколько дней, считались делом рук дьявола и могли привести к фатальным последствиям для соответствующих лиц.

"Молот Ведьм"

Церковь часто обвиняли в разных нелепостях. Это не совсем оправдано. Средневековая церковь отнюдь не была мрачным, садистским, мистически настроенным учреждением; напротив, она освободилась от мистического тумана Александрии, духовного мира неоплатонизма, и стала в лучшем смысле этого слова латинизированной. Она стремилась распространять ясность и свет и логически, по-римски, доказывать истинность того, во что она верит и что считает правильным. Она переняла представление о дьяволе (который с незапамятных времен занимал видное место в человеческих верованиях) с Востока, в частности из религии Персии, и когда она продвинулась на север, она вновь открыла это в другой форме. Дух зла был необходимым дополнением Всеблагого Бога; без этого дуализма веру в существование Бога было бы слишком трудно поддерживать. Делу нравственности также служила демонстрация во плоти дьявола и всех его снаряжений перед глазами народа, который был мало восприимчив к теологическим аргументам. Но веру в ведьм Церковь считала языческим суеверием, которое должно было быть искоренено. Её первые меры были направлены не против предполагаемых ведьм, а против тех, кто верил в них. Синод Падербома[89] сам же постановил, что «если кто-нибудь, ослепленный дьяволом, верит по-язычески, что кто-то ведьма, и сжигает ее, пусть сам умрет смертью!»

Однако постепенно грань между верой и суеверием стиралась. Дьявол ослепил даже самых зорких священнослужителей. Альберт Великий и Фома Аквинский, два ведущих теолога XIII века, оба твердо верили в существование ведьм. Теологи, которые с этим не соглашались, сами были арестованы, представали перед судом инквизиции и могли считать себя счастливчиками, если, подобно профессору Гийому Эделину из Парижа, им это сходило с рук и приговором было пожизненное заключение. После того как первая волна гонений на ведьм, начавшаяся в южной Франции, исчерпала свои силы, на рубеже XIV и XV веков вспыхнула новая эпидемия охоты на ведьм, на этот раз в Альпах. Она распространилась как лесной пожар по Германии, Франции и Италии, и в течение поколения половина Европы поддалась инфекции. Часто даже невозможно было поверить в добрую волю инквизиторов. Обвинения в колдовстве просто использовались как предлог, чтобы избавиться от неудобных людей. Сексуальный мотив не всегда был доминирующим, как показывает сожжение «ведьмы» Жанны д'Арк, хотя безумие ведьмы всегда идеологически сочеталось с сексуальными ассоциациями.

Инквизиция делала всё возможное, чтобы уничтожить ведьм, но постоянно появлялись новые. Все предыдущие методы не смогли подавить ремесло дьявола, папа Иннокентий VIII, сам сын врача и не аскет в своем собственном образе жизни, подготовил великий удар. В 1484 году он издал буллу Summis desirantes affectibus, в которой выразил свое беспокойство по поводу общения с Дьяволом: «не без огромного горя недавно я узнал, что в некоторых частях Германии, особенно в областях Майнца, Трира, Зальцбурга и Бремена, очень многие люди обоего пола, забыв о своем собственном благополучии и сбившись с пути Католической Церкви, греховно общались с дьяволами в мужской и женской обличье». В то же время папа обратился к двум самым опытным охотникам на ведьм, Якобу Шпренгеру и Генриху Инститорису, инквизиторам Северной и Южной Германии соответственно, приказывая им собрать всю имеющуюся информацию о лучших способах опознания и осуждения ведьм.

Сатана и ведьма. Гравюра на дереве ок. 1500 г.

Оба эксперта принялись за работу с величайшим рвением, а два года спустя подарили папе шедевр юридической проницательности и сексуального идиотизма — Malleus Maleficarum — Маллеус Малефикарум, или «Молот ведьм». Он был впервые напечатан в 1487 году, а затем постоянно пересматривался и обновлялся, достигнув двадцать восьмого издания к 1669 году. Но даже первое издание оправдывало свое название: это был настоящий молот. Теперь охотники на ведьм знали на что ориентироваться. Первые две части «Молота ведьм» дают набросок злодеяний ведьм и искусств, практикуемых ими для сокрытия своей злобы; третья часть показывает, как они могут быть осуждены, если применять против них меры в судебном порядке.

Титульная страница «Молота ведьм».

Лионское издание 1669 г.

Судья должен был задать подозреваемому тридцать пять вопросов. Одного первого вопроса было достаточно, чтобы отправить ведьму на костер, независимо от остальных. Он гласил: «Веришь ли ты в ведьм? — Если обвиняемая отвечала «Да», она была сведуща в колдовстве; если она отвечала «Нет», она была виновна в ереси. Если она попытается отрицать свою вину при дальнейшем допросе, ее подвергнут пыткам, а другие ведьмы, особенно враждебно настроенные по отношению к ней, дадут против нее показания. Если ещё оставались какие-либо сомнения в её виновности, то следовало призвать Божий суд, подобный древнему вавилонскому испытанию водой против прелюбодеяний. Ее связывали по рукам и ногам и бросали в воду. Если она тонула, то она была ведьмой; если она плыла, это было доказательством того, что вода отвергла ее крещение, поэтому она всё ещё была ведьмой. Так, в 1836 году на полуострове Хела, близ Данцига, в качестве ведьмы была утоплена обычная женщина.

Утопление ведьмы.

Гравюра на дереве ок. 1500 г.

«Молот ведьм» приобрел мгновенную и всеобщую популярность во всех цивилизованных странах и быстро достиг ранга международного corpus juris[90]. Великие папы эпохи Возрождения, Александр VI, Юлий II и Лев X, поддержали его. Теперь инквизиторы могли работать свободно, пользуясь не только своей совестью, но и своими кошельками, поскольку имущество осужденных ведьм конфисковывалось, а часть его переходила в собственность судей. Безумие ведьм и суды над ведьмами не ограничивались католическим миром; Реформация давала им свежее топливо с обеих сторон. В Англии охота на ведьм достигла своего апогея при королеве Елизавете; в следующем столетии она распространилась на североамериканские колонии, но даже в Европе ведьмовство всё ещё свирепствовало в век Галилея и Декарта. Речь шла не об отдельных случаях, а о массовом уничтожении людей. Один Саксонский судья хвастался, что прочел Библию пятьдесят три раза и осудил двадцать тысяч ведьм.[91]

Поезд сатаны. Гравюра на дереве из "Молота ведьм".

Рыцарская мораль: добродетельное прелюбодеяние

Сама история испытаний ведьм показывает, что Средневековье было более терпимо в вопросах сексуальной жизни, чем многие ранние и поздние эпохи. Никто, кроме священников, монахов и монахинь, составлявших действительно значительную часть населения, не должен был подавлять свои сексуальные импульсы. Они не должны были быть изгнаны, как того хотели отцы Церкви, а только скрыты. При соблюдении этого условия люди могли на практике делать всё, что им заблагорассудится. Если позволительно охарактеризовать столь долгий и столь изменчивый период простой фразой, то можно сказать: существенным было притворство. Это относилось и к политике, и к сексуальной жизни. На поверхности всё сосредоточилось вокруг верности. Вся феодальная система зависела от верности вассала своему сеньору, а семейная жизнь — от супружеской верности, которая не оставляла места для других отношений. Но развитие понятия верности привело к тому, что оно привело к возвышению неверности в изобразительное искусство.

Акт неверности не был позором, всегда при условии, что человек сохранял формы учтивого обращения и был готов обнажить меч и в случае необходимости (это случалось не часто) умереть за свою сердечную страсть. Искусство прелюбодеяния использовало ту же терминологию, что и официальный кодекс морали: честь, чистота, добродетель, верность были частью регулярного словаря героев, соблазнявших чужих жен. Любой рыцарь, который довольствовался женитьбой на девушке до того, как сам стал практиковаться в прелюбодеянии и унес несколько трофеев погони, был недостоин своих шпор. Прелюбодеяние было социальным развлечением среди высших классов. У рыцаря должна была быть «дама», которой он поклоняется, которой он посвящает себя, и дама должна быть замужем, если это возможно, за мужем чуть более высокого ранга, чем любовник, ибо в рыцарской любви глаза всегда обращены вверх. Все было чисто, изящно и благородно — honi soit qui mal y pense.[92]

Предположить какую-либо связь между этими сексуальными отношениями и Дьяволом — не говоря уже о колдовстве — значило бы нанести смертельное оскорбление гордости рыцаря и чести дамы. К счастью, это предложение так и не было сделано. Церковь и государство одинаково терпели прелюбодейные отношения между молодым рыцарем и баронессой. Кавалер мог даже привнести религию в свои сердечные дела. Это значило выбрать себе небесную покровительницу, и такова была обычная практика, хотя это звучит невероятно, которая состояла в том, чтобы призвать Деву Марию, чтобы покровительствовать любовной связи и смягчить сердце дамы к ее просителю.

Дева Мария была определенно признана Богородицей, Божьей Матерью, на Ефесском соборе в 431 году. С тех пор культ Девы Марии прошел через множество этапов. Она была больше, чем просто смертная женщина; ей воздавались божественные почести. В период перехода от язычества к христианству она отождествлялась на Востоке с Реей-Кибелой, великой богиней греко-римского пантеона. В Италии она позаимствовала черты Цереры, богини урожая; в Северной Европе она заняла место богини Фрейи. Однако вскоре правоверные возвели ее на ещё более высокий трон в качестве Регины Коэли, Царицы Небесной. Только в позднем Средневековье она стала более гуманной и стала символом материнства. Однако никогда прежде человечество не совершало такого богохульства, чтобы сделать Деву покровительницей организованного прелюбодеяния — ибо рыцарское служение женщине, лишенное своих романтических атрибутов, было именно таковым.

Секс-бунт миннезингеров

Более поздние эпохи, вероятно, вынесли бы более суровый приговор сексуальной жизни рыцарей и их дам, если бы не воспели ее так много бардов. Поэзия миннезингеров сублимировала эти действия настолько полно, что учителя дают большинство из этих стихов читать школьникам, в то же время сохраняя поистине средневековое усмотрение того, что это было на самом деле. Это правда, что чуть ли не вся поэзия Минне (Minne[93]) рассматривается едва ли не как мясо младенцев.

Первым трубадуром (провансальское слово trobador, как и старое французское trouvhe, просто означает изобретатель песен) был чрезвычайно веселый герцог Вильгельм IX Аквитанский, современник несчастного Абеляра. У Уильяма было просторное сердце, и он не скрывал этого. Он был циником, который предвосхитил философию Дона Жуана так, как только очень высокий независимый правитель мог осмелиться сделать в Средние века. Он считал, что настоящий мужчина должен стремиться обладать всеми женщинами, и действовал соответственно. Когда после долгих колебаний он согласился отправиться в крестовый поход, он окружил себя толпой куртизанок на всё время своего путешествия в Святую Землю, и летописец Жоффруа де Вижуа приписывает неудачу экспедиции отчасти чувственным удовольствиям, которым он предавался. Сохранились лишь фрагменты его стихотворений: одни — философские размышления, другие — грубые непристойности.

За этим первым предком куртуазной поэзии вскоре последовали более достойные преемники. Жофре Рудель был благородным меланхоликом, всегда убитым горем, потому что женщины не желали его слушать, а Бернар де Вантадур, страстный любовник, настаивал на своих правах. Но во Франции в то же самое время возвысил свой голос моралист по имени Маркабру, который сам не был знатного происхождения, но был подкидышем — вероятно, крестьянским ребенком с Дуная. Он горько жаловался, что придворные поэты развращают нравственность и что «древо извращения» затмевает всё сущее. Из этого не следует делать вывод, что нравы на Дунае были гораздо лучше, чем во Франции. Прошло всего лишь столетие, прежде чем поэзия Минне достигла там своего апогея. Историки литературы различают «высокое» и «низкое» Минне, в зависимости от степени благородства цели и чувства, вдохновляющего рыцарей и поэтов. «Высокая Минне» имела воспитательную цель: она служила совершенствованию человека и превращению его в настоящего героя. «Низкий Минне» был больше озабочен чувственным наслаждением, а также был более свободен по форме, хотя гениальные поэты, такие как Вальтер фон дер Фогельвейде, практиковали эту форму или использовали источники низкого Минне.

Это милое различие несколько неубедительно для истории сексуальности, ибо даже в высоком Минне рыцари в доспехах и чемпионы отнюдь не довольствовались платонической любовью, но намеревались добиться полного завоевания дамы своих сердец. Их усилия всегда получали свою корону в постели. Это была награда, за которую они боролись, и если дама была упряма или слишком нерешительна, любовник, отказавшись от своей клятвы верности, обращался к другой красавице, чтобы попытать счастья. Мы редко слышим о разочарованных влюбленных, уходящих в монастырь или обращающихся к аскетизму, хотя для этого существовали особые духовные ордена рыцарства. Per aspera ad astra — «через трудности к звездам» — или, точнее, per aspera ad adultera — через труды к прелюбодеянию — таков был неписаный девиз этого высокого общества.

Действительно, иногда случалось, что женщина переступала черту и, требуя слишком многого от своего рыцаря, в конце концов разочаровывалась сама. Так, о доблестном рыцаре Морице фон Крауне рассказывают, что когда он после чрезмерных усилий добрался до ложа своего божества, то заснул от изнеможения; дама, естественно, сочла это не по-рыцарски и поэтому порвала с ним. Затем был молодой Штирийский рыцарь Ульрих фон Лихтенштейн, предшественник Дон Кихота. Он всегда носил с собой бутылку воды, в которой умывалась его любовница, из которой он обычно освежался. Он отрубил себе палец и послал его своей даме в знак того, что готов на любую жертву; но она, у которой, очевидно, было больше здравого смысла, чем у ее обожателя, после этого решительно отказалась от него.

Этот трагикомический аккомпанемент культа женщины, развившегося до уровня мазохизма — феномена, не имеющего аналогов до наших дней. Но есть и более серьезная сторона. Что произошло социологически? Поскольку история служения Минне известна нам почти исключительно через любовные стихи и рыцарские романы, нелегко ответить на этот вопрос или сказать сколько в них чистой выдумки и сколько более или менее соответствует действительности. Вассальные отношения рыцаря с благородной дамой объяснялись как простой вариант существующего феодального закона: молодые джентльмены высокого ранга и положения пытались завоевать благосклонность знатных дам, которые, особенно в южной Франции, иногда были очень богаты и могущественны сами по себе. Но экономические мотивы такого рода редко могли быть важным фактором; чаще всего, возможно, среди бродячих менестрелей в чине мелкой знати, желавших найти убежище на зиму в замке богатого человека.

Если бы эта теория была верна, всё служение Minne было бы просто формой литературного покровительства с эротической канвой. Возможно, однако, это вылилось бы в нечто большее. Даже если большая часть ее была только литературой, выставленной напоказ в пивных, или часто в монастырских столовых на больших дорогах, или в больших мужских банкетных залах, всё же за ней стоял бунт против существующего светского и церковного правопорядка. То, что барды и менестрели говорили своим слушателям, косвенно, но достаточно ясно, было: «Вот! Всё, что вам говорят в Церкви о святости брака относится только к маленьким людям. Великим не нужно беспокоиться об этом. Закон Минне выше закона о браке».

Этот принцип применим как к женщинам, так и к мужчинам. Вольфрам фон Эшенбах, автор «Парсифаля», заставляет отца Парсифаля, Гамюрета, оставить своих жен Белахану и Герцлоиду, чтобы вступить на службу к его «даме сердца», прекрасной Амфлизе. Та же история произощда и с Тристаном, который тоже был женат. Но настоящим новшеством была свобода, которую миннезингеры предоставляли замужним женщинам. Любовь к своим рыцарям сразу же освобождала их от верности мужьям. Решающим фактором было сексуальное влечение — не брачные узы, не семья, не дети, которые почти не упоминаются во всей поэзии Минне. Поскольку, однако, браки не могли быть официально расторгнуты, тайная связь с любовником была единственным выходом. Некоторые еретики, такие как Готфрид Страсбургский, пошли ещё дальше и открыто оплакивали конфликты, вызванные неразрывностью брака. Однако даже они не рискнули требовать развода.

Миннезингеры были великими героями на поле битвы любви, но они не были сексуальными революционерами. Они сжимали кулаки в карманах, но не были готовы бросить вызов существующему порядку в открытом бою. На поверхности, соответственно, ничего не изменилось; только внутри общества произошла трансформация. Брак стал более свободным, а женщина — более сильной, чем когда-либо прежде.

Суды любви и пояса целомудрия

В позднем Средневековье, когда старая феодальная система была в упадке, а князья и богатые бюргеры становились все сильнее, обедневшие дворяне пытались превратить культ женщины в своего рода классовый шибболет, и в то же время в оплачиваемую профессию. Странствующие рыцари, сломавшие копье на турнире ради своей дамы дня, больше не были заинтересованы в завоевании ее личности; они были удовлетворены получить от нее ощутимую награду в виде ценного приза победы. Рыцари могли даже проявить свое мужество и мастерство в служении воображаемым дамам. Жак де Лален, чемпион странствующих рыцарей, чье мастерство в рыцарском поединке завоевало ему сердца сразу двух благородных дам, герцогини Калабрийской и принцессы Марии Клевской, сделал себя импресарио абстрактного Женского Культа. Он воздвиг павильон на острове в Соне близ Шалона, в котором поместил статую таинственной плачущей женщины. Никто не знал, кто она такая, но за нее можно было бороться. Турниры проводились в течение целого года перед Фонтен-де-Плер.

Несмотря на очевидный упадок рыцарства, всё ещё существовали новые рыцарские ордена; так, в 1399 году Маршал Бусико основал «Орден зеленого щита с Белой Дамой», устав которого обязывал его членов защищать дам в их справедливых делах против всех желающих и против всего сущего. Однако в действительности эти ордена были лишь аристократическими клубами, в которых болтали о книгах, обменивались любовными впечатлениями, обсуждали приготовления к праздникам и иногда занимались политикой. Это были, между прочим, чисто мужские ассоциации; женщин туда не допускали.

Не сильно отличался от них знаменитый Cour d'amour, или двор любви, основанный в Париже в 1400 году Филиппом Смелым, герцогом Бургундским, и насчитывавший среди своих членов интеллектуальную элиту европейских дворов, Людовика Орлеанского, брата короля Франции, Людвига Баварского, Жана де Бурбона, а также видных гуманистов и даже ведущих церковников.

Маленький сад любви. Гравюра Мастера Садов Любви, ок. 1440–1450 гг.

По духу и форме Cour d'Amour уже напоминал итальянские Академии эпохи Возрождения, за исключением того, что предметом обсуждения в Париже был не Платон, а любовь. Здесь также самым важным пунктом повестки дня является служение Женщине. На практике же суд ограничивался организацией конкурсов баллад в честь женщин, чтений и банкетов. Литературные произведения были скромными, выигрыши для женщин — нулевыми. Однако этот орден имел большой успех, и вскоре в его состав вошло шестьсот человек, и ему широко подражали.

Важным новым элементом в этом предприятии, которым оно было обязано не рыцарям, а прямому влиянию двора, была определенная демократизация. Простые граждане были допущены к членству, и они, естественно, были очень польщены тем, что им позволили обсуждать проблемы любви с благородными лордами. Стена, которая сделала культ женщин привилегией опоясанных рыцарей, была таким образом официально нарушена. Буржуа честно старались показать себя достойными этой неожиданной чести.

Они превзошли друг друга в тонкостях любовной поэзии и были шокированы утверждением «Романа Розы» (Roman de la Rose), великого французского любовного эпоса XIII века, что «честная женщина так же редка, как черный лебедь». Они учреждали свои собственные поэтические конкурсы и даже допускали в свои дома таких сомнительных людей, как поэты-лирики. В конце концов дело дошло до парадоксального поворота, описанного Вагнером в «Мейстерзингере», где рыцарь, ухаживающий за дочерью ювелира, вынужден конкурировать с городским клерком и при этом нуждается в покровительстве сапожника.

Однако в целом средний класс оказался оплотом морали даже в наш век социальных потрясений. Они защищали не только свои кошельки и имущество, но и своих женщин лучше, чем бароны. Мечи были не нужны: бюргеры придумали ещё одно средство для защиты своих законных супруг от прелюбодеяния. Когда купец уходил по делам, он оберегал свою жену поясом целомудрия, металлическим каркасом шириной в ладонь, оставлявшим лишь небольшое отверстие, которое позволяло женщине выполнять лишь её самые необходимые несексуальные функции. Пояс закрывался на бедрах замком, ключ от которого был только у мужа.

Этот отвратительный продукт мужской ревности происходит непосредственно от Гомера. Одиссея описывает, как Афродита (Венера) предает своего мужа, Гефеста, со своим братом Аресом. В отместку Гефест выковывает пояс, чтобы предотвратить ее дальнейшие измены. Однако грекам никогда не приходило в голову серьезно относиться к этой фарсовой басне и таким образом затыкать рот своим женам. Только две тысячи лет спустя возникла эта извращенная идея — сначала, по-видимому, у флорентийцев, чьи жены не были особенно известны своей верностью. Этот ужасный инструмент был затем скопирован в другом месте и был популяризирован по всей Европе в XV и XVI веках под названием «Пояс Венеры» или «флорентийский пояс». Он был технически совершенен; у богатых мужчин пояса жен были украшены золотом. Изобретательные женщины находили способы избавиться от него; шутки о запасных ключах к поясу целомудрия составляют часть регулярного репертуара сатириков.

Женщина между мужем и любовником.

Гравюра 1540 г.

Все-таки замужние женщины носят пояс целомудрия между двумя мужчинами. Она вынимает деньги из кошелька старика (предположительно ее мужа) и отдает их своему любовнику, который также держит в руке ключ от пояса. Очевидно, они чувствовали себя в большей безопасности, если бы заперли дверь к своей сексуальной собственности. В Испании пояс целомудрия использовался вплоть до XIX века.

Регистрация проституток

Как и во все времена, так и в культе женщины, честный гражданин естественно претендовал на право посещать женщин, которые не носили пояса целомудрия. Проституция процветала на протяжении всего Средневековья. Время от времени в отношении проституток вводились уголовные меры. Одним из самых энергичных, безусловно, одним из самых опытных врагов проституции была византийская императрица VI века Феодора, супруга императора Юстиниана, чей собственный путь к трону далеко не был полон добродетелей. Тем не менее, она была недобра к бедным созданиям, чья карьера была менее блестящей, чем ее собственная. Она отправила пятьсот проституток из борделей Константинополя на другой берег Босфора, чтобы проводить там дни и ночи в уединении. Но девушки отказались отъезжать в место убежища. Многие из них попрыгали в воду во время переезда, а другие покончили с собой в своем одиноком отшельничестве.

На Западе Карл Великий развернул кампанию против проституции. Прелюбодеяние, блуд и проституция фигурируют вместе в его законах как три сексуальных порока, которые должны быть искоренены — как, Хроники не говорят. В любом случае, последствия Каролингского законодательства в этой области, по-видимому, были недолгими. Один из преемников Карла Великого на императорском троне установил варварский порядок борьбы с проституцией: женщину бросали обнаженной в холодную воду, а прохожие не помогали ей, а издевались и высмеивали. Но проституция пережила даже эти аберрации половой юрисдикции, и более распространенные методы опозорения ее практиков — позорный столб, бритье головы, колодки, пытка и порка — не были более эффективными. Некоторые женщины, возможно, были обращены ими к пути добродетели, но институт сохранился — неизбежно, поскольку он существует не для удовлетворения женщин, а для удовольствия мужчин, и мужчины всегда оставались безнаказанными, даже если их ловили на месте преступления.

Крестовые походы привели к необычайному росту проституции. Благочестивым воинам было тяжело расставаться со своими женами, но полное воздержание, возможно, в течение нескольких лет, казалось им слишком тяжелым. Организаторы Крестовых походов прекрасно понимали невозможность собрать и удержать армию без женщин. В самих портах погрузки толпились женщины, предлагавшие себя крестоносцам, и многие поднимались на борт кораблей. По подсчетам тамплиеров (ордена, который вел учет Крестовых походов), за один год нужно было обеспечить тринадцать тысяч проституток.

Когда крестовые походы закончились, проблема удержания проституток под контролем стала ещё более актуальной. Было основано много новых городов. Женщины, которые раньше бродили по дорогам, теперь следовали вековой тенденции и занимались своим ремеслом внутри городских стен или за воротами. Граждане, даже если они покровительствовали женщинам, были шокированы. Неприятности должны были быть устранены. Церковь оценила эту позицию. Было бы напрасно пытаться полностью искоренить проституцию; это принесло бы больше вреда, чем пользы. Сам Святой Августин говорил: «Если вы подавите проституцию, распущенность и тяга к удовольствиям развратят общество». После долгих размышлений власти вернулись к методам античности: помещение проституток в публичные дома под надзор полиции казалось меньшим злом. Во многих местах церковь сама взяла под контроль эту проблему. В папском городе Авиньоне был создан публичный дом с дурной славой под названием «Аббат», то было аббатство под официальным покровительством королевы Иоанны Неаполитанской. От женщин, работавших там, требовалось строго соблюдать часы молитвы и не пропускать ни одной службы, ибо, как бы ни была порочна их профессия, они должны были оставаться добрыми христианками. Клиенты тоже подчинялись религиозному правилу: только христиане могли войти в дом; язычники и евреи были специально исключены. Предприятие, по-видимому, процветало настолько хорошо, что папа Юлий II впоследствии основал подобный дом в Риме. В других городах церковь воздерживалась от активного участия в бизнесе, но публичные дома нередко создавались в домах, которые принадлежали священникам или настоятельницам монастырей. Один архиепископ Майнца, высокообразованный человек, по слухам, имел в своих домах столько же проституток, сколько книг в своей библиотеке. Английский кардинал купил дом, в котором располагался бордель, не намереваясь закрывать его.

Конечно, для содержателя борделя было бы большим преимуществом, если бы он мог вести свои дела в таких помещениях, ибо тогда он был бы защищен от любых клеветнических обвинений в торговле с дьяволом. Однако даже без такой посторонней защиты профессия была не очень опасна. Инквизиция уделяла мало внимания борделям, разве что по какой-то особой причине. Она преследовала проституток, которые работали на свой страх и риск, потому что они могли быть ведьмами; но женщины, работающие служащими борделя, очевидно, общались не с дьяволом, а с честными гражданами, и их нельзя было остановить. Содержателям борделей запрещалось нанимать только монахинь-отступниц, замужних женщин или девушек, страдающих опасными заразными болезнями, — все эти запреты зачастую трудно было исполнить.

Бордель. Гравюра мастера Бандролея.

Добродетельные граждане, однако, не удовлетворились помещением борделей под надзор полиции. Они искренне желали благополучия этим женщинам, которых называли «свободными», но на самом деле были наполовину заключенными. Когда грешница уставала от своей профессии и хотела вернуться на путь праведности, двери гражданского общества не должны были закрываться перед ней. Церковь поощряла эти усилия; в 1198 году папа Иннокентий III рекомендовал благонамеренным гражданам возвращать проституток в общество путём, женитьбы на них. Их, конечно, нельзя было сразу взять в почтенный бюргерский дом, как служанок или даже что-то более высокое; сначала они должны были пройти через своего рода чистилище, чтобы заново приучить их к дисциплине и порядку. Тем не менее, мир хотел сделать их путь к покаянию и реформированию как можно более гладким. С этой целью в некоторых местах, а не закрывает их притоны, были созданы специальные дома Магдалины для кающихся грешниц.

Образцом такого рода учреждений был дом кающихся в монастыре Святого Иеронима в Вене, известный в народе как «дом души». Он был основан в начале XIV века по частной инициативе нескольких богатых граждан и получил хартию в 1384 году от герцога Альбрехта III как признанное учреждение для «кающихся женщин». Снаружи он выглядел как монастырь, но от его обитательниц не требовалось чрезмерного аскетизма, они также не должны были давать обет целомудрия или бедности. Он получил так много даров, что вскоре стал самым богатым учреждением в Вене. Лучшие виноградники за пределами городских стен стали его собственностью. Кающиеся смогли построить себе великолепную церковь, и когда они выходили замуж, им давалось неплохое приданое. Немало уважаемых горожан выбирали себе жен из числа бывших «хорошеньких дам» дома души.

Воспитательный метод дал такие хорошие результаты, что император Фридрих III в 1480 году неосторожно предоставил кающимся женщинам розничную лицензию на продажу продуктов их виноградников. Обитель Святого Иеронима теперь стала свидетелем оживших сцен. Многие женщины возвращались к своему прежнему образу жизни, во главе с одной из своих предводительниц, Марией Kleeberger, которая вступила в брак со священником того же учреждения, Лаубингером (это было во время смутного периода Реформации, когда Вена была преимущественно протестантской), практикуя прежнюю торговлю телом на стороне. Скандал, который за этим последовал, стал итогом Дома души. Спальни неисправимых кающихся женщин оказались заняты строгими францисканскими монахами, которые вновь обратили Вену в католичество и восстановили старый порядок. После этого в веселом городе появилось много борделей, но больше не было домов Магдалины.

Женские дома и бани

К позднему Средневековью каждый город имел свой лупанар, как в старой Римской Империи. Там, где говорили по-немецки, заведения назывались Frauenhauser ("женские дома"), и это нейтральное, бескомпромиссное название стало обычным и в других странах. Дом обычно располагался в переулке рядом с церковью. На нем не было никаких знаков, но все знали, где он находится. Этот бизнес реже, чем в древности, сочетался с продажей спиртных напитков, но зато был изобретен новый аттракцион. Общественные бани были не большими особняками, как в Древнем Риме, а скромными утилитарными заведениями, часто просто замаскированными борделями. Центром такого места была не гостиная, а бассейн, в котором помещалось пять или шесть человек, не для купания, а для наслаждения физическим контактом. Женщины представали перед гостями раздетыми и радушно встречали их. Большие ванны были предоставлены для более интимного удовольствия, если клиенты не предпочитали удаляться в сухую камеру, чтобы выполнить реальную цель своего визита. Париж, чье население в двести тысяч человек делало его самым большим городом Европы, имел тридцать таких заведений в начале XV века.

Банные радости. Рисунок пером и тушью

от мастера Дома Книг, около 1480 года.

В каждом большом городе также было много уличных пешеходов, которые доставляли полиции бесконечные неприятности. Именно одежда этих женщин особенно занимала власти: проблема заключалась не столько в том, чтобы помешать проституткам демонстрировать слишком много своих прелестей, сколько в том, чтобы не допустить путаницы между ними и честными женщинами. Здесь, опять же, люди вернулись по примеру древних к удовольствиям от бани. В Рим, допустим, уличным прохожим разрешалось носить только короткую тунику, в отличие от длинного платья добродетельных матрон. Однако проблема усложнилась, поскольку мода менялась быстрее, и поэтому правила одежды приходилось часто пересматривать. Около 1425 года, например, парижским коммунам Жиль было запрещено носить золотые пояса, широкие юбки или отороченные мехом воротники. Запрет на окантовку серого меха был особенно строг, такова была мода в высшем обществе.

У каждого возраста свои проблемы. Но с меховой отделкой или без нее уличные девушки, женщины — домики и бани находили своих клиентов — обычно женатых мужчин с женами дома. Что может сделать брошенная жена? Несмотря на все рыцарские порядки, с их прекрасными обещаниями, у них не было другого выхода, кроме как обратиться к собственному женскому остроумию. «Рыцарь», который на самом деле, вероятно, был комфортным парижским буржуа, рассказывает в книге о половом воспитании, как умная жена заставила своего мужа отказаться от ночных прогулок. Она оставила горящую свечу, воду и полотенце, а когда он вернулся домой, не сказала ни слова упрека, а только попросила его вымыть руки. Мужу было так стыдно, что он в конце концов остался дома.

Мужчина с женщиной в банной кадке.

Рис. из Германского календаря

Аугсбург 1480 г.

Глава 8

Откровение тела

Эпоха Возрождения принесла человечеству одно откровение в истинном смысле этого слова: откровение человеческого тела. Впервые за тысячу лет люди увидели себя такими, какими их создала природа. Они сделали это открытие не в зеркале, а через старые разбитые мраморные статуи, вырытые из земли. Первые находки, сделанные горсткой архитекторов и скульпторов, которые занимались этим хобби среди руин Рима, были довольно грубыми изображениями богов или колоссальных спортсменов; они не могли сильно повлиять на вкус. Но потом, то ли на вилле Гротта Феррата в Альбанских горах, то ли, по другой версии, дальше на юг, в Анцио, кто-то откопал мраморную статую молодого человека, которая заставила замолчать всю критику. Он явно изображал греческого бога, лучника Аполлона, но в нем не было ничего воинственного, и при всем своем величии он был человеком. Его мужественная красота, его грациозная молодость казались, по словам Винкельмана, олицетворением вечной весны.

Аполлон Бельведерский

Так выглядели мужчины до того, как религия страдания повелела им скрывать все, что было в них прекрасного, превращать мужчин в изможденных мучеников и закутывать женщин в серые одежды, как мумии, едва оставляя свободными их руки и лица! Кардинал Джулиано делла Ровере, более поздний папа Юлий II, в поместье которого была найдена статуя, был достаточно либеральным и художественно настроенным, чтобы принять молодого Бога в свой дом, а затем дать ему почетное место в павильоне Бельведер в Ватикане, после чего статуя была названа.

Между тем Аполлон Бельведерский произвел настоящую революцию среди молодых художников. Теперь они нашли то идеальное изображение обнаженного человеческого тела, которое некоторым из них, конечно, снились такие во снах, но никто не осмеливался изобразить их неприкрытыми. До сих пор с обнаженной натурой обращались так же, как в Средние века: если ее вообще изображали, то ее нужно было исказить и карикатурно изобразить, чтобы она не пробудила в зрителе сексуального вожделения. Второе условие заключалось в том, что она должна быть каким-то образом связана с грехом. Было дозволено окружить дьявола на фреске обнаженными уродливыми грешниками, мужчиной и женщиной, а Адаму и Еве при грехопадении разрешалось появляться обнаженными, хотя предпочтительно, чтобы все половые признаки были прилично прикрыты волосами, руками или листьями. Теперь художники и скульпторы могли забыть об этом целомудренном обязательстве. Тот, кто видел Аполлона Бельведерского, не падая в обморок от стыда, мог также вынести Диониса или Нарцисса современной чеканки. Даже святые были раздеты и «состарены», то есть очеловечены. Иоанн Креститель Леонардо и его Вакх (оба они находятся в Лувре) похожи, как братья — близнецы.

Обнажение женщины

После некоторого колебания вуаль постепенно приподнялась и с женщин. Во-первых, исчезли повязки, которые сжимали их горло. Линия горла и шеи была освобождена; затем художники немного спустились вниз и дали своим подданным квадратное декольте, которое вскоре показало первую припухлость груди. Здесь также не было большой разницы между модными дамами Флоренции и Феррары и библейскими персонажами. Вскоре изображения Мадонны пошли ещё дальше. Матерь Божия уже не только носила своего младенца на груди, но и кормила его грудью, а это означало расстегивание платья на материнской груди. Больтраффио, Соларио, Андреа дель Сарто и многие другие изображают эту интимную сцену с возрастающим акцентом на материнские и женские элементы в ней, в ущерб религиозным.

Несколько смельчаков тогда отважились раздеть все женское тело, под предлогом представления сцен из мифологии. Флорентийские художники, однако, всё ещё были явно напуганы собственной смелостью. Античные богини любви выглядят как средневековые монахини насильно раздетые.

«Венера» Сандро Боттичелли

Венера Анадиомена у Боттичелли — она вылезает из своей раковины с таким мрачным лицом и так целомудренно прикрывает свои интимные места, что можно было бы подумать, что она ангел невинности, захваченный пиратами в открытом море и теперь только ищет какую-то одежду, чтобы позволить себе уйти в монастырь. Умбрийский художник Синьорелли (школа Пана), в Берлинской галерее, представляет одну из первых картин, в которой показывает полностью обнаженную женщину среди голых мужчин.

Но чувственное искусство обнаженной натуры родилось в Венеции. Какова бы ни была причина — близость Востока, климат лагун или богатство купеческих князей, — Венеция не скрывала, что Олимп интересен лишь постольку, поскольку возбуждает чувства. Морозная мраморная нагота не находила здесь защитников; довольно роскошных одежд и красочных нарядов, которыми глаз мог питаться!

Молодой художник Кастельфранко Джорджо Барбарелли, названный его первым биографом (Вазари) Джорджоне, или Георгом Великим, и так известный более позднему миру, обнаружил, как примирить формальные условности древности с чувственной радостью Венеции. Он был уникально приспособлен для этой задачи. Незаконнорожденный сын венецианского патриция, он провел свое детство за пределами города, но получил доступ к роскошному двору Катарины Корнаро, свергнутой с престола королевы Кипра. Он вошел в студию Джованни Беллини в Венеции, и теперь его гений быстро развивался; в то же время он считался образцом элегантности и рыцарства. Женщины осаждали красивого юношу, но он был неуязвим, всегда верен таинственной любви. Легенда о любви была связана с его кончиной: говорили, что его возлюбленная погибла во время эпидемии чумы; он поцеловал ее на смертном одре и таким образом заразился инфекцией, которая убила его в раннем возрасте.

Он умер от чумы, когда ему было всего тридцать два года, но эта короткая жизнь была достаточно долгой, чтобы сделать его одним из величайших и самых влиятельных художников эпохи Возрождения. Из немногих сохранившихся подлинных картин его кисти наиболее известна Спящая Венера, ныне находящаяся в Дрездене: полностью обнаженная женщина, отдыхающая в пейзажной обстановке.

«Спящая Венера», Джорджоне. Ок. 1508,

Галерея старых мастеров, Дрезден.

Пропорции ее конечностей столь же совершенны, контуры столь же нежны и гармоничны, как и у лучших статуй древности, но золотисто-рыжие волосы и золотистый оттенок кожи придают ей непосредственную, живую человечность, недостижимую в мраморе. В своем "Пасторальном концерте", представленном теперь в Лувре, Джорджоне усиливает очарование обнаженной женской формы, помещая за ней две полностью одетые мужские фигуры — контраст, впоследствии повторенный многими художниками, вплоть до Мане, в его Олимпии и Dejeuner sur Vherbe, но затем новый и удивительный. Женщина показывает себя обнаженной, в то время как мужчины одеты. В Средние века было как раз наоборот: тело женщины должно было быть скрыто вуалью.

"Пасторальный концерт". Джорджоне. Лувр. Париж.

Соотечественник и современник Джорджоне, который, однако, пережил его два полных поколения, Тициано Вечеллио, продолжил живопись обнаженной натуры и сделал ее всемирно известной. Императоры и короли соревновались за его «Венер в покое», которые Тициан выпускал в бесконечных вариациях, чтобы удовлетворить желания великих. Его женщины более эротичны, более куртизанки, чем классические формы Джорджоне. Сегодня мы видим их в другом свете: оттенки плоти потемнели, а золотисто — коричневый тон переводит наготу в сверхчувственное. Для современников Тициана, однако, это были сексуальные картины, волнующе верные жизни. Они были тем более интересны мужчинам, что многие из них были известны как портреты знатных дам: герцогиня Урбино сидела перед художником в качестве модели для его Венеры Урбино, теперь в Уффици.

«Венера и органист с маленькой собачкой». Тициан.

Ок. 1550. Museo del Prado, Madrid.

Итальянская мода была широко скопирована. Даже к северу от Альп высокопоставленные дамы заказывали себя на картинах обнаженными. Мастером этого нового искусства в Германии был Лукас Кранах Старший. Его чрезмерно стройные, жеманные женщины не совсем освободились от ограничений готики, но Кранах добросовестно пытается сделать их как можно более чувственными. У его обнаженных маленьких леди глаза похотливые, как у любой из обитательниц женского дома. Чтобы ещё больше подчеркнуть их наготу, Кранах иногда венчает их развевающимися шляпами из перьев.

Лукас Кранах Старший. «Венера»

Франция, обычно лидер Европы в области эротики, отстала в эту эпоху. Это был единственный сравнительно поздно, что французское искусство приняло культ наготы, как на двойном портрете сестер Д'Эстре, выполненном неизвестной рукой, в Лувре. Здесь две молодые женщины сидят бок о бок в ванне, одна прикасается к соску другой — символический жест, указывающий на то, что Габриэль, сестра, к груди которой прикасаются, ожидала ребенка от своего королевского любовника Генриха IV.

Портрет сестёр д'Эстре

Неизвестный художник. Лувр.

Сексуальная привлекательность изобразительного искусства усилилась, когда художники стали делать обнаженную женщину центральной фигурой в анекдоте и придавать фигурам движение. Были задействованы библейские, мифологические и исторические мотивы, самым популярным из которых была Сусанна в ванне. Здесь тоже венецианец уносит пальму первенства; шедевр в этом обличье — всё ещё Сусанна Тинторетто в Венском Художественно — историческом музее, сладострастная красавица с тщательно раздвинутыми ногами, которые ничего не оставляют нераскрытым; этой Сусанне можно приписать все, кроме целомудрия.

Сусанна. Тинторетто

Но даже этого было недостаточно. Люди привыкли к виду наготы, и женщина, которая напоказ выставляла всё, больше не вызывала сенсации. Только сам половой акт не был изображен, хотя и здесь был прогресс: любовные похождения Зевса давали художникам возможность показать реакцию женщины, выражение ее лица и осанку в момент высшего сексуального экстаза. Леда и лебедь, Даная и золотой дождь, Ио и облако дали материал для Тициана, Корреджо и даже Микеланджело, чтобы показать их виртуозность, их наблюдение и их сексуальное воображение.

Сонеты Божественного Аретино

Можно ли было пойти ещё дальше и изобразить мужчину и женщину, обнимающихся, как естественное явление, без мифологических и романтических атрибутов? Три высокопоставленных и уважаемых художника отважились на это — не в свободной Венеции, даже не во Флоренции, где, возможно, не все, но большинство вещей было разрешено, а в самом папском городе Риме. Художником, который, по-видимому, придумал этот план, был Джулио Романо, в то время молодой человек всего двадцати пяти лет, но широко известный как настоящий преемник Рафаэля. Он был любимым учеником Рафаэля, помогал ему украшать лоджии и залы Ватикана, а после смерти Рафаэля в 1520 году был нагружена заказами от высших сановников Церкви. Его украшения для виллы Ланте отважились на область эротики, но они всё ещё были ничто по сравнению с его следующим предприятием. Он предложил изобразить различные позы коитуса на шестнадцати картинах. Другие молодые художники до него, вероятно, делали подобные рисунки для собственного развлечения, но держали свои наброски при себе. В любом случае, очарование темы для Романо, кажется, заключалось в ее новизне. Помпеи ещё не были вновь открыты, и индийские и персидские представления этой темы не проникли на Запад.

Джулио Романо. «Двое любовников.»

Джулио Романо закончил наброски в 1524 году и был так доволен ими, что поручил Марку Антонио Раймонди, лучшему граверу Рима, сделать медные оттиски. Они, конечно, предназначались только для частного обращения, но некоторые из них попали на рынок.[94] В Риме эпохи Возрождения ничто не оставалось тайной. Через несколько дней эта новость достигла Ватикана и неким ревностным прелатом была доведена до сведения папы. Климент VII, Медичи по происхождению, был другом искусств, но он оказался в шоке от того, что такое могло произойти в Риме, среди художников, которые работали для Ватикана. В придачу, почти более позорной, чем сами картинкии, он нашел надпись: «In quanti diversi modi, attitudini e posituri giaccino i disonesti uomini con le donne» («Как много различных способов, подходов и позиций блудные мужчины находят для возлежания с женщинами»).

Папа требовал, чтобы художники были арестованы на месте и привлечены к суду, но один из его советников, поэт и дипломатический агент Пьетро Аретино, вмешался за них. Аретино был человеком с хорошей репутацией; он только что сочинил панегирик папе и получил в награду пенсию. Однако несколько недель спустя выяснилось, что Аретино не только был посвящен в проект Джулио Романо, но и сочинил весьма показательный сонет для каждой из картин. Это было уже слишком. Папа приказал своим людям уничтожить все листы и все копии, на которые они могли наложить руки, и арестовать всех заинтересованных лиц. Джулио Романо, однако, тем временем удрал в Мантую, прихватив с собой гравюры с помощью графа Бальдассаре Кастильоне, Мантуанского посланника при папском дворе; Аретино тоже бежал, укрывшись в Милане у родственника папы, кондотьера Джованни де Медичи. Только наименее виновный из трех, гравёр Раймонди, был пойман и брошен в тюрьму, откуда, однако, влиятельные доброжелатели вскоре добились его освобождения.

Пьетро Аретино

Тем не менее действия папы привели к полному исчезновению рисунков Романо, в то время как из гравюр сохранился только один экземпляр, якобы надежно запертый в библиотеке Corsiniana в Риме. Рисунки «по Джулио Романо», которые всё ещё иногда всплывают (набор был недавно напечатан частным образом во Франции[95] 104), на самом деле являются реконструкциями на основе традиции, с помощью текста Аретино. С другой стороны, Аретино, менее робкий и более изобретательный, чем Романо, сохранил свой вклад в Моди и увидел, что он был сохранен для потомков. Его Sonnetti lussuriosi являются одними из самых известных и востребованных продуктов порнографической литературы, но и некоторые из самых скучных. Удивительно, что картины такого великого художника, как Романо, вдохновили такого умного и образованного человека, как Аретино, на такие невыразимо грубые непристойности. В сонетах нет и следа ни остроумия помпейских позитивистов, ни поэзии Камасутры, ни позднеиндийской Анангаранги. Аретино дает, так сказать, динамическое объяснение каждого рисунка. Он описывает весь ход рассматриваемого акта, но кроме нескольких мифологических аллюзий каждое стихотворение является лишь грубым перечислением и бесконечным повторением самых вульгарных выражений для гениталий и полового акта.

В Венеции, где Аретино основал свою литературную мастерскую в 1527 году (он нанял большое количество помощников), он мог более свободно управлять своими сексуальными фантазиями, поскольку здесь не было цензора, который мог бы остановить его. Все, что не представляло непосредственной опасности для безопасности Венецианского государства, можно было свободно писать, печатать и распространять. Этого было достаточно, чтобы сделать Венецию главным центром порнографической литературы в шестнадцатом веке. Аретино воспользовался этой лицензией в полной мере. Его главная работа, Ragionamenti, в которой он описывает неверность замужних женщин, чувственность монахинь и воспитание молодой девушки, чтобы быть полной куртизанкой, содержит главы едва ли менее откровенные, чем Sonnetti lussuriosi. Еще непристойнее его диалог между Магдалиной и Юлией, имитация Гетерианских диалогов Лукиана, но гораздо грубее оригинала. Эти произведения тоже сегодня надежно спрятаны на «зарезервированных» полках немногих библиотек, которые ими владеют, но современники Аретино не нашли в них ничего предосудительного. Они наделили их автора, в свое время, прозвищем il divino — «божественным».

«Зевс, соблазняющий Олимпиаду» (мать Александра Македонского).

Джулио Романо, фреска в Палаццо Те в Мантуе 1527 г.

Правда, эта сторона его творчества была не единственной, которой Аретино был обязан своей славой. Он был разносторонним человеком и выполнял любой заказ, размещенный у него, при условии, что клиент хорошо платил. Он также написал книги переполненного благочестия, например, его Humanita di Cristo, в трех томах. Папа Юлий III простил ему грехи и поцеловал в лоб, а поэт Соннетти только — только успел стать кардиналом. Король Франции Франциск I и император Карл V воспользовались его талантом как политического агента и посредника; среди его друзей были такие художники, как Тициан и Микеланджело (которых он впоследствии ударил ножом в спину). Везде, где поднимались вопросы эстетики и морали, раздавался голос Аретино. Тем не менее, он был известен главным образом как поэт секса, и поскольку Ренессанс любил приписывать известным людям причину смерти, соответствующую их жизни, для Аретино была придумана типичная история: говорили, что некоторые добрые друзья рассказывали ему наводящие на размышления истории о его сестрах, которые вели галантную жизнь — в Венеции, и что это так щекотало Аретино, которому тогда было шестьдесят пять лет, что он упал со стула от смеха и умер на месте.

Природа и Конвенция

Непристойная поэзия Аретино и его авантюрная карьера типичны для его возраста, но, в конце концов, являются крайним примером. Более общий и длительный интерес представляет его философия секса. Аретино изложил суть своего вероучения в письме, в котором он пытался оправдать Sonnetti lussuriosi.

Как в древние и современные времена поэты и скульпторы находили развлечение духа в написании или создании непристойных произведений — например, в том, что мраморный Сатир пытался изнасиловать мальчика, выставленного в Палаццо Киджи — так и я сочинял для этих Моди сонеты сладострастной памяти, как они должны быть прочитаны под гравюрами и как я посвящаю их вам, бросая вызов всем лицемерам. Черт бы побрал это жалкое мнение и так называемую благопристойность, которая запрещает нашим глазам видеть именно то, что доставляет им наибольшее удовольствие! Что плохого, если мы увидим, как мужчина садится на женщину? Будут ли животные пользоваться большей свободой, чем люди? Я считаю, что мы должны носить с собой изображения того инструмента, который Мать — Природа дала нам для нашего самосохранения, повесила нам на шею и застегнула на наших шапках.

Мало кто осмелился бы высказать эти взгляды так прямо, но в то время они были очень широко распространены. Humana non sunt turpia — «то, что является человеческим, не постыдно": эта старая римская максима, долго подавляемая, снова была в чести. Особенно — к выгоде человечества — она проникла в научную мысль. Несмотря на великие открытия арабов (или, точнее, персидских и еврейских врачей, писавших по-арабски), медицина в Средние века достигла лишь незначительного прогресса, потому что люди избегали пристального изучения тела и изучения его анатомии. Это не могло быть сделано без вскрытия, и церковь запрещала вскрытие трупов. Еще в 1515 году, при таком либеральном папе, как Лев X, сыну Лоренцо Медичи, Леонардо да Винчи было запрещено проводить вскрытия в больницах.

Однако Падуанский университет, который в то время находился под венецианским владычеством и, следовательно, автоматически антиримским, был более просвещенным, и Падуя, таким образом, стала колыбелью современной анатомии. Его истинным основателем был Андреас Везалий, молодой брюссельский ученый, которому падуанцы дали кафедру, когда ему было двадцать три года. Шесть лет спустя Везалий создал произведение, которого мир ещё не видел: большой анатомический атлас, в котором все части человеческого тела были изображены и описаны с точностью, ранее неизвестной. На титульном листе этого эпохального произведения изображен Везалий, рассекающий тело женщины. Поколение назад это было бы расценено как самая гнусная ересь, но теперь даже противники склонились перед новым знанием. Анатомия Везалия заложила основы для полной революции в хирургии. Здесь тоже Ренессанс сделал пионерскую работу. Люди даже начали улучшать и украшать уродливые или больные конечности и черты лица, особенно носы, с помощью пластической хирургии.

Влюбленная пара.

Гравюра на дереве из Hyptierototnachia Poliphili, 1499.

Тело было всем. Ренессанс меньше интересовался душой, и его немногие значительные психологи, такие как Помпонацци из Падуи, практически ничего не внесли в психологию секса. Толкование секса было предоставлено поэтам и писателям, и они тоже мало говорили о духовных отношениях между мужчиной и женщиной, которых ещё не было в средневековой литературе. Сексуальная жизнь занимает доминирующее положение в литературе эпохи Возрождения, особенно в Италии и Франции, но в основе своей это всегда одна и та же проблема: закон и Конвенция стоят на пути двух любовников; возникают осложнения, комические и трагические, но в конце концов сексуальное влечение всегда оказывается сильнее. Трагические повороты к конфликтам встречаются реже, чем в Средние века; счастливые концовки сейчас предпочтительнее. Есть, однако, несколько реальных трагедий, таких как история Ромео и Джульетты, которая возникла в Средние века, но была популяризирована в 1524 году, когда Луиджи да Порто, опередив Шекспира на два поколения, сделал ее темой трогательной истории.

Две основные темы постоянно повторяются: замужняя женщина, которая предает своего мужа, и молодая девушка, которая тайно встречается со своим любовником, вопреки запрету своих родителей, часто жертвуя своей девственностью перед браком. Стороны не считают жертвоприношение очень серьезным, и до сих пор можно найти отличие от взглядов Средневековья; однако частота, с которой эта ситуация повторяется в рассказах и на сцене, вероятно, является доказательством того, что буржуазные круги всё ещё считали важным, чтобы девушка сохраняла свою девственность до первой брачной ночи.

Конечно, мужчина может делать все, что угодно, до и после свадьбы; только женатым мужчинам иногда приходится мириться с избиением или каким-нибудь другим наказанием со стороны своих жен. В этом снова не было ничего нового. Физическое наказание неверного мужа его женой является стандартной сценой в популярной литературе позднего средневековья, особенно в немецких карнавальных фарсах. В эпоху Возрождения он был разработан, с особенностями, заимствованными из классической римской комедии. Грозная старая ведьма — жена — это, так сказать, суд человека на земле. Такие эпизоды, однако, всегда остаются в плоскости комедии. Для жены порвать с мужем из-за того, что он ей изменял, было за гранью возможного. Если она была достаточно молода, то могла отомстить, предав его в ответ; Если же она была слишком стара для этого, то у нее не было другого выхода, кроме как приветствовать его палкой или метлой, когда он возвращался домой после своих любовных похождений.

Мужская потенция

В целом, Ренессанс был эпохой мужчин. Обязательным доказательством мужественности были уже не героические поступки, как в эпоху рыцарей и миннезингеров, а сексуальная зрелость.

Вероятно, наиболее заметной чертой эротической литературы эпохи Возрождения является акцент, который она делает на этом качестве. Женщины кажутся ненасытными, а мужчины, которые не способны удовлетворить их, изображаются абсурдными. Сам факт того, что потенция считается истинной мерой мужественности, дает молодым мужчинам преимущество перед старшими. Молодые люди всегда правы, потому что они сильнее в постели — писатели эпохи Возрождения, кстати, не преминули перечислить объятия точно и щедро. Мужу разрешается максимум три за ночь, а любовнику, который наставляет ему рога, семь и более. Женщина часто поглощает то одно, то другое без малейшего следа усталости. Какой бы бурной ни была ночь, на следующее утро она всегда свежа и готова к новым приключениям.

Чтобы иметь возможность воздать должное таким требовательным женщинам, мужчины нередко прибегают к наркотикам и другим методам повышения своей мужественности. Самая известная комедия итальянского Возрождения, «Мандрагора» Макиавелли, построена вокруг этого вопроса, и консультации врачей или полезных соседей о магических травах, заклинаниях и других подобных рецептах фигурируют в значительной степени также в бесчисленных других пьесах и рассказах. Чтобы усилить комический эффект, стариков обычно заставляют иметь замужних женщин намного моложе себя, а затем пребывать в недоумении, как удовлетворить их желания. Излишне говорить, что ни одно из этих искусственных средств никогда не работает. Единственный выход для женщины — это неизменно молодой любовник.

Как и в другие эпохи, мы должны снова спросить об этом: насколько литература отражает эпоху, в которой человек родился? Насколько она работает с традиционными свойствами древних времен и других земель, и насколько она сама повлияла на образ жизни и, таким образом, предвосхитила нравы более поздних эпох? Когда примерно в середине XIV века Боккаччо положил начало новой литературе с ее исключительной одержимостью сексом, она всё ещё несла много средневековых и экзотических следов. Страстная любовь Боккаччо к «Фьяметте», которая была незаконнорожденной дочерью короля Роберта Неаполитанского, очень похожа по своей сути на обожание рыцарем своей дамы. Новые элементы, помимо формы и словесного счастья, в основном являются заимствованиями из книг.

Боккаччо — это Марко Поло эротики. Не то чтобы он долго развлекался, прежде чем нашел свое счастье при Неаполитанском дворе; он был незаконнорожденным сыном флорентийского купца. Но большая часть его искусства любви приходит с Востока, а не с Запада. Значительная часть череды остроумных анекдотов, из которых состоит «Декамерон», по восточному обычаю, происходит в конечном счете из Аравии или Индии. Некоторые из тем находят в более ранней провансальской поэзии, а другие взяты непосредственно из античности. Даже там, где у Боккаччо было достаточно возможностей сделать свои собственные наблюдения с натуры, он предпочитал полагаться на хорошо доказанные модели: его описание чумы 1348 года, которая формирует обстановку Декамерона, близко смоделировано на Фукидиде и Лукреции, и это не отличается от его эротизма. Постепенно, однако, он освобождает себя. Его собственные наблюдения, сделанные в домах богатых бюргеров Флоренции или при дворе Неаполя, превращаются в истории, основанные на античных или классических сюжетах, или иногда используются для независимых сказок, таких как «Дом Дианы» и «Фьезоланские нимфы».

Уже в XVIII веке филологи взялись за работу над Боккаччо и мучительно проследили каждый его рассказ до эпохи и места его происхождения. Люди эпохи Возрождения не интересовались такими усовершенствованиями. Они были коллекционерами, а не аналитиками. Они бы не возражали, если бы Боккаччо дал Трое епископа во времена Приама. Боккаччо был для них родовым термином. Любовь, по-видимому, всегда была такой, какой он ее изображал. Из богатства фигур и приключений, которые он изображал для них, они развили общую картину, философию: решающим является не великая, индивидуальная любовь какого — то мужчины к конкретной женщине, а влечение одного пола к другому. Моногамия — это самообман, который длится только до тех пор, пока не появится другой мужчина или другая женщина и не привлечет ещё одного. Это правило для мужчины, и тот, кто борется против природы дурак. Сам Боккаччо сформулировал этот естественный закон за два столетия до Аретино в словах: «природа ничего не создала без цели, и она дала нам эти благородные части также для использования, а не для того, чтобы лежать без дела».

Незаконнорожденные

Натурализм, доминирующий в сексуальной морали эпохи Возрождения, возможно, в какой-то мере объясняется тем обстоятельством, что этот период был, особенно в Италии, периодом массовой смертности. Страшные эпидемии неоднократно опустошали страну, унося с собой значительную часть населения. Вдобавок к этому были потери, вызванные войнами, которые были более разрушительными по своим последствиям, чем Вторая Мировая война. Население Рима, составлявшее около 90.000 при папстве Льва X, сократилось до 30.000 после его разграбления наемниками Карла V в 1527 году. 50 лет спустя он восстановился только до 45.000.

Людей мало волновало, был ли ребенок законным или нет. Едва ли нашелся бы женатый человек высокого ранга, который не был бы отцом незаконнорожденных детей. Из известных личностей, упомянутых в этой главе, большинство — Джорджоне, Аретино, Леонардо да Винчи, Боккаччо — были отпрысками внебрачных союзов, и мы не отбирали их по этой причине. Любой другой набор великих художников и поэтов показал бы ту же картину. Возможно, что гений и большой талант особенно часто встречались среди незаконнорожденных детей. Не имея права наследования, они чаще брались за свободные профессии, и им приходилось больше бороться, чтобы пробиться, но их отцы или другие родственники обычно заботились о них, и в вопросах образования тоже не имело большого значения, был ли ребенок законным или нет. Никто не был исключен ни из общества, ни даже из дворов князей, потому что его родители не вступали в законный брак до его рождения и не узаконивали его после него. Быть незаконнорожденным ребенком не влекло за собой социальной стигматизации.

Незаконнорожденных детей в княжеских домах было даже больше, чем в домах среднего класса. Кроме того, к незаконному рождению примешивается мало социальных предрассудков. Презрительное слово "ублюдок" практически вышло из употребления. "Естественные" сыновья и дочери принца принадлежали ко двору и рассматривались как принцы и принцессы. И только когда наступало время их женитьбы, иногда возникали трудности. Даже незаконнорожденным детям давали большое приданое и наделы, но они были исключены из наследования правящих домов. В результате они часто женились друг на друге. Существовал особый класс дворянства, состоявший из незаконнорожденных князей, которые принимали чины и титулы так же скрупулезно, как и их законные братья. Незаконнорожденный сын герцога женился на незаконнорожденной дочери другого герцога, но если он брал в жены незаконнорожденную дочь человека более низкого ранга, то это был мезальянс. Свадьбы незаконнорожденных детей праздновались в присутствии всей семьи и со всей пышностью. Свадьба тринадцатилетнего сына папы Павла III с незаконнорожденной дочерью императора Карла V должна была стать одним из самых пышных событий эпохи Возрождения. Она была отменена в последний момент, потому что невеста отказалась от своего согласия у алтаря, но это случилось не потому, что ее молодой жених был незаконнорожденным, а потому, что он был слишком очевидным кретином.

Одним из факторов, помогающих стереть различие между законным и незаконным рождением, было двусмысленное поведение князей Церкви. Наиболее энергичным и раскованным лидером был Борджиа Родриго Ланцоль, впоследствии папа Александр VI, когда он был еще архиепископом Валенсии, он вступил в связь с благородной римской дамой по имени Роза Ваноцца деи Каттанеи, которая стала матерью пятерых детей. Все ли они принадлежали Родриго, мы не знаем, но будущий папа был галантным кавалером, признал их всех своими детьми и решил сделать из них принцев и принцесс. Его дочь Лукреция в двенадцать лет была помолвлена с испанским вельможей. Помолвка была расторгнута через год, чтобы Лукреция могла выйти замуж за Сфорца из Великой Миланской династии. Этот брак тоже был расторгнут по причине импотенции мужа, но вскоре Лукреция родила ребенка. События такого рода не были чем-то экстраординарным, и, скорее всего, никто не спросил бы, кто отец, если бы сам Александр VI не настоял на том, чтобы дать удивительное объяснение. Он издал две последовательных буллы, в первой из которых назвал себя отцом, а во второй — своим сыном Чезаре.

Слишком соблазнительная Лукреция освободилась от этих слишком тесных семейных уз, когда взяла в мужья герцога Бесальского, незаконнорожденного сына Неаполитанского короля; но Чезаре Борджиа, все еще влюбленный в свою красавицу сестру, задушил шурина собственными руками. В двадцать два года Лукреция наконец обрела вечное счастье рядом с герцогом Феррарским, и с тех пор о ней пишут только хорошее — что она была верной и любящей женой своему мужу, покровительницей искусств и преданной добрым делам. Она умерла ранней, но мирной смертью в возрасте тридцати девяти лет.

Ее супружеские и внебрачные связи — не в последнюю очередь публичное подтверждение двойного инцеста — принесли Лукреции Борджиа посмертную славу, которой она не вполне заслуживает. Она, очевидно, была довольно пассивной женщиной, которая подчинялась воле отца и брата и попадала в ситуации, совершенно не соответствующие ее характеру. Однако причина, по которой она добилась столь продолжительной славы, заключается в другом. Итальянский Ренессанс фактически произвел очень мало женщин, которые были выдающимися в любой области: ни важные правители или героини, ни интересные куртизанки, гораздо менее известные художники или поэты.

Последний факт примечателен тем, что при дворах Феррары, Мантуи и Флоренции женщины имели неограниченные возможности для развития и проявления своих талантов. Мужчины действительно переросли детские и лицемерные заблуждения средневекового Культа Женщин, но они были кем угодно, только не женоненавистниками. Женщины были очень желанны, и женщины высших классов были свободнее, чем когда-либо в истории. Дамы из знати и высокой буржуазии были приняты в Академию, получили лучших наставников и поощрялись заниматься философией, математикой или естественной историей, рисовать, сочинять, писать — всё, что им заблагорассудится. Но урожай этой непривычной свободы был чрезвычайно скуден. В эпоху, которая произвела больше гениев, чем любая другая, список известных мыслителей и художников не включает ни одного женского имени. Женщина оставалась в скромной роли "музы", почитаемой поэтом. Когда, подобно любовнице Рафаэля, Форнарине, они более тесно вмешивались в жизнь художника, они обычно тянули человека вниз, а не вверх. Возможно, это было одной из главных причин, по которым великие мастера вели ненормальную сексуальную жизнь: Микеланджело искал дружбы с молодыми людьми, Леонардо да Винчи вообще избегал секса. В эпоху Возрождения женщине впервые была предоставлена возможность конкурировать с мужчиной на равных в искусстве и науке, и в результате она потерпела фиаско.

Новая чума: сифилис

Для половой жизни самым важным событием эпохи Возрождения было внезапное появление сифилиса. В декабре 1494 года, через двадцать один месяц после возвращения Колумба и его команды из их первого путешествия в Америку, новая болезнь вспыхнула в Неаполе. Её симптомами было образование на наружных половых органах опухоли, которая не была болезненной и через некоторое время исчезала; но вскоре после этого у больного появились высыпания, язвы внутри рта, а затем, гнойные, злокачественные язвы на ногах и других частях тела. Поскольку первые случаи этой болезни, которые можно было точно наблюдать и описывать, произошли среди солдат французской армии, стоявших гарнизоном в Неаполе, болезнь была названа morbus gallicus, или французская болезнь. Врачи, однако, вскоре поняли, что болезнь не могла прийти из Франции, где она ранее не была известна, но, вероятно, была принесена через Испанию из недавно открытых земель за океаном. Неаполь подчинялся Испании, его торговля с Испанией была очень оживленной, и вполне возможно, что болезнь была завезена прямо из Вест-Индии людьми, которые плавали с Колумбом в его первом путешествии.

Истинные факты установить не удалось, так как Колумб и его люди уже отправились во второе путешествие в Новый Свет. Только несколько лет спустя, испанский врач, Родриго Диас де l'Isla, дал более подробную информацию. Впервые болезнь была замечена у некоего первого помощника капитана Пинзона на обратном пути из Эспаньолы, как тогда называли недавно открытый остров Гаити. Другой испанец, писатель Овьедо, который стал губернатором Вест-Индии, подтвердил эту версию, добавив, что у него были свои факты непосредственно от Колумба, с которым он встретился в Барселоне в 1493 гг.[96] Это были важные свидетельства, но были и другие указания на то, что болезнь существовала в Европе до этого и была доставлена в Америку экипажем Колумба. Происхождение сифилиса — одна из неразгаданных загадок половой истории. В начале ХХ века ведущие специалисты предприняли ещё одну попытку докопаться до истины, но не пришли к определенному выводу; одна школа придерживалась американского происхождения для болезни, в то время как другие настаивали, что это было наследство от Старого Света.[97]

Достоверно лишь то, что независимо от того, существовал ли сифилис ранее в Европе или нет, он появился в средиземноморских странах к концу XV века с вирулентностью, характерной для новых эпидемий. Вскоре после этого он пересек Альпы. Он не делал различия между другом и врагом. Проститутки и девки в портовых тавернах, которым французские солдаты подарили его вчера, передали его немецким наемникам. Поначалу это была типичная солдатская болезнь, но вскоре она заразила гражданское население и приняла такие тревожные формы, что власти были вынуждены выносить предупреждения. Уже 7 августа 1495 года император Максимилиан издал воззвание на тему pöse plattern — дурной оспы — новой болезни, ранее совершенно неизвестной и неучтенной.

Благочестивый император высказал мнение, что болезнь, в отличие от тех, которыми ранее были поражены его земли, не была следствием голода или землетрясения, а была послана на землю в наказание за ее безбожие. На самом деле, если избегать мест обитания полового дьявола, то, скорее всего, можно было бы избежать болезни, но даже это было не совсем точно, так как примитивное состояние гигиены и медицинских знаний позволяло совершенно невинным девочкам и даже детям заражаться этой болезнью. Иногда целые семьи заболевали «плохой оспой». Предупреждение императора не оказало заметного влияния на моральные нормы, но дало хороший результат, заставив врачей внимательнее изучить это бедствие. По обе стороны Альп появилась обширная литература о нём; у нас до сих пор сохранилось десять трактатов только за 1495–1498 годы.[98] Самое тщательное исследование было проведено испанским врачом по имени Каспаре Торрелла, который работал в Ватикане в качестве рядового врача Папы Александра VI и там имел возможность наблюдать 17 случаев заболевания только в сентябре и октябре 1497 года.[99] Если верить папскому церемониймейстеру Париде де Грасси, то впоследствии сам Папа Юлий II заразился этой болезнью.

Таким образом, название morbus gallicus становилось всё более и более неуместным; теперь его с таким же успехом можно было назвать Римской болезнью. Врачи того времени, однако, знали и любили античность. Они искали в трудах древности и нашли некоторые указания на то, что болезнь могла быть известна Гиппократу. Один из самых блестящих ученых эпохи Возрождения, веронский врач Джироламо Фракасторо, задумал объединить "американские" и "античные" тезисы в поэтической форме, установив происхождение болезни в Америке, но приведя греческих богов и фигуры из классической мифологии в историю. Его дидактическая медицинская поэма "Сифилиды", sive tnorbi gallici libri tres, опубликованная в Вероне в 1530 году, рассказывает о том, как страшная засуха поразила остров Гаити, в результате чего пастух Сифил восстал против Бога. В итоге Бог наказал его нечестие, покарав землю новым бичом-сифилисом, и пастух стал его первой жертвой.

Поэт, очевидно, взял это имя от сына Ниобы, Сипила, который в греко-римской легенде был наказан Аполлоном за грех своей матери. В одном издании Овидия его имя было написано с буквой "PН " как Siphylus[100], и от этого Fracastoro взял имя, которое вскоре было принято в медицинской профессии.

Листовка с астрологическим объяснением сифилиса.

Приписывается Дюреру, 1496 год.

Только Франция не пожелала уступить сыну Ниобы эту сомнительную честь. Французы никогда не принимали имя morbus gallicus, которое ставило их под несправедливое обвинение в том, что они принесли мор на мир. Они называли его Mal de Naples, Неаполитанская болезнь, по имени того места, откуда они сами впервые ее подцепили, или просто vérole — оспа. Сам Вольтер написал эпиграмму на этот счет:

Quand les Français à tâte folle

S'en allerent dans Tltalie,

lis gagnerent a Tetourdie

Et Gene et Naples et la verole.

Puis ils furent chasses partout,

Et Gene et Naple on leur ota,

Mais ils ne perdirent pas tout,

Car le verole leur resta.

[Когда французы с головой ушли в Италию, они легко завоевали Геную, Неаполь и сифилис. Потом они были изгнаны отовсюду, и Генуя и Неаполь были отняты у них, но всего они не потеряли, ибо сифилис остался с ними.]

Однако один французский врач, Жак де Бетанкур, считал, что болезни должны быть названы в честь их причин, и что подходящим названием для нового бедствия было morbus venereus, «болезнь Венеры», в честь богини любви. Это имя тоже было широко распространено. Термин «венерические заболевания» стал означать все болезни, полученные от полового акта, но это было задолго до того, как множественная форма вошла в употребление с признанием того, что таких заболеваний было несколько. Врачи эпохи Возрождения сделали неоспоримо хорошую работу в диагностике сифилиса, а также в разработке средств лечения. Только через несколько десятилетий после первого появления этого бедствия итальянский врач Джованни де Виго ввел лечение ртутью, которое четыре столетия спустя всё ещё было самым эффективным из известных методов лечения. Однако врачи совершили роковую ошибку, предположив, что существует только одно венерическое заболевание, а именно сифилис, и что гонорея, известная с классических времен, является лишь симптомом или первой стадией сифилиса.

Эта путаница, автором которой был врач по имени Антоний Муса Брасавол, по-видимому, была вызвана тем, что многие люди страдали одновременно от обоих заболеваний или заразились сифилисом после того, как ранее страдали от гонореи. Однако это была одна из самых непростительных и роковых ошибок, когда-либо совершенных медициной. Методы лечения гонореи, многие из которых были весьма эффективными, в частности разработанные арабскими врачами, все чаще игнорировались. Как только у кого-то возникало подозрение на гонорею, его подвергали ртутному лечению, исходя из предположения, что это симптом сифилиса. Ошибочное лечение поражало неисчислимое количество людей губительными индуцированными болезнями, в то время как их реальная болезнь оставалась неизлечимой. Чрезвычайно возросшая заболеваемость гонореей в Европе была в значительной степени обусловлена этой ошибкой, от которой медицинская наука окончательно освободилась только во второй половине ХIХ века, когда микроскоп выявил причину гонореи — гонококк.

Глава 9

Реформа морали

Ренессанс был одной из тех великих революций, которые происходят без изменений в законе. Рим изо всех сил старался избегать всего, что выглядело как нарушение традиции, но трансформация была слишком разительной. Между законом и реальностью возникла пропасть, которую нужно было каким-то образом преодолеть. Нужно было изменить либо закон, либо общественную мораль, а лучше и то, и другое. Движение, которое имело это для своей цели, было названо Реформацией. Не получив никакого отклика в Риме, реформаторы создали новые законы для себя и оторвались от папы. Это усилило сопротивление курии, потому что любая правовая реформа теперь выглядела как уступка мятежникам. Поэтому его единственным средством было укрепление старого канонического закона и обеспечение его соблюдения. Эта реакция была названа Контрреформацией.

Проблемы секса играют ведущую роль в обоих движениях; в частности, два старых спорных момента, которые с первых дней церкви снова и снова возникали, как грибы: безбрачие священников и неразрывность брака. Были, однако, и другие: не в последнюю очередь вопрос, может ли церковь извлекать выгоду из безнравственности? В этом отношении практика Рима была чрезвычайно широка. Курия частично финансировала строительство собора Св. Петра налогом на проституцию, по классической модели: это принесло папской казне 22 000 дукатов, огромную сумму для того века — в четыре раза больше, чем Лев X ожидал от продажи индульгенций в Германии. Если бы ему удалось выжать из проституток хоть немного больше, вся эта затея с индульгенциями могла бы оказаться ненужной.

Даже эта торговля была для многих лишь способом откупиться от наказаний, связанных с их грехами секса. Если кто-то уронил свой грош в ящик для пожертвований, ему можно было без колебаний войти в ближайший женский дом. Никакой огонь чистилища не угрожал прелюбодею, который доказал свое раскаяние, содействуя добрым делам Рима.

Деньги грешников, которые так или иначе прикарманила курия, естественно воспламенили тех людей, которые дали клятву жить в бедности и целомудрии. Одним из тех, кто серьезно относился к своим клятвам, был августинский монах Мартин Лютер. Во время визита в Рим он своими глазами видел распутную жизнь, которую вели прелаты. Правило безбрачия, очевидно, рассматривалось как применимое только к низшему духовенству и монахам в орденах: высшие сановники Церкви не должны беспокоиться об этом. Не то чтобы все они содержали любовниц или посещали проституток, но тех, кто это делал, не наказывали и даже не упрекали. Это был режим, который применял два стандарта в интересах небольшого высшего класса. Лютер не хотел становиться одним из этого класса и делать то, что делали они. Хотя он уже был признанным университетским профессором, в душе он всё ещё оставался монахом: он был бы готов продолжать жить жизнью крайнего аскетизма и сексуального воздержания, если бы это правило действительно применялось ко всем, кто посвятил себя вере. Это, однако, был не тот случай. Рим измерялся двумя весами, и это возмущало в Лютере его чувство справедливости.

Если половые сношения были несовместимы со священнической должностью, то логика требовала, чтобы высшее духовенство первым подчинялось этому правилу. Такова была практика в Восточной Церкви. Она проводила различие между низшим духовенством, которому разрешалось вступать в брак, и епископами, которым брак был запрещен. В Риме все было с точностью до наоборот: чем выше был чин священника, тем меньше его беспокоило правило безбрачия; соблюдался только формальный запрет на брак. В один момент казалось, что высшее духовенство будет освобождено от этого ограничения; именно тогда папа Александр VI, многодетный отец, задумал превратить церковное государство в наследственную монархию. То, что план провалился, было вызвано не моральными соображениями, а противостоянием великих римских семей: Орсини, Колонна и Савелли, которые боялись, что он может быть осуществлен, исключив членов их семей с папского престола. Запрет на брак для священников стал, таким образом, чем-то совершенно отличным от намерений его основателей: не защитой от греховных похотей, а средством обеспечения выборного характера папской монархии.

Даже эта защита не помешала Святому Престолу быть заповедником нескольких знатных семей. Лев X, который был папой, когда Лютер начинал свое движение, даже не состоял в ордене, когда был избран. Но он был Медичи, и этого было достаточно. Ему было всего тридцать восемь лет, но, по-видимому, лично ему было нетрудно дать обет безбрачия. Его интересы были сосредоточены на интеллектуальных и творческих радостях. Между прочим, он не настаивал на том, чтобы люди из его окружения жили так, как он. Его двор был таким же мирским, как и у любого другого принца, а двор подразумевает женщин.

Протестантский закон о браке

Пионеры Реформации были единодушны в том, что безбрачие, как тогда практиковалось, угрожало Церкви. Они хотели сексуального равенства между священниками, но этот идеал не мог быть достигнут через безбрачие, только через разрешение священникам жениться. Только это могло положить конец любовницам высшего духовенства и негодованию низшего духовенства против Рима. Первым человеком, который вновь поднял вопрос о браке для священников, был Филипп Меланхтон.[101] Он не пошел очень далеко; он хотел, чтобы безбрачие было временно приостановлено, и окончательное решение оставалось за Церковным Советом. Меланхтону было двадцать четыре года, и он не был священником. При всей своей не по годам развитой учености он не обладал властью выносить суждение по такому вопросу. Чуть позже, однако, раздался более весомый голос. Ульрих Цвингли (Zwingli), светский священник в большом министерстве в Цюрихе, начал кампанию за безоговорочную отмену правила безбрачия. Цвингли был также первым из самих реформаторов, чтобы практиковать то, что он проповедовал; в апреле 1524 года, тогда сорока лет, он женился на Анне Мейер, урожденной Рейнхард, вдове судьи. Ни один священник Римской Церкви не отваживался на такое в течение пятисот лет.

Лютер последовал за ним в следующем году. Его ересь была ещё более заметна. Отлученный от церкви монах женился на монахине по имени Катерина фон Бора, которая бежала из своего монастыря с восемью сестрами после прочтения трудов Лютера. После больших трудностей она нашла жилье в Виттенберге, родном городе Лютера. Она была молода, красива и умна, глубоко увлечена новой доктриной и ее основателем. Когда он решил жениться, Лютеру было сорок два года, на пятнадцать лет больше, чем его невесте. Брак, однако, был чрезвычайно счастливым; от него родилось шестеро детей. Только после смерти Лютера в 1546 году для Екатерины снова настали тяжелые времена; она осталась без средств к существованию, ибо человек, который реформировал Германию, умер без гроша в кармане, как нищенствующий монах.

Третий из великих реформаторов XVI века, Жан Кальвин, сын чиновника магистратуры в северной Франции, также женился; ему было тридцать. Для него не было вопроса о совести, так как он не был ни священником, ни монахом. Однако брак был лишь краткой интерлюдией в его жизни, поскольку его жена и единственный ребенок умерли рано. На практике его жизнь была жизнью слабого, болезненного холостяка, не интересующегося женщинами, и эта перспектива отражена в строгом законодательстве о сексе, которое Кальвин принял, когда правил в Женеве. Молодым мужчинам и женщинам запрещались самые безобидные развлечения; танцы карались тюрьмой. Лукас Кранах, купивший аптеку в Виттенберге, а затем открывший там книжный магазин, мог рисовать своих соблазнительных обнаженных женщин прямо на глазах у Лютера; в Женеве Кальвина они привели бы его на костер. Тем не менее Кальвин, сам подавая пример, все же утверждал, что священники новой веры могут законно вступать в брак.

Пример религиозных лидеров естественно вызвал сексуальную революцию среди молодого духовенства, которое придерживалось Реформации. В течение одного поколения безбрачие исчезло из протестантских стран континента; жена священника была неотъемлемой чертой дома священника.

Нет сомнений, что отмена правила полового воздержания была дополнительной причиной для многих священников, монахов и монахинь, которыми клятва о соблюдении целомудрия давалась часто в их детские годы. Не все они благополучно и без кораблекрушения, высадились в гавани супружества. Секс-скандалы в протестантских кругах ничем не уступали скандалам в папском Риме. Таким образом, противники Реформации нашли достаточно материала, чтобы доказать свое утверждение о том, что реформаторское движение обязано своим успехом сексуальному дьяволу.

С этим упрёком оказалась связанной фигура не меньшей величины, чем великий гуманист Эразм Роттердамский. Эразм был мировым оракулом своего времени. Ему удалось так тонко удержать равновесие между римлянами и реформаторами, что он завоевал высокое уважение в обоих лагерях. Все стало ещё серьезнее, когда он заметил, что великая драма Реформации заканчивается, как театральная комедия, развязкой свадеб, когда монахи сбрасывают свои капюшоны и женятся на монахинях, когда занавес падает. Хотя это было явно направлено против Лютера, Кальвин не мог удержаться от того, чтобы снова не выставить напоказ свою добродетель и показать, что он не такой, как Лютер. В своей книге «De Scatidalis» он горько жаловался, что о вождях Реформации говорят, что они начали вторую Троянскую войну ради женщин, как греки вели первую ради Елены; что же касается его самого, то следует признать, что он был совершенно невосприимчив к таким искушениям.

Так оно и было. Никто не осмеливался так упрекать Цвингли, который к тому времени уже умер за свою веру на поле брани, будучи армейским капелланом. Но Мартин Лютер считался своими врагами при жизни, а ещё больше после смерти, воплощением полового дьявола. Когда он умер, ходили слухи, что его могила была найдена пустой, и из нее исходило ужасное зловоние: даже те, кто не верил в такие сказки, считали его заклятым грешником, главной целью которого в начале его движения против Рима было избавиться от безбрачия.

Если бы Лютер действительно настолько всецело управлялся сексом, то удивительно, что он мог так долго подчинять его себе. Он всегда настаивал на том, что пришел на брачное ложе девственником, и нет ни малейшего доказательства того, что он не сохранил целомудрие на всю жизнь. Было ли это здоровым для него, физически и ещё более психологически, это другой вопрос. Он был сильным, очень мужественным человеком. Частые приступы тревоги, от которой он страдал в молодости, возможно, были из-за самостоятельного введения ограничения, против которых его природа возмутилась. Когда, наконец, он почувствовал себя вправе сбросить свою сдержанность, это было в том возрасте, когда секс обычно перестает быть взрывоопасным. Переход к нормальной половой жизни явно пошел ему на пользу; в первые годы брака он был психологически более уравновешенным, человеком, который обрел внутренний покой, спокойно взвешивает проблемы и избегает крайних решений.

Истинный человек Возрождения и в этом отношении, Лютер в свои последние годы никогда не стеснялся говорить открыто о сексуальных вопросах. Он не считал это ни нескромным, ни нескромным, даже когда имел дело с деталями, которые сегодня считаются относящимися к компетенции доктора. Отсюда и его знаменитый совет супружеским парам:

Неделя вторая

Это заслуга женщины.

Не вредит ни мне, ни тебе,

Бывает в году, дважды по пятьдесят два.

Стих часто цитируется в сокращенной форме, оставляя вторую строку, хотя это не так уж и важно, поскольку это делает «два» своего рода минимумом, который жена имеет право ожидать. Но даже в этом случае его можно смело считать не более чем благонамеренным советом пожилого человека, женатого на жене намного моложе его. Если бы Лютер женился в двадцать два года, а не в сорок два, его правила брака могли бы быть другими. Во всяком случае, он видел в супружеских отношениях и право, и обязанность для обеих сторон; женщина тоже имела на это право. Он позволял женщине такое же равенство прав, когда брак оказывался бездетным. Если виновата импотенция мужа, то жена должна искать себе другого мужа, точно так же, как муж может снова жениться, если жена окажется бесплодной. Этот возврат к брачному праву Ветхого Завета подразумевал признание развода даже в тех случаях, когда не было прелюбодеяния.

То, что Лютер не был узколобым в отношении развода, во всяком случае в исключительных случаях, было показано, когда его коллега — протестант, Ландграф Филипп Гессенский, хотел оставить свою жену, Кристину Саксонскую, и жениться на другой. Лютер дал ему разрешение. Дело подняло много шуму. Но хотя легализация развода вызвала определенные недоразумения, вскоре стало ясно, что Реформация значительно укрепила брак. Последние туманы рыцарского романтизма с его полулегальным прелюбодеянием рассеялись, тайные связи, которые прокрадывались в институт разлуки с постелью и пансионом, стали более редкими, и уже не считалось очевидным, что у человека есть «ребенок и цыпленок» (Kind und Kegel), т. е. как законные, так и незаконнорожденные дети. Одним словом, брак стал чище.

Разводы Генриха VIII

Если в Европе развод легализовался без особых трений в результате Реформации, то в Англии он стал непосредственным поводом для реформации. Очевидно, сыграли свою роль и другие мотивы, духовные и мирские, факторы внешней и внутренней политики, вопросы силовой политики и экономических интересов, но великий конфликт с Римом возник непосредственно из вопроса о половом праве: может ли князь жениться так часто, как ему заблагорассудится, или же он должен подчиняться решению Папы.

Всеобщий запрет на развод превратился в Средние века в один из самых мощных инструментов папской власти. Сам папа не мог расторгнуть брак, но он, и только он, мог сделать то же самое, объявить брак недействительным и тем самым дать возможность бывшим супругам заключить новые браки. Поскольку все католические князья признавали эту папскую прерогативу, курия держала сильный козырь, который иногда играл против временных правителей. Самый могущественный князь, если он хочет избавиться от своей жены и жениться на другой, должен обратиться к Риму в качестве просителя, в то время как папа может решить, как он хочет. Поскольку за этой просьбой чаще всего стояли политические причины — повторный брак был способом для князя приобрести землю или заключить союз — эти случаи рассматривались также в Риме как вопросы высокой политики, и курия иногда извлекала из них большую пользу.

Осуществление права на аннулирование различалось, некоторые папы были более щедрыми, чем другие. Обычно, однако, Рим относился к этой ценной привилегии осторожно и старался не обесценивать ее слишком частым согласием. Путь просителя был затруднен. Иногда разводы тянулись годами. Принц должен быть очень заинтересован в своей новой женитьбе, чтобы она стоила его времени; и только с этой целью он приближался к Риму. Если он просто хотел избавиться от жены, то находил более простые способы и средства. Таким образом, с точки зрения современного гражданского права иск о расторжении брака был не бракоразводным иском, а ходатайством о выдаче нового свидетельства о браке, причем весь мир заранее знал, какую женщину принц выбрал для своей будущей супруги. Это, опять же, не имело значения для решения, предполагая, что это была женщина из княжеского дома.

Одним из таких случаев было заявление, сделанное в конце XV века Людовиком XII из Франции о расторжении его брака с дочерью предшественника его предшественника на троне, чтобы он мог жениться на вдове своего непосредственного предшественника. С точки зрения семейного права вопрос достаточно сложный, но с политической точки зрения он ясен и прост. Желанной вдовой была герцогиня Бретонская, и Людовик хотел спасти Бретань от гибели вне Франции. Папа Александр VI, доказавший свою широту взглядов на вопросы канонического права в отношении браков своих собственных детей, проявил полное понимание политических потребностей и в этом случае. Когда договор, выгодный для обеих сторон, был благополучно заключен, Чезаре Борджа лично принес королю разрешение на брак, и Бретань осталась с Францией.

Воодушевленный этим прецедентом, король Англии Генрих VIII послал эмиссара в Рим в 1528 году с просьбой аннулировать его брак с Екатериной Арагонской, чтобы позволить ему жениться на даме своего двора, Анне Болейн. Все просьбы, ранее поступавшие из Лондона, благосклонно принимались в Риме, ибо Генрих VIII был благочестивым сыном Римской Церкви и решительным противником Реформации; он даже лично написал книгу против Лютера. Но при ближайшем рассмотрении дело оказалось сопряженным с трудностями. Людовик XII подал прошение о его расторжении сразу же после женитьбы, якобы до того, как она была осуществлена. Генрих VIII, однако, был женат на Екатерине почти двадцать лет. От этого брака родилось шестеро детей, и то, что из них выжила только одна дочь, в те дни не представляло ничего необычного. Союз Генриха с уродливой испанской принцессой, которая была на шесть лет старше его, конечно, был несчастлив с самого начала.; это была политический mariage de convenance, навязанный Генриху ещё ребенком. Однако он знал, как себя утешить. Прежде чем поддаться чарам Анны Болейн, он имел связь с другой придворной дамой, Элизабет Блаунт, от которой у него был незаконнорожденный сын. Генрих очень гордился этим мальчиком, потому что видел в нем доказательство того, что он был бы способен произвести на свет крепкого наследника престола, если бы только у него была подходящая женщина.

Для короля это был весомый аргумент, но папа должен был учитывать и другие факторы. Королева Екатерина была отпрыском самого могущественного правящего дома в мире. Она была дочерью Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской и, что ещё важнее, тётей императора Карла V, в помощи которого папа остро нуждался в своей борьбе против Реформации. И кто такая Анна Болейн, ради которой король хотел сорвать корону с головы Екатерины? Неважная молодая девушка из мелкой английской знати. Неужели папа подвергнет опасности жизненно важные интересы Церкви только для того, чтобы удовлетворить прихоть веселого джентльмена, который позже, возможно, одарит своей благосклонностью ещё не одну женщину? Это казалось безответственным. Климент VII, серьезный человек, жизнь которого была нелегка, отклонил эту просьбу.

Этот отказ привел Генриха в бешенство, и Анна Болейн раздувала пламя, продолжая отказываться стать его любовницей; она не собиралась отдавать свою девственность своему королевскому обожателю иначе как в обмен на корону Англии. На самом деле нужно было изменить мнение папы. Генри мобилизовал для этой цели юристов всей Европы. Гениальные юристы открыли новые аргументы в его пользу: его брак никогда не был законным, потому что, когда Генрих женился на ней, Кэтрин была вдовой его старшего брата. Один отрывок в Ветхом Завете действительно предписывает человеку взять в жены вдову своего старшего брата, но другой отрывок запрещает кому-либо жениться на его или ее сестре или зяте; это, несомненно, был соответствующий текст. Оксфордский, Кембриджский, Парижский, Падуанский и Болонский университеты высказали свое мнение на этот счет, и французский посол в Риме выступил в пользу Генриха. Но папа должен был быть более осторожен с императором, чем когда-либо. Он был Медичи, Медичи потеряли трон Флоренции, и только от императора зависело, будут ли они восстановлены.

В сентябре 1530 года Папа Римский вынес свой второй вердикт: брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской действителен и не может быть аннулирован. При других обстоятельствах любовь Генриха к Анне Болейн, возможно, и остыла бы, ибо, хотя она была жива и привлекательна, но особой красотой она не отличалась, а король был бурным, но непостоянным любовником. Но вопрос для него теперь выходил за рамки завоевания женщины. Он чувствовал необходимость доказать себе, своим подданным и всему миру, что он король Англии и что его воля победила. Поскольку Рим отказывался уступить ему дорогу, оставалось только одно решение: расстаться с папой и объявить о разводе самому. Он сам провозгласил себя главой Англиканской церкви, и конклав богословов объявил его брак с Екатериной недействительным. Теперь Анна Болейн могла получить свое обручальное кольцо и корону.

В течение трех лет ей разрешалось называть себя королевой. За эти годы она родила одну дочь, впоследствии королеву Елизавету, и у нее был один выкидыш и мертворожденный ребенок; но она так и не дала королю сына. Сомнения начали собираться в мозгу Генри. Возможно, именно отсутствие добродетели помешало Анне подарить ему наследника. Генри искал и нашел. Нашлись люди, которые смогли засвидетельствовать, что до брака с королем Анна была тайно замужем за другим человеком, что она совершила инцест со своим братом и предала своего королевского супруга с серией любовников. Суд из двадцати шести пэров под председательством собственного дяди Анны признал ее виновной. Остальное сделал палач. Влюбленные должны были довольствоваться тем, что им по обычаю отрубали головы топором. Для Анны Болейн Генрих, как всегда галантный кавалер, вызвал специалиста из Кале, чтобы тот проделал операцию с мечом.

Из четырех браков, которые неисчерпаемый король заключил в последующие семь лет, один закончился точно так же: один — разводом, один — смертью при родах. Только когда Генриху было за пятьдесят, его шестая жена, опытная вдова, сумела удержаться на троне и пережить своего мужа. Картина этого самого раскованного из всех ренессансных князей завершается, если добавить, что даже в разгар кровавых и сексуальных оргий Генрих VIII строго настаивал на благочестии при дворе, требовал от священников присяги целомудрия и заставлял назначенных им епископов прогонять своих жен. Однако, поскольку он был успешен в войнах, то вошел в историю как великий король, и уже в ХХ веке киноиндустрия даже обнаружила, что он был, действительно, восхитительным Дон Жуаном.

Ханжество Тридентского собора

После того как воды Реформации уже затопили половину Европы, Рим, по настоянию императора Карла V, наконец решился воздвигнуть плотину против них. Собор должен был напоминать людям, и особенно духовенству, о старых догмах и исследовать, какие меры были необходимы для этой цели. Решения этого великого конклава, который заседал — правда, с большими перерывами — в течение восемнадцати лет (1545–1563) в Тренте[102] и Болонье, касались, среди прочего, проблем секса. Решение, принятое Флорентийским Собором столетием ранее, которое действительно было мало принято во внимание, было подтверждено, и брак снова объявлен таинством и неразрывным. Чтобы укрепить брачные узы, казалось необходимым сделать свадьбы публичными и торжественными актами и поставить их под контроль Церкви. Несмотря на то, что это делало брак более трудным, это было все же лучше, чем позволить бездумное заключение союзов, которые так легко разваливались впоследствии, что приводило к двоеженству и полной разлуке мужа и жены. Тридентский Собор пытался освятить брак двумя способами: так называемые тайные браки, то есть браки, не заключенные в должной форме, больше не признавались. Церемонии должно было предшествовать уведомление через тройной вызов Священного брака.

Молодожены в постели получают благословение от епископа.

Гравюра на дереве, около 1480 года.

Оглашение бракосочетания должно было состояться в церкви, а на самой свадьбе должны были присутствовать три свидетеля, один из которых был приказчиком, лично знакомым либо с женихом, либо с невестой.

Вторым нововведением, которое ещё глубже врезалось в сексуальную жизнь, было правило, что кандидаты на вступление в брак должны показать согласие своих родителей. Оказалось чрезвычайно трудно выполнить это условие, которое неоднократно занимали ранее советы, и большинство стран не настаивали на нем жестко. Продвижение этого предварительного условия брака к закону Церкви было, однако, не маловажным, поскольку оно давало родителям больше прав на их детей. И даже взрослых детей, чем они пользовались на протяжении веков. Сыновья, в частности, были поставлены таким образом в зависимость от своих отцов, что напоминало о правовых системах древности. В некоторых странах светские власти поспешили принять акты, ещё более подтверждающие церковное право. Во Франции с 1556 по 1639 год был издан целый ряд королевских указов на этот счет. Сыновья и дочери, вступающие в брак без согласия своих отцов, автоматически лишаются наследства, и когда это средство правовой защиты оказывается неэффективным, такие браки объявляются равносильными изнасилованию, наказанием за которое является смерть.[103]

Другая глава решений Собора Трента касалась проблемы браков священников. Здесь тоже победила консервативная точка зрения. Хотя Карл V, ввиду большого расхождения во мнениях по этому вопросу в Германии, рекомендовал отменить правило безбрачия, духовенство снова было обязано принять обет целомудрия в его самой строгой форме. Помилование не допускалось даже за незначительные проступки. Скандальная литература была подвергнута тщательному изучению; Декамерон Боккаччо, который долгое время считался классикой в Италии, был помещен в Индекс запрещенных книг. Представление обнаженной натуры в изобразительном искусстве было объявлено вне закона не менее строго.[104]

Правда, именно светские покровители собора, а также многие духовные лица не имели особого права выступать в качестве цензоров морали в отношении этого последнего пункта, так как все знали, что стены их дворцов были покрыты изображениями обнаженных женщин. Карл V был страстным коллекционером венозных произведений Тициана, и его ещё более благочестивый сын Филипп II ни в чем не уступал ему в этом отношении. Простое монашеское исследование Филиппа в Эскориале до сих пор свидетельствует о том, какое удовольствие он получал, видя вокруг себя обнаженных женщин. Однако в течение некоторого времени решения Совета соблюдались, по крайней мере в случае квартир, открытых для публики.

Микеланджело и Браджетоне

Как обычно при таких чистках, люди не начинали с расспросов, в чем суть чувственного и где грань между искусством и порнографией? Они решили, что то, что обнажено, аморально и должно быть стерто или скрыто. Эта новая чопорность дебютировала в самом благородном Доме искусства, Ватикане, и ее первой жертвой стал Микеланджело. Через четверть века после того, как Микеланджело создал расписной потолок Сикстинской капеллы, Папа Климент VII поручил ему украсить стену за алтарем в той же капелле. Он сам дал учителю свою тему: Падение мятежных ангелов и Страшный Суд. Как всегда, Микеланджело нашел определенные возражения против желаний своего благородного покровителя, но когда преемник Климента, Павел III, повторил приказ, он уступил. Тема хорошо сочеталась не только с духом эпохи, но и с его собственным гением.

Пока Микеланджело занимался предварительными работами, он получил от Пьетро Аретино письмо, полное комплиментов, в котором сомнительный Венецианский эстет давал ему множество хороших советов о том, как истолковать Страшный Суд. Микеланджело прекрасно знал, кто этот джентльмен, и было неразумно навлекать на себя его враждебность. Он ответил на письмо столь же вежливым посланием, начинавшимся словами: «великолепный Мессер Пьетро, мой господин и брат, чьим заслугам нет равных в этом мире», и больше не обращал внимания на советы этого незваного советника, так как он уже определился со своим планом: он собирался изобразить Страшный Суд в апокалиптическом духе, как битву между богами и титанами. Каждая фигура на его картине — Христос, ангелы, даже сама Дева Мария — должна была быть обнаженной. План казался чудовищным и дерзким, но Микеланджело от него не отговаривали. Главный церемониймейстер папы, Бьяджио да Чезена, возражал против этого; Микеланджело наказал его, увековечив его черты среди проклятых, глубоко в аду.

Когда гигантская работа была завершена, после семи лет труда, по Ватикану пробежала дрожь, но никто не осмелился возразить мастеру. Единственным достаточно смелым человеком был Пьетро Аретино. Порнограф Аретино написал открытое письмо мастеру Сикстинской капеллы, обвинив его в непристойности — «когда языческие скульпторы создали, я не скажу, одетую Диану, но даже обнаженную Венеру, они заставили ее прикрыть одной рукой тайные места, которые никогда не открываются. Христианин, для которого Вера — больше, чем искусство, рассматривает пренебрежение одеждой мучеников и девственниц и акт изнасилования путем захвата гениталий как запрещенное зрелище. Дело зашло так далеко, что даже обитатели борделя закрыли бы глаза, ваше искусство превратилось бы в непристойную баню, а не в высокий хор».

Поскольку письмо пришло от Аретино, неудивительно, что в нем содержались некоторые личные намеки, которые пахли шантажом. Уже в шестидесятые годы Микеланджело находил удовольствие в красивых молодых людях; Фебо Ди Поджио, Герардо Перини и совсем недавно стройный Томмазо Ди Кавальери околдовали его, а пожилой скульптор написал Томмазо пламенные сонеты. Аретино, должно быть, узнал об этом, и он сделал прозрачные намеки на это в письме. У Микеланджело были более важные дела, чем беспокоиться о доносах от известного клеветника и шантажиста. Однако письмо Аретино не осталось без внимания. Враги Микеланджело в Ватикане бормотали и настаивали на том, чтобы его Страшный Суд был удален из Сикстинской капеллы. Пока жил Павел III, последний из пап эпохи Возрождения, они ничего не могли сделать; но когда в 1555 году кардинал Джампьетро Карафа, глава инквизиции, взошел на папский престол под именем Павла IV, одной из его первых задач было приказать снять со стены часовни Страшный суд Микеланджело. Поскольку это была фреска, это просто означало ее уничтожение.

Буря протеста поднялась со стороны художников Рима, и даже те прелаты, в которых ещё был жив дух возрождения, заявили, что такой акт вандализма не должен совершаться в Ватикане. Престарелый папа понял, что его рвение зашло слишком далеко. Однако он не стал полностью отказываться от своей цели. Он приказал одеть небесное воинство на Страшный Суд; Деве Марии и ангелам были даны одежды, Христу и святым по крайней мере набедренная повязка на каждого. Одному из учеников Микеланджело, Даниэле Де Вольтерре, была доверена эта деликатная задача. В то время как его хозяин с наслаждением рисовал по соседству, в недавно построенном соборе Святого Петра, Даниэле, который сам был превосходным художником и скульптором (лучшие бюсты Микеланджело находятся под его рукой) нарисовал вздымающиеся одежды на оскорбительных фигурах. Другие художники издеваются над ним: они прозвали его Braghettone — Штанишник, Порточник. Однако он был не единственным, кто заслужил это имя, поскольку позже наблюдатели подумали, что он был слишком нерешителен. Джироламо да Фано, Стефано Поцци и другие, гораздо менее талантливые люди, занимались портновской работой. В течение двухсот лет разные руки возились с шедевром Микеланджело, пока даже проклятые в аду не получили клочок ткани.

На старости лет Микеланджело пришлось пережить ещё одну вспышку неприкрытой стыдливости. Он написал «Леду и Лебедя» для герцога Феррары. До сих пор Феррара был самым либеральным и любящим искусство двором в Италии. Однако теперь, когда в Риме дул другой ветер и инквизиция учредила там суд, который претендовал на юрисдикцию над всей Италией, герцог Феррара счел более разумным, в конце концов, не подвергать себя никаким неприятностям. Он передал картину Франции, полагая, что в замке веселого Франциска I она, конечно, будет в безопасности, но он ошибался. Однажды приступ ложной скромности охватил даже двор Франциска. Картина Микеланджело была закрыта и отложена в сторону до тех пор, пока добродетельный министр Людовика XIII не увидел ее однажды и не был настолько шокирован, что сжег ее.

Число картин, ставших жертвами Контрреформации, было меньше, чем число людей. Джордано Бруно ещё не был сожжен как еретик на цветочном рынке в Риме, и Галилей не был вынужден отрицать, что Земля вращается вокруг Солнца, прежде чем снова весело расцвел Культ наготы. Карраччи и Караваджо, Гвидо Рени, Франческо Альбани и сотни их современников отдавали дань красоте обнаженного тела с энергией и страстью, которые подчеркивали сексуальный элемент даже больше, чем художники эпохи Возрождения. Великим Мастером ню, однако, был художник с севера, Питер Пауль Рубенс. Королевские дворы всей Европы осыпали его орденами и почестями. Только испанская живопись, какой бы чувственной она ни была, оставалась одетой.

Фигура Дона Жуана

В литературе Контрреформация тоже мало что сделала для изгнания секса. Пасторальные пьесы, вошедшие теперь в моду, были менее остры, чем комедии Макиавелли и Аретино, но не менее чувственны. Поцелуй на сцене занял место всего остального, и было необычайно много поцелуев и разговоров о поцелуях. Романсы и лирика, однако, не останавливались на этом, а описывали более интимные процессы любви так же явно, как и в эпоху Возрождения. Декамерон Боккаччо был снова выпущен после того, как комиссия богословов вычеркнула несколько отрывков, и ему подражали везде, даже в Испании, где Los Cigarrales de Toledo Тирсо де Молины и Los tres Maridos Burlados показали, что супружеская мораль не сильно изменилась со времен Трентского собора.

Тирсо де Молина, иначе Габриэль Теллез, также является изобретателем литературной фигуры, которую потомство превратило в общий тип: Дон Жуан, ненасытный охотник за женщинами, сексуальный авантюрист, который в конце концов погиб от своих грехов. Молина, написавший более четырехсот пьес для театра, конечно, сам не понимал, какой хит он сделал, когда El Burlador de Sevilla y el Convidado de Piedra (насмешник Севильи и гость статуи) впервые был исполнен в 1630 году. Это была одна из бесчисленных мелодрам «плаща и кинжала», в которых пылкие кавалеры сражались на дуэли и убивали ради женщины и в результате встречали заслуженный плохой конец.

Действие «Дон Жуана» Молины происходит в Средние века; его печальный герой, Дон Хуан Тенорио, совершает свои злодеяния не только в Севилье, но и в Неаполе. Он уже соблазнил одну светскую даму и двух девушек из народа, а теперь разыскивает свою четвертую жертву. Однако его особая греховность заключается не столько в количестве жертв, сколько в его цинизме. Убив отца добродетельной Доны Аны, он бросает подозрение на другого кавалера и, что ещё хуже, издевается над каменным изваянием убитого им человека, благородного дона Гонсалеса де Уллоа. Затем призрак Дона Гонзалеса хватает злодея за руку и уносит его в ад.

Таким образом, это была скорее злодейская история убийства с ночными дуэлями, церковными призраками и адским огнем, чем наказание сексуального распутника. Зрители драмы, однако, чувствовали, что видят перед собой фигуру, которую все они знали, но никогда прежде не видели в такой узнаваемой плоти и крови — бессовестного сексуально ненасытного, который неизбежно становился преступником. Кабальеро, в которых таилась даже искорка донжуана, порядочные юноши, потерявшие своих девушек из-за более ловкого ухажера, суровые отцы семейств, молодые женщины, потерявшие свою добродетель, даже невинные девственницы, тайно ожидавшие донжуана, к концу второго акта все были единодушны: пусть дьявол улетит с этим негодяем! Так он и сделал. В конце третьего акта баланс вины был восстановлен, правосудие свершилось, правда, не с помощью полиции, которая опять потерпела неудачу, а благодаря вышестоящему судье.

Драма имела огромный и мгновенный успех. Она появилась в книжном виде сразу после своего первого сценического выступления. Итальянцы завладели материалом, Мольер взял его у них, Лоренцо да Понте обработал его в либретто для оперы Моцарта, Байрон сделал из него сатиру, Николаус Ленау скрутил его в меланхолическое настроение, и многие другие пробовали свои силы в этом, вкладывая в него все больше нюансов. Таким образом, Дон Хуан был неисчерпаем и неразрушим, подобно природной силе секса.

После того как Дон Хуан завоевал мир, филологи принялись искать его истинное происхождение. Был ли способен изобрести такую фигуру такой в остальном не исключительно оригинальный писатель, как Тирсо де Молина? Или его истинным отцом был какой-то более великий гений, такой как Кальдерон? Итальянский историк литературы показал, что легенда о Дон Жуане не была специфически испанским продуктом, но следы её были найдени во всем мире, особенно в Италии. Это, опять же, ранило гордость испанцев, которые вполне понятно хотели сохранить для Севильи славу колыбели Дона Хуана. Чтобы доказать, что герой Молины, Дон Хуан Тенорио, был истинным сыном Севильи, они раскопали из старых архивов его «прототип» — богатого гражданина по имени Мигель де Манара, который после жизни, богатой любовными связями, передал свое земное богатство монастырю Каридад, и памятник которому долго стоял в Севилье, напротив церкви Каридад.

То, что Манара был великим грешником, прежде чем стал смиренным кающимся, подтверждается его собственным завещанием: «я, Мигель де Манара, — читаем мы, — служил Вавилону и дьяволу, его князю, с тысячью мерзостей, актов высокомерия, прелюбодеяний, богохульств, скандалов и грабежей. Мои грехи и мои проступки неисчислимы, и только великая мудрость Божья может рассказать их все. — Дальнейшие исследования показали, что Манара действительно родился в Севилье, но в корсиканской семье, и что его настоящее имя было Винсентело де Лека. Поскольку Корсика в то время принадлежала Италии, несколько народов могли претендовать на долю славы, произведя оригинал Дона Хуана. Неоднократно звучали разговоры — в последний раз весной 1955 года — о канонизации кающегося грешника.

Между тем известно, что Мигель де Манара родился в Севилье 3 марта 1627 года, то есть всего за три года до того, как пьеса Молины увидела свет, а первые три года жизни слишком коротки даже для того, чтобы родившийся Дон Жуан мог прославиться как соблазнитель и охотник за женщинами. Поэтому литературный Дон Жуан должен отказаться от этой конкретной модели. Можно, однако, свободно признать, что он не был продуктом свободного воображения поэта. В эпоху, когда этот человеческий тип обрел осязаемую форму на сцене, в Испании, как и в других странах, среди великих лордов, а также среди меньших людей, было много Дон Жуанов, которые заканчивали свою греховную жизнь иногда в запахе адского огня, иногда нет.

Певерсия в судебном обществе

То, что придает истинной половой жизни этой эпохи ее особый характер, — это склонность к крайностям и удовольствие от извращений, которые, по-видимому, не всегда вытекают из естественных тенденций, а скорее поощряются новым кодексом морали. Зловещий свет суда над Беатриче Ченчи, казненной в 1599 году на Монте д'Анжели за убийство своего отца Франческо Ченчи, бросает тень на жизнь высшего общества в Риме. Отец совершил инцест со своей дочерью и заткнул ей рот, но Беатриче не была невинным ангелом из романтических версий Шелли и Стендаля об этой семейной истории. Она вела себя со своими любовниками более свободно, чем подобает молодой женщине из хорошей семьи в Риме. Поскольку Рим теперь более пристально следил за незаконными любовными отношениями между мужчинами и женщинами, которые, следовательно, влекли за собой определенные риски, гомосексуальные отношения, особенно между женщинами, стали очень частыми. Наиболее информированный историк нравов той эпохи, Пьер де Бурдей (Pierre de Bourdeilles, Abbot and Lord of Brantome), оставил подробное описание этой стороны сексуальной жизни в своих посмертно опубликованных мемуарах,[105] и особенно в своих Vies des dames galantes. Общее употребление в то время выражения donna con donna само по себе показывает, что лесбийская любовь была особенно распространена в Италии, но она также была достаточно распространена в Испании и даже во Франции, которая обычно мало увлекалась этой аберрацией. Брантом прямо отмечает, что эта практика была всё ещё новой во Франции; «знатная дама» привезла его из Италии.

Эта знатная дама, чье имя граф Брантом (обычно не очень благоразумный писатель) тщательно избегает упоминать, несомненно, была не кем иным, как Екатериной Медичи, матерью трех королей Франции и в течение тридцати лет фактическим правителем страны. Истинный автор резни в канун дня Святого Варфоломея, Екатерина заслужила репутацию одного из искусных садистов современной истории, и было бы напрасно пытаться очистить ее память от кровавых дел, за которые она отвечала. В качестве смягчающего обстоятельства можно, пожалуй, отметить, что именно прерванная половая жизнь толкнула ее на путь жестокости. Она была воспитана в Риме под опекой своего дяди, папы Климента VII, и отправлена во Францию в возрасте четырнадцати лет, чтобы выйти замуж за второго сына Франциска I. Это был политический marriage de convenance, как и многие другие. Здесь ничего особенного нет.

Франция беспокоилась о маленькой, незаметной флорентийке, которая даже не принесла с собой большого приданого, что и ожидалось. Ее затмевали другие женщины, могущественная герцогиня Этампская и прекрасная Диана де Пуатье, любовница Франциска I.

Положение Екатерины стало ещё более тяжелым, когда смерть старшего брата привела ее мужа на трон. Генрих II, каким он был теперь, очень зависел от других женщин, но не от своей жены. Диана де Пуатье перешла от отца к сыну, который, в свою очередь, хотя и был на восемнадцать лет ее моложе, стал рабом ее чар. Союз Анри с Катариной оставался бездетным в течение десяти лет, и поговаривали о разводе из-за бесплодия. Затем, внезапно, ее чрево стало плодоносить, и она родила своему мужу семерых детей в быстрой последовательности. Однако она оставалась королевой теней, пока ее муж не погиб на турнире в 1559 году. Теперь, наконец, она смогла выселить свою пожилую соперницу Диану. Сама она больше не интересовалась мужчинами — ее интерес, очевидно, никогда не был очень живым; все, чего она желала, — это власти.

По другую сторону Ла-Манша правила и приносила секс в жертву власти другая фригидная женщина — Елизавета Английская, дочь Генриха VIII и Анны Болейн. Екатерина Медичи стала великой соперницей Елизаветы. Ее целью было уничтожить протестантизм и стать матриархом католической Европы. Она выдала одного сына замуж за Марию Стюарт, королеву Шотландии; другой получил корону Польши, а одна из ее дочерей стала женой Филиппа II Испанского. Ее дети, однако, были дегенератами, некоторые из них — сексуальными извращенцами. Ее любимый сын, Генрих III, был охотником за нижними юбками, который пренебрегал делами правительства ради своих любовниц, пока в возрасте двадцати трех лет он не претерпел любопытную сексуальную перемену. С тех пор его интересовали только молодые люди. Его миньоны, друзья его сердца, сделали его посмешищем в глазах всего мира. Одна из дочерей Екатерины, Марго, вышедшая замуж за короля Наваррского, впоследствии Генриха IV Французского, была нимфоманкой. Ее потребление мужчин стало настолько непомерным, что она не знала, что делать.

Её муж, хотя и очень либеральный даже в этом отношении, расстался с ней и развелся.

При дворе самой благочестивой из всех стран, Испании, сексуальные нарушения были ещё больше. Дон Карлос, сын Филиппа II, имеет мало общего, кроме имени, с героем шиллеровской драмы. Его несомненная нежность к мачехе, одной из дочерей Екатерины Медичи, была лишь незначительным эпизодом в его сексуальной жизни. Он был физическим калекой с детства и психическим садистом, который любил мучить женщин и животных. Когда ему было всего десять лет, его возмутительное поведение вызвало такой скандал, что его дед, Карл V, советуют держать его подальше от женщин. Он велел пороть маленьких девочек и калечить лошадей, запершись с ними на ночь в конюшне. Кинжал всегда был у него в руке. Даже когда прошло его детство, ни одна женщина не была в безопасности от его назойливости. Вместе с тем он был импотентом, и ни одно из бесчисленных средств, которые он пробовал, не помогло. Дворы Европы знали это, и ни один принц не отдавал руки своей дочери этому кретину. Когда он взялся за политические интриги, Филипп заставил его заткнуться. Его ранняя смерть спасла Испанию от правления монстра.

Его сводный брат Филипп III, которому теперь перешла испанская корона, самым строгим образом следил за нравственностью своих подданных, но жизнь при его дворе была более бурной и расточительной, чем когда-либо. Он был демократичен в своих сердечных делах, отдавая предпочтение придворным дамам, но также и куртизанкам. Ему приписывают тридцать два внебрачных ребенка — цифра, до сих пор сравнимая только с арабскими шейхами.

Когда его сын, Филипп IV, взошел на трон в 1621 году, Испания начала с чистого листа. Новый король начинал как фанатик. Он издал строгие указы против роскошной жизни вельмож и епископов. Бордели были закрыты по всей Испании, чревоугодие запрещено, меню банкетов строго регламентировано. Особое внимание король уделял этикету одежды. Уже при Филиппе II наряд стал сделали черным и суровым. Теперь женщинам ещё строже запрещалось раскрывать свои прелести, да и мужчины не могли выставлять себя напоказ. Король тоже подчинился приказу.

Строгое правило распространялось и на его спальню. Когда король навещал королеву ночью, ему действительно разрешалось носить туфли, но на плечи ему приходилось накидывать черный плащ; на правой руке он держал щит, приносящий удачу, а в руке держал свой Кавалерский кинжал, в то время как хозяйка опочивальни шла впереди него к постели со свечой и ночным горшком. Его жена Мария Анна Австрийская, которой было трудно привыкнуть к испанскому придворному церемониалу, писала в письме: «я предпочла бы быть последней монахиней в Граце, чем королевой Испании».

Но вскоре веселье вернулось в Мадрид, и двор Филиппа IV стал почти таким же роскошным, как у любого из его предшественников. Один пир следовал за другим, и правила одежды снова разрешали декольте. Дон Хуан победил «каменного гостя».

Глава 10

Эпоха открытий

Открытия, о которых мы будем говорить здесь, не будут относиться ни к Америке, ни к Индии, они будут направлены на познания области секса. До середины ХVII века то, что было известно о происхождении человека — рождение, оплодотворение и развитие первых стадий эмбриона — было немногим больше того, чему учил Аристотель две тысячи лет назад. Любая новая доктрина в основном состояла из ошибок и расплывчатых гипотез. Что происходит, когда происходит совокупление? Каково физиологическое действие генеративного акта? Из чего состоит семя? Имеет ли его количество или состав решающее значение для оплодотворения? Как далеко оно проникает в тело женщины? Где и как происходит зачатие? Должна ли женщина быть расположена к нему каким-то особым образом? Играет ли какую-либо роль эмоциональное возбуждение, или физическое расположение является единственным фактором, который следует учитывать, и что управляет этим? Играет ли женщина какую-либо активную роль в оплодотворении, сама испуская своего рода семя, или мужское семя является единственной активной силой? И как после этого растёт и развивается плод?

Так много вопросов, так много неразрешимых загадок. Природа, казалось, решила сохранить все свои секреты в этой области. Даже наблюдения ботаников и животноводов очень мало прибавляли к знаниям, приводя скорее к выводу, что человеческий процесс был совершенно иным. Миряне интересовались главным образом практическими вопросами. Они хотели знать, какой момент наиболее благоприятен для оплодотворения и что они должны сделать, чтобы произвести на свет мальчика. Но ученые не могли ответить на этот вопрос, или же они давали супружеским парам такие нелепые рецепты, что вскоре люди перестали спрашивать.

Компендиум Medicinae Гильберта Англика, одного из самых известных английских врачей Средневековья, который имел отличную работу в других областях медицины, рекомендует бездетным мужьям пить травяной чай и, выпивая его, писать волшебную формулу на пергаменте и носить те же слова, написанные на карточке, на шее. Тогда у них будет мальчик, а если их жены прошли через ту же процедуру, то будет девочка. По сравнению с такими рецептами, которые оставались в употреблении ещё долго после Ренессанса, казалось более выгодным обратиться к астрологу, когда можно было хотя бы удостовериться, что ребенок родился под благосклонной звездой.

Теологи занимались главным образом вопросом: «когда эмбрион получает душу? Фома Аквинский, самый влиятельный врач средневековой церкви, решил, что это происходит не сразу после зачатия, а на сороковой день беременности у мальчиков и на восьмидесятый — у девочек. Это изречение, для которого не было ни малейшего оправдания в биологии, имело большое значение, особенно в случаях искусственного выкидыша, ибо, хотя Церковь принципиально осуждала все средства для предотвращения или прерывания беременности, все же существовала разница между уничтожением всё ещё безжизненного эмбриона и плода, обладающего душой, посланной Богом. Прежде всего, разница в датах давала авторитетное признание превосходства мужчины ещё задолго до рождения. Это было тем более важно, что когда ребенок появлялся на свет, родители не замечали, что у мальчиков более зрелая душа, чем у девочек. Напротив, маленькие девочки часто развивались раньше, чем маленькие мальчики. Однако это была явная иллюзия. Во всём, что было связано с жизнью души, мальчики имели приоритет и превосходство. Соответственно, мальчиков, как правило, отправляли в школу раньше, чем девочек.

Учение о яйце

Основная теория Фомы Аквинского, хотя и в иной формулировке, в основном совпадала с учением Аристотеля. Оба пола были не совсем непохожи, и каждый должен был выполнять свою функцию в жизни, но мужчина с самого начала был лучше подготовлен, чем женщина. В репродуктивном процессе он также был активным и более важным партнером. Согласно преобладающему мнению, оплодотворение было бисексуальным. Женщина не только получала мужскую сперму, но и способствовала образованию оплодотворяющего элемента. Еще в XVIII веке естествоиспытатели писали о женском семени, которое испускалось при соитии так же, как и мужское. Как потом смешались две семины, и что произошло после этого, было непонятно. Даже самые проницательные мыслители прибегали к расплывчатым метафорам при обсуждении этого вопроса. Самая популярная идея заключалась в том, что семя рассеивалось как аура, туман или пар, но были и другие варианты. Декарт в посмертно опубликованном трактате выразил мнение, что процесс зарождения химически напоминает процесс пивоварения, в котором пена пива может использоваться в качестве дрожжей для других сортов пива: «Семины двух полов смешиваются и действуют как дрожжи, друг на друга».

«Двузначная теория», сформулированная Декартом, соответствовала эпохе, в которой женщины обладали таким большим влиянием на судьбы человечества. Сам Декарт состоял на службе у королевы Швеции Кристины. Однако наука дискредитировала его теорию ещё до того, как она появилась в печати. Он был резко атакован с двух сторон. Одна школа утверждала, что яйцеклетка, женская яйцеклетка, является решающим фактором, и что роль мужчины в размножении заключается только в стимулировании. Другие говорили, что все важные элементы в размножении происходят от мужчины, что не существует женского семени и что женщина является только реципиентом и кормилицей специфически мужского продукта, посредством которого осуществляется размножение.

Первый удар по би-семенной теории был нанесен англичанином Уильямом Гарвеем, открывшим циркуляцию крови. Гарвею тогда было за семьдесят. Он пережил много несчастий. Будучи обычным врачом для Стюартов, он был изгнан, когда его королевский пациент, Карл I, закончил свою жизнь на эшафоте. Тем не менее, каждый биолог в Европе очень внимательно прислушивался к каждому слову, которое исходило от него.

В 1651 году, через год после смерти Декарта, Гарвей опубликовал трактат о размножении животных (Exercitationes de generatione Animalium), который вызвал сенсацию в научном мире. Он атаковал учение Аристотеля, до сих пор считавшееся неприступным, в двух отношениях. Гарвей утверждал, что существует один общий для всех живых существ репродуктивный принцип — яйцеклетка; семя не имеет значения. Женский элемент был, таким образом, решающим в размножении.

Аристотель учил, что низшие формы жизни происходят из неорганической материи, грязи, разложения земли водой и теплом. Гарвей отрицал это. Его наблюдения действительно были сделаны над высшими млекопитающими, главным образом над животными, застреленными придворными для забавы, но он обобщил их. Современные историки биологии обнаружили, что взгляды Гарвея были, в основном, не столь радикальны и довольно легко примирялись с взглядами Аристотеля. Но современники и последующие поколения считали его революционером. Линней свел квинтэссенцию теории Гарвея к эпиграмматической формуле: Vivum omne ex ovo — все живое происходит из яйца.

Гарвей был автором ovismа, учение, которое делает женщин ещё более важным партнером в размножении. Это была всего лишь гипотеза, не более того. Однако в естествознании почти всегда на первом месте стоят великие интуитивные идеи, гипотезы, за которыми следуют доказательства, точные наблюдения отдельных случаев. Так было и сейчас. Как только Гарвей нарушил запрет, который лежал на всем, что не было строго аристотелевским, доказательства в пользу яйцеклетки очень скоро появились в изобилии. Наиболее яркий материал был получен в результате исследований итальянского ученого Марчелло Мальпиги в куриных яйцах. Вскоре после этого молодой голландский анатом по имени Рейнир де Грааф сделал ещё более замечательные открытия. Он продемонстрировал изменения, происходящие в яичниках кроликов в первые дни после оплодотворения, и пришел к выводу, что подобные процессы должны происходить и у людей.

Открытие сперматозоида

Победа овистов казалась полной, но она была недолгой. В 1677 году студент по имени Хэм принес известному оптику Левенгуку из Делфта стеклянную бутылку, содержащую сперму человека, который страдал от ночных поллюций, сказав, что он поместил сперму под микроскоп и наблюдал в ней маленьких живых существ, animalcula. Левенгук внимательно выслушал доклад молодого доктора, но без особого удивления, так как в своих исследованиях он видел под микроскопом так много необычного, что теперь уже ничто не могло его удивить. Всего десять лет назад он нашел в капле, казалось бы, чистой, прозрачной дождевой воды мельчайшие живые существа, которых он назвал инфузориями. Зверьки его гостя могли быть просто теми же самыми существами. Но он держал свой разум открытым, размазал каплю спермы по предметному стеклу и поместил ее под свою самую острую линзу.

Хэм был прав. Серая жидкость на самом деле была полна бесчисленных крошечных, движущихся живых существ, совершенно отличных от инфузорий и других животных, которые он обнаружил в воде. У них были круглые тела и хвосты в пять или шесть раз длиннее их тел. Они делали плавательные движения хвостами, как угорь. Когда несколько часов спустя Левенгук снова посмотрел на них, они уже не двигались: они, по-видимому, умерли в промежутке. Но их форма была всё ещё ясно различима, и их существование было неоспоримо.

Так как эти животные произошли от семени больного человека, то казалось вероятным, что они были специфическим продуктом его болезни, возможно, результатом распада, ибо, хотя овисты отрицали это, многие ученые считали возможным, что жизнь произошла от какого-то внутреннего процесса распада. Поэтому Левенгук исследовал сперму здоровых самцов и обнаружил тот же результат: огромное количество живых существ, тысяча или более в пространстве песчинки, двигалось вокруг. Они, казалось, обладали большей силой сопротивления, чем те, которые он наблюдал сначала, но продолжительность их жизни зависела от температуры. На холоде они умерли через двадцать четыре часа. Если семена хранились в теплом месте, то через два — три дня они всё ещё двигались, но на четвертый день все были мертвы.

Антоний ван Левенгук не был ученым специалистом. Он происходил из семьи оптиков и стеклодувов, профессия которых была в то время голландской специальностью; его современник и соотечественник Барух Спиноза также был стеклодувом, прежде чем заняться проблемами космогонии и морали. Отец Левенгука считал, что в Голландии достаточно полировщиков линз, и отдал сына в ученики к торговцу тканями, но Антоний нашел семейную профессию более интересной и вскоре вернулся к ней. Он проявил необычайное мастерство в этой области; линзы Лииса были острее, чем у любого из его конкурентов. За свою долгую жизнь (он родился в Делфте в 1632 году и умер там в 1723 году) он сконструировал более двухсот микроскопов. Лучшие из них он приберегал для себя, так как не просто хотел делать увеличительные стекла, но надеялся с помощью линз проникнуть во внутреннюю структуру вещей. Он рассматривал всё, что попадалось ему под руку, но особенно его привлекали органические предметы. Здесь он также проявил такой же острый глаз, как и при изготовлении инструментов, и таким образом перед его глазами открылся мир, о существовании которого он до сих пор не подозревал.

В целом, открытие Левенгука должно считаться одним из величайших во все времена. Его описания примитивных организмов дают ему право считаться истинным основателем микробиологии, но он также был первым, кто распознал поперечную полосатость в мышцах, зубных каналах, спиральных каналах и скаляриформность (лестничное образование) в растениях. А в преклонном возрасте он сделал ещё одно великое открытие — партеногенез, или а-половое размножение. Хотя он никогда не учился в университете и не понимал ни одного языка, кроме голландского — даже латыни, — специалисты относились к нему с уважением, зная, что этот мастер, не обремененный никакими книжными знаниями, имеет более острый глаз, чем они. Он не изучал никаких теорий, но обладал сверхъестественно острым даром наблюдения. Если они отправляли ему материал для исследования, то могли рассчитывать на получение четкого, полностью достоверного отчета.

Все же, его открытие, что человеческое семя было полно жизни сделало Левенгука довольно беспокойным. Он был убежден, что это живые существа и основные компоненты спермы, а не какой-то паразит, питающийся человеком. Он называл их сперматозоидами. Тем не менее, вопрос немного деликатный. Людям может не понравиться, что он проник в человеческую сперму. Во всяком случае, он счел за лучшее представить свое открытие ученому обществу, чтобы специалисты проверили его и опубликовали, если сочтут нужным.

В 1677 ноября он соответственно обратился к лорду Брункеру, президенту Лондонского Королевского общества. Королевское общество было самым передовым научным объединением в мире, если не самым свободным. Незадолго до этого один из самых активных ее членов, Генрих Ольденбург, был брошен в Тауэр и содержался там несколько месяцев за то, что вел переписку с Левенгуком, Спинозой, Мальпиги и другими иностранными учеными, вызвавшую подозрения властей. Быть в контакте с Королевским обществом было, однако, честью само по себе. Ученые из всех стран мира отправляли результаты своих исследований в Лондон, чтобы получить благословение Общества. Скромный Делфтский оптик изо всех сил старался показать великим лондонским джентльменам свое уважение к ним. Почти раболепным тоном он возразил, что вовсе не намерен шокировать уважаемых членов Королевского общества. Он понимал, что его замечания могут показаться им отвратительными или скандальными; поэтому он предоставлял им право публиковать их или скрывать.

Однако, к его удивлению, Левенгук очень скоро получил обнадеживающий ответ из Лондона: он должен был расширить свои исследования и изучить животных, собак, лошадей и других четвероногих. Левенгук не мог сразу получить сперму жеребца, но вскоре он сделал свои наблюдения над собаками и кроликами и отправил обратно бумагу с рисунками живых и мертвых сперматозоидов. Она была опубликована в Трудах Королевского общества в 1678[106] и стала вехой в истории современной науки о сексе: взятая вместе с работами Мальпиги и Граафа, ее отправной точкой.

Ученые всей Европы навострили уши. Здесь было нечто совершенно беспрецедентное, не просто эксперимент на животном, но исследование, проведенное на живом человеке, по вопросу, представляющему всеобщий интерес. Все великие университеты перепроверяли эксперименты Левенгука, и везде они были подтверждены. Делфтский стеклорез снова оказался прав. Даже папский врач Ланцизи выразил свое восхищение Левенгуком. Как и в случае со многими великими экспериментами и открытиями во все времена, спор о приоритете возник ещё до того, как оппозиция дала язык. Другой голландец, некто Хартсукер, объявил, что он наблюдал сперматозоиды за три года до Левенгука и показывал их знаменитому врачу Гюйгенсу, но воздержался от публикации своего открытия из «чрезмерной скромности». Теперь честолюбие пробудилось и у Левенгука, и он заявил, что тоже видел сперматозоиды под микроскопом много лет назад. Как бы то ни было, заслуга в этом великом научном достижении, несомненно, принадлежит студенту-медику Хаму (Ham) и полировщику линз Левенгуку.

Секрет обогащения

Открытие сперматозоида стало тяжелым ударом для овистов и триумфом для приверженцев аристотелевской доктрины. Очевидно, Аристотель все-таки был прав: мужское начало, семя, было изначальным источником жизни, активной репродуктивной силой, не просто внешним стимулятором развития яйцеклетки, но зародышем, из которого происходило будущее поколение. Де-факто, ничего не было известно о яйцеклетках млекопитающих, ещё меньше людей. Никто никогда не видел такого яйца. Один женский орган был назван яичником, по аналогии с мужской мошонкой, но действительно ли яичник содержал яйца, из которых развивался эмбрион, было ни в коем случае не известно. Прошло ещё сто пятьдесят лет, прежде чем Карл Эрнст фон Бер нашел яйцеклетку у млекопитающего; но содержимое семени мог увидеть любой, кто обладал микроскопом.

В гипотезе о семяносной ауре, о семени, распространяющемся подобно облаку пара, больше не было нужды. Сперматозоиды могли двигаться сами. Но могли ли они подняться в матку, где плод развивается? Именно за этим вопросом и стояли овисты. Их первоначальный лидер, Гарвей, никогда не наблюдал спермы в матке, как и его ученики. В очередной раз Королевское общество Лондона было призвано в качестве верховного судьи. На этот раз к Левенгуку обратился секретарь Общества, отправив ему список из семидесяти выдающихся врачей и биологов, разделявших точку зрения Гарвея.

Левенгук чувствовал себя уверенно. Он уже нашел сперматозоиды животных в матке вскоре после спаривания, но чтобы дать неопровержимое доказательство, он провел эксперимент. Он несколько раз покрывал суку, затем убил ее и исследовал ее половые органы. Матка и влагалище, ведущее к ней, были полны спермы,

Теперь овисты на некоторое время замолчали. Анималькулисты, поборники мужского начала, выиграли первый раунд. Роль женщины в репродуктивном процессе казалась ещё менее важной, чем думал Аристотель. Строгие анималькулисты считали, что самка просто обеспечивает пищу для плода, единственным источником которого было мужское семя. Они отрицали, что у людей и живородящих животных вообще есть яйцеклетки; это была ошибочная гипотеза, исключенная новым знанием. Мужчина был достаточно мужчиной, чтобы иметь детей, а женщина должна была их носить. Это была ее единственная функция, до рождения. Таков был указ природы.

Когда овисты брали верх, они показывали рисунок женской яйцеклетки, выведенный из аналогии с описанием Мальпиги эволюции куриного яйца, и уже содержащий ребенка в эмбриональной форме. Теперь анималькулисты перевернули на них столы и нарисовали ребенка, уже находящегося внутри сперматозоида. Первым человеком, проявившим таким образом свое воображение внутри сперматозоида, был Хартсукер, голландец, утверждавший, что Левенгук лишил его должного уважения. Его семенные манекены напоминают гомункула Базельского врача Парацельса, это лабораторное существо, принесенное в мир в стеклянной бутылке таинственными силами, из смеси человеческого семени, конского навоза и некоторых химических ингредиентв, не включая женщину.

Одни насмехались, другие верили, ибо от новых научных открытий до самых грубых суеверий часто остается лишь шаг. Биологи продолжали спорить на протяжении всего XVIII века и вплоть до XIX, о соответствующих ролях мужского и женского начал в воспроизводстве. Действительно, прошло много времени, прежде чем они согласились признать оба пола равными партнерами в основании грядущего поколения, ибо скептики, считавшие то одного, то другого более важными, всегда могли сказать: «сначала покажите мне мужскую клетку, проникающую в женскую клетку, тогда я поверю».

В 1877 году, ровно через двести лет после открытия сперматозоида, швейцарскому биологу по имени Х. Фиол удалось наблюдать проникновение сперматозоидов в яйцеклетку морской звезды, и прошло ещё больше времени, прежде чем появились микроскопические доказательства процесса оплодотворения у высших животных. Убежденные скептики всё ещё могли бы утверждать, что процесс в человеческих существах может быть иным, поскольку часто, как это было показано на бумаге, слияние мужских и женских человеческих клеток ещё никогда не наблюдалось.

Телегония

За эпохальными открытиями в области биологии секса, которыми ознаменовалась вторая половина XVII века, сначала с большим вниманием следили ученые. Впоследствии, однако, интерес несколько ослабел, не только потому, что ученые мужи не могли согласиться, но и потому, что новые знания были так мало полезны на практике. Теперь мир знал больше, чем раньше, о сперме и яичниках, но столько же мужчин, сколько и раньше, оставались бессильными, столько же женщин бесплодными, и никто не нашел убедительного объяснения, не говоря уже о лекарстве. Поэтому интерес общественности был сосредоточен на второстепенных вопросах, в решение которых наука, по-видимому, могла внести больший вклад.

Прежде всего, существовала странная доктрина телегонии, которая утверждала, что первая беременность женщины — а не ее первый половой акт — решительно влияет на все ее последующие беременности. Первая беременность вызвала такие большие изменения в организме женщины, поскольку оставляла за собой постоянные последствия. В результате дети одной и той же матери, но от разных отцов, все были похожи на отца первого ребенка. Эта доктрина была выведена из наблюдений, предположительно сделанных в животноводстве, и многие заводчики всё ещё верят сегодня, что единственное скрещивание с мужчиной не чистой родословной отрицательно влияет на все последующее потомство женского животного. Как ни противоречиво это было с остальными его взглядами, Уильям Гарвей принял эту теорию в середине XVII века и снабдил ее, так сказать, научной основой. Первое зачатие, primus conceptus, и никакое другое, произвело в женском яичнике химические изменения, которые перешли в кровь и проникли во все тело. Оно действовало как инфекция, от которой организм женщины уже никогда не сможет избавиться. Более поздние беременности, напротив, были более поверхностными, затрагивая только матку.

Поскольку столь важный человек, как Гарвей, сделал это заявление, другие врачи вскоре были готовы поклясться телегонией. Доктрина primus conceptus стала магической формулой, которая использовалась для объяснения многих неловких сюрпризов в супружеской жизни. Для женщин, которые изменяли своим мужьям, это было полезным оправданием. Каким бы близким ни было сходство ребенка с ее тайным любовником, женщина всегда могла списать это на случайность, а ревнивые мужья могли утешать себя мыслью, что дети всегда пойдут в них, даже если у их жен будут любовники. Человек, женившийся на девственнице, никогда не мог отложить яйцо кукушки в своем гнезде, как бы часто его жена ни обманывала его, тогда как человек, женившийся на вдове, заранее наставлял себе рога, так как его дети были действительно детьми первого мужа его жены. Но у этого вопроса была и более серьезная сторона, особенно для вдов, которым теперь было труднее найти себе мужей. Даже если бы у них не было детей, одной беременности, одного выкидыша было достаточно, чтобы наложить на них на всю оставшуюся жизнь печать первого мужа. Физиологически говоря, второго брака не было. Взгляды на кровные отношения смешались, и в тысячах до сих пор безмятежных браков возникли сомнения относительно того, были ли отцы связаны с детьми.

Теория Гарвея также вызвала ещё одну путаницу, на этот раз менее серьезную. С тех пор, как он открыл циркуляцию крови, кровь была в моде в медицине. Сэр Кристофер Рен, архитектор Сент-Пола, который интересовался биологическими проблемами, был первым, кто рекомендовал вводить лекарства в вены. Овечья кровь переливалась в человеческие вены; считалось, что стариков можно омолодить переливанием крови от молодых людей, и вскоре ожидания стали ещё выше. Если, как считалось, все качества человека содержатся в его крови, то должна была быть возможность гармонизировать темпераменты посредством переливания крови. Пылкие и хладнокровные, страстные мужья и флегматичные жены или, наоборот, вялые мужья и чрезмерно требовательные жены могли бы уравнять свои темпераменты и достичь гармоничной жизни путем взаимного переливания крови. После того как в 1666 году Королевское общество возглавил Ричард Лоуэр с фундаментальной работой по переливанию крови, Берлинский врач по имени Зигмунд Эльсхольц предложил, что «все несчастливые браки должны быть примирены взаимным переливанием крови между несовместимыми супругами». К сожалению, в анналах медицины не записано, как далеко был воспринят совет гениального немца и с какими результатами.

Политическая арифметика

Действительным признаком прогресса и духовной свободы следует считать то, что государство и Церковь не ставят больших препятствий на пути биологических исследований и даже распространения новых теорий о сексе. В других отношениях XVII век отнюдь не был терпимой эпохой, даже когда религиозные войны утихли; но новый микрокосм, мир, ставший видимым под микроскопом, и теории, вытекающие из него, не казались мирским и духовным властям особенно опасными. Немало представителей духовенства, особенно в Италии, участвовали в лабораторных экспериментах и вносили непредвзятый вклад в познание природных процессов.

Однако у государства были и другие заботы. Власти не особо интересовало, играет ли мужской или женский принцип бóльшую роль в воспроизводстве: правительства хотели, чтобы их подданные размножались быстро и энергично. Германия обезлюдела в результате Тридцатилетней войны, Вена и Лондон подверглись жестоким нашествиям чумы, а население других стран, особенно Испании, было вытянуто в Америку. До сих пор считалось желательным иметь плотное население главным образом по военным соображениям, но теперь в расчет стали включаться и экономические соображения. Повсюду в Европе власти всё больше опасались, что скоро не хватит рабочих рук, чтобы возделывать землю и заполнять мастерские.

Эти опасения были наиболее острыми в наиболее высокоразвитых индустриальных странах, Англии и Франции. В этих странах зародились демографические теории, которые впоследствии держали эту область, непротиворечивую, вплоть до конца XVIII века. Короче говоря, они сводились к утверждению, что плотность населения имеет решающее значение для богатства страны. Чем больше людей, тем лучше. Плотное население было не результатом экономического благополучия, а предпосылкой для него. Поэтому не нужно было бояться приводить детей в мир или принимать иностранцев; иммиграция была лучше, чем эмиграция. Прежде всего, не следует позволять вводить себя в заблуждение тем, что большие семьи часто живут более скудно, чем малолюдные. Важным фактором были не обстоятельства отдельной семьи, а национальное богатство, и оно увеличивалось за счет более высокой рождаемости. Чем больше семей, чем больше рабочей силы, чем больше можно экспортировать, тем больше денег будет поступать. Следовательно, рождение детей означало обогащение страны.

Кто извлекал выгоду из богатства, все население или только небольшой высший класс, было аспектом вопроса, которым теоретики населения не интересовались, или только мимоходом, потому что это было опасно. Эпоха мало занималась социальными проблемами. Это правда, что законы о бедных были приняты в Англии ещё во времена правления королевы Елизаветы, но сентиментальность такого рода плохо сочеталась с целями государства о новой экономической политике, развитии торговли и промышленности. Если большие семьи попадали в какие-то большие трудности, родители могли улучшить свое положение, отправив своих детей в раннем возрасте работать на заводах, и если дети не были достаточно сильны для этого, они всё ещё могли заработать несколько пенсов, ползая по трубам в качестве метельщиков. Детский труд был дешевым и, следовательно, востребованным — ещё одна причина для мудрых родителей, чтобы принести как можно больше детей в мир.

Государственные деятели — Кромвель в Англии, Кольбер во Франции — проводили эту политику (позже известную как меркантилизм) в течение некоторого времени с очевидным успехом, но теоретической основы для нее не было. Это всё изобрёл доктор по имени сэр Уильям Петти, сын портного из лондонского пригорода. Он путешествовал по Франции и Голландии и был человеком разносторонним. Он читал лекции по естественной истории, а также по музыке, стал главнокомандующим армией в Ирландии, когда ему не было ещё и тридцати лет, оказался успешным управляющим поместьями и сам приобрел богатство путем практических спекуляций. Он был также одним из основателей Королевского общества и связан с кругом мужчин, которые действовали как высшие судьи в области секс-науки.

Урок, который он извлек из этих разнообразных действий и наблюдений, заключался в том, что жизнь или смерть отдельного человека имеют меньшее значение, чем общие явления, затрагивающие весь народ, и что они поддаются исчислению. Петти называл этот процесс, который сегодня мы называем демографической политикой, «политической арифметикой», если бы можно было точно рассчитать статистику рождений и смертей, как это пытался сделать до него другой учитель музыки Джон Граунт, то можно было бы с большой точностью предсказать, на сколько возросло бы население за двадцать пять или пятьдесят лет, а это было очень важно для экономического развития страны. На этой основе можно было бы строить планы, создавать отрасли промышленности, регулировать иммиграцию и эмиграцию, не блуждая в потемках.

Идея была тогда новой. Несмотря на все успехи медицины, смерть все еще, казалось, была полностью в руках Бога, и никто не смел пророчествовать об этом. Роды казались ещё более неопределенными.

Кто знает, сколько у человека будет детей, когда он женится? Если посмотреть на семьи своих знакомых, то число рождений было настолько неравным, что казалось невозможным сделать общие выводы по этому вопросу. Был ли решающим фактором половой инстинкт, мужественность мужчины или плодовитость женщины, всё казалось совершенно случайным: у одних было много детей, у других мало, у третьих вообще не было детей. Петти, однако, показал, что колебания числа рождений и смертей, охватившие такой большой город, как Лондон, или, если возможно, всю страну, были не столь велики, но что те же самые явления повторялись регулярно, и некоторые тенденции были очевидны.

Учение Петти было встречено с одобрением. Как ни сомнительны были некоторые из его утверждений, они все же давали основания для построения. Впервые сексуальная жизнь была связана с политикой и экономикой, независимо от всех законов морали и всех индивидуальных случайностей. Она была извлечена из своей изоляции и стала частью научной системы, которая охватывала естественные и социальные процессы. Это правда, что способ действия был всё ещё очень несовершенен. Доступный исходный материал состоял главным образом из приходских регистров крещений и похорон; только по этой причине роль духовенства в исследовании была особенно заметной.

Самым важным учеником Петти в первой половине XVIII века был Берлинский пастор по имени Иоганн Петер Зисмильх. Он дал своему великому опусу, который появился в 1741 году, богословское название: «Божественный порядок в отношениях человеческого рода, от рождения, смерти и размножения»; это было, однако, трезвое исследование демографической политики, во многих отношениях большое продвижение по сравнению с его английскими предшественниками. Выводы Зисмильха были схожи с выводами англичанина: численность человеческой расы, если только она не уничтожаема войнами и особенно жестокими эпидемиями, увеличивается, и это хорошо, ибо увеличение населения означает большее благосостояние. Только полвека спустя другой священник, Мальтус, осмелился напасть на этот принцип и выставить перед глазами человечества призрак голода, который ожидал людей, если они будут размножаться слишком быстро.

Глава 11

Галантный век

Сто пятьдесят лет от Тридцатилетней войны до Французской революции — это «золотой век» королевских любовниц. На протяжении всей истории, конечно, было достаточно распространено, чтобы князья держали любовниц, которые затмевали законных супругов при дворе и даже в политической жизни; ни один век не обходился совсем без них. Но теперь практика превратилась в институт. Правитель, который не держал любовницу в дополнение к своей законной супруге, был, безусловно, либо эксцентричным, либо варваром.

Король Дании приветствовал Петра I из России, к тому времени уже очень могущественного князя, снисходительным замечанием: «мои комплименты, брат; я слышал, что у вас тоже есть любовницы», на что Петр ответил не очень галантно: «мои шлюхи стоили мне меньше, чем наложница вашего величества». Чтобы быть принятым как истинный принц, недостаточно было строить дворцы, которые могли бы соперничать в великолепии с Версалем: нужно также быть щедрым в своих сердечных делах. Любовные похождения Петра были, правда, обильны и разнообразны, но это были любовные похождения батрака; более того, он был полон средневековой жестокости по отношению к своим женам. Свою первую жену, дочь мелкого провинциального дворянина, он отправил в монастырь. Во время шведского похода он подобрал в лагере литовскую крестьянку Марту Скавронскую, служившую в доме прибалтийского протестантского пастора, а затем служившую на общих началах в русской армии. Она принадлежала к типу рыночных женщин, описанному Гриммельсхаузеном в его книге «Ландстдрцерин Кураш» в 1670 году: грубая, но добросердечная, крепко пьющая, всегда услужливая, привыкшая спать на соломе или даже на голой земле. После того, как она прожила с Петром десять лет, она уговорила его жениться на ней.

Другие европейские суды смотрели на этот мезальянс свысока. Петр продолжал брать свою Екатерину, как ее называли после крещения в православную веру, с собой в походы, оставляя ее только в официальных поездках в Западную Европу.

Она огляделась в поисках утешения и изменила ему с Вильямом Монсом, братом одной из прежних любовниц Питера. Когда Пётр узнал об этом, он приказал казнить Монса. Екатерина была вынуждена наблюдать за этой сценой, и пока она продолжала смеяться, заявляя о своей невиновности, Питер велел замариновать голову ее любовника в спирте и отправил в ее спальню. Когда даже это не смогло сломить железные нервы Екатерины, сам царь всея Руси капитулировал; он воссоединился с ней законным браком, а когда через несколько месяцев умер — вероятно, от венерической инфекции — литовская служанка взошла на престол, где в течение двух лет доказывала свою полную неспособность править, но утоляла свой сексуальный голод многочисленными любовниками.

Екатерина I

Возвышение Екатерины I нетипично ни для её возраста, ни для королевских любовниц любой эпохи. Вероятно, нет другого случая в истории, когда прихоти и личного вкуса правителя было бы достаточно, чтобы сделать женщину из низших социальных классов правительницей великой страны. Екатерина описывается современниками как не особенно красивая и не особенно умная — в отличие от византийской императрицы Феодоры, а Феодора, хотя и доминировала над мужем Юстинианом, никогда не становилась правящей государыней. Любовницы принцев в Западной Европе в XVII и XVIII веках были ещё менее вероятны, чем во времена их предшественниц, для обретения титулов королевы или императрицы. Даже чрезвычайно умная и честолюбивая мадам де Помпадур, любовница Людовика XV, не смогла этого добиться. Она была известна как Мадам XV, но так и не стала Reine de France.[107] Точно так же мадам де Ментенон, на которой Людовик XIV тайно женился, не была удостоена звания королевы. Ибо именно в эту эпоху, когда секс занимал столь видное место и при королевских дворах имел так мало запретов, он столкнулся с династическими соображениями и барьерами традиции.

Положение обязывает

Физиологически не было установлено никаких ограничений для полигамии и полиандрии принцев и принцесс. Только в отсталых странах супружеская верность спрашивалась или ожидалась. Но в социальном и политическом отношении половая жизнь подчинялась строгой иерархии, которой подчинялись даже самые могущественные правители. Женщины, с которыми у принца были сексуальные отношения, а также мужчины, которых правящие принцессы допускали в свои спальни, делились на три категории: супруги, любовники и партнеры по удовольствию.

Супруг, мужчина или женщина, должен был происходить из правящего дома или дома, который когда-то пользовался этим статусом. Только дети такого союза имели право наследования. Супруги, которые не могли родить детей принцу, как правило, не бывали изгнаны; гораздо меньше княжеских браков было аннулировано или объявлено недействительным в этом столетии, чем в XVI. В этом отношении, в то время как половая жизнь была более слабой, брачные узы были более уважаемы.

Второе место в половой иерархии занимал метрдотель или фаворит — официальный любовник, мужчина или женщина, в зависимости от обстоятельств, правящего государя. Maîtresse-en-titre — до некоторой степени соответствовал младшей жене в восточных странах древности, но были и существенные различия. Теперь только одна женщина занимала это звание. Не было сразу нескольких младших жен, как в Древнем Вавилоне. Положение метрдотеля в общественной жизни было очень высоким; в политической жизни оно часто не имело себе равных. Придворные, министры и иностранные дипломаты искали ее благосклонности в надежде получить с ее помощью в спальне то, от чего государь отказался при аудиенции. Австрийский министр Кауниц использовал Помпадур, чтобы втянуть Францию в войну против Пруссии. Он прислал ей ценный письменный стол, инкрустированный драгоценными камнями, и портрет Марии Терезии — чтобы она поверила, что прямолинейная императрица считает ее равной себе. Поскольку секс был сильнее всех аргументов, даже любовницы, совершенно не интересовавшиеся государственными делами, часто играли важную роль в национальной и международной политике. Типичным примером является влияние, оказываемое Дюбарри, последней любовницы Людовика XV, которую иностранные послы обычно разыскивали, когда хотели получить что-то от старого, колеблющегося короля.

В то же время даже самые могущественные любовницы полностью зависели от благосклонности правителя. Они не пользовались никаким юридическим обеспечением и могли со дня на день впасть в немилость и быть изгнаны из придворного круга. Обычно они уходили в монастырь, но бывали и такие случаи, когда бывшая любовница принца продолжала вести веселую и активную любовную жизнь или удачно выходила замуж.

Хотя немногим любовницам удавалось сохранить благосклонность своих царственных покровителей до конца их жизни, отношения обычно длились несколько лет и принимали формы нормальной супружеской жизни. Союзы часто были очень плодотворными; у Людовика XIV было четыре ребенка от Ла Вальер и восемь от г-жи де Монтеспан. Дети, как и их матери, получали высокие дворянские титулы. Кроме того, большинство любовниц проявляли сильное семейное чувство и следили за тем, чтобы их братья и даже дальние родственники получали высокооплачиваемую работу и внушительные титулы. Европейские дворы вскоре кишели маркизами, графами, принцами и герцогами, обязанными своими громкими именами и поместьями сексуальным потребностям монарха. Старое земельное и военное дворянство, а также Новое дворянство, биржа теперь были усилены дворянством, происходящим от любовниц принцев. Прародительницы этой категории фигурируют в генеалогических древах самых известных семейств высшей аристократии.

В этом отношении между Западом и Востоком было мало различий, если только основателем восточноевропейских семей такого типа обычно не был мужчина. Ибо после смерти Петра Великого Россией в течение семидесяти лет управляли почти исключительно женщины, и все четверо, которые председательствовали при пышном дворе Санкт-Петербурга в XVIII веке — Екатерина I, Анна Ивановна, Елизавета Петровна и Екатерина II — были большими потребительницами мужчин.

Влюбленные, выполнявшие свои обязанности с особенным отличием, вскоре возводились в ранг графов или князей, независимо от того, что они делали, были ли они офицерами гвардии или простыми крестьянами. Екатерина II, если верить Принцу де Линю, одарила своими милостями восемьдесят два человека, и ни один из них не остался без награды.

Запад, и особенно Версаль, был не совсем таким «демократическим». Не то чтобы монархи, выбирая себе любовниц, задавали им много вопросов о родословной, но сам выбор был сложнее. У правящего монарха было мало возможностей встречаться с женщинами из народа. При старом режиме правителю было не к лицу продвигать женщину, которая увлекала его, прямо с улицы во дворец, как это делал Наполеон. Двор был миром принца, и чтобы стать любовницей принца, женщина должна была сначала получить доступ ко двору через признанные каналы. Помпадур, незаконнорожденная дочь богатого землевладельца, вышедшая замуж за провинциального дворянина, была вынуждена преследовать Людовика XV и прибегать к всевозможным уловкам, чтобы добраться до короля. Дюбарри, начавшая свою галантную карьеру в качестве модистки, должна была сначала очаровать ее, чтобы стать законной женой графа, прежде чем она сможет наложить свои чары на пожилого монарха.

Большинство любовниц принцев были придворными дамами. Часто монарху попадалась на глаза одна из фрейлин королевы, иногда — дама, сопровождавшая какого-нибудь другого члена королевской семьи. Во времена Людовика XIV двор Мадам, невестки короля, произвел на свет несколько самых известных любовниц. Этот круг поставляли не только Ла Вальер и Мадам де Монтеспан, а также Луиза — Рене де Керуаль, maîtresse-en-titre веселого монарха Англии Карла II, которая стала герцогиней Портсмутской и сыграла важную роль в переговорах по англо-французскому Союзу своего времени.

Очень далеко позади этих великих любовниц, которые «правили» в истинном смысле этого слова, была третья категория женщин, получавших случайные благосклонности принца: наслаждаясь в течение ночи или, самое большее, в течение нескольких недель, они также были широко известны как «любовницы» и иногда так называются в книгах по истории, но их функция была просто функцией любой куртизанки. Они были вхожи через скромные задние двери, их впускали в спальню принца или в какой-нибудь особенный павильон, где принц развлекался без ведома жены или — что ещё важнее — своей метрдотели. Таковы были героини грубых оргий, в которых регент Филипп Орлеанский имел обыкновение искать отдыха после дневных трудов в Пале-Рояле. Таковы были Бичи или хинды ночных вечеринок, которые Людовик XV устраивал в своем Оленьем парке. Хотя среди них иногда фигурировали женщины с известными именами, они все же составляли полусвет (если использовать более позднее выражение) придворного общества.

Трансвеститы и кастраты

С течением времени эта последняя категория все больше и больше избиралась из дам сцены — танцовщиц, певиц, актрис. Когда такие дамы служили в придворном театре, они, конечно, принадлежали к придворному миру, хотя бы к залу для прислуги. Но их коллег из частных театров часто приглашали на ночные увеселения придворного общества. Они явно оказывали магическое притяжение на придворных джентльменов — если не на самих принцев, то по крайней мере на высших придворных; чаще всего не потому, что они отличались каким-то особенным физическим обаянием или незаурядным интеллектом, а потому, что представляли собой нечто из ряда вон выходящее.

Профессия сценического артиста была новой. На протяжении двух тысяч лет актерское мастерство было мужской профессией. Женщины никогда не появлялись на сцене в древности, за исключением вульгарных мимов, своего рода эскиза, в котором исполнители постепенно открывали себя под аккомпанемент эротической музыки под звуки цимбал, флейт и тамбуринов — что-то вроде американского стриптиза, за исключением того, что Греция и Рим продолжали процесс обнажения гораздо дольше, чем принято сегодня. Женщины, принимавшие участие в этих мимах, пользовались сомнительной репутацией, как и танцовщицы, акробатки и флейтистки, которые появлялись на частных увеселениях. Это была не более чем замаскированная форма проституции, которая, кстати, объясняет, как некоторые «звезды» делали очень большие состояния. Даже в Римской республике, во времена Суллы, танцовщица по имени Дионисия получала годовой доход не менее 200 000 сестерций (20.000 долларов в нынешнем значении). Все женские роли в трагедиях и литературных комедиях исполняли мужчины, часто подростки.

Таким образом, с самого начала театр был, говоря сексуально, всегда пародией. Когда Ренессанс возродил классический театр, продолжая развивать новые формы искусства своего собственного изобретения, он сначала сохранил греко-римскую традицию. В пьесах Шекспира все женские роли всё ещё играли юноши. В операх, ставших популярными при княжеских дворах с начала XVII века (мода распространилась из Италии), мужчины брали женские партии, пели фальцетом, подражая женским голосам. Ценители музыки сочли это устройство неудовлетворительным, поэтому было принято другое решение: Италия поставляла кастратов по всей Европе. Еще до этого партии сопрано в церковных хорах исполняли кастраты, один из которых, Иеронимус Россин, присоединился к папскому хору в Ватикане в 1562 году.

У некоторых кастратов была весьма успешная карьера. Аббат Малани, некогда кастрат при дворе Людовика XIV, стал послом герцога Тосканского. Неаполитанец Фаринелли, чье настоящее имя было Карло Броски, сделал ещё лучше. Он происходил из хорошей семьи, несмотря на то, что был кастрирован в детстве, чтобы спасти свой прекрасный голос от разрушения. Он дебютировал в Риме в 1722 году в возрасте семнадцати лет. Император Карл VI пригласил его в Вену, и он с триумфом появился в Лондоне. Однако самая блестящая часть его карьеры была в Испании, где его бельканто утешало меланхолию Филиппа V. Он оставался востребован при преемнике Филиппа, Фердинанде VI, и стал влиятельной фигурой в политике — это развитие, которое, по сути, привело к его изгнанию из Испании после вступления Карла III. Враги дали ему насмешливое прозвище «каплуна», но он построил себе роскошный дворец в Болонье и там прожил жизнь великого сюзерена, пока его дни не закончились в возрасте семидесяти семи лет.[108]

Йозеф Гайдн, создатель «творения и времен года», в молодости едва избежал кастрации. Он был хористом в Соборе Святого Стефана в Вене и хормейстер, стремясь не потерять прекрасный голос мальчика и, вероятно, желая помочь Гайдну сделать блестящую карьеру, планировал кастрировать его, или, как тогда говорили, сделать «сопрано». Однако он был достаточно щепетилен, чтобы сначала спросить отца Гайдна. Старик поспешил в Вену и, опасаясь, что операция уже сделана, спросил сына: «Зепперль, тебе больно? Ты можешь идти? — Зепперль всё ещё был невредим и, благодаря решительным возражениям своего отца, дожил до того, что его голос сломался и он вел нормальную сексуальную жизнь — хотя, конечно, совсем не счастливую.[109]

Кастраты продолжали пользоваться популярностью при дворе и среди ценителей музыки вплоть до первых десятилетий XIX века. У Наполеона был итальянский кастрат по имени Ариен, чтобы петь ему после сожжения Москвы. Россини был поклонником кастрата Веллути, который появился в Лондоне с большим успехом ещё в 1825 году. К тому времени, действительно, голос кастрата рассматривался как отдельный тип, а не как замена женского. между тем женщины не только завоевали свое собственное законное место на сцене, особенно в опере, но и начали вытеснять мужчин из своих партий. «Части мужской одежды», или «части бриджей», в которых девушки играют роли юношей, и собственно пародии, в которых женщины переодеваются в мужчин, оставались запасом в репертуаре оперы до наших дней. Немецкая опера, в частности, полна таких фигур, как Керубино в «Фигаро» Моцарта, Леонора в «Фиделио» Бетховена и, среди произведений Рихарда Штрауса, Октавиан в «Розенке — Валье», композитор в прологе к «Ариадне на Наксосе» и сестры героини в «Арабелле» — вот лишь несколько примеров этой маскировки секса. Авторы, в том числе обладатели самого тонкого вкуса и самого длительного опыта, по-прежнему ясно полагают, что театральная публика получает особое удовольствие, видя женщин, одетых в костюмы, которые сглаживают их грудь и подчеркивают их задние части.

Женщина покоряет сцену

Девушки, переодетые в мальчиков, — это пережиток эпохи галантности, которая получала необычайное удовольствие от всех форм сексуальной маскировки. Действительно, прошло много времени, прежде чем женщины смогли показать себя на сцене в таких костюмах. Завоевание сцены женщиной было трудным делом. Нападение шло с двух сторон: от низших и от высших социальных классов. Жена и дочери директора труппы бродячих актеров, исполнявших фарсы на базарной площади, должны были выступать, иначе труппа не смогла бы оплатить свой путь. Первая запись «революции сверху», появление женщин на придворных сценах, была очень робкой. Прорыв произошел из бального зала. Дамам всегда разрешалось танцевать при дворе. А раз так, то для них не могло быть неприличным демонстрировать свое мастерство на помосте или сцене, оснащенной техническими приспособлениями, принимая участие в балете. Аллегорические балеты, изображающие богов и героев древности и приправленные современными аллюзиями, стали модой в придворных кругах.

Сами князья с удовольствием принимали участие в этих представлениях. Они любили играть: это было, так сказать, частью их профессии, так как ежедневно практиковалось по отношению к их подданным. Свое прозвище Le Roi Soleil («Король-Солнце») Людовик XIV получил благодаря роли, которую он сыграл пятнадцатилетним мальчиком в ночном балете. Он не был первым танцором Королевского балета, поскольку его отец, суровый Людовик XIII, появился на сцене раньше него и танцевал в балетах, предпочтительно в комических ролях. А отец Людовика XIII, Генрих IV, был страстным поклонником балета, хотя сам предпочитал не танцевать, а стоять за кулисами, откуда можно было видеть балерин крупным планом.

Именно о Генрихе IV рассказываются первые любовные истории, связанные с балетом. Он неожиданно появился на репетиции, и одна из амазонок, Майл де Монморанси, направила свое копье точно в то место, где он стоял. Ситуация была щекотливая. Вспомнили, что один из предков короля, Генрих II, встретил свою смерть от удара копьем на турнире. На этот раз, однако, все прошло гладко. Копье прекрасной де Монморанси не было железным, как и ее сердце. Она стала любовницей короля, пока ее не заменила другая светская балерина, Майл Полет, дочь придворного банкира, Миля. Полет был последней любовницей галантного короля. Он как собирался навестить ее, когда кинжал фанатика Равальяка погубил его.

Французский придворный церемониал настаивал на соблюдении должной дистанции, даже в интимных кругах. Когда королева и принцессы танцевали в балете, ни один мужчина не мог быть в танце, а когда король танцевал, ни одна женщина не была допущена на сцену. Только в исключительных случаях допускались балеты mixtes, в которых джентльмены — но только из высшей аристократии — исполняли тот же танец, что и принцесса. Именно этот пункт этикета сделал «пародию» обычной в придворном балете. Там были либо только мужчины, либо только женщины, причем некоторые из них были одеты как представители противоположного пола.

Но маскировка секса только усиливала сексуальный стимул сцены. Как ни скромна была трактовка, как ни сдержанны были движения, тем не менее театр и прежде всего балет создавали эротическую атмосферу, которая не могла не затронуть ни стариков, ни молодых. Не было никакой необходимости даже выступать. Генрих IV показал состоятельным кавалерам, как подобраться к дамам сцены. Вскоре жизнь за кулисами частных театров, а также придворных театров, куда допускались профессиональные актрисы, стала совершенно свободной. Кавалеры пробирались в гримерные танцовщиц, певиц и актрис или приглашали их в промежутках в свои ложи, которые были устроены так, что там можно было поболтать или сделать что-нибудь ещё незамеченным. Писатели достаточно подробно остановились на социальной функции, выполняемой театральными ложами. Их эротическая функция была ещё больше. В XVIII веке в парижских театрах были ложи, задние стенки которых были занавешены, и в них стояли удобные диваны.

Все эти filles de l'opera (оперные девицы), хористки и артистки кордебалета, должны были не только хорошо танцевать и петь, но и свободно предоставлять свои прелести в распоряжение завсегдатаев театра, арендаторов лож. Звезды балета, естественно, стремились к большему. Из трех ведущих балерин царствования Людовика XIV две были обязаны своей славой главным образом их галантным приключениям. Только самая опытная актриса из трех, Мари Саль, не интересовалась мужчинами: она была лесбиянкой. Ее соперница, Камарго, родившаяся в Брюсселе в старинной семье испанской знати (ее дядя был великим инквизитором), была соблазнена ещё совсем молодой неким графом де Меленом. Впечатляющий список ее более поздних любовников включал герцога де Ришелье и графа де Клермона.

Любовная карьера третьей, Барберины, была ещё более авантюрной. Ее настоящее имя было Барбара Кампанини. Она покинула свой итальянский дом в очень раннем возрасте и сделала хит в Париже с гротескными танцами, через которые, однако, знатоки распознали ее настоящую красоту. Французские аристократы и английские лорды сражались за нее на дуэлях. Фридрих Великий нанял ее для своей оперы в Берлине, и когда она задержалась в Венеции, наслаждаясь любовным романом вместо того, как она должна была быть в Берлине, он послал в Сенат Венеции официальное требование о ее экстрадиции. Как бы невероятно это ни звучало, Барберина была насильно доставлена в Берлин.

Портрет Барбары Кампанини «Барберины» (1721–1799)

Школа Розальба Карера

Но этот каприз вскоре был забыт. Место, которое она заняла в обществе Берлина и Потсдама, было таким, какого не достигал ни один другой художник ни до, ни после. Король, как правило, не большой поклонник женщин, был постоянным гостем в ее доме, и был совершенно безутешен, когда она вышла замуж за сына великого канцлера, Cocceji, и отправилась с мужем в Силезию. Брак вскоре распался, но любовная карьера Барберины была закончена. Подобно Камарго, она проводила вечера своих дней в благочестивых делах. Она основала и возглавила особенно строгий монастырь для благородных дам, которые должны были ходить в серых платьях для покаяния. Фридрих Вильгельм II вознаградил ее за заслуги, создав графиню Баршау и наградив ее гербом с девизом Virtuti Asylum.[110]

Тем временем в Парижской опере взошла новая звезда, превзошедшая всех своих предшественниц если не в художественном таланте, то уж точно в скандальном разнообразии любовных похождений. Это была Мари — Мадлен Гимар. Она жила в небывалой роскоши, но использовала часть больших сумм, которые ее таланты и обаяние приносили ей в щедром покровительстве искусству. Революция положила конец ее славе, и она умерла в полной нищете. Эдмон де Гонкур написал трогательный рассказ о ее жизни. Многие её современники лелеяли менее приятные и продолжительные воспоминания о ней, так как она заразила сифилисом некоторых своих любовников, в том числе принцев и герцогов. Это действительно не было редкостью среди вельмож мира любви. Принцесса Лизелотта Пфальцская пишет о дворе Людовика XIV, что принц Фридрих Карл Виртембургский заразился той же болезнью от танцовщицы Дехат (Dechats) и умер от нее.

Маршал рекомендует временные браки

Танцовщицы первыми проникали в высшее общество и достигали его легче всего, но певицы и, тем более, актрисы не отставали от них. Среди дам, допущенных в постель регента, герцога Орлеанского, была актриса по имени Флоренс (ее фамилия неизвестна). Сын, рожденный от этого союза, получил епископскую митру и титул герцога, но этого ему было мало: он хотел стать пэром Франции (pair de France). В этом ему было отказано, ибо, как злорадно заметил герцог Сен-Симон, нужно знать, кто такой пэр Франции, а регент не признал его своим законным сыном. Чтобы утешить его, он сделал его архиепископом Камбре. Актриса Кино, ещё одна близкая родственница регента, уговорила герцога Невера тайно жениться на ней. Актриса Дюкло, которая причисляла Вольтера к своим прежним поклонникам, была любовницей графа Д'Оре. Трагическая актриса Клэрон, сыгравшая главные роли в пьесах Вольтера, вела совершенно веселую частную жизнь: ее любовниками были принц де Субиз, герцог Люксембургский и маркиз де Бисси. Знаменитая певица Софи Арну (Sophie Arnould), исполнявшая главные партии в операх Рамо и Глюка, страстно влюбилась в графа де Бранкаса. Короче говоря, сцена и высшая аристократия прекрасно ладили друг с другом.

Тем не менее, люди сцены оставались кастой парий. Церковь отказала им в таинствах и месте упокоения в освященной земле: их хоронили на кладбище грешников за городом. Не было сделано никакого исключения даже для Адриенны Лекуврер, любовницы графа Морица Саксонского, которая считалась самой верной и добродетельной из всех.

Это факт, что ни в одном веке сексуальные отношения не помогали так мало преодолеть социальные пропасти, как в эпоху галантности. Женщины, которые проникали в высшие круги общества через спальню, всё ещё оставались посторонними. Самым большим успехом, которого им когда-либо удавалось достичь, и то редко, был морганатический брак. Это обеспечивало им и их детям определенный статус в законе, но не признание обществом. Иногда какая-нибудь изюминка общества находила его совесть пораженной. Граф Мориц Саксонский, сам незаконнорожденный отпрыск союза между курфюрстом Августом Сильным и графиней Авророй Кёнигсмарк, стремился найти решение брачной проблемы. Он написал книгу о браке, в которой рекомендовал временные браки.

Браки, полагал он, должны заключаться только на несколько лет; если партнеры соглашаются, контракт может быть продлен, но брак на всю жизнь — это предательство самого себя, неестественное принуждение. Этот взгляд был смелым для своего времени и породил множество острот, но не был воспринят всерьез при дворе, хотя автор, «Marechal de Saxe», который поступил на службу к Людовику XV, был одним из самых известных полководцев Европы. Вероятно, это показывало, что, хотя отец и признал его своим законным отпрыском, он всё ещё чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

Орден содомитов

Половая реформа, проведенная в эпоху галантности и в галантном мире, шла в другом направлении. Это было именно то, что его противники впоследствии утверждали как свое собственное: движение «назад к природе». Задолго до того, как Жан-Жак Руссо придал этой фразе социально-революционное содержание, высшее общество узурпировало ее и жило в соответствии с ней. Половой инстинкт, как утверждалось, был естественным, и поэтому ему нечего было стыдиться. Женщины были созданы для любви, но они ни в коем случае не были созданы просто для удовольствия мужчин. Они сами имели активное право любить: они имели право выбирать своих любовников и изменять их, если другой нравился им больше. Там не было подчинения слабого пола в любовной жизни, как это было в древнем мире и в эпоху Возрождения.

Если и была какая-то разница в ранге между мужчиной и женщиной — если предположить, что оба принадлежали к одному и тому же социальному классу — то только потому, что женщина стояла выше. Она была в центре частной и общественной жизни. Всё вращалось вокруг неё, и каждый хорошо воспитанный мужчина должен был изо всех сил стараться сделать жизнь женщины как можно более приятной. Но этот новый культ женщины принципиально отличался от культа женщины Средневековья. Кавалер эпохи рококо не имел ничего общего с рыцарем миннезингеров, который считал, что должен скрывать свое прелюбодеяние в романтических и, если возможно, трансцендентальных одеждах. Теперь люди вели себя гораздо естественнее. Они тратили меньше времени на предисловия и не стремились превратить свои любовные похождения в драмы страсти.

В ту эпоху, как и в любую другую, были, конечно, дела чести, которые заканчивались трагически, но люди уже не считали героизмом убивать других мужчин или рисковать собственной жизнью ради женщины. Дуэли из-за женщин были гораздо реже, чем в XIX веке; этот вид рыцарства только вернулся в моду с романтическим движением и лишь рост современного капитализма вновь пробудил чувство собственности, в том числе собственности у женщин. Любовь и обладание не совместимы друг с другом. Даже если женщина отдавалась мужчине из материальных интересов, она не становилась его собственностью. Ей самой было что подарить, и она обменяла это на другое удовольствие, но она не продала себя: она не стала собственностью этого человека, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится.

Любовь между мужчинами была полностью запрещена. В царствование Людовика XIV при Версальском дворе разразился последний большой скандал гомосексуалистов. Некоторые представители высшего дворянства, включая герцога де Грамона, принца Конти и маркиза де Берана, основали общество, члены которого обязались не иметь никаких отношений с женщинами. Под кафтанами у них был золотой крест, изображавший мужчину, топчущего ногами женщину. Директор придворного театра и оперы, известный композитор Жан-Батист Люлли, флорентиец по происхождению, был вовлечен в дело. Он был назван «царем Содома», а члены Ордена были известны как содомиты. Людовик XIV энергично вмешался и на долгое время положил конец этой и всем другим педерастическим ассоциациям.

Это, очевидно, не изгнало гомосексуализм из мира. Должно быть, в этот век, когда правили женщины, гомосексуалистов было столько же, сколько и в любой другой. Но люди с такими наклонностями должны были потакать им незаметно, в узком кругу друзей. Даже короли, чьи вкусы были в этом направлении (как говорили, Фридриху Великому), должны были держать их в неведении. Гомосексуализм считался неестественным, что означало «негалантный». Эпоха не понимала таких отклонений, даже когда их происхождение было физиологическим. Только в Британии, где калеки во многих отношениях отличались от калек континента, гомосексуализм был признан «модным» в XVIII веке.[111]

Доминирующее положение женщины в общественной жизни, бесчисленные обожествления женщины на бумаге и холсте свидетельствуют о том, что мужчины стали довольно мягкими и женственными. Однако это было не так. Кавалер в стиле рококо не был ни подкаблучником, ни физическим слабаком. Мужественность больше не была мерилом достоинства мужчины, как это было в эпоху Возрождения; чтобы нравиться женщинам, мужчина не должен был быть жеребцом. Очевидно, однако, что мужчина делал всё возможное, чтобы удовлетворить свою партнершу и в этом отношении. Есть записи некоторых выступлений, которые доказывают, что мужчины эпохи галантности ни в коем случае не уступали в этом отношении тем, кто был раньше.

После брачной ночи Людовика XV с Марией Лещинской его премьер-министр герцог де Бурбон, как того требовала традиция, доложил отцу молодой королевы, королю Польши Станиславу Лещинскому, что всё прошло хорошо. «Король, — говорится в донесении, — лег в постель с королевой и за ночь подарил ей семь доказательств своей любви. Сам король послал ко мне одного из своих приближенных, чтобы сообщить мне об этом, и повторил мне это лично». Мария Лещинская подарила своему мужу десятерых детей, и число незаконнорожденных детей Луи также внушительно. Это даёт основание полагать, что король Людовик, действительно, разрушил себя, физически и умственно, своей слишком интенсивной любовной жизнью. Тем не менее он дожил до 64-х лет, наслаждаясь жизнью до конца.

Парики и кринолины

Половая жизнь в эпоху Людовика XV была во многих отношениях более естественной, чем в эпоху его великих предшественников. Доказательством тому служит не псевдонатурализм пасторальных стихов и картин, вошедших при нём в моду, достигших своего наиболее совершенного выражения в рисунках Буше. Пасторальная аффектация не была изобретением эпохи рококо. Она восходит к Италии XVI века, где это считалось высоконравственным. Иезуиты культивировали её, и суровые цензоры испанской инквизиции не находили ничего предосудительного в том, что пастухи и пастушки говорили друг другу красивые вещи в изысканных стихах. Французское рококо лишь придавало ему живописное выражение, а в пасторальных сценах все громче звучала эротическая нота. И она не должна была быть исключительно символической. Встречи на свежем воздухе, пасторальные эпизоды на лугу или под деревом были теперь частью моды; даже знатные джентльмены и леди потворствовали своим чувствам, не нуждаясь в будуарах или охотничьих ящиках.

Но любовь на открытом воздухе, по крайней мере в парке Боски, даже если не в полностью пасторальных условиях, не могла практиковаться в помпезных костюмах эпохи Людовика XIV. Начало великой реформы одежды предшествовало даже восшествию на престол Людовика XV. Решающий перелом в моде произошел во время регентства, которое показало так много либерализующих тенденций в различных направлениях. Его можно датировать с некоторой точностью: примерно в 1718 году дамы начали бунтовать против строгих платьев и манер[112], которые ввели испанцы и поддерживал le Roi Soleil.

Под влиянием суровой г-жи де Ментенон Людовик XIV в старости стал дисциплинированным человеком. Его исчезновение было встречено с облегчением. Как во внутреннем, так и во внешнем мире наблюдалось общее расслабление. Тяжелые, торжественные женские одежды уступили место платьям из более легких материалов. Женщины носили платья из хлопка и мягкого муслина, которые формировали их фигуры. Декольте были глубокими, иногда позволяя даже показать груди. В доме носили удобные неглиже. Юбки были пышными, шнуровка — менее тесной. Мужская мода тоже приспособилась к новому тренду. Героиня картины Ватто «Безразличие», написанная в 1716 году, ходит в испанских рюшечках и шелковом платье довольно узкого покроя. Несколько лет спустя самым изысканным джентльменам дозволялось появляться в легком сюртуке, почти лишенном лент и кружев. Шеи постепенно становились вполне свободными и защищались только шарфом.

«Безразличие» А.Ватто

Еще более поразительным было изменение способа ношения волос. Длинные пышные парики исчезли; джентльмены теперь носили только плоский парик, заканчивающийся короткой изящной косой; некоторые отваживались вообще обходиться без париков и просто пудрили волосы. Женщины тоже коротко стригли волосы в маленькие локоны — подвиг отваги, неизвестный со времен Римской Империи. Многое из этого было, действительно, только прихотью моды, а мода не вечна. Когда в середине XVIII века буржуазия начала подражать удобным придворным нарядам, Версальские дамы принялись наращивать волосы на оправах; во времена Марии Антуанетты прически были настоящими башнями. Широкие развевающиеся юбки тоже были укреплены снизу каркасами из китового уса и тростника. Французский кринолин, vertugadin или vertugade, который теперь стал вежливой одеждой во всей Европе, был старой испанской модой со времен Контрреформации. Название говорит о том, что первоначально он был задуман как защита или, по крайней мере, символ добродетели, своего рода чрезвычайно увеличенный пояс Венеры. Однако теперь это была отнюдь не неприступная крепость. Его можно было легко поднять с помощью нескольких ловких поворотов, которым люди быстро научились. Кринолин с мужчиной, скрывающимся под ним, был одной из самых популярных тем карикатуристов.

Любовь — это игра, игра в прятки с природой; но поиски не должны затягиваться слишком надолго, иначе партнер станет нетерпеливым и обратится к менее трудным товарищам по играм. Как и во все времена, так и сейчас, истинное ars amandi[113] состояло в удержании равновесия между скрытым и найденным, между отказом и сдачей; и эротическая литература XVIII века была неутомима в своих описаниях всех треволнений и наслаждений искусства любви. Хотя тенденция того времени была направлена на дидактику, писатели пытались придать теме любви ауру поэзии. Сухие трактаты о сексе не интересовали: привычной формой был любовный роман, в котором с равным реализмом могли проявляться самые нежные духовные эмоции и физические процессы. Некоторые авторы, такие как Клод Кребийон или Ретиф де ла Бретон, чьи работы обязаны своим выживанием именно этому качеству, совершенно откровенны, и литература рококо, следовательно, приобрела репутацию чрезвычайно непристойной. Её непреходящая ценность, однако, заключается в тонкости психологического анализа. До сих пор не было написано более подробного описания любовных порывов женщины, чем «Liaisons Dangereuses» ("Опасные связи") Шодерло де Лакло, появившиеся незадолго до революции.

Загадка Казановы

Загадка игры во флирт, своего рода игры в прятки, которая имеет вполне определенную цель, но усиливает удовольствие игрока, ставя барьеры на его пути, была только одним аспектом любовной жизни эпохи галантности. Другой была внезапная атака. В самом деле, часто сюрпризы были тщательно спланированы обеими сторонами, ибо природа наделила человечество мозгом, который не следует полностью упускать из виду в любви. Сексуальная жизнь эпохи галантности почти всегда содержала в себе интеллектуальный элемент, даже когда она, казалось, проистекала исключительно из эмоций. Чтобы быть приятным, приключение должно быть тщательно подготовлено. Мужчины-адепты насилия могут насиловать женщин, но насилие обычно происходит только в воображении мужчины. В «Liaisons Dangereuses» женщина пишет своему обожателю, который слишком часто изображал из себя неотразимого Дон Жуана: «Неужели ты веришь, томящийся любовник, что каждая женщина, которой ты обладал, была взята против ее воли?» — и многие светские женщины разделяли эту точку зрения. Удовольствие от приключений иногда принимало экстравагантные формы. Сестра покровительницы Руссо, мадам Д'Эпине назначила певцу, которым восхищалась, первое свидание: они должны были встретиться в постели.

Любовная жизнь XVIII века была, несомненно, менее заторможенной, чем в другие века. Зачем скрывать от других, что ты наслаждаешься любовью, что у тебя есть любовник или несколько любовников? В переполненных дворах — а десять тысяч мужчин и женщин были заперты вместе в Версале — каждый знал всё обо всех остальных, во всяком случае, и изобрел больше. Зачем же тогда играть в ангела добродетели? Да и мужчины не отличались особой осторожностью. Рассказы о галантных приключениях служили тому, чтобы скоротать время. Следует отметить, однако, что большая часть того, что мы знаем сегодня о любовной жизни эпохи галантности, происходит из мемуаров или посмертных писем, секретных полицейских или дипломатических отчетов. Два многотомника самых известных мемуаров — 21 том Сен-Симона, который охватывает последние десятилетия Людовика XIV и регентства, и почти столь же объемистая автобиография Казановы, которая охватывает Европу в эпоху Людовика XV и Людовика XVI, — не появлялись до XIX века, а затем вышли в свет почти одновременно, между 1820 и 1830 годами. И то и другое — дело рук стариков, которые мечтают вновь пережить свои юные годы, вспоминая их. Сен-Симон отражает высокомерие реакционера, для которого даже эпоха Людовика XIV была «господством обычной буржуазии», в то время как Казанова окрашен меланхолией сердца человека, который никогда не достигал удовлетворения за всю свою жизнь и не оставил в конце ничего, кроме памяти о нескольких драгоценных моментах, которыми он наслаждался с красивыми женщинами.

Почему Казанова стал символом типа, практически идентичного типу Дона Жуана, только ещё более галантного и очаровательного, остается загадкой. Его заслуги чисто литературны: он был блестящим писателем, но его собратья отказывались в это верить. Ни одно из его многочисленных сочинений, за исключением описания его побега из венецианской тюрьмы Пьомби — в то время самой страшной тюрьмы в мире — не привлекло никакого внимания при его жизни. Он был острым наблюдателем и наделен феноменальной памятью. Почти всё, что он записал на старости лет о важных датах его эпохи были подтверждены из других источников. Но в конце концов он был всего лишь ходячим персонажем на мировой сцене, и его личные приключения, его шарлатанство и магия, его мошеннические лотереи, его мелкие кражи и конфликты с властями, которые преследовали его из одной страны в другую, не более чем можно прочитать в любой сегодняшней газете; в его дни они были ещё более простыми.

Джиакомо Казанова де Сейнгальт

Не менее незначительны и его любовные похождения. Большинство из них связано со сценой. Иногда он берет девственность и гордится ею так же, как индеец берет скальп. Когда ему не хватает денег, он наверстывает упущенное перед пожилыми придворными дамами, но он второсортен во всем, даже как жиголо. Он — сдержанный, красивый мужчина, успешный с женщинами, но не часто с дамами, завоевание которых требует особого мастерства. Возможно, самая смелая его победа — это победа над несколько надутой женой бургомистра Кёльна, которую он соблазняет у генерал-лейтенанта. Это примерно столько же, сколько он получает. Утомленный своей любовной одиссеей, он нашел себе последнее убежище на должности библиотекаря в замке богемского дворянина. Как все мелкие искатели приключений своего времени, мужчины и женщины, в старости он раскаялся и окружил себя ореолом святости. Его последние слова (которые он, вероятно, придумал раньше) были: «Я жил философом и умер христианином».[114]

Глава 12

Назад к природе

Галантный мир, от которого эпоха галантности получила свое название, был миром лордов и леди; но, в конце концов, это был лишь небольшой высший класс, который мог жить такой жизнью и получал от нее удовольствие. Подавляющее большинство не могло позволить себе столь интенсивную и обширную любовную жизнь. Многоженство дорого обходится, и люди не были готовы опуститься до всеобщей распущенности. Таким образом, сексуальная распущенность имущих классов неизбежно пробуждала если не зависть, то негодование тех, кто был беднее их самих.

Разжигатели этого негодования отнюдь не были ханжами. Философы и писатели, породившие Просвещение, борьбу против существующего правового и социального порядка, не были святыми, живущими согласно догматам своей веры. Они были слишком тесно связаны с правящим классом и материально слишком зависимы от него. Они жили за счет крошек, падавших со столов богачей, за счет щедрот князей и знати. Большинству из них приходилось довольствоваться скудными пенсиями, но некоторые получали княжеские уделы, что позволяло им жить наравне с великими лордами и содержать дорогих любовниц. Пожилые знатные дамы были особенно щедрыми покровительницами, не всегда на чисто платонической основе.

Условия такого рода не рассчитаны на то, чтобы превратить интеллектуалов в подрывников; и ведущие революционеры от просвещения не были таковыми по темпераменту. Они верили, что образование, убеждение, литературная пропаганда — одним словом, Просвещение — будут достаточно сильны, чтобы добиться мирного устранения общественных скандалов и перестроить структуру общества. До определенного момента они тоже были успешными. Еще до Великой революции разразилась буря, многое изменилось в Европе; сама Франция стала более «буржуазной». Приверженцы просвещения включали в себя многих молодых дворян, которые принимали активное участие в начале революции в проведении социальных и сексуальных реформ, пропагандируемых мастерами.

Тем не менее, Просвещение не смогло достичь своей великой цели установления, без силы, Единой морали для всех. Мораль — или ее отсутствие — доблестного мира была исключительно классовой моралью. Правящие классы никогда не пытались навязать свою мораль другим классам — это означало бы отказ от своих привилегий; напротив, они изо всех сил старались сохранить мораль низших классов незапятнанной. XVIII век, как и любой более ранний век, был так же богат декретами и законами против порока, разврата, распущенности в браке, сексуальных излишеств, изнасилований, совращения молодых людей и извращений, но высшие классы не обязаны были им подчиняться.

Падшая женщина

Конечно, в сексуальной жизни не было абсолютных классовых различий, ибо секс преодолевает все барьеры. Именно пограничные инциденты разжигали рвение и воображение буржуазных моралистов. Они не возражали, если крупные лорды иногда брали себе любовниц из низших классов; это было бы слишком опасно, и в любом случае женщины такого рода были слишком развращены, чтобы заслужить сострадание буржуазного общества. Но было много других пограничных случаев, которые заслуживают более пристального изучения. Любые romans de mœurs[115], которые имеют дело с подобными случаями, все построены примерно по той же схеме: галантный мужчина происходит из лучшего социального класса, чем его любовница; он соблазнитель, она жертва, которую он с легкостью соблазняет. Кроме того, она сопротивляется искушению, и история тогда заканчивается счастливо. Она, конечно, не всегда ангел невинности, но мужчина — главный виновник. Он — мефистофельский элемент, в который вошел сексуальный дьявол. Такое распределение ответственности является новым. Раньше вся вина, когда это вообще было возможно, сваливалась на женщину. На протяжении веков искусительницей была Ева, теперь искусителем стал Адам.

Странно, что буржуазная литература превратила женщину в жертвенного агнца в эпоху, когда женщины играли доминирующую роль в общественной жизни правящих классов. И все же ее всегда изображают слабой стороной, страдалицей, достойной жалости, расплачивающейся за свой грех социальным изгнанием, заключением и даже смертью, в то время как мужчины убегают и обычно избегают должного наказания.

Тема падшей женщины — один из основных мотивов мировой литературы; она встречается везде, где придается значение девичьей чистоте до брака. Теперь, однако, эта тема рассматривалась с особой социальной точки зрения. Это было уже не то же самое, даже с точки зрения мужчины. Испанский Дон Жуан соблазнял женщин всех сословий, и для него все они были одинаковыми — объектами ночи любви. Дон Жуаны XVIII века, по крайней мере в литературе, делали особый набор невинных девушек из низших классов, отсюда и трагедия. Если бы соблазнённые ими девушки принадлежали к тому же классу, что и они сами, конец истории тоже был бы иным: хрупкая красавица приняла бы постриг или ушла бы в монастырь для благородных дам, вместо того, чтобы несчастно кончить жизнь в борделе или быть высланной на гибель в джунгли.

Человеком, создавшим этот новый социологический тип романа о женщинах, был католический священник аббат Прево д'Эксиль. Когда в 1731 году он опубликовал свою Histoire du Chevalier des Grieux et de Manon Lescaut ("История кавалера де Грие и Манон Леско"), у него уже была за плечами авантюрная жизнь, проведенная в качестве монаха и солдата. Он бежал из своего дома и поселился в Англии, где классовые различия были ещё более заметны, чем во Франции.

Более поздний мир поставил Манон Леско на первое место в эротической литературе; современники, однако, предпочли другой роман морали, «Памела» Сэмюэля Ричардсона, или «Вознагражденная добродетель» (1740). Это была история служанки — удивительно образованной и необычайно бегло владеющей своим пером, ибо вся книга написана в виде писем добродетельной героини, которая, в отличие от многих ей подобных, сопротивляется всем искушениям. В качестве названия сама книга показывает, что добродетель находит свою награду; Памела становится законной женой молодого графа, который не смог завоевать ее на других условиях. Памела была самым успешным романом века. Аббат Прево перевел ее на французский язык, и она была так же хорошо принята на континенте, как и в Англии. Вольтер подготовил ее для сцены, Гольдони поставил на ее основе сразу две пьесы, а тринадцать других авторов вывели на сцену Памелу.

Ричардсон сначала поспешно написал продолжение, показав Памелу в ее возвышенном положении; затем другой роман, "История Клариссы Харлоу", изображающий ужасную судьбу девушки, которая позволяет себя соблазнить и, следовательно, изгнана ее семьей. Руссо, Геллерт, Лессинг и даже Гете черпали вдохновение в "Клариссе".

Простые повторы и вариации на литературную тему падшей женщины не могли достичь поставленной цели. Романсы и драмы такого рода, какими бы высокими ни были их литературные качества, никогда не оказывали большого морального воздействия на публику. Люди читают их или видят, что таким образом проведя несколько часов в аду порока, они выходят невредимыми. Тот, кто хочет повлиять на сексуальную мораль своего возраста, должен прийти к этому; он должен ясно сказать, какие позитивные реформы он имеет в виду.

В этот момент мнения разделились. Английским пуританам нечего было противопоставить распущенности королевского двора, кроме самой суетной мещанской морали: жены должны были подчиняться своим мужьям и заниматься домашним хозяйством и детьми; девушки должны были сидеть дома, вязать крючком, и скромно и послушно ждать, пока отец не выдаст их замуж. Даже оценка хорошей кухни считалась неприличной. Таковы были советы, данные моралистами английским отцам семей, и женщины среднего класса обычно обучались соответствующим образом. «К 1750 году, — пишет английский социолог, — женщины находились на самой низкой точке деградации, которая была достигнута за столетия; они были бесполезны, они были необразованны, они были неестественны, их мораль была ложной, их скромность была фальшивой.[116]

На континенте, в Берлине Фридриха, в Вене Марии-Терезии, даже в Париже, все было не очень по-другому. Близко под стенами замков и парков, в которых дворцовое общество развлекалось, сами же красивые женщины обнажали свои прелести, жили в благоустроенных буржуазных семьях, где царило строгое патриархальное правление, где почти все дозволялось мужчине и ничего женщине, где дочь, допустившая «промах», была безжалостно выбрасываема на улицу. С одной стороны была семья, с другой — проституция, на которую смотрели неодобрительно, но подмигивали и набирали своих клиентов в основном из числа уважаемых отцов семейств. Промежуточная стадия не допускалась.

Секс-мораль Руссо

Жан-Жак Руссо предпринял смелое предприятие — заменить жестокое, устаревшее семейное право буржуазного общества новым, более либеральным законом о сексе. Его основные идеи были просты — слишком просты, как сказали бы его критики. Это устроение природы, что любовь должна объединить людей, и что два человека, которые любят друг друга, должны жить вместе и создать семью. Но общественный порядок, основанный на собственности, не допускает этого чистого, невинного человеческого сожительства. Имущественные интересы противопоставляются естественным узам любви, а брак коммерциализируется и развращается. Природа, однако, бунтует. Последствия — супружеские измены и распад семьи. Семья не может быть укреплена принуждением извне, но только путем возвращения брака на его естественную основу, свободный и беспрепятственный союз людей, которые любят друг друга.

«Возвращение к природе» Руссо, однако, вовсе не означает свободную любовь в смысле кратковременного общения, растворяемого любым партнером по желанию. Он считал моногамию наиболее подходящей формой для человеческой природы. Уроженец Женевы, выросший в мире кальвинизма, он применил учение Кальвина о предопределении и к любовной жизни. Мужчины и женщины, которые предназначены друг для друга, в конце концов найдут друг друга, и как только они найдут друг друга, они больше не расстанутся. Это воля Бога и природы, и воля нравственного закона, который есть не что иное, как неиспорченный закон природы; это также воля разума, которая не может иметь никакой другой цели, кроме человеческого счастья.

По моде того времени, Руссо изложил свои идеи о любви и браке в романе в форме письем; Юлия, «новая Элоиза» была замужем против ее воли. Она любила другого мужчину. Ее муж, довольно простой, но добросердечный человек, был настолько неосторожен, что пригласил бывшего любовника к себе в дом, с неизбежным результатом. Двое влюбленных терпят страшные духовные муки, но природа сильнее условностей. Когда сердце женщины уже созрело для прелюбодеяния, происходит несчастье — к счастью для господствующей морали — которое спасает ее от этого позора; ее ребенок падает в воду во время семейного пикника; Юлия спасает его от утопления, но при этом теряет свою жизнь.

Эта простая история, гораздо менее драматичная, чем история первой Элоизы, любовницы Абеляра, рассказана с сентиментальностью, почти невыносимой для современного вкуса. Все заинтересованные лица источают благородство — и все же происходит катастрофа. Зачем? Потому что социальные институты несовершенны. В этой работе, однако, Руссо всё ещё воздерживается от высказывания чего-либо, что могло бы оскорбить правящие классы. Он не призывает ни к уничтожению частной собственности, хотя и считает ее корнем всех зол, ни к разводу, а тем более к праву на прелюбодеяние, которое он осуждает так же сурово, как и Церковь. «Если есть что реформировать в общественной морали, — пишет он в предисловии к "Новой Элоизе", — то надо начинать с внутренней морали, а она целиком зависит от отцов и матерей.»

Другими словами, чтобы реформировать институты, нужно сначала изменить человека, и это должно быть сделано через образование. Однако когда год спустя, в 1762 году, появился его великий образовательный роман «Эмиль», Руссо был вынужден признать, что невозможно изменить человека, сохранив при этом существующие институты. Поскольку его образовательная реформа включала секуляризацию, он был внесен в список еретиков. Ради безопасности он издал свою книгу в Амстердаме, где не было никакой цензуры. Он был осужден Сорбонной, и Верховный суд французской судебной системы, Parlement, приказал сжечь его. Сам Руссо избежал ареста только поспешным бегством. Даже в своем швейцарском доме и в либеральной Голландии он был противоречивой фигурой.

Приличное общество, возможно, было бы менее восторженно по поводу «Новой Элоизы», если бы больше знало об авторе. На самом деле Руссо не был идеальным человеком, чтобы дать миру новый секс-код. Мало того, что он много лет вел неустроенное, бродячее существование, во многом похожее на то, что вел его современник Казанова, но, что гораздо важнее, его собственная сексуальная жизнь была совершенно извращена. К концу своей жизни он описал это на бумаге с небывалой точностью. Таким образом, его «исповедь» и «грезы о Променере» относятся к числу наиболее интересных произведений секс-литературы.

Руссо страдал от тяжелого комплекса мать — сын — Эдипова комплекса, по фрейдистской терминологии. «Многие люди во сне видели себя в объятиях матери», — говорит Софокл в своем «Эдипе тиранне».[117] Руссо никогда не знал своей матери; она умерла в родах, через несколько дней после родов. Он скучал по ней; всю свою жизнь он искал «мать», заменитель материнской заботы, нежных объятий, которых ему не хватало в детстве. Он вырос в мире людей. Его отец, женевский часовщик, мало беспокоился о нем и оставил его дяде, который поселил его с пастором. Старая дева по имени мадемуазель Ламберсье вела хозяйство священника, и Жан-Жак был оставлен на ее попечение. Женщина, наконец-то мать! Мальчик забрался к ней в постель и вел себя так свободно, как будто она действительно была его матерью. Он получал удовольствие всякий раз, когда она прикасалась к нему, даже когда это было для того, чтобы дать ему пощечину. Его поведение по отношению к высокочтимой даме вызвало скандал. Пастор отослал его, как ребёнка невежливого и, по-видимому, неисправимого.

Теперь Жан-Жак начал существование плутовское. Он вырос красивым юношей и, конечно, мог бы иметь много любовниц, но они его не привлекали. Он удовлетворял свои сексуальные желания онанизмом, всегда представляя себе невинную мадемуазель Ламберсье. Он оставался онанистом всю свою жизнь; общение с женщинами, которые обычно были пожилыми, было для него действительно только прерыванием видений его эротической душевной жизни. Когда ему был двадцать один год, тридцатипятилетняя женщина, г-жа де Варенс, посвятила его в тайны гетеросексуальной любви. В своих признаниях он описывает это, свое первое нормальное объятие, как одно из самых отвратительных своих переживаний: «я чувствовал себя так, как будто совершил инцест»; г-жа де Варенс стала его любовницей или, скорее, она сделала его своим фаворитом и сохранила его; но для него она никогда не была больше, чем его maman. Второй партнер, г-жа де Ларнаж, была того же типа, опять же женщина намного старше его, которая пала на него и затащила в свою постель. На этот раз, однако, он получил больше удовольствия от объятий.

Когда в течение короткого времени он работал секретарем французского посла в Венеции, он совершил несколько экскурсий в низменные злачные места, главным образом из любопытства и потому, что это было необходимо; любой посетитель города Дожей должен был отдать дань всемирно известным венецианским куртизанкам. Но Руссо явно не был создан для таких приключений. Первая куртизанка, к которой друзья направили его неохотно ступающие ноги, гордая Падоана, оставила его совершенно равнодушным. Он скорее убежал бы, не пользуясь ее благосклонностью, хотя бы из страха заразиться. Только когда она отказалась принять от него дукат, ничего не дав взамен, он предложил ей свое мужское достоинство, но сразу же пошел к врачу на обследование и бегал совершенно обезумевший в течение трех недель, пока не стало ясно, что с ним ничего не случилось.

Его второе приключение с красотками Венеции закончилось ещё более печально. Эта дама, Зульетта с горячей кровью, ещё больше привлекала его, но когда она разделась, он с ужасом увидел, что у одной из ее грудей нет соска. Пока он корпел над этим феноменом, Зульетта пришла в ярость и отпустила его с соответствующими словами: Lascia le donne e studia la matematica — "оставьте женщин и изучайте математику", к большому своему смущению, Руссо не последовал этому совету. Он позволил двум своим друзьям, барону Гримму и капеллану герцога Кобург-Готского, завести его в самые грязные места Парижской проституции, визит к которым закончился страшным похмельем. Он испытал свою удачу в высшем обществе. Галантная хозяйка замка Монморанси, г-жа Д'Эпине, оказавшая ему гостеприимство, тоже была очень любезна, но оказалась слишком худой для него. Его дружба с ее невесткой, графиней Д'Гудето, также оставалась платоническим флиртом. Он знал, что эта блестящая дама не была сторонницей супружеской верности; она была любовницей маркиза — поэта. Но ее лицо было обезображено оспенными шрамами, а фигура — слишком стройной на его вкус. Жан-Жак любил полногрудых, крепких женщин — это было частью его программы «назад к природе».

Детские дома и детоубийство

Единственной женщиной, которая поддерживала его интерес в течение многих десятилетий, хотя он никогда не любил ее по-настоящему, была маленькая парижская прачка Тереза Ле Вассер, милая, но совершенно неважная малышка, которая даже не получала прибыли от их флирта. Она вела для него хозяйство и постепенно приводила в дом всех своих родственников (Жан-Жак Руссо был не единственный великий человек, который пострадал таким образом). Как только он узнал ее, он сказал ей, что он никогда не оставит ее, но не женится на ней, и он сдержал свое слово по обоим пунктам. Она так и не стала его законной женой, хотя в конце своей жизни он провел с ней домашнюю церемонию бракосочетания, свидетелями которой были его друзья.[118]

Его отвращение к регистраторам и церковным бракам может быть объяснено его философскими взглядами, что любовь — это частное дело, которое не касается никакой власти. Но Руссо применил этот принцип и другим способом, который мир воспринял очень болезненно. Тереза Ле Вассер родила ему пятерых детей, и все пятеро, по его приказу и против воли матери, были отданы в приют для подкидышей, причем отец даже не видел их.

Руссо пишет в своих признаниях, что у него не было никаких угрызений совести в этом, потому что это было самое лучшее для детей: «я считал себя гражданином и отцом, и я считал себя членом Республики Платона». Достаточно легко обвинить его в нарушении его собственного учения, потому что его моральные и сексуальные доктрины полностью отличались от тех, которые были у Платона в коллективном состоянии будущего. На самом деле, однако, поведение Руссо не было чем-то исключительным в то время для человека его положения и в его неустойчивых экономических обстоятельствах, и уж конечно, не случайно ни его друзья, ни многочисленные враги не имели ничего против этого.

Практика оставлять новорожденных детей, как законных, так и незаконных, вне приютов для подкидышей стала очень распространенной во Франции в XVIII веке. У нас есть точные данные об этом. По словам Буффона, число детей, оставленных в течение года в парижских приютах, выросло с 3233 в 1745 году до 5604 в 1766 году. В 1772 году в Париже родилось 18 713 детей, а 7 676 остались в приютах. Даже если (как показывает полицейский отчет) около 2000 детей прибыли из сельских районов, где не было приютов для подкидышей, все же остается поистине удивительным, что примерно одна треть всех детей, родившихся в Париже, были покинуты их родителями и предоставлены заботам общественной благотворительности.[119]

Процедура была сделана необычайно легкой для родителей. Младенец был помещен на осмотр, в поворотный ящик у двери приюта для подкидышей, и сразу же был принят; именно така акушерка поступила с детьми Жан-Жака Руссо. Но также можно было открыто передать ребенка, и никто не спрашивал имён родителей. Родители, которые были довольно черствыми или чрезмерно нервными, всё ещё следовали варварскому обычаю Средневековья и выставляли своих детей, часто в сильный холод, перед церковными дверями и больницами, где они иногда умирали, прежде чем кто-либо обращал на них внимание. Энциклопедист д'Аламбер был подкидышем, которого, к счастью, подобрали живым перед порталом Нотр-Дам.

Приюты для подкидышей не были специально французским учреждением. Они существовали в древности, а в Средние века были распространены по всей Европе. В северных странах, однако, они вскоре приняли на себя характеристики детских домов, и больше внимания было уделено формальностям. С другой стороны, в латинских странах приют для подкидышей сохранил свой первоначальный характер вплоть до наших дней — это место, где родители, не способные или не желающие воспитывать своих новорожденных детей, могут оставить их без каких-либо имен и не подвергнуться никакому юридическому наказанию. Помимо чисто благотворительных мотивов, теперь существовали соображения демографической политики, которые делали государство чрезвычайно либеральным в этом отношении.

В XVIII веке, как и в XVII, государства изо всех сил старались увеличить свое население и не хотели, чтобы будущие солдаты ускользали от них.

Нет нужды говорить, что методы, с помощью которых бедные или бессовестные родители избавлялись от своих детей во времена Руссо, нарушают моральные каноны сегодняшнего дня и что даже тогдашние приемы уже не рассматривались бы как решение проблемы социальной или демографической. Для своего возраста, однако, они, несомненно, были благом и предотвратили многие худшие последствия морали того времени.

В легкомысленной Франции Людовика XV и даже в последние десятилетия перед Французской революцией мы почти никогда не слышим о детоубийстве или самоубийстве незамужних матерей, выбирающих этот путь спасения от своего «позора». Немецкая литература того же возраста, с другой стороны, полна этих тем. Друг детства Гете, прибалтийский немецкий поэт Ленц, рассматривает эту проблему в двух своих пьесах, Der Hofmeister (1774) и Die Soldaten (1776). Сам Гете считал эту тему настолько важной, что заставил Фауста вращаться вокруг неё. Судьба Гретхен не была плодом воображения поэта. Это была острая и животрепещущая проблема, над которой ломали голову педагоги и врачи, не находя практического решения. Попытки ввести французскую систему были предприняты в Гессене и Дании, но встретили противодействие. Их оппоненты говорили, что они ставят на первое место моральную распущенность. Так что осталась только старая максима: «соблазняй не бедных девушек, а наказывай соблазнителя» — и это не помогло.

Во Франции, как раз перед тем, как опустился занавес, поднялся великий сатирик, который в последний раз показал лордам старого режима их истинные лица. Пьер-Огюст Карон, более известный в литературе под именем Бомарше, был ещё менее приспособлен, чем Руссо, своим собственным примером предписывать кодексы морали миру. Он был авантюристом большого масштаба, и до того, как он написал Le Mariage de Figaro ("Женитьба Фигаро"), у него была за плечами жизнь с разнообразным опытом, который включал в себя ряд деликатных дел с женщинами. Однако он вложил столько остроумия и изящества в свою критику общества, что даже его жертвы слушали и смеялись. Его главным упреком в адрес великих лордов была их привычка соблазнять бедных девушек на службе. Дело было не только в том, что они претендовали на jus primae noctis (право первой ночи), прерогативу лишать девственности невесту — Лопе де Вега осудил это оскорбление на испанской сцене двумя столетиями ранее, и вероятно, что немногие помещики во Франции всё ещё практиковали его — но, что ещё хуже, если их взгляд падал на хорошенькую горничную, они вообще запрещали ей выходить замуж.

Любовная сцена.

Рисунок из сатирической брошюры

Джеймса Гиллрея о морали при английском дворе

Бомарше проиллюстрировал эту форму половой тирании через историю пресыщенного графа Альмавивы, хитрой горничной Сюзанны и находчивого камердинера — цирюльника Фигаро. Из осторожности он перенес действие в воображаемую Севилью, которая, однако, имела поразительное сходство с Парижем времён Марии-Антуанетты. Естественно, добродетель восторжествовала, а вместе с ней и tiers etat[120] — миллионы простых мужчин и женщин, которые не хотят ничего лучшего, как пережениться между собой и быть оставленными в покое дворянством. Из множества пьес, написанных в XVIII веке на тему соблазнения и невинности, Le Mariage de Figaro («Женитьба Фигаро»), пожалуй, в сущности наименее правдива, особенно когда вспомнишь, кто был её автором. И все же он попал в цель: никогда ещё важные господа в партере не слышали так много острых истин, обращенных к ним со сцены. Тем не менее, они всё ещё чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы принять все это как шутку и поаплодировать.

Антифеминистская революция

Через пять лет после первого выступления Фигаро шутка превратилась в серьезное обличение. Все феодальные права были отменены, по крайней мере на бумаге, одним росчерком пера. Никогда больше Альмавива не будет иметь права препятствовать своим слугам жениться, если они захотят. Им больше не придется платить ему за брак, когда они оставят службу. Но это было, на данный момент, единственное, что изменилось в сексуальной жизни.

Трансформация произошла не так внезапно, как в революциях, которые следуют за проигранными войнами. Трон всё ещё стоял, дворяне всё ещё сидели в своих кабинетах и замках. Лишь несколько очень робких душ уехали за границу и благополучно спрятали свои деньги за пределами страны; подавляющее большинство было убеждено, что штурм Бастилии был всего лишь мятежом, а не восстанием. Общественная жизнь действительно стала более спокойной; первый зимний сезон после исторического четырнадцатого июля был менее блестящим, чем обычно. «Париж — это ночной колпак, — писала графиня де Сенефф в феврале 1790 года. — Никаких яиц. Все останавливаются дома. Они даже решили больше не давать концертов».[121] Другие современные сообщения показывают, что веселая леди немного преувеличивала. Оставалось ещё много праздников и развлечений. Салоны, оперы и комедии шли своим чередом.

Джентльмены со вкусом носили длинные жилеты и бриджи до колен и веселились над горсткой молодых людей, которые осмеливались появляться в хорошем обществе, одетые по английской моде в короткие жилеты и длинные брюки. Однако это безумие моды, предвестник новой эры в мужском платье, появилось ещё до революции. Пионеры назывались sans-culottes (санкюлоты), что означает не «без штанов», а «без бриджей до колен». Оно вскоре это стало уничижительным термином для уличных революционеров.[122]

У мужчин, которые были склонны искоренять древний режим, корни и ветви, были более срочные дела, чем беспокоиться о сексуальной реформе. Многие из них даже не думали о плотском. Цели Великой Французской революции, как и любой революции, были высоконравственными. Добродетель была его высшим благом. Феодальное общество было воплощением порока. Когда она будет ликвидирована, добродетель вернется автоматически, поскольку человечество по своей природе добродетельно, как учил их Жан-Жак Руссо.

Добродетель — это любовь к своей стране, любовь к ближнему, уважение молодых к старым, детей к своим родителям. Что касается отношений между мужчиной и женщиной, положение не так однозначно. Для многих добрых революционеров понятие добродетели мало отличалось от понятия добродетели древних romans de mœurs. Распутство и прелюбодеяние были симптомами социальной коррупции; они принадлежали старому режиму, и в новом социальном порядке для них не должно было быть места. По той же причине, однако, не следует делать слишком много уступок женщинам. Правда, с 14 июля многие прекрасные дамы маршировали вместе с мужчинами и доказали свою верность революции. Однако не следует забывать, что женщины были обожествлены при старом режиме. Уже одно это делало их подозрительными.

Таким образом, революция априори была антифеминистской. В этом она следовала принципам Руссо, который был против того, чтобы женщины занимали любое место в общественной жизни. Первые манифесты революции почти не упоминают женщин. Droits de i'Homme et du citoyen, провозглашенные Учредительным собранием через три недели после штурма Бастилии, иногда переводятся как «права человека и гражданина», но более точным переводом было бы «права мужчин и граждан», поскольку женщины были исключены из большинства политических прав. Они не имели ни активного, ни пассивного избирательного права и не могли занимать никаких высоких постов. Женщины из народа, которые заполняли галереи народных собраний, парламента и судов и делали себя заметными с помощью их насильственные прерывания рассматривались политиками только как нежеланные зрители. В Национальном собрании были расклеены специальные плакаты, призывающие женщин в галерее молчать.

Тем не менее, бурная и аморфная масса трико породила одну из первых политических женских ассоциаций. Чтобы легче завоевать мужское ухо, они называли себя Societe Fraternelle des deux Sex (Братское общество двух полов). Ее основательницей была провинциальная актриса, и в ней было что-то от мелодрамы. Члены общества бегали в мужских длинных штанах; многие из них, чтобы показать свой боевой дух, засовывали пистолеты за пояс. Их поведение в ходе политических демонстраций также было крайне радикальным. Мужчины революции, однако, не доверяли этим уличным амазонкам, особенно когда они видели, что женщины высших и средних классов, которые пытались принять участие в политике, все больше становились главной движущей силой и инструментом реакции. Мадам Ролан, республиканка Римской марки, была связана с жирондистами, партией правых. Шарлотта Корде, тоже поначалу восторженная революционерка, убила Марата, президента Якобинского клуба, чтобы отомстить за его нападки на жирондистов. Обе женщины закончили свою жизнь на гильотине в 1793 году.

Примерно в то же время эта судьба постигла и Олимпию де Гуж, писательницу, которая отстаивала равные права для женщин в самом начале революции. Она разработала Декларацию прав женщин, основанную на Декларации Прав Человека мужчин, но это не нашло во Франции должного отклика. Однако ее идеи оказали влияние на движение За права женщин в Англии. В 1792 году Мэри Уолстонкрафт, духовная предшественница английской суфражистки, опубликовала подрывную книгу, защищающую права женщин. В том же году бургомистр Кенигсберга Теодор Готлиб фон Гиппель, друг Канта, написал трактат о положении женщин в буржуазном обществе. Он не зашел так далеко, как защитники прав женщин в Западной Европе, но это было начало. Это правда, что эти начинания никогда не приводили к какому-либо ощутимому результату, после того, как политический феминизм был пресечен в зародыше в 1793 году запретом Парижского женского клуба.[123]

Закон О гражданском браке и разводе

Тем не менее французская революция проделала ощутимую работу и в области сексуального законодательства. Гражданский брак до регистрации был сначала сделан добровольным, затем 20 сентября 1792 года он стал единственной юридически действительной формой брака. В то же время, развод был узаконен. Требование развода не было лозунгом революции. Он пришел из крепостей древнего режима, где, во всяком случае, брак не воспринимался слишком серьезно. Первым человеком, поднявшим этот вопрос — ещё в 1789 году — и решительно выступившим за развод, был герцог Орлеанский. Буржуазные члены революционного парламента проявили к этому вопросу лишь очень слабый интерес, и потребовались долгие дебаты, прежде чем большинство, выступавшее за принцип развода, могло быть возбуждено.

Тогда, однако, Франция сразу же вышла далеко за пределы протестантских стран, в которых право на развод существовало со времен Реформации, но на практике его было очень трудно осуществить. В Англии, в частности, развод стал абсолютной привилегией богатых, поскольку каждый случай должен был быть санкционирован парламентом, долгой и дорогостоящей процедурой, и только прелюбодеяние и импотенция признавались основанием для развода. Новое французское законодательство облегчило жизнь супружеским парам, которые не хотели продолжать жить вместе. Им нужно было только подать совместное заявление о том, что они хотят расторгнуть свой брак; они даже не должны были сообщать властям свои причины.

Пессимисты предсказывали регулярную эпидемию разводов, но ничего подобного не происходило. За первые пятнадцать месяцев нового устроения в Париже было зарегистрировано всего 6000 разводов. Париж тогда насчитывал 700 000 жителей и более 100.000 супружеских пар, понятно, что только небольшая часть населения воспользовалась правом на развод. Очевидно, их удерживала не только традиция. Убежденные революционеры не хотели приобретать репутацию распутников. Даже если брак и был, по словам Шометта, Генерального прокурора Парижа, «больше не ярмом и не цепью», все же правительство придавало ещё большее значение, чем его предшественники, поддержанию брачных отношений между своими гражданами. Одним из новых национальных праздников стал праздник супружеских пар. Семья должна была стать основой нового государства, и всякий, кто считал необходимым развестись, должен был как можно скорее жениться вновь, ибо вожди революционной Франции ещё больше, чем государственные деятели старого режима, стремились к быстрому росту населения.

Рождение и воспитание детей считались патриотическим долгом, особенно когда становилось ясно, что республике придется защищаться от внешних врагов. Женщины маршировали по улицам Парижа со знаменами с надписью: Citoyennes, Donnez des Enfants a la Patrie. Leur Bonheur est Assure ("Граждане, дайте детям свою страну; их счастье гарантировано"). Будущее детей, конечно, не было таким уверенным и беззаботным, как обещали знамена, но надо признать, что и в этом отношении революционные правительства сделали больше, чем их предшественники. Система подкидышей была реформирована и поставлена на лучшую социальную основу. Родители, которые не могли сами воспитывать своих детей, могли поручить их службе помощи детям, где они воспитывались и получали образование за государственный счет, не будучи окончательно разлученными со своими родителями. После этой реформы число анонимных случаев подбрасывания детей существенно сократилось. В Париже эта цифра во время Революции составляла всего 4000 человек в год, что вдвое меньше, чем двадцать лет назад при старом режиме, когда город был значительно меньше.

Действительно, было много злоупотреблений и сомнительных нововведений, которые можно было противопоставить этим реформам. Изобретательные бизнесмены делали капитал из государственной брачной политике. — В Париже Лиардо основал первое брачное агентство под названием bureau de confiance, объединив его с пансионом для дочерей брачного возраста. Предприятие процветало настолько хорошо, что Лиардо вскоре добавил двухнедельный бюллетень под названием Indicateur des Manages. Само агентство постепенно превратилось в увеселительный курорт; иные клиенты танцевали и играли в азартные игры, а другие могли заводить знакомства с женщинами без каких-либо серьезных мыслей о браке. Идея г-на Лиардо, однако, была подхвачена и из нее развилась процветающая деловая ветвь сексуальной жизни.

Прейскурант на проституток

Как и во все революционные периоды, рынок продажной любви процветал. Поскольку пропаганда и пресса теперь были свободны от ограничений во Франции, мир — и потомство — узнали много нового о рассматриваемых институтах. В первую годовщину 14 июля в Париже был опубликован прейскурант, в несколько партий, борделей, maisons de rendezvous и женщин, работающих за свой счет; она называлась «Tarif des filles du Palais-Royal, lieux circonvoisins et autres quartiers de Paris, avec leurs noms et demeures» (Тариф девушек Пале-Рояля, соседних районов и других частей Парижа с их именами и адресами). Автор в своем предисловии утверждал, что оказывает патриотическую услугу, предоставляя таким образом информацию бесчисленным посетителям, которые приезжали в Париж на национальный праздник, и кроме того, «каждый день привлекались сюда любовью к свободе».

Что бы редактор ни подразумевал под словом «свобода», список был длинным и заманчивым. Визит к г-же Дюперон и ее четырем барышням стоил, как мы узнаем, двадцать пять ливров (в то время столько же золотых франков), тогда как в Викторине или Пейзане любовь можно было купить за шесть ливров и бокал пунша. Одна особенно известная дама, «Вакханка», имела градуированный тариф: шесть ливров для молодых джентльменов и двенадцать для старших. Были, конечно, и галантные дамы с особыми светскими качествами и собственными роскошными апартаментами, и другие, готовые присматривать и развлекать туриста в течение всего его пребывания в Париже. Одна из комедий Коцебу построена вокруг одного из них.[124]

Полиция предоставляла галантности некоторую свободу передвижения, но новые люди, сидевшие теперь в парламенте, были более суровы. Уже в июле 1791 года Учредительное собрание установило, что проститутки, чье поведение угрожало общественному порядку или оскорбляло нравственность могут быть арестованы. Два года спустя якобинцы в парижском городском парламенте приступили к великому очищению. Однажды днем в июле 1793 года Пале-Рояль, центр полусвета, был внезапно оцеплен. Женщины и их гости опасались худшего, но полиция лишь тщательно изучала политические записи жриц Венеры. Однако несколько месяцев спустя этот вопрос был поднят уже всерьёз. Добродетельный и энергичный Шометт сам взял на себя ответственность за чистку, и тротуары Парижа были очищены от всех грешников именно в тот момент, когда террор был в самом разгаре, при Робеспьере. Но женщины пережили Робеспьера. Едва он ушел, как они вернулись в свои обычные места, и начался один из самых экстравагантных периодов, которые когда-либо видел Париж.

Глава 13

Упоение властью

Великая Французская революция была усмирена женщиной, причем испанкой. Это был акт женской мести за обиды, причинённые ей и её сестрам. Этот процесс имел определенную логику: революция была восстанием мужчин против режима и формы общества, в котором всё вращалось вокруг женщин и во время которого женщины правили не только мужчинами, но и самыми большими территориями Европы. Там, где, как в Австрии и России, они сами сидели на тронах, как законно установленные правители, они, возможно, были достаточно хороши; но во Франции, где женщины были лишены трона и осуществляли свое влияние из спален, их влияние на страну было фатальным, независимо от того, пользовались ли они им, как Помпадур и Дюбарри, в качестве любовниц, или как законно замужние королевы, как Мария-Антуанетта. Такой режим больше не мог продолжаться. В 1789 году это почувствовали многие, кто не был ни прирожденным женоненавистником, ни желанием видеть измененную форму государства, а тем более социальную революцию.

Революция оправдала эти ожидания. Женщины были изгнаны из своих мест силы. За пять лет они потеряли все, что приобрели за предыдущие два столетия. Единственным равным правом, которое они имели, было право погибнуть на эшафоте. Большинство женщин, которых постигла эта участь, приняли свой жребий; многие встречались со своими судьями более отважно и мужественно, чем мужчины. Одна, однако, полагала, что это был неправильный путь; дело было не в том, чтобы умереть благородно, а в том, чтобы избавиться от палача. Поэтому она связала себя с одним из самых злых, кровожадных и беспринципных террористов, практикующих во Франции, бывшим учеником Тальена.

Нотр-Дам де Термидор

Женщина, которая решилась на это отчаянное средство, когда нож гильотины уже был у ее горла, была двадцатилетней маркизой. Ее девичья фамилия была Хуана Мария Игнация Терезия Кабаррус; ее отец был богатым банкиром из Мадрида, родом из северной части Пиренеев, но приобрел испанское гражданство и был возведён в графское достоинство Карлосом III для услуг по манипулированию валютой. Терезия приехала в Париж со своей матерью, чтобы изучить манеры куртуазного общества в последние годы ancieti regime.[125] В пятнадцать лет она вышла замуж за французского маркиза Девена де Фонтене, такого же богатого, как и её отец, и столь же недавно получившего титул. Молодой маркиз не был ни Адонисом, ни образцовым мужем. Он был неверен своей жене, а она ему, но ни один из них не держал зла на другого, и брак оставался бы совершенно успешным, если бы не штурм Бастилии.

Маркиз де Фонтене по-своему братался с народом, взяв в дом продавщицу в качестве любовницы. Терезия кокетничала с революцией и была так воодушевлена событиями в Париже, что открывала свое сердце каждому революционеру. Многие воспользовались щедростью прекрасной испанки. Ее передавали из рук в руки. Она же на самом деле была не совсем безобидна. Она предпочитала мужчин, которые были просто на глазах у общественности и, в общем-то, она была против радикалов. Когда ситуация в Париже начала выходить из-под контроля, она сочла более разумным переехать в Бордо, недалеко от испанской границы, откуда она могла бы укрыться в своем собственном доме, если это будет необходимо. Она развелась с маркизом де Фонтене, который хотел уехать на Мартинику и начать там новую жизнь. Это ее не привлекало. Она ещё не была готова сдаться; она хотела подняться выше. Она предлагала завоевать Париж; и если этого нельзя было добиться с помощью революции, то — выступив против нее.

Еще несколько месяцев она пыталась играть в революционерку в гостиной в Бордо, но время для этого прошло, даже на юге. Однажды она обнаружила, что дверь ее квартиры опечатана и к ней приколот ордер на ее арест. Она попыталась спрятаться, но тщетно, и через несколько дней оказалась под замком.

Тереза Тальен, "гражданка Кабаррюс"

Однако удача была на ее стороне. Комендант Бордо, носивший гордый титул проконсула, был одним из псевдореволюционеров, с которыми она помирилась на более ранней стадии: Жан-Ламбер Тальен. Ей удалось предстать перед ним, и на следующий день она стала его любовницей. Это решило ее дело. «Гражданка Кабаррюс», как теперь называли молодую маркизу, оказалась не только на свободе, но и стала некоронованной королевой Бордо, за которой ухаживали все, а ее покровитель продолжал свою мясницкую работу. Правда, Терезии удалось спасти одного или двух своих друзей от гильотины, но Тальен боялся стать подозреваемым в Париже, если проявит слишком много милосердия. Однажды он арестовал всю публику в Большом театре, привел двести человек в революционный трибунал и с триумфом доложил в Париж: «Я уничтожил гнездо аристократов».[126]

Но даже столь убийственное рвение не помогло ему. В Париже знали, что он ненадежен и связан с женщиной, которая кокетничает с контрреволюционерами. Его вызвали в Париж, чтобы позволить ему оправдаться. Теперь и в Бордо стало слишком жарко для Терезии. Взяв с собой молодого любовника, она тайно пробралась в Париж, где легче всего было уйти в подполье. Однако вскоре ее обнаружили, и ордер на ее арест, подписанный самим Робеспьером, положил конец ее выходкам. Ордер от Робеспьера обычно означал верную смерть. В отчаянии Терезия написала из своей камеры вызывающее письмо Тальену, который сам боролся за свою жизнь и публично отрекся от своей любовницы: «Полицейский только что оставил меня; он пришел сказать мне, что завтра я должна предстать перед судом, а это значит, что я должна буду взойти на эшафот. Это очень отличается от сна, который я видела прошлой ночью: Робеспьера больше не было, и тюрьмы были открыты. Но благодаря вашей трусости во Франции скоро не останется никого, способного превратить эту мечту в реальность».

Слова Терезии потрясли Тальена и побудили его к действиям. Это был его последний шанс. Он всё ещё был членом Конвента. Будет ли он таким завтра, было неясно. Только внезапное нападение на Робеспьера могло спасти его.

Случилось невероятное. Обвинений демагога, столь измазанного кровью и грязью, как Тальен, оказалось достаточно, чтобы свергнуть «неподкупного». Однако все знали, что настоящим автором победы был не Тальен, а Тереза Кабаррюс. Парижское остроумие вскоре нашло для нее почетное прозвище. Робеспьер пал в месяце, известном в новом календаре как Термидор; Терезия получила прозвище Нотр-Дам де Термидор. На самом деле ее обожали как святую. Вереница её приверженцев состояла из jeunesse doree,[127] молодых аристократов и сыночков буржуа, которые накануне тряслись от страха за свою жизнь, а теперь снова оказались на вершине.

Sexa: болезнь

После того как первое опьянение победой прошло, Терезия вышла замуж за своего непостоянного покровителя и теперь стала мадам Тальен. Однако это не внесло никаких изменений в ее личную жизнь. Она предавала своего нового мужа так же часто, как предавала его предшественника, и, вероятно, предаст его преемников. У нее был сильный сексуальный аппетит, и ни один мужчина не мог удовлетворить его полностью. Несомненно, умная и целеустремленная женщина, она не отличалась ни остроумием, ни обаянием. Ее настоящая привлекательность была, очевидно, физической, поскольку все современные сообщения бредят ее необычайной красотой. Многие портреты — ее до сих пор существуют, но трудно сказать, какой она была. Она выглядит по — разному в каждом. На ранних картинах у нее всё ещё есть стереотипная улыбка девицы рококо; позже она становится полной, достойной матроной — «на каждый дюйм королева».

В любом случае, она, несомненно, сама во многом ответственна за эту перемену моды. Мадам Тальен — признанная авторша стиля Директории, в котором женщины превращаются в богинь древности, а мужчины — в фигуры из венецианского карнавала. Женская одежда была уже не сшита, а накинута на плечи, оставляя как можно больше незастегнутой. Когда актриса шла по улицам Парижа с обнаженной грудью, это вызывало сенсацию, но не скандал; светские дамы вели себя не слишком иначе. К псевдоклассическим одеяниям прилагались цветные парики, которые могли бы вызвать зависть у Нерона; у г-жи Ланж было двадцать, а у г-жи Тальен — тридцать, хотя, сидя за портретом, она предпочитала выставлять напоказ свои пышные черные волосы. Поверх парика была водружена невероятно увеличенная жокейская шапочка с козырьком, торчащим вверх, как резная тарелка.

Мадам Тальен во времена Директории

Дамы, следившие за этой модой, были известны как les merveilleuses (замечательные), а merveilleuse des merveilleuses была сама мадам Тальен, которая не пропускала ни одной недели, не находя нового штриха, чтобы украсить себя и своих сестер. Мужской костюм был не менее эксцентричен, но в обратном направлении. Мода требовала от своих поклонников — мужчин обернуться до предела. Летом и зимой они носили галстук, шесть раз обмотанный вокруг горла и просто позволявший появиться носу; также лорноны, нуждались они в них или нет. Прежде всего, однако, они должны были овладеть особым благородным языком, как знак того, что плебейская революция закончилась. Они были так пресыщены, что не могли произнести букву V, и заканчивали каждое предложение словами cest incoyable (это невероятно), ma parole d'honneu! (клянусь честью!) Поэтому они были названы Incroyables (невероятными).

Когда появились эти новинки, парижские газеты писали о новой болезни — сексе. К счастью, это была не новая форма венерической болезни, а всего лишь болезнь моды. Слово «секса» было остроумной аббревиатурой вопроса Qu est-ce que cest que ça?

Каламбур с «сексом» был, однако, оправдан. Директория, переходный период между революцией и диктатурой Наполеона, была отягощена сексуальностью. Это был определенно период женского правления.

Бесспорной королевой была сверхсексуальная мадам Тальен, женщина, освободившая Францию от ужасов революции. Она держала свой двор в доме, который снаружи всё ещё был замаскирован под шале в Руссоистском «естественном» стиле и соответственно назывался La Chaumiére (Соломенная крыша). Внутри, однако, была выставлена вся холодная, классическая помпезность империи. Закадычной подругой Терезии была креолка с Мартиники, Жозефин де ла Ташер (Tascher) де Пажери. Перед отъездом с Мартиники эта дама вышла замуж за виконта де Богарне, который умер под гильотиной в 1794 году. Однако вдова вскоре успокоилась. Список ее любовников был такой же длинный, как и у Терезии, и включал славные имена. Она только что сделала особенно удачный улов: стала любовницей виконта де Барраса, беспринципного аристократа, который во время Революции был ультрарадикальным, но со временем перешел на другую сторону, оттеснил Тальена в сторону и теперь был самым богатым и влиятельным человеком в правительстве.

Терезия недолго оставляла свою подругу во владении этим экзотическим призом. В другие века соперничество такого рода породило бы самые ядовитые сцены ревности, но при Директории все было улажено мирно. Никаких страстей, это не привело бы ни к чему хорошему! — Меняйся, меняйся, деревце! — Мадам Тальен стала мэтрессой Барраса, членом директората и генералиссимусом, даже не потрудившись развестись с мужем.

Жозефина де Богарне, в будущем императрица Франции

Добросердечная, но проницательная Жозефина де Богарне позволила себе получить компенсацию в виде руки молодого генерала от артиллерии, который отличился под командованием Барраса. Его звали Бонапарт (буква «у» до сих пор фигурирует в корсиканской версии фамилии), и он был предназначен для великих дел. В то время, однако, Жозефине, происходившей из высшего парижского общества, стоило некоторых усилий выйти замуж за этого нищего маленького офицера, которому незадолго до этого пришлось просить у мадам Тальен материал для нового мундира. Баррас и Терезия подсластили пилюлю для Жозефины, став свидетелями на ее свадьбе.

Свободная сексуальная мораль, господствовавшая в кругах Chaumiére, проникла и в другие классы общества. Буржуазия потеряла свою внутреннюю устойчивость в условиях революционных лишений, сопровождавшихся беспрецедентной денежной инфляцией. Любовь была товаром, как и любой другой. Первыми ощутили на себе последствия этой недобросовестной конкуренции со стороны жен и дочерей буржуазии проститутки, чей бизнес сильно пострадал, хотя в то время полиция их вообще не беспокоила. Число разводов фантастически возросло, и разведенные мужчины и женщины больше не вступали в повторный брак сразу, как во время революции. Только рост числа незаконных рождений спас Францию от депопуляции.

Испанские мушки

Общество времён Директории[128] было достаточно свободно, чтобы найти место для фигуры, которую мир либо избегал раньше, либо держал под замком — маркиза де Сада, именем которого садизм, самое отвратительное из всех сексуальных извращений, всё ещё называют сегодня. Хотя бывший революционер и аристократ — два качества, высоко ценимые в этом кругу, — злополучный маркиз, по-видимому, никогда не был допущен к Шомьеру; но он находится в другом круге, который развил замечательный способ провести свое время. В 1795 году знаменитый гурман Гримо Де Ла Рейньер основал в Пале-Рояле ресторан-клуб под заманчивым названием Diner des Mystijicateurs (Ужин мистификаторов), члены которого развлекались не только прелестями стола, но и искусством перекраивать чужие мозги более или менее безобидными методами, включая, в частности, любовные зелья.

Лучшего знатока черной магии, чем этот сумасшедший маркиз, найти было невозможно. Он получил диплом садиста четверть века назад. На посещении публичного дома в Марселе, он угостил проституток вином и ликерами, а потом раздавал леденцы, содержащие большую дозу мошек cantharides[129], чрезвычайно опасное средство. Кантариды, которые извлекают из испанской мухи, с давних времен использовались в качестве сексуального стимулятора, особенно для мужчин, и, часто раньше, его использование, безусловно, приводило к несчастным случаям и опасным последствиям. На этот раз его эффект оказался катастрофическим. Женщины катались в агонии и кричали, пока люди не прибежали с соседних улиц. Одна из них выбросилась из окна и получила тяжелые травмы, а две другие скончались от внутренних ожогов.

Таковы, по крайней мере, были показания первых свидетелей в Эксе, и поскольку маркиз де Сад и камердинер, сопровождавший его в бордель и помогавший ему раздавать сладости, бежали, вместо того чтобы защищаться, суд заочно приговорил их обоих к смерти за убийство путем отравления. Эта фраза показалась бы, по современным понятиям, чересчур резкой, ибо маркиз, конечно же, не хотел, чтобы его шутка имела такие последствия. Даже если показания свидетелей были верны — а это впоследствии оспаривалось, — преступление было непредумышленным, а не убийством.

Более того, на счету у маркиза уже было одно сексуальное преступление. Четыре года назад, когда он был молодым офицером в Париже, он заманил в свою беседку молодую девушку, которая попросила у него милостыню на улице. Он связал ее, угрожая ножом, и нанес ей легкие раны. Это тоже, утверждал он, было задумано лишь как шутка, мистификация, трепет которой заключался в наблюдении за чужим ужасом смерти, которая не будет причинена. На самом деле его жертва сумела освободиться и убежать, выпрыгнув через окно. Скандал был большой, и пришлось прибегнуть к вмешательству высших кругов, чтобы освободить де Сада от короткого срока заключения в крепости.

И во второй раз семья маркиза потянула за все возможные ниточки, чтобы спасти ему жизнь и свободу. Граф де Сад (старший сын всегда носил титул маркиза) принадлежал к высшей знати Прованса. Отец маркиза был французским послом в России, сын уже унаследовал от него звание генерал-губернатора провинций Бресс, Бюже, Вальморей и Гекс, и король назначил его полковником кавалерии, несмотря на его прежний приговор. Неужели де Садам теперь придется признать, что один из них был отравителем?

После долгих интриг смертный приговор экс-суда был отменен, и маркиза представили почти как мученика. Все обвинения против него были сняты, за исключением «чрезмерного разврата» и неявки в суд, за что ему было приказано заплатить пятьдесят ливров в копилку для бедных. Если первый приговор был слишком суровым, то второй, равносильный оправданию, был явным извращением правосудия в пользу великого вельможи. Однако правосудие при древнем режиме имело свои собственные методы. Если человек однажды попал в сети закона, и если у него были влиятельные враги — а у де Сада было достаточно врагов — он не мог так легко выйти из них. Он должен был быть освобожден не позднее мая 1779 года. На самом деле это произошло только в 1790 году, когда Национальное Собрание приказало освободить всех лиц, заключенных в тюрьму без надлежащей правовой процедуры, что он восстановил свою свободу.[130]

Романы маркиза де Сада

Семнадцать лет тюрьмы потрясли его нервы, но не сломили его сопротивление. Со свободой к нему вернулось здоровье. Казалось, он даже излечился от своих старых садистских наклонностей. Он мирно жил с бывшей любовницей, которая сама была дочерью знатной семьи, и старался приспособиться к новому миру, в котором оказался. Он даже не возмущался тем фактом, что революционеры разграбили его замок; он перенес худшие вещи от древнего режима. Но теперь, в пятьдесят лет, ему впервые пришлось самому зарабатывать себе на жизнь.

В Бастилии он начал работу над романом, который должен был описать все мыслимые формы извращений. Теперь он стал профессиональным автором. Он написал ряд посредственных пьес, одна из которых была исполнена в театре — Français. Но пчелы вернулись в его шляпу. Он искал приключений, если не в жизни, то на бумаге. Его воображение постоянно преследовали секс и насилие, и эти два импульса смешались в нем в один. В 1791 году он анонимно опубликовал первый и самый известный из своих романов, "Жюстина, ou les Malheurs de la Vertu. Сегодня трудно понять, как эта писанина приобрела такую известность, потому что, в сущности, это просто один из "романов нравов о падших женщинах», которыми была полна литература восемнадцатого века с тех пор, как аббат Прево ввел моду шестьдесят лет назад со своей Манон Леско. Однако де Сад полностью меняет систему наград и наказаний Прево. Порок вознаграждается, добродетель унижается и унижается — таков путь мира.

Маркиз де Сад описывает карьеру двух девушек, оставшихся, чтобы избрать свой собственный путь в жизни после смерти их отца, парижского банкира. Жюльетта — старшая, обладающая более сильным и менее щепетильным характером, входит в бордель высокого класса, выходит замуж за одного из своих клиентов, который, конечно же, граф, ибо все романы де Сада происходят в высшем обществе старого режима, заставляет его составить завещание в ее пользу, а затем отравляет его, разрушает целый ряд ценностей у других людей высокого ранга и положения, и в конечном итоге занимает место любовницы одного из самых высоких сановников Франции.

С другой стороны, ее младшую сестру, застенчивую и нежную Жюстину, которая пыталась защитить свою добродетель, оскорбляют, несправедливо обвиняют и бросают в тюрьму, из которой ее спасает только ужасный акт поджога, совершенный сокамерником. Но даже это ей не помогает. Вскоре после этого на нее снова нападают графы и их лакеи, связанные по рукам и ногам и зажатые между четырьмя деревьями, в то время как на нее нападают ищейки и так далее. Она находит убежище у хирурга; он пытается вивисектировать ее. Даже в монастыре она не находит покоя; монахи нападают на нее. Наконец она попадает в руки сексуального убийцы изысканной жестокости, который специализируется на отсечении женских голов саблей. Она избегает этой участи, но только потому, что она пережила ее, она подозревается в соучастии в массовом убийстве и несправедливо приговорена к смерти.

В Жюльетте, ou les Prosperites du Vice, его втором романе в этом стиле (он также написал другие в менее сенсационном напряжении), де Сад описал некоторые дальнейшие эпизоды в жизни старшей сестры. Она поджигает крестьянский дом, чтобы позлорадствовать над смертью его обитателей; участвует в предприятии, основанном некой англичанкой, чтобы опустошить Францию; бежит в Италию и пытается обратить папу в культ Французской революции; и грабит короля Фердинанда IV Неаполитанского, с соучастием его жены, ужасной королевы Марии Каролины. Король Фердинанд и его жена были непримиримыми врагами Франции. Они только что заключили союз с Англией, отчасти благодаря помощи Леди Гамильтон, танцовщицы в обнаженном стиле, жены английского министра и впоследствии любовницы Лорда Нельсона. Романтика, таким образом, превращается в политическую сатиру. Роман появился в 1796 году, при Директории, когда люди уже не только интересовались ужасами, как во время Революции, но и хотели развлечься.

Но злободневность имеет свои опасности. Когда де Сад сочинил тонко замаскированный роман о мадам Тальен и Жозефине де Богамэ под названием «Zoloe et ses deux acolyte» (Золое и два её подручных) и даже имел наглость послать копию консулу Бонапарту, возмездие быстро обрушилось на него. Однажды он был арестован у своего издателя, номинально не из-за Золоэ, а из-за Джульетты. Теперь он узнал, что и при Республике человек может быть так же просто пойман в ловушку, как и при монархии. Его даже не судили, а таскали из тюрьмы в тюрьму по полицейскому ордеру. Он посылал бесчисленные прошения об освобождении, но добился лишь того, что его поместили в сумасшедший дом, где ему иногда разрешали ставить пьесы. Он умер в 1814 году, в возрасте семидесяти четырех лет.

Потомство сделало из маркиза де Сада чудовище. Однако, если посмотреть на его жизнь, то нет никаких оснований причислять его к печально известным сексуальным преступникам. Два злых дела его юности в Париже и Марселе, по-видимому, были его единственными актами садизма. Возможно, что ему помешала крайняя строгость закона, но даже в течение нескольких лет своей свободы он не совершил больше ни одного преступления, кроме одного, в котором были повинны великие писатели до и после него: в изображении садистских ситуаций. Он был просто извращенцем пера.

Любовная стратегия Наполеона

Если бы Маркиз де Сад не вмешивался, так сказать, в государственные дела и не отпускал недружелюбных замечаний по поводу Жозефины, Наполеон, быть может, обошелся бы со стариком, который уже никому не мог быть опасен, менее сурово, ибо новый хозяин Франции не желал превращать ее в страну монахов и монахинь. Он мало думал о сексуальной жизни своих подданных и ещё меньше — об их сексуальном чтении. Франция при Наполеоне была, конечно, полицейским государством, но ее суровость смягчалась коррупцией. Префект парижской полиции Дюбуа ввел похвальное новшество, заставляя проституток регулярно проходить медицинский осмотр, но за это им приходилось платить гонорар, часть которого уходила в личный кошелек префекта. То же самое было во всех сферах; с деньгами и влиянием человек мог уклониться или обратить в свою пользу любой декрет диктатуры. Для женщины это было ещё проще: она могла заплатить натурой.

Империя Наполеона I была прежде всего военным государством, и сам император следил за тем, чтобы гражданские лица не обращали внимания на солдат, как бы вольно офицеры и солдаты ни относились к женам и дочерям буржуазии. Военные должны были образовать привилегированный класс в этом отношении, как и в других. Наполеон считал, что лучший способ держать молодых людей в форме — это дать им сексуальную свободу; поэтому солдаты могли безнаказанно совершать многие сексуальные и другие преступления не только на поле боя — это было понятно — но и в гарнизонах и против своих соотечественников.

Даже в период его наибольших военных успехов большинство французов отнюдь не стремились рисковать своей жизнью, служа корсиканской жажде завоеваний. В 1810 году 160 000 человек во Франции уже были осуждены за дезертирство или укрывательство дезертиров, и поскольку задержать большинство из них оказалось невозможным, на их семьи были наложены штрафы на общую сумму 70 миллионов золотых франков. Чтобы поднять дух солдат, Наполеон давал им неограниченное количество вина и хлеба, в то время как гражданское население испытывало нехватку продовольствия. Даже это, однако, не было достаточной привлекательностью; солдату тоже нужно было что-то для сердца.

В результате в наполеоновской армии сложилась своего рода «краснокожая» мораль, напоминавшая о днях Тридцатилетней войны. Хроники скандалов полны сексуальных преступлений, преступлений против общественной морали и актов садистского насилия, совершенных солдатами Наполеона в самом центре Парижа и средь бела дня.[131] Так, однажды шестеро солдат изнасиловали совершенно незнакомую им женщину, а затем бросили ее в Сену. Когда все становилось слишком плохо, правительство издавало новый указ, или вмешивались сами военные власти, но это был неписаный закон, что такие правила и запреты были только для подчиненных, а не для тех, кто их вводил. Сексуальная мораль в офицерском корпусе была не лучше, чем среди рядовых. Настоящий воин должен быть «галантным». Это означало, что он имел право приставать к любой девушке, которая попадется ему на глаза, и если привлекательность униформы окажется недостаточной, штурмовать ее manu militari.

Сам Наполеон подавал своим офицерам дурной пример. В начале своей карьеры он был застенчив и довольно неуклюж как любовник, и не имел большого успеха с женщинами. В какой-то момент он подумал о том, чтобы облегчить себе путь к повышению, женившись на шестидесятилетней женщине из-за ее денег. Когда он, однако, достиг власти, то наверстал упущенное время. Власти не собирались отказывать себе ни в чем. Наполеон распоряжался женщинами так, словно они были его собственностью. Он приказал им являться к нему; если они возражали, он приказывал привести их силой. Он держал их у себя в течение ночи, недели, а иногда и нескольких месяцев, и отсылал их, когда хотел. Если ему мешал мужчина — даже если это был муж женщины по его выбору — он отправлял его за границу с каким — нибудь поручением, как это делал Нерон.

Некоторые мужья извлекали выгоду из такой сделки, но обычно Наполеон бывал не очень щедр к своим соперникам. Когда он задержался в Каире во время своей экспедиции в Египет и ему стало скучно, он приказал своему адъютанту привести ему даму, которую он мельком видел во время верховой езды, жену французского лейтенанта. Так как молодая женщина любила своего мужа и отказалась отдаться генералиссимусу на месте, несчастный лейтенант был отправлен в опасную морскую экспедицию, получив небольшой корабль и приказ пробить британскую блокаду и отправиться на Мальту. Он был быстро взят в плен англичанами, и теперь Наполеон мог на досуге утешать жену своего подчиненного.

После того, как он стал абсолютным диктатором, ему вряд ли нужно было использовать такие силовые методы. Женщины сами бросались ему на шею. Самой высокой мечтой любой актрисы, певицы или дамы нового общества было провести ночь в постели великого человека. Однако даже в это время Наполеон получал странное удовольствие, подбирая молодых женщин с улицы. Так некая берлинская девушка (обычно он предпочитал южных женщин) заняла место в его любовной галерее.

После его вступления в Берлин, Наполеон провел парад. Меры предосторожности были строгими, но молодая девушка в сопровождении своей матери сумела пробраться к императору, чтобы подать ему прошение. Она была необыкновенно хорошенький. Наполеон бросил на нее один взгляд, и этого было достаточно. В тот же вечер он послал своего первого камергера Константа приказать ей явиться в его покои во Дворце Шарлоттенбург. Мать была вынуждена ждать в передней; только дочь была допущена к императору. Визит продолжался до утра и закончился тем, что Наполеон наградил девушку двумястами золотыми монетами. Он открыто сказал своему камергеру, что находит девушку очень привлекательной, но довольно скучной, так как она не говорит ни слова по-французски.

Несколько месяцев спустя Констант встретил девушку в Париже на улице возле Пале-Рояля, где проститутки занимались своей профессией. Она рассказала ему замечательную историю своих приключений. Французский полковник женился на ней, очевидно, в надежде получить через нее повышение, но поскольку она ничего не могла для него сделать, он оставил ее, и ей пришлось искать другой способ зарабатывать себе на жизнь. Наполеон хотел было снова послать за ней, но передумал, послал ей ещё четыре тысячи золотых франков и посоветовал как можно скорее вернуться в Берлин.

Список женщин, которым Наполеон оказывал свою милость, очень длинный. Мы знаем о нескольких десятках — отчасти, конечно, потому, что его любовная жизнь была изучена особенно тщательно, но также и потому, что он сам был очень нескромным в этом вопросе. Он имел обыкновение говорить со своими близкими с предельным отсутствием сдержанности о его различных любовных делах, часто давая им регулярные бюллетени о предыдущих ночах — всегда, конечно, отчеты о победах. Ни одна женщина, на которую падал его взгляд, не могла устоять перед ним, но не потому, что он был особенно привлекателен физически. Женщины подчинялись ему либо из честолюбия, либо из страха, либо потому, что рассчитывали на какую-то выгоду от связи с самым могущественным мужчиной Европы.

Наполеон был страстным любовником. Когда перед ним появлялась новая женщина, он набрасывался на нее, как одержимый. Но он тоже умел быть очаровательным и умел обольщать женщин любовными ласками. Он писал им пылкие любовные письма, заботился о них, и проявлял сочувствие, когда они были нездоровы. В то же время эту заботу он сообразовывал со своими личными интересами. Только если они будут слишком сильно беспокоить его такими вещами, он станет грубым и даже жестоким. Он обращался со своими женщинами так же, как с солдатами под его командованием. На самом деле для него это было почти одно и то же: он всегда получал удовольствие от того, чтобы завоевывать и повелевать другими людьми.

Однако он не был садистом. Страдания других не доставляли ему никакого удовольствия. Он хотел, чтобы его партнеры унесли с собой такие же счастливые воспоминания об их ночи любви, как и его собственные. Он был властным, но не жестоким человеком. Временами в ходе своих галантных эскапад он позволял себе юношеские выходки. Будучи уже зрелым мужчиной, он однажды ночью пролез через окно, чтобы добраться до дамы по своему выбору. Он стремился стать Дон Жуаном, но он был всего лишь Наполеоном, и женщины поддавались не его мужественности и соблазнительному искусству, а его мирскому положению. Это была внутренняя трагедия его личной жизни.

Именно потому, что боги не создали его возлюбленным женщины, он стремился доказать свою мужественность в глазах женщин и в своих собственных. На протяжении многих лет он проводил каждую ночь с какой-нибудь женщиной; никогда не более одной за раз, тет-а-тет. Он ненавидел оргии, которые были в моде при старом режиме и директории; но этой единственной женщине, с которой он был наедине, нужно было показать, что он настоящий мужчина. Удивительно, что он сумел совместить эту необычайно интенсивную сексуальную жизнь со своей чрезвычайной деятельностью в качестве генерала, государственного деятеля и администратора великой империи, не перенапрягая своей способности к работе и концентрации. Его сила явно заключалась в способности мгновенно, в любой момент переключить свое внимание на других людей, другие объекты, другие интересы. Однако даже это качество не объясняет всего. Даже гению нужен сон.

Был ли Наполеон исключительным и в этом отношении? Видимо, нет. Мадемуазель Жорж из «Комеди Франсез», которая оставалась его любовницей дольше, чем большинство других, очень подробно описала свои ночи любви с Наполеоном. Когда она утоляла его сексуальный голод, он спал спокойно, как ребенок, положив голову ей на грудь, а утром просыпался бодрым и отдохнувшим.

Завоевание императрицы

Хотя Наполеон нередко возвращался на несколько ночей к прежним любовницам, перемены были для него абсолютной необходимостью. Это не помешало ему в течение многих лет искренне любить трех женщин: Жозефину де Богамэ, польскую графиню Марию Валевскую и эрцгерцогиню Габсбургов Марию Луизу. Жозефина была на шесть лет старше его, и эта разница в возрасте, если не больше, заставляла его обращаться к молодым женщинам. Он видел в Гортензии, дочери Жозефины от первого брака, образ ее матери и, вероятно, был в более чем платонических отношениях со своей падчерицей, как и со своей прекрасной и желанной сестрой Полиной, младше его на одиннадцать лет. Мысль об инцесте не беспокоила его; такие соображения были вполне приемлемы для Кодекса, носившего его имя, но не для его автора.

Мария Валевская, польская патриотка, была его роковой женщиной, единственной женщиной, которой он позволял влиять на себя даже в политике. Именно она втянула его в роковую восточноевропейскую политику, начавшуюся с лозунга «освобождения Польши от русского ига» и закончившуюся катастрофой Москвы. И действительно, порабощали его не только физические прелести прелестного поляка. Она дала ему доказательство его силы, зачав от него ребенка. Незадолго до этого одна из его любовниц родила ребенка, который, возможно, был его собственным, но мать была очень легкомысленной дамой и вдобавок женой негодяя, который только что отбыл двухлетний срок за мошенничество. Наполеон создал этого сомнительного отпрыска графом и записал его в своем завещании на княжеское наследство, но он не мог открыто признать отцовство.

Мария Валевская

С Марией Валевской у него не должно было быть таких сомнений. Ее сын мог быть только его. Это поставило династический вопрос в острой форме. Его брак с Жозефиной оставался бездетным в течение двенадцати лет. Поскольку у Жозефины были дети от ее предыдущего брака, вина, казалось, лежала на нем. Этот упрек, который всегда тяжело ложился на него, теперь был опровергнут. С этого момента его решение было закреплено — развестись с Жозефиной, жениться на принцессе из одного из великих дворов, и родить голубокровного наследника своего трона. Дипломатические брачные посредники сначала подумали о русской принцессе, шестнадцатилетней сестре царя Александра; но пока Петербург всё ещё колебался, Меттерних, встревоженный возможностью Франко-Русского союза, вмешался и предложил Наполеону вместо нее семнадцатилетнюю дочь императора Франциска Австрийского.

Мария-Луиза не была любимым типом женщин Наполеона. Она была довольно жесткой дамой и на голову превосходила своего сорокалетнего поклонника. Но она была доступна сразу. Брачный контракт был, по сути, таким же деловым, как заказ на тонну селедки. Свадьба состоялась по доверенности в Вене, жениха там не было; Мари-Луизу посадили в карету и отправили в Париж. Хотя Наполеон и мечтал об этом браке, но ему было не так-то легко. Впервые в жизни ему пришлось взять с собой женщину, известную ему только по картинкам и репортажам — и притом настоящую принцессу.

Это тоже было для него чем-то новым. До этого он никогда не поднимался особо высоко в своих любовных делах. Многие женщины, с которыми он делил свои ночи, были светочами любви, актрисами, оперными певицами, танцовщицами (включая одну танцовщицу на канате), маленькими девочками из среднего класса, женами его подчиненных, придворными дамами, лишь изредка женщинами старой аристократии. Он никогда не испытывал счастья с принцессами маленьких дворов, чье существование или небытие зависело исключительно от его воли. Другими словами, он всегда строго отделял секс от политики. В конце концов, Мария Валевская была женщиной без официального положения, она ни к чему его не обязывала. Но теперь он должен был подчинить свою сексуальную жизнь смыслу жизни и приспособиться к испанско-австрийскому придворному церемониалу, если это возможно даже в спальне.

Императрица Мария-Луиза

Это было слишком для человека, который никогда не отталкивал завоевателя, даже в отношениях с женщинами. Он не был готов к тому, чтобы новая супруга отправила его домой. Он приведет ее и сделает своей женой до того, как прозвенят брачные колокола. Необъявленный, он поехал навстречу Марии-Луизе, вскочил в ее карету на дороге и провел с ней брачную ночь в Компьенском замке, предвкушая гражданские и церковные церемонии. Он был очень доволен этим воспользоваться. На следующее утро он доложил об этом своей свите. — «Женись на немке, мой дорогой друг, — сказал он одному из своих близких друзей. — Они — лучшие жены в мире: хорошие, простые и свежие, как розы».

Простота Мари-Луизы длилась недолго. Когда Наполеон был изгнан на Эльбу, она вскоре бросилась в объятия австрийского генерала от кавалерии, которого ее семья послала сопровождать ее, Адама Адальберта фон Нейпперга. Оставаясь официально женой Наполеона, она подарила своему любовнику внебрачного ребенка. Она немного нервничала из-за последствий этого промаха, но Венский двор не выказал никакого раздражения по поводу того, как Нейпперг выполнил свою миссию; он был осыпан титулами и почестями. Тем легче было ликвидировать эпизод с Наполеоном.

Наполеон тоже искал утешения. Несмотря на все удары судьбы, его сердце всё ещё было молодым и романтичным. На Эльбе у него было три любовницы, и даже на острове Св. Елены он, уже больной человек, вступил в связь, сначала с пятнадцатилетней дочерью смотрителя, затем с несколькими другими женщинами. И все же в его эротической лебединой песне было что-то величественное. В своем последнем завещании — ему больше нечего было оставить — он завещал Мари-Луизе свое кружево и свое сердце. Оно должно было быть сохранено в винном спирте и отправлено императрице, как доказательство, писал он, «что я нежно любил и не переставал любить ее».[132]

Глава 14

Полицейское государство и романтика

Падение Наполеона считается одним из величайших поворотных моментов истории. То, что следует за ним, очевидно, относится к другой эпохе. Это относится и к истории секса? Изменились ли после 1815 года законы, мораль и взгляды на отношения между полами настолько, чтобы можно было сказать: «отныне начинается новая эра сексуальной жизни»?

Очевидно, что на такие вопросы нельзя ответить с секундомером в руке. Даже величайшие военные и политические события обычно не оказывают прямого влияния на половую жизнь, которая является самой интимной частью человеческого существования. Даже битва на Мильвийском мосту, решившая победу христианства в Римской Империи, сама по себе не произвела немедленной революции в сексуальной жизни. Чего можно было ожидать от Ватерлоо? Наполеоновские войны не были войнами религии, наполеоновская империя не была тоталитарным режимом, как мы понимаем этот термин сегодня. Наполеон старался как можно меньше вмешиваться в частную жизнь своих подданных.

Эта свобода теперь, казалось, закончилась. Победители хотели «восстановить», то есть уничтожить все, что сохранилось от революционных лет до наполеоновской эпохи. Полностью этого достичь не удалось. Четверть века радикальных перемен нельзя было просто смыть. Некоторые вещи, однако, можно было стереть одним росчерком пера.

В самой Франции самым важным восстановлением в области половой жизни была отмена развода. Это была одна из первых мер, предпринятых новым правительством Бурбонов. Закон, разрешающий разведенным лицам вступать в повторный брак, был отменен ещё в 1816 году. Все, что супружеские пары теперь могут получить, это разделение (separation de corps) в определенных случаях: например, когда можно доказать серьезное превышение и травму и, в частности, когда жена прелюбодействовала. Супружеская измена со стороны мужа не дает жене оснований для развода, если только муж не взял в дом свою любовницу. От жены не требовалось спать под одной крышей с наложницей; это была единственная уступка, сделанная женщинам.

Практика судов постепенно несколько ограничила привилегированное положение мужа, истолковав как «причинение вреда» особенно вопиющие случаи, имевшие место вне дома. На бумаге, однако, эти чудовищные законы оставались в силе не только во время реставрации, но даже при Луи-Филиппе, при Второй Империи и даже при Третьей республике, пока развод не был вновь введен в 1884 году. После этого, в случае супружеской неверности, супруги могли сами выбирать между разводом и раздельным проживанием de corps. По религиозным соображениям последняя форма обычно выбиралась до Нового времени, если только стороны не предпочитали закрывать один глаз и оставаться вместе.

Другие европейские страны тоже начали с неприкрытого возвращения к обычаям старых режимов. Священный Союз, лига победителей, очень гордился тем, что восстановил христианскую мораль, разрушенную французской революцией. Однако на самом деле она восстановила мораль мадам Помпадур, с той лишь разницей, что этот моральный кодекс распространился теперь на более богатые буржуазные круги. Правительства проявляли терпимость в этом отношении. Единственным долгом гражданина было просто быть послушным подданным и не вмешиваться в общественные дела, которые были прерогативой небольшого высшего класса. Но в вопросах, касающихся секса, ему была предоставлена значительная свобода действий. Государство только хотело знать, что именно он делает; но пока это не ставило под угрозу власть, он мог дать волю своим любовным инстинктам под бдительным оком тайной полиции. Это был, прежде всего, руководящий принцип человека, который в определенном смысле вошел в наследие Наполеона.

Шпионаж в будуаре

Человек, который восстановил Европу, был кавалером старого стиля: Рейнландер на австрийской службе, Клеменс фон Меттерних.

Он был на четыре года моложе Наполеона и, таким образом, ему был только сорок один год, когда он председательствовал на Венском конгрессе. Как того требовали приличия, он был женат на даме из высшего света и имел семерых детей, но жил отдельно от жены. Его дипломатические обязанности и личные склонности требовали, чтобы он ухаживал за другими женщинами. Он был не только могущественным человеком, но и красивым мужчиной, и ему нравилось выставлять себя ещё более дьявольским, чем он был на самом деле. Ему было нетрудно собирать большие скопления людей, но он был менее разборчив в выборе своих пассий, чем Наполеон. Они должны были иметь по крайней мере корону с пятью зубцами и быть полезными ему политически, потому что даже в будуаре он всегда был озабочен получением информации о своих противниках и союзниках. Его сексуальная жизнь была лишь продолжением политики другими средствами.

Когда австрийский посол был в Париже, он был любовником одной из сестер Наполеона, Каролины Мюрат. Герцогиня Д'Абрантес, жена генерала Жюно, которая некоторое время подслащивала ночи Наполеона, была другой, кто уступил ему. Она была самой нескромной женщиной при французском императорском дворе. Во время Венского конгресса фавориткой Меттерниха была герцогиня Саган; до этого у нее была связь с английским секретным агентом, а ее сестра была близкой подругой Талейрана. На Конгрессе в Экс-Ла-Шапель в 1818 году Меттерних уступил княгине Ливен, жене русского посла, которая теперь оставалась его Эгерией[133] в течение десяти лет. Переписка русской княгини с австрийским канцлером была опубликована только в 1936 году; из нее видно, что она передала ему огромное количество сплетен от английского двора, а также много ценной политической информации.

Клеменс фон Меттерних

Но и Меттерних был удивительно разговорчив с дамами, завоевавшими его сердце. Еще во время Венского конгресса его ближайший соратник Фридрих фон Генц записал в своем дневнике: «в семь часов я пошел обедать к Меттерниху. Там было все племя курляндских шлюх, так что все остальные были лишними. На прошлой неделе Меттерних посвятил этих женщин во все политические тайны; это невероятно, что они знают». Секретный доклад Венской полиция — ибо на родине даже за канцлером шпионили — имеет больше сказать по этому поводу: «Меттерних сходит с ума от любви и оскорбленного тщеславия; он тратит впустую каждое утро, ибо никогда не встает раньше десяти, а затем, едва одевшись, идет вздыхать к ногам Саган в течение пяти или шести часов. Княгиня Багратион [одна из его прибалтийских подруг], чтобы отомстить Меттерниху за его пренебрежение к ней, рассказывает все, что она знает или когда-либо слышала, что говорит против Австрии».[134]

Меттених никогда бы не признался себе, как сильно он зависит от женщин, но он был убежден, что другие мужчины так же зависимы. Поэтому женщины должны быть вовлечены в политику и использоваться в качестве посредников, чтобы собирать информацию или разоружать какого-либо противника. Он использовал эти методы и во внутренней политике. Женщины занимали важное место в его полицейском государстве. На них действительно нельзя было возложить официальные обязанности; это противоречило бы традиции, революционному действию и, следовательно, принципам Священного Союза. Но женщины были достаточно хороши, чтобы шпионить за мужчинами и нести в полицию все, что их любовники доверяли им в минуты слабости.

Не каждая женщина, правда, поддается этому грязному делу; поэтому лучшими агентами были бы те, у кого больше всего причин бояться полиции, а именно. проститутки. Вена Меттениха развила это в систему, которая по своему техническому совершенству намного опередила методы, разработанные в Париже наполеоновским министром полиции Фуше. Фуше Меттерниха был графом Йозефом Седльницким, начальником полиции Вены в течение тридцати лет, с 1817 по 1848 год.

Крупнейший в Европе рынок любви

После блестящей увертюры Венского конгресса Меттер — них, вероятно, мечтал сделать Вену не только политической, но и социальной столицей Европы. Если это был его план, то он провалился. Лондон оставался образцом для всех вопросов мужской элегантности. Дендихуд стал британским экспортом, почти столь же важным, как британские паровые двигатели. Во всем, что составляет женское обаяние, Париж сохранил первенство.

Только в одной области Вене удалось превзойти Париж: в эпоху Меттерниха она стала самым большим рынком любви в мире. В 1820-х годах, когда общая численность населения Вены ещё не достигала 400 000 человек, число проституток в городе оценивалось в 20 000 человек.[135]Это кажется огромной цифрой; она дает одну проститутку на каждые семь или восемь взрослых мужчин населения. Но блудницы, собравшиеся в Вене, работали, прежде всего, на туристическую торговлю, которая была очень активной. Они также экспортировались, поскольку, как и в старом Риме, посетители Вены могли нанимать и забирать «свободных девушек» на длительные периоды времени. Армия сутенеров и проституток облегчала выбор клиентов. Наказание за сводничество было очень низким и накладывалось только в том случае, если преступление совершалось слишком явно на общественных улицах.

Полиция явно поощряла это движение, поскольку проститутки были, по сути, их помощницами. Королевой Венских проституток с 1820-х по 1840-е годы была шатенка Генриетта Ротман, пользовавшаяся особой защитой самого Седльницкого. Она «работала» в своем собственном доме на Элендбастее (Бастион страданий), название которого совершенно не соответствовало роскошным оргиям, происходившим в ее доме. Обличать ее было бесполезно; она была неуязвима, потому что сама была осведомителем № 1 для полиции. Была ещё одна Генриетта, занимавшаяся тем же ремеслом, за высокую цену получившая прозвище Tausend — guldenkraut. (Таусенд — гульденкраут).[136] На своих патрулях она носила сапоги со шпорами, а иногда и мужскую одежду, но никогда не вступала в конфликты с полицией. Одна из ее коллег была известна в узких кругах как «вечная девственница», потому что — якобы из страха беременности — она предлагала мужчинам все, кроме нормального полового акта.

Даже эти прекрасные цветы Венской проституции не отличались какими-либо особыми грациями. Вкус на Дунае был несколько восточным, и полнота там ценилась выше, чем на Сене; одна из самых известных венских любовниц была известна как девушка-слон (Elefantenweibl) из-за ее огромных размеров. На улицах Вены не было места для хрупкой фтизиатрической дамы с камелиями. В домах было достаточно чахотки, от которой страдала каждая третья семья. Женщины, предлагающие свои прелести на продажу, должны были хотя бы выглядеть здоровыми. Сифилис и гонорея, которая всё ещё считалась той же болезнью, свирепствовала. От 6000 до 7000 женщин, страдающих венерическими заболеваниями, ежегодно поступают в три государственные больницы Вены; большинство из них являлись проститутками.

В других отношениях статистика Австрии при Меттернихе также показывает деморализацию, которая оставила Францию эпохи галантности далеко позади. В 1811 году в Вене было одно незаконное рождение на каждые четыре законных; в 1847 году соотношение возросло до 1: 2. Между 1821 и 1840 годами в австрийской монархии было зарегистрировано около миллиона подкидышей.[137] в течение двух десятилетий число детей, подвергшихся воздействию со стороны своих родителей, удвоилось. Отчасти это можно объяснить тем фактом, что было создано больше приютов для подкидышей, но это также показывает, что при режиме Меттерниха семейная жизнь неуклонно распадалась.

Радость в страдании

Французский историк и дипломат, Палеолог, назвал Меттерниха романтиком.[138] Вероятно, можно спорить о том, является ли это описание точным, ибо был ли он занят завоеванием провинции или женщины, австрийский канцлер всегда был озабочен очень реальными целями и ощутимыми преимуществами. Он был за расширение границ, но никогда не стремился к безграничному, что является общепринятой характеристикой романтика. Несомненно, однако, что он внёс больше, чем любой другой государственный деятель, чтобы сделать романтиками своих современников. Для многих романтика была бегством от политического рабства, которому подвергались молодые люди, от навязанного им вынужденного бездействия. Во время войны это можно было вынести, но в течение длительного периода мира требовалась какая-то замена.

В той мере, в какой эротизм обеспечивал эту замену, он приобретал защитную окраску страдания. Любовь была самой прекрасной вещью на земле, но она приносила несчастье — это было обычное напряжение. Любовь всегда приносила с собой страдания, и не только если человек был несчастлив в своей любви, потому что дама его сердца оставалась глуха к его молитвам, или потому что его собственные родители, или ее, были против брака, или какое-то другое препятствие становилось на пути влюбленных. Эти темы, ведущие в романе XVIII века, теперь стали второстепенными. Даже исполненная любовь приносит несчастье, даже большее, чем несбывшаяся любовь.

Речь всегда идет о боли, страдании, муках любви. Основателем этой поэзии Вельтшмерца[139] был лорд Байрон; он находил подражателей от Северной Америки до Кавказа. Задолго до того, как туберкулезный позвоночник приговорил Гейне к его «матрацной могиле», он создал свои маленькие песни из своих больших болей. Альфред де Мюссе абсолютно упивался поклонением боли — память о печали и несчастье была гораздо более драгоценной, чем воспоминание о былой радости:

Единственное хорошее, что мне остается на земле,

Это иногда плакать.

Граф Альфред де Виньи, панегирик военной дисциплины до самой смерти, зашел так далеко, что воскликнул: «Я люблю величие человеческих страданий». Певцы страдания, цитируемые здесь, были не печальными поэтами на чердаках, а элегантными молодыми джентльменами, которые жили вполне комфортной жизнью и щедро помогали себе в удовольствиях всех видов, особенно в удовольствиях секса. Но страдание теперь стало частью профессии и наслаждения. Поэт должен был страдать внутренне, иначе он не был настоящим поэтом. Эта мазохистская черта присуща всему поколению, которое родилось на рубеже веков и задавало тон около 1830 года. Только старшее поколение ощущало его извращенность. Гете, которому к тому времени было восемьдесят лет, заклеймил романтиков как «слабых, болезненных и больных» и подделал лапидарную формулу: «я называю классика здоровым, а романтика больным».[140]

Были ли многие тысячи читателей, мужчин и женщин, которые глотали излияния своих любимых поэтов, тоже мазохистами? Чувствовали ли они страдание как свое собственное — было ли оно выражением того, что они сами чувствовали, но не могли выразить словами, или они были просто эстетически заинтересованными зрителями или даже садистами, злорадствующими над душевными муками поэтов? Этот вопрос нелегко решить. Нет сомнения, что в более позднюю романтическую эпоху, т. е. в 1830—1840-е годы, садистские склонности публики были опять очень ярко выражены, и поэты и писатели потворствовали им. Баллады, пьесы и романы были пропитаны кровью; тот, кто не убивал и не позволял убивать себя ради женщины, не был истинным кавалером.

Этот моральный кодекс применим не только к прошлому, в котором была установлена большая часть литературной морали, но и к настоящему. Дуэли на пистолетами стали признаками хорошего тона. Для поднимающихся средних классов они были доказательством самоуважения и классовой гордости, и бюргер не должен был отставать от аристократа в защите женской чести. Многие прелюбодеи и по меньшей мере столько же мужей-рогоносцев встречали свой конец на дуэлях. В список жертв этих романтических состязаний вошли два величайших русских поэта — Пушкин и Лермонтов.

Сексуальная привлекательность Духа

По сравнению с революцией 1789 года и эпохой наполеоновских войн, романтическая эпоха, как, несмотря на ее многочисленные противотоки, можно отнести к периоду между 1815 и 1890 годами. 1848 год можно назвать женской эпохой. Мужчины уступчивы и сентиментальны, женщины очень часто мужественны и властны. Мужчины поклонялись женщинам, но это уже не было ситуацией эпохи галантности, ещё меньше — средневекового Женского Культа. В те ранние эпохи женщина занимала свое высокое положение, потому что мужчина поставил ее на него. Он был сексуально более желанным, менее дисциплинированным и должен был заплатить за это. То, что давало женщине ее социальное положение, было не jus maternum, а право возлюбленного. Мужчина подчинялся добровольно, потому что подчинение усиливало его сексуальное наслаждение. Теперь женщина начала прокладывать свой собственный путь, самостоятельно, с помощью своего интеллекта, своей энергии, своих достижений в областях, которые до сих пор были почти исключительно мужскими областями.

Несомненно, она продолжала пользоваться привилегиями, которыми её наделял пол. Когда она не делала этого — когда она пыталась проложить свой путь полностью сексуальными средствами, пренебрегая собой физически в надежде таким образом лучше утвердить свой дух, или делая себя уродливой, чтобы избежать упрека в кокетстве, она только заставляла мужчин смеяться. Вот что случилось с женщинами-интеллектуалками в Англии, с голубыми акциями. Женщины Европы знали, что одного образования им недостаточно. Ни ученость, ни литературный талант, ни ловкость ума не откроют им двери, если они будут похожи на пугала. Они могли пробить брешь в мужской цитадели только в том случае, если им удавалось добиться успеха с молодыми людьми, предпочтительно очень молодыми, над которыми они могли осуществлять определенную материнскую власть. И все же они не хотели быть ни любовницами, ни экономками с титулом рангом жены. Они хотели быть равными товарищами, в постели и за письменным столом.

Среди первых, кто пошел по этому пути, были две немецкие жены среднего класса, обе дочери выдающихся ученых. Это, однако, было ещё в бурную эпоху раннего романтического периода, который заимствовал некоторую вольность от французской революции. Каролина Михаэлис, дочь известного востоковеда из Геттингена, она рано овдовела, стала вести интеллектуально-эротический образ жизни. В Майнце она попала в число «клубников», сочувствовавших революции. У нее был незаконнорожденный ребенок от француза; она была арестована и заключена в тюрьму пруссаками как политически и морально подозреваемая, и металась с места на место; она была изгнана даже из своего родного Геттингена. Наконец она оказалась в объятиях поэта августа Вильгельма Шлегеля, вышла за него замуж и развелась с ним, чтобы выйти замуж за философа Шеллинга, который был на двенадцать лет моложе ее. Ее литературная продукция была незначительной, но историки литературы видят в ней гения, который вдохновил Йенский круг романтиков.

В Йене у Каролины была соперница Доротея Вайт, дочь философа Моисея Мендельсона. Доротея сбежала от мужа, богатого Франкфуртского банкира, от которого у нее уже было двое детей, чтобы поселиться у молодого филолога Фридриха Шлегеля, брата Августа Вильгельма. Она была на девять лет старше его. Они прожили вместе шесть лет, потом поженились в Париже. Она написала посредственный роман и перевела «Коринну» мадам де Сталь; мадам де Сталь тем временем гастролировала по Европе с Августом Вильгельмом Шлегелем. Француженка — швейцарка по рождению, шведка по браку, она была романтична а ля Руссо; гранд-дама, которой доставляло удовольствие беседовать в парках с поэтами и учеными о духовных вещах, иногда с пасторальной интерлюдией. Несмотря на все невзгоды, пережитые ею во время Революции, и на злобу Наполеона, она сохранила сердце любящее и материнское; в сорок пять лет она вышла замуж за человека вдвое моложе себя.

Для внешнего мира мадам де Сталь стала предвестником немецкого романтического движения. Германия была для нее страной мечтателей. В любви тоже все было возвышенно и возвышенно; чистота и глубина духа оправдывали отношение более либеральное, чем предписанное законом и условностями в остальной Европе. Стендаль, написавший свой знаменитый трактат о любви двенадцать лет спустя, видел национальные различия в сексуальной жизни несколько более реалистично, хотя и судил о них в совершенно буйном духе. Он противопоставлял сексуальную мораль Франции, искаженную условностями и тщеславием, простой, естественной любовной жизни протестантской Германии, где молодым людям позволялось свободно танцевать и заводить друзей, в то время как их отцы болтали друг с другом, а матери проводили время в невинных играх. Еще больше ему нравился местный обычай Бернского Оберланда, где юноши и девушки испытывали друг друга до брака, с ведома родителей, чтобы посмотреть, подходят ли они друг другу.

Стендаль рекомендует добрачный половой акт как лучший метод выбора партнера и подготовки себя к браку. В такой стране, как Франция, где замужняя женщина может делать все что угодно, а молодая девушка — ничего, это был смелый совет, и его, по сути, не очень хорошо приняли. Более дружелюбной была реакция публики на произведение, опубликованное несколько лет спустя молодым и в то время ещё неизвестным писателем по имени Оноре де Бальзак под провокационным названием Physiologie du Mariage (Психология брака). Совет, который юный Бальзак дает своим собратьям под маской житейской мудрости, не очень отличается от совета Стендаля: мужчина должен изучить женскую анатомию и физиологию, прежде чем жениться — не в медицинских учебниках, конечно, а на живом объекте.

Молитвенник Бальзака о браке изобилует остроумными афоризмами, ставшими почти притчей во языцех: «женщина, которая позволяет себя поймать, заслуживает своей судьбы» или «судьба брака зависит от первой ночи». Он заканчивает утешительным выводом о том, что брак — это условие старости не жены, а мужа: «если бы мужчины не старели, я бы не желал им жен». Однако, кроме таких вспышек озарения, Бальзак мало что внес в физиологическое или психологическое познание половой жизни — ни в этой книге, ни в своих позднейших работах. Его сила лежала в других областях.

Промежуточный пол: Жорж Санд

Законы любовной жизни более сложны, чем законы механики. Галилей, который разработал их, открыл самые тонкие отношения между физическим и психическим и описал их с безжалостной точностью историка природы, был женщиной: Аврора Дюдеван, урожденная Дюпен. Эта дама написала несколько сотен романов под псевдонимом Жорж Санд. Большинство из них сегодня не читаются, но некоторые, особенно среди ее ранних работ, содержат отрывки, которые обеспечивают ей прочное место не только в литературе, но и в науке о сексе. Она была романтиком, которая искала абсолютного счастья в любви и не находила его. Она отдалась множеству мужчин, но ни один из них не удовлетворил ее. Она страдала от удовольствия и не находила радости в воспоминаниях о муках любви. Она не была мазохисткой; она действительно страдала не по идеологическим соображениям, не из-за морали или снобизма, как многие ее коллеги и любовники — мужчины, а из-за своего темперамента она стояла на полпути между полами.

Физиологически она, несомненно, была женщиной, причем красивой и очаровательной, с густыми черными волосами и глубокими темными глазами, точеными чертами лица и изящным, хорошо сложенным телом: южный тип, как у одной из девушек — рыбаков с Капри из тогдашних модных картин. Однако ее генеалогическое древо указывало на нордическое происхождение. Она вышла из знатной фамилии, членами которой можно было больше, чем немного гордиться. Ее прапрадедушка был курфюрстом Августом Сильным, ее прадедушка — маршалом Морицем Саксонским, ее дед — чрезвычайно богатым французским аристократом, отец — доблестным офицером наполеоновской армии. Прялочная сторона дерева была, правда, менее феодальной; большинство союзов не были легализованы. Все же она тоже начиналась с знатной дамы, Бранденбургско-шведской графини Авроры фон Кёнигсмарк, но партнеры постепенно становились все более и более общими. Мать Жорж Санд, если верить не очень ласковому описанию ее дочери, была провинциальной певицей самого низкого класса «выродившейся представительницей бродячей расы цыган этого мира».

Жорж Санд — портрет 1804 года

Эта родословная может быть одним из объяснений свободы, с которой Жорж Санд изменяла своим любовникам. Но тогда что известно о наследственных моральных качествах? До сих пор не обнаружен ни ген первородного греха, ни какие-либо психологические законы, объясняющие, почему одни дети, говоря сексуальным языком, кажутся отбросами своих предков, а другие — нет. Во всяком случае, Жорж Санд росла не в какой-то богемной атмосфере, а в защищенном окружении семейного замка. Она получила обычное образование в женском монастыре, не выказав никаких признаков бунта, и в восемнадцать лет вышла замуж за богатого молодого барона. Все, казалось, было в полном порядке; у них был ребенок, которому Аврора была и оставалась любящей матерью.

Затем появился первый любовник, чиновник магистрата, такой застенчивый, что он только поцеловал ее в гроте Лурда. Следующий любовник был более предприимчив; скорее всего, он был отцом второго ребенка Авроры. Третий любовник, писатель по имени Жюль Сандо, уговорил ее порвать со своей скучной провинциальной жизнью на стороне скучного и ревнивого мужа. Она собрала чемоданы и поехала в Париж. Чтобы заработать на жизнь она начала писать, а затем до конца своей жизни писала по двадцать страниц в день. Она очень серьезно относилась к своей профессии и презирала мужчин, которые не делали того же самого. Одна из причин того, почему она так усердно работала, заключалась в том, чтобы не стать материально зависимой от своих любовников. Если она снисходила до того, чтобы быть их хозяйкой, она хотела быть ею в первоначальном смысле этого слова: упражняться в мастерстве.

От мужчин, с которыми она жила, то ли несколько дней, то ли несколько лет, она требовала полного подчинения, причем это относилось и к сексуальным вопросам. Это иногда вызывало трудности. Было похоже, что мужчинам не нравилось отказываться от роли ведущего партнера в интимных контактах. Пока цель ещё была не достигнута, люди столь же жалки, как рабы; но как только они достигают ее, они становятся властными, жестокими, невнимательными, заинтересованными только в своем собственном удовольствии и своей собственной потребности в отдыхе. Они ничего не узнали из уроков, которые пытался преподать им Бальзак. Анатомия и физиология женщины не интересуют их.

В романе под названием «Лелия» Жорж Санд выражает свои ночные любовные муки более явно, чем любая женщина до нее. Вот одно из таких страстных признаний:

«Лежа рядом с ним, я чувствовала какую-то странную и безумную жадность, которую не могли утолить никакие объятия… Когда он заснул, удовлетворенный и пресыщенный, я осталась неподвижной рядом с ним. Должно быть, я провела много времени, наблюдая за ним, пока он спал. Он казался мне таким красивым, этот мужчина!.. Я почувствовала сильное искушение разбудить его, обнять и пробудить в нем ласки, которые я ещё не успела вкусить в полной мере. Я выдержала обманчивое желание моих страданий, ибо прекрасно понимала, что он не сможет его успокоить… Иногда во сне я чувствовала, что меня уносит вместе с ним. Потом я поплыла по волнам неописуемого сладострастия и, обхватив его шею безвольными руками, упала ему на грудь и пробормотала какие-то невнятные слова. Но он проснулся, и тогда мое счастье улетучилось. Я снова нашла человека, мужчину, жестокого и ненасытного, как дикий зверь, и я бежала, содрогаясь. Но он последовал за мной, он потребовал плату за свой разбитый сон, и на коленях обморочной, полумертвой женщины он осушил свое дикое удовольствие до дна».[141]

На ком же тогда сосредоточила свой сексуальный импульс Лелия, которая была не кем иным, как самой Жорж Санд? Неужели этот мужчина служил ей только стимулятором для самовлюбленного самоудовлетворения? Неужели в своих мечтах и желаниях она искала другого мужчину, кроме того, что лежал рядом с ней? Наверное, нет. Что искала, но не могла достичь женщина? То, ради чего она взяла себе мужской псевдоним, оделась как мужчина и курила сигары, было, вероятно, сначала только уловкой, чтобы привлечь внимание. Однако вскоре она уже не нуждалась в подобной рекламе. Все знали, что она женщина; ее первые романы сделали ее знаменитой. Но она продолжала одеваться и… вести себя как мужчина; и это было признаком того, что такое поведение действительно удовлетворяло в ней мужской элемент. И не только внешне ее мужественность находила выражение. У нее была подруга, к которой она писала самые нежные любовные письма; но эта дама, Парижская актриса, жена журналиста и в то же время любовница поэта Альфреда де Виньи, явно не имела никакого отношения к лесбиянству.

Другие женские дружбы Жорж Санд, похоже, тоже никогда не выходили за рамки платонических. Во внешнем мире она оставалась охотницей и пожирательницей мужчин, дикой нимфоманкой, тогда как в действительности ни один мужчина не приносил ей удовлетворения. В 1830-е годы делить постель с этой знаменитой женщиной считалось венцом интеллектуальной славы. Не все этого добились. Генрих Гейне, который долго ухаживал за ней, был отвергнут, возможно, потому, что его семилетний стаж сделал его слишком старым для нее. Ей нужна была молодая плоть, чтобы пробудить свои чувства. Почти все ее любовники были моложе ее. Но даже молодости, остроумия и красоты было недостаточно, чтобы пройти испытание перед этой капризной принцессой Турандот.

Альфреду де Мюссе в двадцать три года пришлось смириться с тем, что она назвала его импотентом. Они вместе отправились в Венецию, и когда он заболел и его лихорадило, она изменила ему с его лечащим врачом. Одно время считалось, что полностью порнографический роман под названием Gamiani, ou deux nuits d'exces (Гамиани, или Две ночи сладострастия), опубликованный анонимно в Брюсселе вскоре после этого, представлял собой месть ей со стороны Альфреда де Мюссе. Это ошибка; он никогда не опускался так низко. Его ответ, менее безвкусный, можно найти в его меланхоличном поэтическом цикле Nuits. Он недолго оставался безутешным; герцогини и прекрасные актрисы помогли ему забыть «предательство» Жорж Санд, но в своей поэзии он навсегда остался человеком великой скорби.

Еще более катастрофическим, даже в художественном смысле, был конец связи Жорж Санд с Шопеном. Когда начался роман, ей было уже за тридцать; ему было двадцать семь, и он был помолвлен с молодой полькой. Некоторое время он сопротивлялся, потом упал в логово львицы. Она заботилась о нем, но жизнь с этой тиранической женщиной была для него тюрьмой, из которой, в конце концов, только дочь Жорж Санд, авантюрная Соланж, удерживала его от бегства. Когда он, наконец, освободился после десяти лет заточения, он был совершенно разбит.

Другие гениальные люди были менее готовы подвергать себя капризам этой женщины. Проспер Мериме, автор «Кармен», известный на весь Париж как Дон Жуан, осадил Жорж Санд. Это был провал. После того как он провел с ней две ночи и она не оттаяла, он ушел. Он возложил вину на неё, она — на него. «Если бы он любил меня, — жаловалась она потом, — он подчинил бы меня себе; и если бы я могла подчиниться мужчине, я была бы спасена, ибо свобода гложет меня и убивает». Но ее первая реакция — презрение. Она замечает презрительно, с той откровенностью, с какой всегда сообщала друзьям о своих самых интимных переживаниях: «вчера вечером у меня был Мериме; в нем мало что есть». Виктор Гюго поспешил повторить эти слова повсюду. Мериме выглядел глупо; даже его искусство укротителя львов потерпело крах на Жорж Санд.

Она не смогла добиться Ференца Листа; он остался верен своей любовнице, графине д'Агуль. Мари д'Агуль, внучка Франкфуртского банкира Бетмана и мать Козимы Вагнер, была, как и многие женщины той романтической эпохи, значительно старше человека, ради которого она оставила своего мужа. Она тоже любила писать под мужским псевдонимом, но она была настоящей женщиной. Жорж Санд не скрывала своего влечения к ней. Она говорила со своей счастливой соперницей в образе, который не нуждается в интерпретации Фрейда; ее самым горячим желанием было лечь под пианино, на котором Ференц Лист стучал с такой силой, что ни один инструмент не мог устоять. Возможно, бдительность графини спасла ее от очередного разочарования.

Индивидуальные и коллективные проверки невест

Никогда ещё поэзия и музыка не вызывали такого сильного сексуального влечения, как в романтическую эпоху. Стихи и аккорды работали как любовные зелья. Они делали женщин томными, а мужчин глупыми. Одарённые Богом, способные творить такие чудеса, творцы и, более того, толкователи — часто они были и тем и другим одновременно — составляли цель всех желаний. Этот виртуозы были королями того времени. Если светская дама отдавала свое сердце великому пианисту, ее муж имел такое же право дуться, как в старые времена, когда коронованная особа брала в любовницы жену одного из своих подданных.

Однако круг, в котором этот свободный брак искусства и секса допускался и ценился, был ограничен. Было бы неправильно обобщать. В мелкобуржуазных кругах родители всё ещё приходили в ярость, если их дочь соскальзывала в vie de bohéme[142] из-за того, что поэт принимал ее за свою музу, а художник — за свою модель. А между мелкой высшей кастой и массами маленьких людей всё ещё стояла, твердая в принципе и крепкая в самоуверенности, настоящая буржуазия, которая всюду окрепла после Июльской революции 1830 года во Франции. Деньги привели её к политической власти, или где, как в Австрии и Пруссии, достижение всё ещё лежало в будущем, к надежде на него. Это уже придавало деньгам более яркий блеск. Таким образом, когда деньги и собственность считались священными, это была не просто мораль торгашей. С тех пор как старые кастовые привилегии были подорваны, деньги стали главным стандартом.

Новая шкала ценностей также повлияла на семейную жизнь. Семья стала теперь даже больше, чем раньше, институтом собственности. Это делало ещё более необходимым внимательно следить за тем, на ком женился сын, кто ухаживал за дочерью, каковы были будущие родственники мужа. Приданое стало решающим фактором. Это был уже не вклад в создание нового учреждения, а знак социального различия. Человек, способный дать дочери княжеское приданое, или зять, получающий его, имел социальный статус. Никогда ещё не было так много разговоров о браке за деньги, как в романтическую эпоху.

Коммерциализация брака не означает, однако, что дочери были просто обменены без их ведома или согласия; время, когда это было возможно, ушло навсегда. Родителям самим понравился выбор правильного зятя, который должен был состояться в социальной обстановке. Жених должен был, конечно, обратиться к будущему тестю за рукой дочери, но благоразумный отец довольствовался правом вето. Молодым людям было многое позволено и ожидалось, что они сделают свой собственный выбор в рамках социальных ограничений, установленных денежным элементом.

В небольших городах или в сельской местности, где выбор был ограничен, индивидуальный осмотр невесты долго оставался обычным делом. Предполагаемый жених доставлялся в дом родителей девушек родственниками, общими знакомыми или нередко профессиональным брачным брокером с нескрываемой целью подготовить почву для помолвки и, если возможно, завершить ее на месте. Только после того, как он был тщательно осмотрен и подвергнут перекрестному допросу родителями девушки и другими экспертами из семьи, он был представлен своей будущей невесте. Было бы так же уместно говорить об осмотре жениха, как и об осмотре невесты.

Однако все чаще эта форма индивидуального осмотра, которая со всеми ее комическими сторонами и частыми трагическими последствиями изображалась в бесчисленных романах и пьесах XIX века, уступала место своего рода коллективному осмотру. Дочери, достигшие брачного возраста, забирались родителями или, по крайней мере, под присмотром матерей туда, где можно было найти наиболее подходящих кандидатов для вступления в брак. Лучшее место для богатых людей было в спа-салоне. Великим модным курортом в романтическую эпоху был Баден-Баден. Люди приезжали туда даже из Парижа в поисках хорошей партии. Средний класс, однако, не мог позволить себе роскошь столь дорогого путешествия без уверенности в успехе. Самым важной брачной ярмаркой для дочерей не очень обеспеченных родителей был всё-таки бал.

Балы всех видов, частные, устраиваемые клубами и ассоциациями или, по особому случаю, даже публичные, служили преддверием бракосочетания в больших городах. Бальные платья со всеми атрибутами кокетства, особенно с артистическими поклонниками, программы, в которых танцовщицы заранее записывали свои имена для определенного номера, уроки танцев — ибо в этот период появилось много новых танцев — сыграли огромную роль в общественной жизни этой эпохи. В Берлине публичные балы проводились еженедельно в придворной опере и придворном театре. Читать современные отчеты — значит создавать впечатление, что в Европе разразилась настоящая эпидемия танцев, подобная той, что последовала за 1918 годом. Было, однако, не то же самое. Бальные лихорадки 1820-х, 1830-х и 1840-х годов не были спонтанным эротическим высвобождением после безлюдных лет войны; они имели очень рациональный фон. Именно на балу знакомились со своим будущим партнером по браку. Эта цель также оправдывала чрезвычайные расходы, которые даже бережливые буржуа позволяли себе, когда они брали своих дочерей на бал.

Скандальный танец: вальс

Новые танцы, вошедшие теперь в моду, отличались от старых главным образом тем, что были гораздо более эротичными. Сексуально самым возбуждающим был вальс. Танцы и секс всегда идут вместе, но в разных пропорциях. Вакхические танцы были запрещены на Западе, в хорошем обществе, после победы христианства. Придворные танцы XVII и XVIII веков, именно в то время, когда сексу было позволено так много свободной игры в других направлениях, были особенно сдержанны. Кавалер предлагал своей даме только руку или ладонь; любое другое прикосновение считалось неприличным. Только крестьяне и их девки хватали друг друга за плечи или за талию; даже городские плебеи избегали таких грубых поступков.

Только в конце XVIII века на публичных балах стали появляться быстрые танцы, на которых джентльмен хватал свою партнершу за талию и с бешеной скоростью носился с ней по комнате. Сам вальс — так называемый двухступенчатый вальс — изначально был одним из таких быстрых танцев, за двумя шагами следовал прыжок или поворот — Драрер (спин), как говорили венцы. Однако прошло немало времени, прежде чем «вихрь» превратился в изящное вращение, ибо не так-то просто было плавно повернуться за 3/4 такта, тем более что правильная музыка ещё должна была быть написана. Только после того, как Вебер нашел ритм в своем приглашении на вальс (1819), а Йозеф Ланнер и Иоганн Штраус, отец «короля вальсов», сочинили свои вальсы, танец обрел настоящую силу.

Это было нечто новое, не только в музыкальном и хореографическом отношении, но, прежде всего, в своем эротическом эффекте. Пары больше не скакали и не прыгали, как в галопе или польке. У джентльмена рука обняла партнершу за талию, его рука легла ей на плечо, как в нежном тет-а-тет. В быстрых танцах физический контакт был схваткой, своего рода схваткой, чтобы спасти себя от потери равновесия и падения. Теперь это стало объятием. Партнеров можно было обнимать по нескольку минут подряд, смотреть друг другу в глаза и обмениваться нежностями, не ожидая следующей фигуры, как в кадрили, и отдавать своего партнера соседу. В вальсе пара была действительно одна. Матери, сидевшие у стены, сияли, видя, как их дочери счастливо соединяются с молодым человеком, который на следующее утро может стать ее женихом.

Естественно, посыпались протесты против этой новой, публичной формы эротики. Не только пуритане возражали против танца порока на Дунае, который опустошал Европу. Лорд Байрон, сам едва ли являвшийся образцом добродетели, возвысил голос, предостерегая от подобного рода распущенности. Вообще, английские денди не были друзьями танцев, которые они считали плебейским видом спорта. Но даже в Париже оппозиция была сильна. Альфред де Мюссе, который после бурной юности превратился в аристократического эстета, предостерегал светских девушек от подобных эксгибиционистских удовольствий и заклинал не позволять мужчинам публично ласкать себя. Но даже идол романтических гостиных был бессилен против мощи секса, тем более что на этот раз большая часть родителей была в союзе с молодыми людьми. Вальс оставался в моде в течение ста лет.

Предтеча Кинси

Новая система знакомства с мужчиной, очевидно, таила в себе свои опасности, какими бы осторожными ни были родители. Что происходит, когда молодые люди, разгоряченные танцем, заходят слишком далеко, устраивают тайные свидания и, возможно, даже вступают в сексуальные отношения, возможно, с катастрофическими результатами для девушки? Буржуазия всё ещё придавала большое значение сохранению девственности девушки до замужества. Как далеко это было достигнуто трудно догадаться, так как муж, который обнаружил в брачную ночь, что он не был первый, теперь уже практически не имел оснований для оспаривания брака. Родители также очень беспокоились не о том, чтобы их дочери не лишились девственности преждевременно, а о том, чтобы они не произвели на свет незаконнорожденных детей, ибо в этом случае их надежды на брак и честь их семей исчезли. «Мария Магдалена» Геббеля (1843) изображает этот конфликт в мелкобуржуазной семье; но взгляды зажиточных средних классов от них не отличались.

Однако запрет на добрачные половые сношения для женщин, как правило, не обеспечивает чистоту брака; скорее, он наносит ущерб моногамии. Любопытство, которое не является наименее сильной причиной полигамии, было таким образом перенесено в супружескую жизнь. Женщины, имевшие опыт общения с другими мужчинами до брака и знавшие, что между ними нет большой разницы, принимали строгую моногамию после брака легче, чем те, для кого новый мужчина испытывал трепет нового опыта. Это может быть одной из причин, почему супружеские измены были так часты во Франции, где до начала нынешнего столетия девушки из семей среднего класса содержались под очень строгой сексуальной дисциплиной до брака и почти всегда получали образование в женских монастырях или школах-интернатах.

Тот факт, что со времен Средневековья женская неверность была излюбленной темой французской литературы, породил преувеличенное впечатление, что прелюбодеяние — это французская специальность. Статистика разводов, полицейские отчеты и наблюдения социологов и исследователей сексуальных привычек показывают прямо противоположную картину. В немецком документе периода Бидермейера[143] автор, который был членом нескольких ученых обществ, появляется как предтеча Кинси. В 1840-х годах он провел частное расследование ста браков и пришел к выводу, что из ста сорока восьми были несчастливы, тридцать шесть безразличны — то есть безнравственны, несмотря на то, что супруги жили вместе мирно — только пятнадцать счастливы и один совершенно добродетелен. Другая классификация тех же ста браков насчитывала пятьдесят один как «распущенный и распутный» и четырнадцать как «целенаправленно аморальный». В тридцати несчастливых браках виноват был муж, а в двенадцати жена. В пятнадцати браках имели место профессиональные пороки и сводничество.[144]

Мы не можем гарантировать точности этих поразительных цифр. Составление точных статистических данных о супружеской неверности нелегко даже сегодня, и, должно быть, тогда было намного сложнее. Но даже если процент моральных, аморальных и полностью испорченных браков не совсем корректен, и даже если число наблюдаемых случаев слишком мало для безопасного обобщения, это исследование тем не менее показывает, что прелюбодеяние не было редкостью даже в Германии, ни среди жен, ни среди мужей. Главное различие, по сравнению с Францией, по-видимому, состояло в том, что в Германии браки, ставшие невыносимыми, распадались, а на других набрасывался покров милосердия. Развод был самым легким в Пруссии, где закон признавал непреодолимое отвращение в качестве основания для развода и разрешал расторжение брака, когда обе стороны соглашались. Благочестивый король Фридрих Вильгельм IV, чей собственный брак был бездетным, пытался ужесточить закон о разводе, но безуспешно.

Этот суровый монарх ещё больше желал отучить своих подданных от соблазнов домов славы. Возможно, на него повлияли личные переживания; во всяком случае, он умер от ползучего паралича, то есть от последствий сифилиса. Его усилия по улучшению нравственности своих подданных привели к упразднению борделей в Берлине в 1844 году. В 1780 году, при Фридрихе Великом, в Берлине было около сотни таких домов, каждый с семью или восемью девушками;[145] довольно большое число для города с населением едва 150 000 человек. Однако при Фридрихе Вильгельме III полиция неоднократно принимала меры, и их число резко сократилось. Когда был введен полный запрет, осталось только двадцать шесть борделей, но некоторые из них были крупными заведениями; число зарегистрированных проституток борделя составляло 240.

Отмена имела обычные результаты — те же, что наблюдались при закрытии борделей во Франции в 1946 году: увеличение числа притонов и уличной проституции. В этой последней области, в частности, Берлин в течение нескольких десятилетий возглавлял все европейские столицы.

Глава 15

Ханжество и полусвет

Революция 1848 года произвела чистую зачистку старых грешников. В Вене Меттениху и начальнику полиции Седльницкому пришлось спешно бежать перед народным гневом. Хорошенькие дамы, бывшие прежде их помощницами, были так запуганы, что некоторые из них не могли придумать ничего лучше, как переодеться в мужскую одежду и добровольно пойти служить в Гражданскую гвардию. В Мюнхене Людвиг I заплатил за свою любовь к «испанской» танцовщице Лоле Монтес (на самом деле она была шотландкой) своим троном. Лола Монтес превратилась в суфражистку.

В течение некоторого времени ветер пуританства дул по всей Европе. Однако оно пришло не с баррикад, а из страны, которая была избавлена от революции, — из Англии. В 1837 году восемнадцатилетняя принцесса Виктория взошла на британский трон. Многие хорошие патриоты были обеспокоены. Что же будет дальше? Неужели в Британии снова появится Королева-девственница, которая станет играть с мужчинами и не дает стране наследника престола? Или такой, как королева Анна, которая ошиблась в противоположном направлении? Пример женщин, которые в то время должны были быть на троне других стран, не обнадеживает. Мари-Луиза, герцогиня Пармская, хотя и была дочерью австрийского императора и некогда женой Наполеона, дважды заключала морганатические союзы со своими придворными камергерами, не говоря уже о связи с французским литератором Жюлем Леконтом, которому пришлось срочно покинуть Францию, потому что он заплатил куртизанке ничего не стоящим чеком. Мария Кристина, королева-регентша Испании, пошла ещё дальше: она вышла замуж за солдата своей телохранительницы и сделала его герцогом Рианзаресским.

Однако эти опасения вскоре рассеялись. Такие эксцессы в Британии не произошли. Молодая королева Виктория оказалась образцом добродетели, трудолюбия и мудрости. В двадцать лет она послала за своим кузеном Альбертом, Кобургским принцем того же возраста, что и она сама, призналась ему в любви и официально попросила его руки, как того требует прерогатива королевы. Это был образцовый брак. Виктория подарила своему мужу девятерых детей в быстрой последовательности. Когда принц-консорт умер, едва достигнув сорока лет, она надела вдовий траур, чтобы никогда больше не снимать его.

Эта преданность, более сильная, чем смерть, сама по себе творила чудеса. Еще в 1825 году король Англии развелся со своей женой методами, которые повсеместно считались скандальными. При Виктории развод не мог быть упомянут в суде. Разведенные мужья и жены не допускались в Букингемский дворец. Даже иностранные державы должны были подчиняться этому правилу: без дипломата, который был аккредитован при Сент-Джеймсском дворе. Этот неписаный закон в целом действует и по сей день.

Англия — не страна резких потрясений. Нравственная трансформация Викторианской эпохи происходила медленно, незаметно, без обращения к драконовским законам. Секс не был насильно воткнут в смирительную рубашку, а аккуратно положен в гипс, как жертва несчастного случая, которую нельзя шевелить. Лишь изредка приводился в движение механизм закона, который вел людей по пути добродетели. Пример суда, практика обращения с пороком как с «неприличным», социальный бойкот аутсайдеров были более сильным оружием. Если бы все знали, что «шокирует», что оскорбляет чувство приличия его собратьев, он бы как-то продолжал быть добродетельным сам. Моральное соответствие не нуждается в приказах свыше; оно покоится на признании.

Никто, даже в викторианской Англии, не просил людей умерщвлять свою плоть и жить как монахи. У них было достаточно возможностей проявить свою жизненную силу. Арена политики была открыта для них, никто не вмешивался в их деловые операции, они могли тратить свои деньги так глупо, как им хотелось. Полмира было английским, английские путешественники были высоко оценены повсюду, и, если кто-то хотел немного развлечься, Париж был через пролив. Все это было рассчитано на то, чтобы утешить разумного человека, вынужденного мириться с некоторыми ограничениями дома. Даже там никто не спросил, что происходит в четырех стенах. Некоторые вещи не должны были обсуждаться; это было действительно всё, о чём спрашивали.

Кузнец из Гретна-Грин

Вопросы о сексе, которые всё ещё оставались предметом публичного обсуждения и время от времени привлекали внимание парламента, были в основном трогательно невинны: как, например, рассказы о Гретне-Грин,[146] городке на шотландской границе, где богатые молодые англичане заключали браки с беглецами ещё со времен Союза. Знаменитый кузнец из Гретна-Грин, вокруг которого собралась целая легенда, был вовсе не кузнецом, а местным торговцем табаком, который был также мировым судьей и поэтому имел право заключать браки. В другое время рыбаки и ткачи выполняли ту же самую обязанность. Так как шотландские судьи были уполномочены выдавать свидетельства о браке, которые также были признаны в Англии, в Гретна-Грин выросла брачная мельница для поспешных свадеб, как мексиканские разводные мельницы, которые позже исправно послужили американским парам. Деловитые регистраторы также держали «свадебную палату», в которой молодожены могли вкусить первые любовные утехи.

В принципе, это был безупречный институт, даже с точки зрения официальной морали, так как он удерживал молодых людей, которые могли позволить себе поездку в Гретна-Грин от греха внебрачного общения. Викторианцы, однако, не любили романтики. Хотя церковный брак не является обязательным, он должен заключаться в надлежащей форме, в присутствии родителей или, по крайней мере, с их согласия. Кроме того, случаи двоеженства иногда происходили в Гретна-Грин. Обманщики воспользовались этим заведением, как и пары, которые никогда не собирались жениться вообще и использовали свадебную комнату только как место встречи.

Примерно в середине XIX века вокруг этого деревенского святилища любви собрались грозовые тучи. В летописи этого нет записей, сколько именно пар провели там брачную ночь, но в любом случае их было достаточно много, чтобы вызвать тревогу у местного духовенства. Один благородный лорд в Лондоне сделал себя их рупором и призвал пэров Англии начать войну с этим рассадником греха. Он заявил, что двоеженство, обольщение и рождение ублюдков, воспитанных в этом месте, не поддается описанию. С другой стороны, Палата общин больше интересовалась финансовым аспектом. Один из участников разделил браки Гретна-Грин на две категории: если у невесты были деньги, мужчина считал брак действительным; если она окажется бедной, он попытается оспорить это. Даже самые умеренные моралисты видели в этом смысл, и парламент решил, что в будущем по крайней мере один из кандидатов на брак должен был прожить в Шотландии двадцать один день, прежде чем брак мог состояться.

Для Гретна-Грин это был удар, тяжелый, но не смертельный. Нетерпеливые пары продолжали пересекать шотландскую границу в надежде достичь своего заветного желания там раньше, чем в Англии. Многие ушли разочарованными, когда услышали, что больше нет действительных свидетельств о браке; другие обнаружили, что историческая свадебная комната, тем не менее, имела свои романтические прелести, даже без свидетельства.

Изгнание Шекспира

Более важной, чем нападение на Гретну-Грин, была охота на ведьм за непристойной литературой. Как обычно в таких случаях, стражи добродетели начали с того, что включили реальную грязь без какой-либо литературной ценности. Лорд-канцлер отверг всякое желание нападать на литературную свободу. Такая книга, Как «Дама с камелиями» Дюма-сына, описывающая жизнь парижской кокотки, которая в то время была в моде, конечно, не была бы затронута. Получив эти заверения, парламент дал свое согласие в 1857 году на внешне безобидный закон, который, однако, позже был использован для оправдания ареста книготорговца, который продал роман La Terre («Земля») Эмиля Золя, в то время как 80 лет спустя на основании того же закона был запрещен «Улисс» Джеймса Джойса.

Главная забота властей состояла в том, чтобы непристойная литература не была контрабандой ввезена в Англию. Охота распространилась даже на рукописи. Поэт, написавший любовное стихотворение, мог увидеть, как его извлекут из багажа и конфискуют. Моральное осуждение сотрудников таможни не могло быть обжаловано.

Вскоре, конечно, добродетельные люди обратились к изучению всего корпуса классической литературы, чтобы увидеть, а не содержит ли она что-либо оскорбительное для скромности современных читателей, мужчин или женщин. Они собрали обильный урожай. Библия оказалась самой опасной книгой, которая могла попасть в руки любого нечестивца; а великие английские поэты тоже явились настоящими развратителями общественной морали. Шекспир, считавшийся худшим из всех, был исключен в любых изданиях, в публикациях были опущены отрывки, известные наизусть каждому образованному англичанину. «Робинзон Крузо» подвергся такому же обращению. Как всегда бывает, когда полиция слишком пристально берет литературу под свое крыло, чистая порнография в викторианской Англии процветала тайно. Эдвард Селлон (Edward Sellon), сам порнограф первого порядка, издал под псевдонимом Pisanus Fraxi всеобъемлющий каталог эротической литературы, который оставался стандартным произведением в Англии, пока он не был заменен ещё более полным каталогом Рида.[147]

Третьим вопросом, в который моральное законодательство вмешивается лишь с умеренным эффектом, является борьба с проституцией. В этом отношении Лондон обладал старой традицией, поскольку в XVII веке здесь располагался самый большой рынок любви в Европе, пока Париж, а затем Вена снова не взяли на себя инициативу. В начале правления королевы Виктории полицейская статистика давала только 7000 проституток в Лондоне, умеренное число для города с населением в 2 000 000 человек. Неофициальные оценки, правда, ставили цифру гораздо выше и сам шеф полиции признавал существование 933 борделей и 848 домов сомнительной репутации, что говорит о том, что его собственная цифра для проституток была слишком низкой, ибо в Лондоне всегда было большое количество уличных гуляк.

Именно уличные проститутки, прежде всего, стали жертвами официальной «кампании». Распутные поступки за закрытыми дверями были греховны, но по крайней мере не оскорбляли глаз добродетельных. Таким образом, бордели поощрялись, в то время как никто особо не беспокоился что случилось с проститутками в них и как они туда попали. До 1880-х годов никакого наказания за склонение к проституции не применялось, а сама проституция была наказуема как причина публичного скандала.

У дам нет ног

Однако любые нормативные акты выглядят тривиальными по сравнению с ханжеством, которое навязывается без внешнего принуждения, просто через социальное давление. В отличие от других периодов, когда секс был табу, Викторианская Англия не была неэротичной: она приобрела своего рода любовный романтизм своего времени, который, действительно, очень отличался от романтического века. Его любовные романы должны были быть строго моногамными и сосредоточенными исключительно на одном пункте: свадьба. Приличный помолвочный поцелуй означал все допустимые сексуальные отношения. После этого пришли портнихи, шившие свадебное платье, и нарядные пажи, несущие шлейф.

Обычай игнорировать или скрывать все, что связано с сексом, приводил к самым странным нелепостям, даже в одежде. В романтическую эпоху женщины в Британии, как и везде, носили длинные кружевные панталоны, кокетливо застегнутые на щиколотках; вид их, поднимающихся наверх или приседающих в реверансе, не вызывал смущения. В Викторианскую эпоху у дам не было ног. Все, что могло свидетельствовать о том, что у женщин есть нижние конечности, даже для того, чтобы ходить, считалось предосудительным. Даже мысль об анатомии нижней половины женского тела была «шокирующей». Ниже пояса не было ничего, кроме юбки, или, скорее, целого ряда юбок, настолько накрахмаленных, что они могли противостоять самому сильному ветру.

Однако это не решило самую деликатную проблему одежды. Даже если ноги были прикрыты дюжиной нижних юбок, это все равно оставляло незащищенной ту часть тела, для которой была построена вся система укреплений. Так что ему ничего не оставалось, как позволить панталонам спускаться вниз по бедрам. Но люди не должны были знать, что они носят такие вещи. Иллюстрированные рекламные объявления всегда изображали это нижнее белье, как будто оно не имело отверстия и было вырезано из одного куска. "Женщина без живота" не была шуткой циркового клоуна; она олицетворяла идеал ханжи.

У ханжества, однако, была и своя серьезная сторона, и сами женщины страдали от нее. Порядочной замужней женщине, а тем более молодой девушке, не пристало позволять врачу осматривать всё свое тело, как это часто требовалось при медицинском осмотре. Врачи помогали себе, устанавливая манекены в своих кабинетах, на которых пациенты показывали, где они чувствуют боль. Затем доктору разрешалось дотрагиваться до этого места через нижнее белье или через ткань — делалось это, конечно, только в присутствии мужа или матери пациента. Для женщины было так же компрометирующе идти без сопровождения к врачу, как и посещать комнаты незнакомого мужчины.

Еще одним следствием ханжества было отсутствие половой гигиены. В Викторианскую эпоху британская промышленность снабжала весь цивилизованный мир гигиеническими приборами. Первые современные ватерклозеты, ванны и душевые пришли из Англии и Шотландии, но биде — французское изобретение, относящееся к эпохе Помпадур — были неизвестны в Великобритании. Регулярное мытье гениталий может вызвать у девушки нечистые мысли и привести к мастурбации, если не к чему худшему. Одного этого было достаточно, чтобы изгнать его из любого викторианского дома.

У мальчиков и юношей, однако, природа будет иметь свой путь, как бы ни старались родители отвлечь их умы от сферы секса. Недавние исследования показали, что 85 % всех мужчин занимались мастурбацией в детстве или юности. В прежние времена, конечно, не было иначе. Это явление было известно издревле, и с конца XVIII века врачи и учителя занимались им очень серьезно. Большинство из них расценивали это как патологическую привычку, в результате чего она подверглась нападкам радикальными методами. В викторианской Англии промышленность заинтересовалась этой проблемой и дала свои собственные ответы. Были изготовлены клетки, которые надевались на гениталии мальчика ночью и тщательно запирались; некоторые, для лучшей защиты, имели шипы, торчащие из них.

Эротомания на императорском троне

Излишества чопорности только пробудили насмешки на континенте, но ветер преувеличенной морали, дувший из Британии, оставил свои следы по ту сторону Ла-Манша. Великобритания была ведущей мировой великой державой, и тамошняя власть всегда широко воспринималась как модель. Британские взгляды на мораль и сексуальные привычки можно было бы счесть преувеличенными, но они считались благородными: любой, кто хотел сойти за джентльмена, должен был, следовательно, приспосабливаться к ним.

Французское общество придавало больше значения тому, что делала Англия, поскольку на французский трон взошел человек, для которого было крайне необходимо узаконить себя как истинного джентльмена. Наполеон III сначала рассматривался при других дворах как простой авантюрист, и его ранняя личная жизнь внушала к нему доверия так же мало, как и его история политического заговора. То, что он оставался холостяком до сорока лет, в любом случае не было хорошим знаком для человека, который стремился к трону Франции. Он слыл таким же неразборчивым и бесстыдным охотником за женщинами, каким был его двоюродный дед. В годы своего изгнания и даже в крепости Хэм он имел связи с женщинами народа и был отцом многих незаконнорожденных детей.

Кроме того, все знали, что хорошенькая английская актриса мисс Генриетта Говард (настоящее имя Элизабет Энн Харриет) была его любовницей в Лондоне, последовала за ним в Париж и обосновалась во дворце Сен-Клу в качестве новой мадам де Помпадур в те годы, когда он ещё называл себя президентом Республики. Именно она поддерживала принца Луи Наполеона из своего собственного кошелька в последние годы перед его приходом к власти и финансировала бонапартистскую пропаганду. Суммы, затраченные ею на претендента на французский престол, были огромны: по сообщениям, они оценивались в 2 миллиона фунтов стерлингов. Эти деньги никак не могли быть получены из жалованья, полученного мисс Говард за ее недолгую сценическую карьеру в лондонском театре «Хеймаркет». По одной из версий, более ранний любовник, богатый англичанин, сделал ее своей единственной наследницей — такие вещи действительно случались в викторианской Англии. Согласно другой, несколько предыдущих покровителей внесли свой вклад в ее богатство. Последние исследования показывают, что большая часть ее поступила от богатого гвардейского офицера по имени Фрэнсис Маунтджой Мартин, от которого у нее был ребенок.[148]

Дама с таким пестрым прошлым казалась ещё менее подходящей для того, чтобы стать императрицей Франции, чем Жозефина де Богарнэ. Наполеон III увидел это, и мисс Говард была с честью уволена в соответствии с почтенной королевской традицией. Она возместила свои расходы со сложными процентами, а также получила большое поместье, замок и то, что она, вероятно, ценила ещё больше, титул графини де Борегар. В ее отсутствие в квартире был произведен обыск, и все письма и бумаги, связанные с ее августейшим любовником, исчезли. Однако Наполеон III не расстался с ней без слез и поручил своей бывшей любовнице заботу о детях, которые у него были от другой любовницы, Элеоноры Вержо. После некоторого сопротивления Мисс Говард волей-неволей приняла свою судьбу, и император смог вступить в безупречную супружескую жизнь, какую нация ожидала от своего правителя, незапятнанного следами своего прошлого.

Приближённые нового императора уже подобрали для него целую коллекцию симпатичных принцесс. Среди них действительно не было дочерей правящих князей, но племянница королевы Виктории, шведская принцесса и Гогенцоллерны фигурировали в списке, который был собран в Париже. Но диктатор, которому было уже сорок пять лет, обманул надежды непрошеных брачных посредников. Он уже сделал свой выбор: жениться на испанке или, точнее, на парижанке из Гранады, с которой уже несколько лет флиртовал, — на Эжени де Монтихо. В Тюильри были ошеломлены. Что скажут другие дворы, если французский император начнет свое правление с такого мезальянса? Правда, мадемуазель де Монтихо происходила из семьи испанских вельмож, а ее сестра вышла замуж за герцога Альбу; тем не менее в ее жилах не было королевской крови.

Мало что было известно о прежней жизни дамы, которой Наполеон III отдал свое сердце, но слухи были не очень обнадеживающими. Ей было уже двадцать семь лет, и она приобрела больше опыта общения с мужчинами, чем подобает молодой принцессе. В течение многих лет мать таскала ее по модным водным местам Европы в поисках подходящей пары. Мадам де Монтихо была дочерью ирландского виноторговца, обанкротившегося в Малаге. Она, по-видимому, не придавала чрезмерного значения супружеской верности и, подобно многим знатным дамам того времени, искала утешения в обществе знаменитых писателей: Стендаль был одним из ее близких друзей, Мериме был ее любовником и оставался ее советчиком. Разве не было опасности, что если Наполеон III выполнит свое намерение, то Евгения может стать рассадником постоянных скандалов для французского двора? Неужели Францией снова будет править испанка вроде мадам Тальен?

Родственники Наполеона и все его министры и советники были против этого брака. Министр иностранных дел подал прошение об отставке в знак протеста против этого; моралист Прево-Парадоль, впоследствии ставший императорским послом, заявил, что брак был «фантазией эротомана». До сих пор существует общее мнение, что, не сумев убедить красивую испанку стать его любовницей, Наполеон III был вынужден жениться на ней как на единственном средстве достижения своей цели. Однако нет никаких доказательств того, что Наполеон III действительно хотел только Эжени де Монтихо в качестве своей любовницы или что он не мог иметь ее в этом качестве. Несомненно, что по наущению матери Эжени изо всех сил старалась выйти замуж. Она вела себя кокетливо, как дурочка, и оставляла своего поклонника сексуально неудовлетворенным; но, как она сама позже призналась, она вовсе не была против романтических приключений в юности, а женщины менее страстные и даже более благочестивые, чем она склонялась перед настойчивостью правящих князей. Даже в XIX веке положение мэтреccы правителя великой страны считалось весьма желательным.

В данном случае, однако, Наполеон явно действовал не как эротоман, а как властный мономан — диктатор, отказывающийся в области секса, как и в любой другой, подчиняться воле своего народа.

Когда Наполеон I развелся с Жозефиной, чтобы жениться на дочери австрийского императора, он всё ещё подчинялся старым династическим правилам. Наполеон III отвергал такое принуждение не потому, что он был в известной степени уже наследником династии, не нуждавшейся в женитьбе, а потому, что он отказывался признавать этот принцип. Он хотел основать новую форму личной диктатуры, которая должна охватить и сферу секса. Абсолютный монарх имеет право не только спать с кем ему нравится, но жениться по своему выбору. В речи с трона перед главными сановниками Франции 22 января 1853 года Наполеон изложил эту новую, подрывную сексуальную доктрину с полной однозначностью:

«Брак, который я заключаю, не соответствует старой политической традиции. Именно в этом его преимущество. Если человек был поднят до уровня старых династий, перед лицом новой Европы, в силу нового принципа, он не делает себя приемлемым, делая своё происхождение старше и пытаясь любой ценой пробиться в семью королей. Его верный путь состоит в том, чтобы постоянно помнить о своем происхождении и открыто, перед всей Европой, принять прилив parvenu, благородного титула, когда избирательное право великого народа даровало его… Поэтому я скажу Франции: ”я предпочел бы женщину, которую я люблю и почитаю, неизвестной женщине, женитьба на которой принесла бы свои преимущества, но также потребовала бы жертв”.»

Прекрасная и несчастная последняя французская императрица Евгения

Последствия этой речи в Париже были решающими; после нее никто не осмеливался противиться браку императора. Другие дворы улыбались этим высокопарным фразам и демократическим предлогам, которыми французский тиран пытался оправдать свой шаг, но даже старые династии склонялись перед свершившимся фактом; Евгения была уважительно признана законной императрицей, и она играла свою новую роль лучше, чем ожидали ее противники. Даже она сама была удивлена. На следующий день после коронации в Нотр-Дам она написала сестре: «Со вчерашнего дня ко мне обращаются "Ваше Величество". Я чувствую себя так, как будто мы играем в комедии». — Однако вскоре она научилась быть настоящей императрицей. Ее суд был блистательным, а празднества в Тюильри и Сен-Клу такие же пышные, как в Версале Людовика XIV. На частых маскарадных балах императрица любила появляться в образе богини-девы Дианы, но больше она не охотилась за мужчинами и не позволяла охотиться на себя. Она была образцовой женой и матерью. Хотя она никогда по-настоящему не любила своего престарелого мужа и знала всё о его вечных изменах, она всегда оставалась верной ему и требовала от придворных дам быть скромными и добродетельными.

Сексуальная дипломатия

Если же при французском императорском дворе все же были обильные сексуальные связи, то вина целиком лежала на ее муже. Наполеон III оставался неисправимым эротоманом даже после женитьбы и вплоть до преклонного возраста. Иностранные дворы знали эту слабость императора и пользовались ею. Если перед ним болталась приманка, он хватался за нее, а затем соглашался на многое, что в противном случае отказался бы признать.

Самым раскованным практиком этого искусства был граф Кавур, министр-президент Савойи. Кавур работал на объединение Италии и не отвергал никаких средств, которые могли бы привести к этой великой цели. Одним из этапов на этом пути было изгнание австрийцев из Ломбардии и Венеции, и это не могло быть сделано без помощи Франции, что действительно означало благосклонность Наполеона. Чтобы завоевать императора для дела Италии, Кавур послал в Париж свою собственную прекрасную девятнадцатилетнюю племянницу, графиню Кастильоне, с точными указаниями поймать Наполеона в ловушку. Как она это сделала — ее дело; она была свободна выбирать любые средства, которые считала наиболее подходящими.

Графиня Кастильоне.

Молодая графиня все поняла. Было только одно средство, и она быстро его приняла. Император, которому тогда было пятьдесят лет, уступил молодому итальянцу, как любой студент. Это был только первый акт деликатного поручения, и графиня не обладала дипломатическим мастерством своего дяди. Она приступила к работе слишком прямолинейно, слишком нескромно. Она появилась в Тюильри в плаще из белого шелка, расшитом бесчисленными красными сердечками, и вела себя с Наполеоном в присутствии императрицы так неосторожно, что даже тихая и терпеливая Евгения вышла из себя. Красота графини и экстравагантность ее туалета произвели всеобщее впечатление, а ее поведение вызвало скандал. Она искала подарки, она даже брала деньги у Наполеона в качестве платы за свое тело, но когда она заговорила о настоящей цели своей миссии, он почти не слушал ее.

Тем не менее, секс-дипломатия платила Италии. Рандеву между императором и королевой красоты в скромной вилле Пасси по крайней мере помогло нейтрализовать влияние императрицы, которое было брошено в другую шкалу. Объединение Италии неизбежно уменьшило бы влияние Рима, и благочестивый испанец был категорически против этого. Колеблясь между соперничающими нациями и соперничающими женскими сердцами, Наполеон решил в пользу итальянского объединения, которое принесло ему не только несколько восхитительных часов любви, но и две провинции.

Буря на бульварах

Когда Евгения вмешивалась в высшую политику, ей редко везло, и это делало ее менее популярной. Ее моральное влияние, однако, было значительным, более сильным во многих кругах, чем влияние императора. Атмосфера, созданная ее примером, мало чем отличалась от атмосферы лондонского двора. У ханжества были свои триумфы даже в Париже. Когда Наполеон купил позднюю работу Энгра «Турецкая баня», Евгения настояла на том, чтобы эта «порочная» картина была возвращена художнику.

Энгр «Турецкая баня»

Из молодого поколения лишь немногие посторонние всё ещё осмеливались представлять женские формы обнаженными и неприкрытыми. Революционер Курбе, например, открыто изображал объятия двух лесбиянок; но Курбе, которому суждено было позже, после Седана, свергнуть колонну Наполеона на Вандомской площади, считался ни на что не годным и избегался в официальных кругах. Ни одна из его картин не была допущена на Парижскую Всемирную выставку 1855 года.

Густав Курбе. Спящие

Эдуарда Мане поместили в ту же галерею жуликов. У него хватило смелости послать в салон картину под названием «Le Bain» (впоследствии измененную на «Le Dejeuner sur i'herbe"), на которой обнаженная женщина сидела с двумя полностью одетыми мужчинами, не замаскированными под мифологию, но вполне реалистичными. Этот «отвратительный кусок порнографии», конечно же, был отвергнут.

Эдуард Мане. Завтрак на траве.

Но тут случилось нечто неожиданное: император, который интересовался всем современным, вмешался в дело Мане и приказал выставить картину за пределами салона вместе с другими картинами новой школы. Гости Евгении заворчали. Им нравились рисованные портреты придворных дам от Франца Винтерхальтера (Franz Winterhalter) на коробках шоколада.

Портрет Евгении. Франц Винтерхальтер. 1855.

Еще холоднее был ветер ханжества, который дул на скульптуру. Фиговых листьев больше не хватало; боги и герои должны были быть одеты. Музы в развевающихся одеждах и богини мудрости и земледелия стояли выше Венеры и Адониса, независимо от эстетических ценностей.

Излюбленными моделями для украшения фасадов домов были целомудренно одетые кариатиды из Афинского Эрехтейона. Скульпторы неохотно подчинялись новым правилам одежды, предпочитая моделировать животных, в которых можно было показать каждую анатомическую деталь. На эти изделия был огромный спрос. Общественные площади и парки, над которыми прежде господствовали смеющиеся тритоны и обнаженные наяды, теперь были заполнены дикими кабанами, тиграми и львами в бронзе.

Когда Жан-Батист Карпо, ведущий скульптор Второй империи, создал для фасада новой Парижской оперы группу, символизирующую танец и состоящую из обнаженных танцовщиц в дионисиевом экстазе, разразилась организованная буря негодования. Голые женщины на бульваре! Это было скандалом, даже если они были из мрамора. Поскольку Карпо и Гамье, архитектор оперы, который ему её заказал, не сразу уступили, им преподали урок актом вандализма. Однажды утром группа была обнаружена забрызганной чернилами сверху донизу. Чтобы уберечь её от дальнейших нападок, защитники предложили установить её внутри оперного театра, в фойе балета; но и это предложение вызвало крики протеста. Балерины не были весталками, но такая клевета на искусство танца оскорбляла их профессиональную и личную честь. Танцовщицы должны были носить пачку (объемную марлевую юбку), колготки, корсет, который сжимал их фигуру.

Достойные и солидные обладатели абонементов, которые обычно видели в фойе кордебалета гораздо больше, чем обычная публика, встали на сторону этих чувствительных молодых дам, которых шокировало выставление обнаженных танцовщиц — даже каменных — в их театре. Директора Императорской оперы оказались в затруднительном положении. Статуям Карпо было разрешено временно остаться в передней части здания. Временное решение, однако, оказалось постоянным. Вмешалась война 1870 года, работа над оперой была приостановлена, а тем временем взгляды на обнаженную натуру в искусстве изменились. Таким образом, сильно оскорбленный памятник танцу всё ещё стоит сегодня на площади l'Opera, и нет никаких доказательств того, что он испортил французскую мораль.

«Танец» Жана-Батиста Карпо

Когда ханжество было так широко распространено в самом сердце Парижа, можно понять, что провинции были ещё более чувствительны. На протяжении веков французская литература свободно писала на тему прелюбодеяния. Когда же Флобер в своей «Мадам Бовари» нарисовал портрет провинциальной женщины, которая пыталась освободиться от смирительной рубашки скучной супружеской жизни и при этом погубила себя, вмешался прокурор, и Флобер был привлечен к суду за непристойность. Флобер, который лично был самым респектабельным из буржуа, мог считать себя счастливчиком, избежав сурового осуждения. Бодлер, самый важный лирический поэт того времени, был оштрафован за свои Fleurs du Mai (Цветы зла), и в течение почти столетия, пока суды не приняли новое решение в 1949 году, стихи могли быть опубликованы только в исключенном издании. Менее известные авторы, такие как Ксавье де Монтепен и молодой Катюль Мендес, искупили свои литературные грехи тюремными сроками.

Два вида полусвета

Люди были немного более терпимы к театру, но даже тогда только при условии, что не было произнесено ни одного нечестивого слова и что женщины — грешницы встретили свою должную гибель. Мастером современной пьесы о морали был Александр Дюма, сын менее прямолинейного автора «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». За пределами Франции даже младшего Дюма не воспринимали всерьез, но на родине его считали апостолом нравов пуританской строгости, который писал не для того, чтобы щекотать публику похотливыми темами и эпиграмматическими остротами, а для того, чтобы укрепить семейную жизнь и освободить институт брака от денежных уз и заблуждений романтического движения. Его первый и самый продолжительный успех, «Дама с камелиями», опубликованная в 1848 году как роман, адаптированная для сцены в 1852 году и превращенная в оперу Верди в 1853 году как «Травиата», является сентиментальным пересказом жизни парижской куртизанки Мари Дюплесси, которая умерла незадолго до этого не от благородства и разбитого сердца, а, как и многие ее коллеги, от туберкулеза. В своих позднейших произведениях Дюма оставил романтическую мелодраму и представил, хотя и не без значительных искажений, картину парижского общества с его ханжеством, лицемерием, двойной жизнью и всеми градациями и промежуточными фазами между браком и продажной любовью.

Не все женщины являются верными женами или профессиональными проститутками. Между этими двумя полюсами лежит перенаселенная область, для которой в 1855 году Дюма изобрел слово demi-monde[149]. «Полусвет» — первоначально название одной из его пьес — таким образом, означало для него нечто отличное от более позднего использования этого термина в мире. Ее граждане были не «роем куртизанок», а только той категорией женщин, которые морально превосходили проституток и все же не были честными жёнами. Люди не сразу падают с небес супружеской добродетели в ад сексуального проклятия. Многие уходят постепенно, многие поднимаются снова, когда находят нужного человека, а многие остаются всю свою жизнь в этом неоднозначном царстве.

Деми-мондэнка в том смысле, в каком Дюма употребил это слово, — это одержимая сексом женщина, которая унижает себя; молодая девушка из хорошей семьи, которая ошибается после первого промаха и становится отчужденной от своей семьи; и, прежде всего, неудовлетворенная жена, которая убегает от своего мужа к любовнику. Даже если она действует из истинной страсти, не думая о материальной выгоде, она запятнала свой послужной список. Общество сильнее личности, а женщина, которая оскорбляет нравственные законы общества, кончает самоубийством. Романтические писатели не смогли этого осознать, и Дюма-антироманист попытался вновь донести эту простую истину до своих современников.

Его мораль была, по сути, хорошим викторианством. Благоразумное отступление от супружеской верности может быть упущено, но злостное неповиновение институту брака — никогда! Полусвет, объясняет Дюма в предисловии к горькой комедии, носящей это название, начинается там, где кончается законная жена: он заканчивается там, где начинается законная жена. От честных женщин его отделяют публичные скандалы, от куртизанок — деньги.[150]

Предупреждение Дюма действительно пришло на двадцать лет позже. Его острое определение полусвета было бы более подходящим к эпохе, в которую Бальзак написал свою Femme de Trente Ans («Тридцатилетняя женщина»). Баронесса Дюдеван (Жорж Санд) сбежала с молодым литератором, а графиня д'Агуль оставила мужа жить с Ференцем Листом. Подобные случаи всё ещё имели место во Второй Империи, но они стали менее распространенными. Влияние церкви снова усилилось, и, кроме того, женщины действительно долго думали, прежде чем покинуть своих мужей; роман на чердаке больше не был популярен. Первым долгом любовника было поддерживать свою любовницу хотя бы в тех обстоятельствах, к которым она привыкла, и если он губил себя ради нее, то это доказывало, что он был рыцарем без страха и упрёка. Но рыцари тоже поставили свои условия. Они требовали себе покоя и независимости; они больше не ставили на кон свою честь, сражаясь на дуэлях за дам своих сердец; а главное, они оставляли за собой право заводить романы, когда им заблагорассудится.

Дамы хорошего общества, какими бы предприимчивыми они ни были, естественно, не могли и не отвечали этим условиям, которые требовали от женщины, готовой посвятить всю свою жизнь профессии. Не обычные проститутки, конечно, но предметы роскоши изысканной красоты, социальной экспертизы и определенного воспитания, которые жили любовью, действительно, но никогда не выпадали из роли хозяек. Именно к этому классу, который имел мало общего с другим классом, к которому действительно относился сам Дюма и к которому прилипло слово demi-mondaine. Было что-то презрительное в этом названии: все равно нельзя было не восхищаться полусветом такого типа. Они составляли элиту; они были чемпионами своей профессии.

Самые успешные из них были известны в Париже как les lionnes — светские львицы. Их уровень жизни был таким же, как и у высших классов. Они держали свои собственные экипажи и лошадей и владели собственными виллами. Многие из них руководили литературными салонами, которые посещали самые известные литературные светила того времени. Самые уважаемые придворные господа посещали их не тайно, а при полном свете дня. Сидеть за их столами не было компромиссом и не обязательно означало наличие сексуальных отношений. У них был один богатый любовник, который содержал их и иногда оказывал свои услуги одному или двум другим, но число их близких друзей было не намного больше, чем у многих дам истинного «общества».

Конечно, и до этого в Париже, как и в любой столице, были настоящие гетеры. Но во Второй Империи они играли большую роль, чем когда-либо прежде. Их слава не всегда была спонтанной. У них были свои пресс-агенты, как у сегодняшних кинозвезд. Модные газеты сообщали о туалетах, в которых они появлялись в опере или на скачках; даже если они пропускали какое-то большое событие, колонки в "Фигаро" сообщали их имена. Их покровители гордились тем, что у них есть такие любовницы, а сами они нуждались в такого рода рекламе, потому что никогда не знали, когда им понадобится новый любовник.

Лестница из оникса для мадам Ла Пайвы

Галантность, как и музыка, является международным искусством. Немало «львиц» были иностранками, и их знатная клиентура тоже состояла в основном из богатых иностранцев. Известным примером была Кора Перл (урожденная Эмма Черч), которая, прежде чем найти свою истинную профессию, неудачно дебютировала в «Орфее в Подземном Мире» Оффенбаха. Другим новобранцем со сцены была Маргарита Белланже, которая одно время причисляла к своим клиентам самого Наполеона III; позже она вышла замуж в Англии и закончила свои дни как почтенная хозяйка замка в Турени.

Еще более блестящим было возвышение Ла Пайвы, которая появилась на свет как дочь мелкого купца в Москве и была похоронена в мавзолее замка Нойдек в Силезии как графиня Хенкель Доннерсмарк.

Имя Пайва продолжало жить как своего рода символ роскоши и распущенности Второй Империи. Тереза Виллуа, урожденная Лахман, не так легко заслужила свои лавры. В молодости она вышла замуж за французского портного в своем родном городе. Брак был явно не удачен. Вскоре после рождения ребенка она собрала свои вещи и убежала — куда и с кем неизвестно. Она появилась в Константинополе, в Вене, в Берлине. Ее видели то тут, то там в казино больших водопоев, но как одну из многих; по-видимому, не особенно любимую ни Фортуной, ни любовью.

К 1841 году она была в Париже, Мекке всех женщин, желающих сделать романтическую карьеру. Даже там первые этапы были для нее трудными. Однажды, когда она в отчаянии сидела на скамейке на Елисейских полях, к ней подошли два светских джентльмена. Один из них (тот, кто записал анекдот) был известный писатель Арсен Уссе; другой, известный австрийский пианист Анри Герц, который когда-то познакомился с ней в Бад-Эмсе. Уссе взял ее на ночь; ее вторая встреча с Герцем имела более длительный результат. Хотя они никогда не были официально женаты, они жили вместе в течение нескольких лет как месье и мадам Герц. Она руководила музыкальным салоном, который соперничал с музыкальными салонами Жоржа Санд и Шопена, графини д'Агуль и Ференца Листа. Герц, однако, отправился в долгое американское турне, и в его отсутствие Тереза была слишком щедра на его деньги и свое сердце. Наступил перерыв, и ей пришлось начать все сначала.

Тереза Лахман, более известная, как Ла Пайва

Социальные контакты, которые она установила в предыдущие годы, облегчили это новое начало. Жюль Леконт — донжуан, который утешал вдову Наполеона Мари-Луизу в Парме, — прославил ее в прессе, а поэт и критик Теофиль Готье, один из великих деятелей романтической эпохи, оказал ещё более ценные услуги. Единственное, чего не хватало, — это денег на оплату счетов портних, но после визита в Лондон, во время которой она покорила сердце лорда Стэнли, решилась и эта проблема. Смерть ее первого мужа позволила ей приобрести звучное имя, выйдя замуж за маркиза Араужу де Пайву, который затем грациозно вернулся в Португалию. Теперь у мадам Пайвы было всё, что нужно женщине, чтобы стать «львицей».

К молодому прусскому графу Гвидо Хенкелю фон Доннерсмарку, который искал ее благосклонности, поначалу относились крайне нелюбезно, но когда выяснилось, что он только что унаследовал большое состояние от своего отца, ситуация предстала в новом свете. Она последовала за своим юным поклонником в Берлин и одарила его почти материнской любовью, потому что была на одиннадцать лет старше него, Хотя в ее газетах разница впоследствии сократилась до четырех. Но когда они вернулись в Париж, она всё ещё была на службе. Правда, она жила в роскошной квартире, но ей приходилось принимать таких людей, как принц художников Эжен Делакруа, папа литературы Сен-Бёв и модный философ Ипполит Тэн, в салоне, который ей не принадлежал. Граф Хенкель фон Доннерсмарк приступил к работе, чтобы исправить эту обиду. С его помощью Ла Пайва купила большой участок земли на Елисейских полях, прямо напротив скамейки, на которой Анри Герц однажды встретил ее в трудную минуту. Теперь мечта ее юности могла осуществиться; именно на этой сцене своих горестей она воздвигнет дворец, которому Париж во всем своем великолепии не сможет найти себе равных.

Десять лет прошли в строительстве. Сказочные истории ходили вокруг его приспособлений, которые поглотили несколько миллионов золотых франков. Одна только парадная кровать Ла Пайвы, как утверждалось, стоила 100 000 золотых франков, и когда она позволила своему испытанному другу Теофилю Готье заглянуть в ее ванную комнату, он воскликнул: «Это годится для султана из «Тысячи и одной ночи»!» На следующий день весь Париж знал об этом. Еще более сенсационной была ониксовая лестница, для которой комический драматург Эмиль Ожье предложил надпись (вольная адаптация из эпиграммы Расина): «Порок, как и добродетель, имеет свои степени». Когда «Отель Пайва», как все его называли, наконец был готов, Париж стал богаче произведением сомнительного искусства, который, однако, позже был найден достойным сохранения как часть исторического периода. Между тем Хенкель фон Доннерсмарк также купил своей возлюбленной великолепный исторический замок Поншартрен. После войны 1870 года он сделал ей самый ценный подарок: обручальное кольцо. К этому времени Ла Пайве было уже пятьдесят два года, а ему едва перевалило за сорок.

Отель Ла Пайва сохраняется до сих пор

Кажется парадоксальным, и честные уравновешенные граждане всегда будут удивляться тому, что такой хладнокровный и расчетливый человек, как Гвидо Хенкель фон Доннерсмарк, который был одним из ведущих финансистов и самых успешных предпринимателей своего времени, растратил целое состояние на такую женщину. Их удивление и даже возмущение были вполне обоснованны. Один только дворец на Елисейских полях стоил столько же, сколько тысяча рабочих получали в те дни жалованье за три года. Силезским шахтерам графа Хенкеля фон Доннерсмарка требовалось десять миллионов часов работы под землей, чтобы заработать столько же, сколько их благородный хозяин тратил на удовлетворение желаний Парижского светила любви.

Однако, как всегда, виновата во всём была Ева, а не Адам. Едва ли какая-либо женщина во второй половине XIX века подвергалась столь жестоким нападкам, как Ла Пайва. Однако у нее нашлись защитники даже за пределами узкого круга ее близких. В последние годы ее особенно хвалили за деловую хватку, и многие думали, что если она обойдется мужу в миллионы, то принесет ему ещё больше миллионов. По крайней мере, несомненно, что Ла Пайва была одной из немногих галантных дам, ставших великими деловыми женщинами.

Глава 16

Ограничение рождаемости

У каждого века свои кошмары. Тысячу лет назад люди верили, что мировые часы идут на убыль, и что Страшный Суд уже не за горами. Пятьсот лет назад люди боялись ведьм и рогатых дьяволов. Сегодня мы содрогаемся при мысли, что горстка безумцев может разрушить нашу планету, взорвав водородные бомбы.

Величайшим пугалом XIX века был страх перед перенаселенностью. Человеком, который заразил человечество этим ужасом, был английский священник по имени Томас Роберт Мальтус — по-видимому, добрейший из людей. Однако он не был столь благожелателен, каким казался, ибо его теория перенаселённости в конце концов свелась к утверждению, что тот, у кого нет денег, не имеет права на существование и, главное, не имеет права воспроизводить себе подобных. Кроме того, поскольку половые сношения, если только они не совершались с целью размножения, были греховными, бедные не имели права потворствовать своим сексуальным желаниям. Короче говоря, коитус был привилегией состоятельных людей.

Мальтус, впрочем, не выражался так прямо: он оставил делать заключения другим. Он сам поднял эту проблему с моральной точки зрения, и, говоря таким образом, его теория звучала более научно и более джентльменски. Человеческие существа, утверждал он, были одержимы фатальным сексуальным стремлением, которое заставляло их размножаться быстрее, чем кукуруза на полях и стада на лугах. Это было причиной всех несчастий, войн и пороков, которые были средством, с помощью которого население было возвращено в грубое отношение к средствам существования. Эти последствия были весьма прискорбны, но они были неизбежны и неизменны до тех пор, пока бедные воздерживались от обуздания своих сексуальных инстинктов и от появления на свет детей, которых они не могли обеспечить.

Мальтус, Заяц и Черепаха

Примечательно, что именно дебаты по новому закону о бедных дали Мальтусу эту идею. Сам он никогда не страдал от бедности. Его отец был преуспевающим и высокообразованным джентльменом, который дал своему сыну отличное образование и всячески сглаживал его жизненный путь. В юности Мальтус-старший переписывался с Руссо, Кондорсе и другими светилами просвещения, и их взгляды на равенство и прогресс глубоко укоренились в его сознании. Он думал, что жалкие гроши на помощь беднякам все же лучше, чем ничего. Его сын, однако, принадлежал к молодому поколению англичан, умы которых были закалены, а сердца ожесточены французской революцией, и которые рассматривали даже самые скромные социально-политические меры, принятые британским правительством, как преувеличенные уступки плебеям. Главным аргументом Мальтуса-младшего против помощи беднякам было то, что это пустая трата денег. Что будет дальше? Бедные произведут ещё больше детей, и таким образом они скоро будут так же бедны, как и раньше, или даже хуже.

Отец и сын спорили днями и ночами, не в силах переубедить друг друга. Отец, однако, не без гордости обнаружил, что его сын способен привести такие острые аргументы против него и развить из них целую теоретическую систему. Он сказал ему: «Запиши это на бумагу. Посмотрим, что об этом думают другие люди». — И все же это было рискованное предприятие для молодого священника, который только что получил небольшой приход, затрагивать такие вопросы, и ещё более рискованно публично отстаивать столь спорную теорию. Соответственно, оба Мальтуса согласились опубликовать эссе сына о проблеме народонаселения анонимно и под совершенно неполитическим названием.[151]

Это предостережение оказалось весьма разумным. Другие политические экономисты до Мальтуса придерживались подобных взглядов, но откровенный способ, которым он изложил свое дело, привлек чрезвычайное внимание и вызвал некоторый скандал. Молодой Мальтус был готов признать авторство, но это не решит проблему. Он выдвинул гипотезу, не приведя ни тени доказательства, по той простой причине, что у него не было материала, из которого можно было бы построить такое доказательство. Он принял решение, повесил свою пасторскую куртку и на достаточные средства, предоставленные его отцом, провел много лет, путешествуя по Европе, собирая материал, чтобы доказать, что люди размножаются гораздо быстрее, чем копятся средства к существованию.

В то время не было приведено никаких строгих доказательств, поскольку нигде не существовало достоверной статистики сельскохозяйственного производства. Мальтус, однако, привез из своих путешествий достаточно цифр, чтобы создать впечатление, что его теория была основана на прочном основании фактов. Он позволил себе значительную вольность в интерпретации своих цифр и наблюдений. Из нескольких статистических данных о народонаселении он вывел вывод, что если бы не вмешивались особые факторы, то население удваивалось бы каждые двадцать пять лет, так что к началу нашей эры оно увеличилось бы вдвое. Только в 2000 году население Европы превысило бы пятьдесят миллиардов человек, а продовольствия не хватило бы даже на два миллиарда. Это было, конечно, невозможно. Поэтому следует ожидать, что человечество будет уничтожено в будущем голодом, нищетой и беспощадной борьбой за всё ещё остающиеся источники существования.

Мальтус не удовлетворился рисованием этой картины ужаса. Во втором издании своего труда, превратившемся теперь в объемистый трактат и вышедшем через пять лет после первого, под своим собственным именем, он давал беднякам советы о том, как избежать нищеты: «если нам удастся уговорить зайца заснуть, черепаха, возможно, сумеет его догнать.»[152]

Заяц Мальтуса по-своему высоконравственное существо. Он никогда не даст волю своим сексуальным инстинктам, пытаясь предотвратить последствия. Для него существовали только две альтернативы — практиковать воздержание или производить молодых зайцев. Поскольку мужчины были более наделены разумом, но и морально менее надежны, чем зайцы, Мальтус дал им ещё один совет: если они не могут сдерживать свои сексуальные инстинкты в браке, они должны жениться как можно позже. Они действительно должны сохранять целомудрие до брака. Мальтус понимал, что многим это будет трудно, но он верил, что люди сильной воли и здравого смысла найдут это не выше своих сил. Он сам подал своим согражданам блестящий пример, не женившись до сорока лет, и, насколько известно, до тех пор соблюдал строгое безбрачие.

Ни в коем случае, сказал Мальтус, мужчины не должны пытаться избежать или предотвратить последствия полового акта. Нравственная сдержанность и воздержание были единственными законными средствами решения проблемы перенаселения, а вместе с ней и социальной проблемы. Этот решительный отказ от любых профилактических методов восстановил авторитет Мальтуса даже в тех кругах, которые поначалу считали его врагом морали. Ост-Индская компания предоставила ему кафедру современной истории и политической экономии в колледже, который она содержала. Французская академия наук, морали и политики и Прусская академия наук Виссеншафтена даровали ему почетное звание члена-корреспондента. Подавляющее большинство университетских преподавателей политической экономии во всей Европе заявили о своем согласии с его общим тезисом, даже там, где они не принимали каждую деталь и каждый вывод его доктрины.

В некоторых странах, особенно в Австрии и Южной Германии, правительства пытались извлечь практическую выгоду из доктрины Мальтуса или, по крайней мере, использовали ее как предлог для вмешательства в частную жизнь своих подданных. Вплоть до конца XVIII века брак в целом поощрялся, поскольку считалось, что большие семьи приносят пользу государству в военном и экономическом отношении. В эпоху Меттениха власти стали усложнять брак. Любое лицо, желающее вступить в брак, должно было представить официальное разрешение, которое не выдается, если заявитель не имеет постоянной профессии или других средств к существованию. Разрешения в принципе не выдаются лицам, живущим на пособие для бедных, но им также часто отказывают по политическим мотивам. Реликвии этой системы сохранились в австрийских коронных землях и в Баварии вплоть до незадолго до Первой мировой войны.[153] Должностные лица и гражданские служащие, как правило, обязаны получить разрешение до вступления в брак. В прусской армии, например, офицерам не разрешалось вступать в брак до достижения звания капитана, если только они или их будущие жены не обладали достаточными частными средствами.

Эти ограничения не оказали существенного влияния на население в мальтузианском смысле. И вновь эти цифры свидетельствуют о том, что, когда брак становится трудным, рождается всё больше незаконнорожденных детей; когда система разрешений на вступление в брак ослабляется или отменяется, число законных рождений увеличивается, а незаконнорожденных отпадает. Таким образом, общее число рождений практически не пострадало, за исключением того, что показатель младенческой смертности среди законных детей был ниже, чем среди незаконнорожденных.

Неомальтузианство и евгеника

Самое сильное эхо мальтузианской доктрины было среди английских фабрикантов. Не то, чтобы они сами были аскетами или требовали от своих работников монашеской жизни. Но Мальтус предоставил им первоклассный аргумент в споре о заработной плате, который становился все более острым. Не работодатели были виноваты в плачевном состоянии своих работников. У рабочих было слишком много детей, и решение их экономических проблем находилось в их собственных руках. Если бы заяц мог привыкнуть засыпать, не думая о своей паре, все было бы в порядке. Но заяц не поддавался на уговоры. Это была заминка в мальтузианской теории.

Как только стало очевидно, теория имела и другие недостатки. Другое дело, что даже страна, чье промышленное развитие шло столь же быстро, как и в Великобритании, была в состоянии обеспечить столько продовольствия, сколько могла бы. Главное заключалось в том, что рецепт Мальтуса провалился, потому что никто не хотел его использовать. Ни недоедание, ни переутомление, казалось, не изменили этого. Когда рабочий мужчина или женщина возвращались домой после двенадцати часов работы на фабрике и падали в изнеможении в постель, заяц все равно просыпался. Если люди хотели всерьез заняться проблемой народонаселения и улучшить положение рабочих, им придётся попробовать другие методы. Увещеваний к сексуальному воздержанию было недостаточно.

При жизни самого Мальтуса некоторые из его учеников соответственно отказались от ортодоксального мальтузианства и развили его вариант, позже известный как неомальтузианство. Они признавали теорию Мальтуса о перенаселенности и продолжали настаивать на необходимости, исходя из социальных соображений, ограничить число рождений, но соглашались, что нецелесообразно и нежелательно добиваться этого путем подавления полового инстинкта. Сексуальный инстинкт был естественной вещью, и подавлять его было неестественно. Половое воздержание с единственной целью предотвратить рождение детей было требованием неестественным, а потому аморальным.

Эта проблема, по их мнению, может быть решена только путем предоставления родителям, которые не в состоянии содержать большие семьи, средств для сокращения числа своих детей без необходимости отказа от половых сношений. Сексуальный инстинкт и инстинкт размножения не были тождественны. Они должны быть разделены в той мере, в какой этого требуют социальные соображения и желают стороны. Поэтому для оказания помощи бедным необходимо распространять среди них знания о профилактических методах предотвращения беременности.

Одним из первых, кто четко и открыто отстаивал этот тезис, был социальный реформатор Фрэнсис Плейс, который в 1822 году опубликовал в Лондоне книгу под названием Illustrations and Proofs of the Principle of Population — «Иллюстрации и доказательства принципа народонаселения». Плейс также, вероятно, было лицом, ответственным за распространение определенных листовок, содержащих инструкции по методам контрацепции.[154] несколько лет спустя в Лондоне был издан справочник для женщин под невинным названием «Что такое любовь?». В нем содержалась более подробная информация о том, как избежать беременности.

Из Британии пропаганда быстро распространилась в Америку. Первым поборником в этой стране ограничения рождаемости техническими средствами был английский социальный философ по имени Роберт Дейл Оуэн, сын известного филантропа. Одного названия было достаточно, чтобы обеспечить почтительное внимание к его книге «моральная физиология», опубликованной в 1830 году. Американский врач, д-р Ноултон, который дал подробное описание известных тогда методов контрацепции, был привлечен к ответственности и приговорен сначала к штрафу, а затем к тюремному заключению. Тот факт, что автор был наказан в штате Массачусетс, однако, не помешал его книге свободно циркулировать в остальной Америке, и даже в Великобритании она продавалась в течение более чем сорока лет, прежде чем сторожевые псы морали обнаружили, что она нежелательна.

Вообще говоря, Британия не особенно ссорилась с неомальтузианством, хотя именно в ту эпоху ханжество праздновало свои величайшие триумфы в других областях. Мальтузианская доктрина была теперь известна во всех образованных кругах, ее правильность была общепринятой, и каждый человек мог свободно применять ее так, как он сам считал наилучшим. Единственное требование властей состояло в том, чтобы к этому вопросу относились с уважением. Поэтому неомальтузианская пропаганда должна была подчиняться многим формальным ограничениям и несколько жонглировать словами. Его важнейшая работа, автором которой был врач с большими достижениями по имени Джордж Драйсдейл, называлась «Элементы социальной науки». Заинтересованная публика, однако, прорвала эту маскировку. Книга, опубликованная в Лондоне в 1854 году, прошла через тридцать пять изданий только в Великобритании и была переведена на десять иностранных языков. Публика того времени уделяла ей гораздо больше внимания, чем Дарвиновскому «Происхождению видов».

Общественный интерес к дарвинизму сам по себе был в немалой степени обусловлен большим половым элементом в доктрине. Естественным результатом подавления всего даже отдаленно связанного с сексом в общем разговоре и общественной жизни было то, что сексуальное любопытство концентрировалось на чисто научных работах и проблемах. Дарвин, между прочим, недвусмысленно признал свой долг Мальтусу, у которого он взял основную идею «борьбы за существование». Дарвинизм и неомальтузианство были не только по своему происхождению двумя ветвями одного и того же древа познания, но и казались логически тесно связанными. Были приняты превентивные меры по контролю над населением и повышению индивидуального уровня жизни в близком соответствии с учением Дарвина. «Наиболее приспособленные» в этой области имели наилучшие шансы выжить в борьбе за существование, в то время как ленивые особи, принимавшие неограниченное число детей как волю небес, обрекали себя на нищету и разорение.

Ограничение числа семей не должно было заходить слишком далеко. В первые дни неомальтузианства никто не предлагал идти на крайности. Движение было направлено лишь на то, чтобы показать отцам и матерям, как вредно для них самих, нации и человечества в целом производить на свет неопределенное число детей, для которых не было средств к существованию. Нужно было стремиться не к количеству, а к качеству; производить и воспитывать здоровое потомство, подготовленное к битве за жизнь. Этой великой проблеме посвятила себя особая отрасль естественной истории и социальной гигиены — евгеника. Основы этого, опять же, были заложены в Англии примерно в середине XIX века. Истинным основателем евгеники был двоюродный брат Дарвина, антрополог Фрэнсис Гальтон, который также внес некоторый вклад в познание наследственности, тогда необычайно скудной.[155]

Анни Безант

Все это продолжалось без малейшего сокрытия — само по себе доказательство того, что викторианская Британия была полностью предана лицемерной ложной скромности. Люди были чопорными и узколобыми в мелочах, но сохранялся большой интерес и полное понимание важных биологических вопросов и их социальных последствий. В Британии они обсуждались более свободно, чем где-либо ещё в мире. С 1860 года неомальтузианцы в Британии издавали свое собственное периодическое издание, носившее несколько бесцветное название «Национальный реформатор». Однако его содержание было совершенно недвусмысленным. Газета появлялась в течение семнадцати лет с небольшим официальным вмешательством, и власти, вероятно, не беспокоились бы об этом даже тогда, если бы не инцидент, тривиальный сам по себе, который произвёл лавину.

В один из периодов выемки непристойной литературы, некий радетель общественной нравственности обнаружил в Бристольском книжном магазине экземпляр книги доктора Ноултона «Плоды философии», которая почти полвека проходила через повторные переиздания, и никто против неё не возражал. Теперь же чрезмерно усердный инспектор полиции привлек книготорговца к ответственности за распространение непристойной литературы, и суд признал его виновным. По-видимому, это была лишь ошибка, а не организованная атака на свободу литературы и сексуальной жизни. Однако у редакционной коллегии «Национального реформатора» было достаточно оснований занервничать, поскольку пропаганда, проводимая в их газете, выходила далеко за рамки старой книги Ноултона. Редактор и владелец журнала, Чарльз Брэдло, ринулся в атаку и бросил вызов оппозиции. Чтобы окончательно решить, законно ли распространение методов контрацепции в Британии или нет, он немедленно организовал переиздание книги Ноултона.

Это был не просто скандал из-за какой-то книги; теперь речь шла о большом принципиальном вопросе. Прокурор принял меры. Брэдлоу, в свою очередь, был привлечен к уголовной ответственности и приговорен к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в размере 200 фунтов. Приговор вызвал широкое возмущение в Англии. Даже многие люди, которые сами не разделяли взглядов Брэдло, восхищались мужеством, с которым он отстаивал свои убеждения. Группа американских врачей из Гарвардского университета в Кембридже, штат Массачусетс, который сорок четыре года назад отправил Ноултона в тюрьму, перепечатала книгу. Приговор против Брэдло был недолгим. Апелляционный суд Лондона отменил его в том же 1877 году — правда, только по техническим причинам. Тем не менее это была великая победа неомальтузианцев. Прошло много времени, прежде чем какая-либо власть в Англии осмелилась снова выступить против них.

Движущей силой в этой борьбе была женщина, столь же активная, сколь и эксцентричная, по имени Анни Безант (Annie Besant). Ее имя ещё лучше помнится более поздними поколениями в связи с другими материями. Она, умершая в 1933 году в преклонном возрасте, стала пионером и, в свои последние годы, одним из лидеров Теософского движения, первооткрывателем «нового Мессии» Кришнамурти, а ещё позже — чемпионом в области достижения независимости для Индии. Однако её первая битва состоялась в области секс-политики. Она родилась в 1847 году в Лондоне, но ее отец был ирландцем и передал задатки ирландской драчливости своей дочери. Она была воспитана как благочестивый член Англиканской церкви и вышла замуж в двадцать лет за сельского священника по имени Фрэнк Безант, с которым рассталась всего через несколько лет брака. Разлуке предшествовало разделение их вероисповеданий. Анни Безант стала вольнодумкой и присоединилась к кругу прогрессивных интеллектуалов в Лондоне, членом которого был Брэдло. Она стала его сотрудницей и вскоре его Эгерией[156]. Врождённый темперамент всегда приводил ее к крайностям, независимо от того, что было предметом ее непосредственного интереса или веры. В вопросе о неомальтузианстве она тоже не терпела компромиссов: человек должен исповедовать и бороться за свои убеждения, а не прятаться перед врагом или искать оправдания в глазах власти. Она писала самые откровенные статьи, а также настаивала на том, чтобы взять на себя ответственность за пропаганду других. Поэтому она была осуждена вместе с Брэдло, осуждена вместе с ним и, как и он, оправдана в Апелляционном суде.

Анни Безант. Фото 1897 г.

Теперь она стала героиней дня, и хорошо знала, как воспользоваться ситуацией. В то время как суд ещё не закончился, она организовала в Лондоне Фонд мальтузианской лиги, воинствующее движение, которое намеревалось добиться полной свободы обсуждения вопроса об ограничении рождаемости и распространять среди людей «всеми практическими методами знание закона народонаселения, его последствий и его влияния на нравы и нравственность». Известный врач, брат Джорджа Драйсдейла, стал президентом лиги, в то время как Анни Безант была ее секретарем и реальной движущей силой. В течение последующих десятилетий подобные лиги были основаны во всем мире, начиная с Голландии и Германии. Работа в Лиге оставила Анни Безант достаточно времени, чтобы наладить литературную пропаганду для контроля над рождаемостью. Ее закон о населении разошелся тиражом 175 000 экземпляров. Неомальтузианский справочник для женщин разошелся тиражом более полумиллиона экземпляров, и читатели ещё долго внимательно изучали его после того, как Анни Безант обратила на него внимание. Движущая сила этой необычной женщины превратила хобби маленькой клики в массовое движение.

Самая оживленная агитация, конечно, не вызвала бы такого отклика, если бы условия дня не благоприятствовали неомальтузианству. Вся Европа вновь переживала тяжелый экономический кризис, и правительства мало что делали для облегчения этого бедствия. Многие сотни тысяч людей ежегодно эмигрировали в Америку. Прибавление к семье означало для миллионов мужчин и женщин почти невыносимое обострение их бремени. Богатство детей стало проклятием, а не благословением. Такой умеренный человек, как Гастон Шмоллер, немецкий политический экономист, предостерегал фермеров от слишком больших семей: «это догма, характерная для полуцивилизованной стадии культуры.[157]

Даже социалисты, которые с самого начала решительно выступали против учения Мальтуса (юный Энгельс называл его «позорным, унизительным учением»), начали колебаться или умолкали. Слабым утешением для рабочих, и прежде всего для безработных, было обещание, что в будущем социалистическом государстве не будет демографической проблемы. На данный момент они жили в другой экономической системе и должны были бороться с этим фактом в своей сексуальной жизни, как и в других отношениях. Но кем были они, чтобы сделать это? Их лидеры ничего им не сказали. В самой популярной социалистической книге того времени «Женщина и социализм» Августа Бебеля они могли прочесть, что «Чем хуже положение пролетарских классов, тем больше, как правило, их богатство в детях», но это изречение вряд ли помогало им.

Неомальтузианцы, с другой стороны, обещали им помочь. Они перевернули лозунг и заявили: «Чем больше детей, тем хуже положение пролетариата». Весь вес неомальтузианской пропаганды был сначала направлен против проблемы бедности. «Мальтузианец», официальный орган лиги в Британии, взял за свой девиз слова: «Крестовый поход против бедности», а сама г-жа президент Лиги зашла так далеко, что заявила: «Профиктического общения в одиночку и без посторонней помощи вполне достаточно для ликвидации бедности».

В других странах под этим лозунгом также велась пропаганда. Первая книга на немецком языке об английском движении (опубликованная в 1880 году) называлась «Неомальтузианство, лекарство от Пауперизма». Все в то время понимали, что означает слово «пауперизм»: это означало массовую нищету. Это была самая большая проблема дня. Но в отличие от других средств, рекомендованных против этого массового явления, неомальтузианцы имели то преимущество, что каждый мог применить его для себя. Не было необходимости в плебисцитах, изменениях в экономической системе, революционных законах, дорогостоящих реформах или общественной помощи. Каждый мог решить свою личную проблему в собственной спальне. Государство не должно было вносить никакого вклада, кроме легализации методов контрацепции, и даже это не является абсолютно необходимым, поскольку существуют способы значительно снизить шансы зачатия без механических или химических устройств.

Наиболее испытанным «естественным» способом избежать беременности, по-видимому, было временное воздержание от половых сношений, но не следование рекомендации Мальтуса жить в целибате большую часть своей жизни и вступать в брак только тогда, когда сексуальный импульс ослабевает. По альтернативной теории было достаточно, если женщина тщательно отмечала, когда у нее случались менструации, и воздерживалась от половых сношений на определенном этапе между ними, потому что зачатие происходило только во время относительно короткой фазы. Этот метод был весьма древним: один из самых важных гинекологов древности, греческий врач Соран Эфесский, живший в Риме в начале II века н. э., знал и описывал его; но, как и многие вещи, известные грекам и римлянам, он был забыт и должен был быть вновь открыт в последующие века. Мальтус, по-видимому, не знал о нем, но, может быть, и рекомендовал бы его, поскольку это нисколько не противоречило его моральным принципам.

Особенно важным было то, что Католическая Церковь, которая строго осуждала все искусственные и насильственные средства предотвращения беременности, санкционировала этот метод. В 1760-х годах по этому вопросу проводились регулярные консультации, и в ответ на вопрос французского врача кардинал — архиепископ Реймский, несомненно действовавший в согласии с Ватиканом, прямо утвердил эту процедуру в епархиальном письме. В Германии он был рекомендован д-ром Капельманом, выдающимся представителем католической пастырской медицины, в честь которого он стал известен как «правило Капельмана».

Однако было много разногласий относительно того, когда происходит оплодотворение яйцеклетки и как долго до этого женщина должна соблюдать половое воздержание. Большинство специалистов считали, что частота зачатия была самой высокой сразу после менструации. Это также казалось очевидным мирянам; менструация ослабляла женские половые органы, таким образом облегчая зачатие.

Капельман был особенно осторожен в оценке времени, в течение которого может произойти зачатие, и советовал супружеским парам, которые не хотели иметь больше детей, воздерживаться от половых сношений в течение двух недель, считая с начала предыдущей менструации и, ради безопасности, также в течение трех или четырех дней, предшествующих следующей. Это означало, в конце концов, воздержание от полового акта в течение 17 или 18 дней нормального менструального цикла двадцати восьми лет — довольно трудная задача для большинства молодых людей. Более того, известные специалисты утверждали, что правило Капельмана расходилось с физиологическими фактами: предрасположенность к зачатию была наиболее сильной между двенадцатым и семнадцатым днями после начала предыдущей менструации.

Более поздние исследования отодвинули дату ещё дальше вперед. Новые расчёты отсчитывались назад. Огино выяснил, что «критическим» временем для зачатия является период с шестнадцатого по двенадцатый день до наступления следующей менструации. Однако в целях безопасности женщины, желающие избежать зачатия, должны были воздерживаться от полового акта в течение трех дней до этого, поскольку эти три дня были периодом жизни сперматозоидов после полового акта. Поэтому необходимо было соблюдать правило воздержания с девятнадцатого по двенадцатый день перед началом каждого периода, и тогда они будут в безопасности. Д-р Кнаус, другой выдающийся специалист, пришел к очень похожему выводу на основе совершенно разных расчетов и ещё более категорично заявил, что зачатие происходит только в период пяти дней в нормальном менструальном цикле, а именно: между восемнадцатым и четырнадцатым днями до даты, когда обычно ожидалась следующая менструация.

Некоторое время правило Огино и Кнауса пользовалось определенным авторитетом как среди врачей, так и среди мирян; затем оно, в свою очередь, оказалось крайне ненадежным. Американские врачи теперь берут ещё одну основу расчета и считают, что критическим периодом для оплодотворения является с восьмого по четырнадцатый день после менструации, в то время как между четырнадцатым и двадцать четвертым днем, т. е. в последние десять или одиннадцать дней до менструации, зачатие вряд ли произойдет.[158]

Как мы видим, математика зачатия всё ещё имеет свои тайны и свои неопределенности, даже для женщин, которые ведут очень осторожные дневники своих менструаций. Однако для подавляющего большинства женщин народа подобные суммы всегда казались слишком тонкими для естественных процессов половой жизни. Простые люди требовали простых эмпирических правил, даже если они были неправы. Самым простым из всех таких правил было распространенное среди женщин убеждение, что они не могут зачать ребенка, пока ещё кормят его грудью. Хотя это предположение бесчисленное количество раз оказывалось ошибочным или, по крайней мере, весьма неопределенным, оно оставалось прочно укоренившимся, особенно в сельских районах. Когда теории Мальтуса вошли в моду, французский врач предложил, чтобы государство обязало всех женщин кормить грудью своих детей в течение трех лет; тогда не будет больше перенаселенности.[159]

Этот предполагаемый способ избежать зачатия утратил ещё большую популярность с ростом женского труда на фабриках и в конторах, что сделало невозможным для матери давать грудь младенцу. Но даже с математической точки зрения это было ошибкой как средство ограничения семей. Предположим, что каждая женщина кормила грудью каждого из своих детей восемнадцать месяцев, и что никакого зачатия не произошло; в этот период она ещё могла родить десять детей, если бы вышла замуж в двадцать лет.

Единственным эффективным профилактическим методом, не требующим ни наружного лечения, ни аппаратуры, ни медикаментов, оставалось прерывание полового акта, как называли его врачи ещё со времен Уильяма Гудвелла; точнее, выброс семени за пределы половых органов женщины. Во Франции, где эта практика была уже очень распространена в XIX веке, особенно в сельских районах, она была также известна как супружеский онанизм. Это трюк, с помощью которого разум перехитряет природу, но те, кто практикует его, делают это за счет части своего удовольствия. Прерывание полового акта раньше пользовалось очень дурной репутацией среди неврологов, которые считали, что это может привести к фригидности у женщины и тяжелым неврозам у обоих партнеров. Сегодня большинство врачей не считают его настолько вредным, но это не считается идеальным способом избежать беременности.

Люди под замком и под ключом

Поскольку половой инстинкт оказалось так трудно сдержать, были предприняты различные попытки противостоять ему посредством внешнего принуждения. В позднем Средневековье, как мы уже упоминали, ревнивые мужья надевали на своих жен пояса целомудрия, запирали их и брали с собой ключ, когда они уходили. Однако теперь, когда проблема заключалась в том, как ограничить число детей, даже это было бы бесполезно, поскольку мужчины были не менее зависимы от сексуальных удовольствий, чем женщины. Если прислушаться к предостережениям Мальтуса, то, по логике вещей, мужчин тоже следовало держать под замком.

В 1820-х годах некий доктор Вайнхольд из Галле-ан-дер-Заале, человек столь же ученый, сколь и добросовестный, предложил решить проблему народонаселения в Мальтузианском смысле этим методом. Будучи добрым человеком, он не сразу предложил кастрировать мужчин; достаточно было бы припаять их до определенного возраста таким образом, чтобы они не могли заниматься половым актом.

Для этого требовалась операция, но такая, которая, по его мнению, была безвредной; он сам с успехом провел ее на малолетних онанистах. Это была, по сути, операция, широко практиковавшаяся среди первобытных народов Малайи и также хорошо известная в Древнем Риме — инфибуляция. Официальный отчёт гласил: «Сама операция проста и почти полностью безболезненна, как и пайка и прикрепление металлического уплотнения… Крайняя плоть вытягивается вперед и мягко сжимается между парой перфорированных металлических пластин, так что когда в нее воткнута полая игла, содержащая сердечник свинцового провода, это почти не ощущается. Когда проволока протянута, она изгибается так, что не может давить на соседние части; оба конца теперь сведены вместе и спаяны вместе с небольшим паяльником. Как только узел, размером примерно с чечевицу, остынет, к нему прикладывают твердый предмет; на него надавливают маленьким металлическим уплотнением, которое затем держат в безопасности. Это делает совершенно невозможным вскрыть инфибуляцию и затем тайно закрыть ее снова без печати, без того, чтобы это не было обнаружено при следующем осмотре.[160]

Основная цель спаивания состояла в том, чтобы «предотвратить акт рождения до вступления в брак», и оно должно было быть осуществлено на таких лицах, «которые явно не обладают средствами для поддержания и воспитания внебрачно порожденного ребёнка до возраста юридической независимости. Он будет оставлен на всю жизнь лицам, которые никогда не достигали положения, в котором они могли бы содержать и обеспечивать семью.»

Ни государство Пруссия, ни правительство какой-либо другой страны не могли заставить себя принять это предложение, и проблема населения, таким образом, оставалась нерешенной. Неомальтузианцы пробовали более мягкие способы предотвращения нежелательных последствий сексуального инстинкта. В частности, они рекомендовали использовать презерватив. Это не было их изобретением. Здесь, опять же, римляне были до них: устройство упоминается в Метаморфозах Антония Либерала. Первое точное описание, однако, принадлежит выдающемуся итальянскому врачу Габриэлю Фаллопию (Fallopius), который, вероятно, не обнаружили. В своем Трактате о сифилисе[161] он рекомендует использовать льняной мешок, пропитанный определенным лекарством и надетый на мужской член, как защиту от инфекции. На протяжении нескольких столетий после этого устройство всё ещё использовалось, как это иногда происходит сегодня, главным образом в качестве защиты от венерических заболеваний. Однако технически он был значительно усовершенствован. Во Франции он был изготовлен из тончайшей мембраны из кишок молодых овец; эти «французские пузыри» экспортировались по всему миру.

К концу XIX века животное вещество было заменено резиной, которая сначала включала технический регресс, поскольку новый прибор был толще и ломался легче. Однако спрос стал настолько велик, что потребовалось массовое производство изделия, поскольку устройство использовалось не только для защиты от сифилиса и гонореи, но и для предотвращения супружеской и внебрачной беременности.

Профилактическая техника для женщин

Аналогами презерватива являются различные методы предотвращения проникновения сперматозоидов в матку, а оттуда в яичники, где происходит оплодотворение, путем блокирования входа в женщину. Это почти все изобретения ХIХ века. Метод пессария был впервые предложен Берлинским врачом Ф. М. Уайльдом в 1838 году как способ избежать беременности, но прошло значительное время, прежде чем был изобретен какой-либо аппарат такого рода, который был бы совершенно определенным и не слишком неудобным. Реальное отцовство окклюзионного пессария обычно приписывают доктору из Фленсбурга по имени Менсинга (Mensinga), который описал новую модель закрытия влагалища в своей "Факультативной стерильности" (Facultative Sterility), написанной в 1881 году. Будучи довольно нервным, он впервые опубликовал это под псевдонимом C. Hasse, но его изобретение пришлось как раз на тот момент, когда неомальтузианство несло все это за пределы Германии. Менсинга вскоре прославился, и его имя осталось общим термином для окклюзионных пессариев в англосаксонских странах.

Некоторое время спустя английский химик по имени Ренделл добавил к противозачаточным средствам вагинальный суппозиторий собственного производства, состоящий из небольших гранул какао-масла и хинина, которые женщины должны были вводить во влагалище перед коитусом. Изобретатель заявил, что это предотвратит зачатие.

Хотя эффект этих таблеток был неопределенным, они вновь открыли отрасль профилактической техники, которая уже была знакома древним египтянам: антиконтрацептивная химия. Одно открытие следовало за другим, в быстрой последовательности, продуктов, предположительно обездвиживающих и убивающих сперматозоиды с абсолютной уверенностью. Это была обычная борьба со сперматозоидами: таблетки, мази, жидкости, порошки, безвредные и опасные, частично эффективные и полностью неэффективные, продавались женщинам под прилавком или на улице. Этот метод не имел большого эффекта, за исключением того, что некоторые препараты вызывали воспаление, или некоторые аппараты, неуклюже вводимые, повреждали слизистую оболочку.

Гораздо более эффективными, возможно, не в отдельных случаях, а как массовая практика, были спринцевания после полового акта. Этот метод, опять же, был известен древним римлянам, но только повторно введен в ХIХ веке — тем же американским доктором Чарльзом Ноултоном, чья книга подняла столько пыли в Англии. Ноултон рекомендовал спринцевание довольно сильным раствором кислоты, но впоследствии было обнаружено, что мягкие дезинфицирующие средства и даже простая вода были почти так же хороши, так как эффект был меньше от химических веществ, чем от механического омовения. В частности, ирригаторы, которые многие страны выдают женщинам в медицинских центрах, оказались антиконцептивным методом первого порядка, и многие власти приписывают главную роль в спаде рождаемости этому самому безвредному и гигиенически необходимому аппарату из всех.[162]

В городах, по крайней мере, после того, как они пережили нашествия множества шарлатанов предыдущих столетий, женщины почти перестали принимать внутренние лекарства, чтобы предотвратить беременность. Но использование наркотиков (большинство из них опасны), чтобы вызвать выкидыши, всё ещё было слишком распространено. Однако в последнее время американские врачи снова экспериментируют — по-видимому, с некоторым успехом — в области внутренней профилактики.

В 1821 году английский философ Джон Стюарт Милль, убежденный мальтузианец, заявил: «великая практическая проблема состоит в том, чтобы таким образом выяснить, как ограничить число рождений». Столетие спустя эта проблема всё ещё не была решена полностью, но достигнутый прогресс был таков, что число нежелательных беременностей сильно уменьшилась. За исключением случаев физиологических препятствий с обеих сторон, беременность стала волевым актом; она больше не была автоматическим следствием полового акта. Половой и репродуктивный инстинкты были разделены так, как они не были разделены со времен Римской Империи.

Без каких-либо существенных изменений в законодательстве произошла сексуальная революция, последствия которой с тех пор наложили свой отпечаток как на общественную, так и на частную жизнь. Падение рождаемости, начавшееся во Франции в 1840-х годах, в Англии в 1880-х годах и в других цивилизованных странах Запада в начале нынешнего столетия, стало столь же реальным, как и быстрый рост населения во времена Мальтуса. Переход от большой семьи, в которой постоянными посетителями были только гробовщик и акушерка, к маленькой — с двумя или тремя детьми происходил из поколения в поколение. Это было радикальное изменение образа жизни, особенно для женщин, которые теперь перестали быть детородными машинами. Они могли интересоваться общественными, а также внутренними делами, на которые у них раньше не было времени. Они больше не зависели от слуг, и многие могли заниматься своей профессией даже после замужества. Настоящая эмансипация женщин началась в спальне и ванной, с рационализации сексуальной жизни.

Глава 17

Эрос сбился с пути

Никто не знает, сколько существует сексуальных аномалий, но маловероятно, что их число сильно варьируется от одного поколения к другому. Однако на рубеже XIX–XX веков можно было подумать, что мир внезапно наполнился извращенцами. Садисты и мазохисты, фетишисты и нарциссы, гомосексуалисты мужского и женского пола, нимфоманки и сатиры, содомиты и некрофилы и все другие возможные варианты от нормального были, по-видимому, заражены не только выгребными ямами больших городов, но и респектабельными провинциальными городами, школами и клубами, высшими кругами общества и пролетариатом.

Откуда они взялись? Сегодня можно с уверенностью сказать: в большинстве случаев от фантазии. Несколько отдельных сенсационных случаев привлекли общественное внимание к сексуальным уродам; запах недозволенного, который витал вокруг них, соблазнял других совершенно нормальных людей копировать их, и таким образом создавалось впечатление, что каждый второй мужчина или женщина были сексуально ненормальными. Немногие эпохи так остро интересовались вопросами секса, и немногие также были так введены в заблуждение своими собственными открытиями. Для внешнего вида это был век извращенцев; на самом деле, одно из страданий для тех, чьи склонности вообще отличались от нормальных.

Однако, в отличие от предыдущего поколения, это был не чопорный возраст. Считалось шикарным знать всё и говорить обо всём. Однако городской идеал того времени породил иную нетерпимость, которая обернулась против любой формы немодного поведения, включая целомудрие. Если молодая девушка пыталась сохранить prima nox (первую ночь) для своего мужа и не позволяла ему хотя бы предвидеть это, люди подозревали в ее сексуальном макияже что-то неладное.

Эти изменения, конечно, не пришли из ниоткуда. Они были реакцией на прятки, в которые предыдущее поколение играло с сексом. Молодое поколение протестовало против того, чтобы с ним обращались как с детьми; женщины, прежде всего, настаивали на новом образе жизни. Эмансипированная женщина 1900 года не была ни синим чулком, ни суфражисткой, борющейся за равные политические права для женщин и забывшей при этом, что она женщина. Она была подчеркнуто сексуальна, но самоуверенна и гордилась своим полом. Она была убеждена, что мужчина никоим образом не превосходит ее, а лишь эксплуатирует привилегии, приобретенные на заре истории грубой силой и коварством. Дни этих привилегий были явно сочтены. Женщины сидели в университетских аудиториях и лабораториях, играли в игры, катались на велосипедах, даже фехтовали и добивались необычайных успехов во всех областях, в которые они вступали.

Многие из них уже стали финансово независимыми благодаря своим собственным усилиям и талантам и больше не нуждались в том, чтобы их содержали родители или жена или любовница какого-либо мужчины. Это давало им полное право вести любую сексуальную жизнь, которая им нравилась. Последовавшая за этим вольность существенно отличалась от той, что существовала в более ранние времена. Он был неромантичным и реалистичным, но не коммерческим в той же мере, как в XVIII веке. Женщина больше не была просто предметом для покупки или найма мужчиной.

Сильная индивидуалистическая тенденция, которую это дало сексуальной жизни, была, однако, в противоречии с демократическими идеями эпохи. Ранее мужчинам или женщинам, чье рождение или таланты отличали их друг от друга, также разрешалось игнорировать общий кодекс поведения в своей сексуальной жизни. Теперь они должны были подчиняться общим ограничениям закона, как и другие люди. Однако великие явно не были склонны к этому. Результатом стали сексуальные конфликты и сексуальные скандалы, которые оставили на этих десятилетиях отпечаток особенно порочного и декадентского века.

Пули Майерлинга

Наиболее нашумевшие случаи произошли в Габсбургской династии. То, что монарх, достигший почти 60-летнего возраста и уже не слишком интересовавшийся сексом, должен был с полного согласия и даже по инициативе императрицы иметь связь с актрисой придворного театра, лет на 20 моложе него, само по себе было трудно примирить с титулом «апостольское Величество», официально носившимся австрийским императором. Но образ жизни наследника престола, эрцгерцога Рудольфа, вызвал критику со стороны самых преданных монархистов. Рудольф был женат на бельгийской принцессе, которая подарила ему дочь, но до сих пор не имела наследника мужского пола. Из-за этого династического несчастья он искал утешения в объятиях других женщин.

Его любовные похождения менялись быстрее, чем погода. Официальная сводница обеспечивала его, как и других архидюков дома Габсбургов. Среди его близких друзей была известная Венская кокотка Мици Каспар, но он также часто оказывал свои услуги придворным дамам. С одной из них, принцессой Аглаей фон Ауэрсперг, что-то пошло не так. Ее брат пожаловался императору и потребовал удовлетворения от человека, который запятнал честь семьи. Император в принципе согласился, но обычная дуэль с наследным принцем была, конечно, невозможна. Это было бы непонятно; более того, замять это было бы совершенно невозможно. Стороны договорились урегулировать дело более сдержанно — путем «американской дуэли». Дуэлянты не обменивались пулями, а вытаскивали их. Тот, кто вытащит белую пулю, победил; тот, кто вытащит чёрную пулю, должен покинуть мир в течение шести месяцев. Судьба оказалась справедлива: принц Ауэрсперг вытащил белую пулю, а наследный принц остался с чёрной.

Поначалу Рудольф вел свою жизнь как ни в чем не бывало, но с приближением дня, когда истечет срок его благодати, он все больше терял самообладание и самообладание. Он плел политические интриги, и его ночи становились все более дикими. Чтобы успокоить его и отвлечь его мысли, племянница императрицы, графиня Лариш-Валлерзее, представила ему семнадцатилетнюю девушку, баронессу Марию Ветсеру. Она была не из такого большого дома, как этот.

Принцесса Ауэрсперг и не особенно красива, но, несмотря на молодость, не лишена опыта в искусстве любви, обладает своеобразным восточным обаянием (ее мать родом из смирны) и чрезвычайно покорна.

Маленькую баронессу снова и снова проводили через потайную дверь в Хофбург. Несколько дней Его Высочество пребывал в приподнятом настроении, но затем приступы депрессии вернулись. В более ясные часы он делал отчаянные попытки уйти от своего рокового предприятия. За спиной своего отца, он попросил папу аннулировать его брак с принцессой Стефани; тогда он, возможно, сможет жениться на принцессе Ауэрсперг морганатический — союзник и жить дальше. Ватикан не ответил ему. Однажды наследный принц нашел свое собственное письмо вместе с отрицательным решением папы в руке своего отца, который был в ярости от этого шага.

Тем временем в голове Рудольфа зрело гораздо более злое решение. Он был готов заплатить свой долг чести и исполнить приговор чёрной пули. Но он не пойдет на смерть один: он хочет взять с собой женщину. Кто-то должен был разделить с ним смерть. Эта мысль пришла ему в голову. Он просил разных женщин, с которыми даже сейчас проводил свои мучительные ночи, умереть вместе с ним, но они считали это дикое предложение глупой шуткой и со смехом отвергали его. Только маленькая баронесса Ветсера согласилась.

Баронесса Мария Ветсера

Утром 30 января 1889 года слуга в охотничьем домике Майерлинга не получил ответа, когда постучал в дверь спальни Рудольфа. Когда дверь была взломана, тридцатилетний наследник австрийской короны, единственный сын императора Франца-Иосифа, был найден лежащим в постели с разбитым черепом. Мэри Ветсера, тоже безжизненная, лежала рядом с ним. Вскрытие показало, что Рудольф сначала застрелил свою любовницу, а потом и себя. Однако людям и всему миру не было позволено узнать о преступлении, совершенном столь выдающейся личностью. Единственной непосредственной мыслью императорской семьи, правительства и полиции было замять скандал. Труп Марии Ветсеры был одет в дорожные одежды, посажен в такси, её тайно отвезли ночью в соседнюю деревню на кладбище, а там тайно похоронили. Таким образом, «пятно на скипетре» было стерто.

Оставалась трудная задача — накрыть смерть наследного принца подходящим покрывалом. Первая версия заключалась в том, что он умер от сердечной недостаточности; следующая говорила о несчастном случае со стрельбой. Только когда весь мир узнал, что Рудольф совершил самоубийство, был официально признан несчастный случай — но не более того. То, что перед смертью он убил женщину, оставалось официальной государственной тайной до тех пор, пока существовала монархия. Франц-Иосиф покаялся по-своему: он частично разрушил замок Майерлинг и построил на его месте монастырь кармелитов. На том самом месте, где раньше было смертное ложе, теперь стоит часовня.

Таковы факты трагедии Майерлинга, раскрытые недавно обнаруженными записями полиции. Раньше считалось, что за самоубийством Рудольфа стоит какой-то политический мотив, но сегодня не может быть никаких сомнений в том, что с самого начала и до самого страшного конца это была сексуальная драма, Одна из самых сложных и чудовищных, которые когда-либо видел мир. История о чёрно-белых пулях, на которые поставил свою жизнь наследник великой империи, звучит настолько невероятно, что даже Александр Дюма не решился бы ее выдумать. Но при всей своей оперно-романтической форме это была просто одна из тех дуэлей, с помощью которых в ХIХ веке обычно разрешались сексуальные баталии.

С точки зрения сексуальной психологии заключительный акт драмы Майерлинга более интересен. По всей видимости, это была одна из многих любовных трагедий, в которых два человека, чувствующие себя неразрывно связанными друг с другом, умирают вместе. Даже там, где — как это обычно бывает — мужчина убивает женщину, прежде чем повернуть револьвер на себя, это, с психологической точки зрения, двойное самоубийство — избыток моногамии, как у индийского Сатти. Но здесь все было не так. Рудольф и Мария Ветсера никоим образом не были неразрывно связаны друг с другом. Для нее это был, несомненно, высший романтический любовный опыт, а Рудольф был сказочным принцем, человеком, ради которого возлюбленная должна была героически пожертвовать собой. Для него, однако, Мария Ветсера был только одной из многих. Он действительно провел ночь накануне своего последнего свидания со своей любовницей Мици Каспар.

Возможно, Рудольф пытался преодолеть свой собственный страх самоубийства, принося в жертву женщину. Если бы он убил женщину, у него не было бы иного выхода, кроме как бежать навстречу смерти — хотя было достаточно случаев, когда именно тогда мужество убийцы подвело его. Но австрийский наследный принц не был трусом. Ничто не говорит о том, что ему не хватило смелости покончить с собой. Гораздо более вероятно, что навязчивая идея связать убийство с самоубийством, заставить женщину умереть вместе с ним была вспышкой садистских импульсов, местью за ловушку, в которую его завела сексуальная жизнь. Женщины были виноваты — он, конечно, не винил себя в том, что оказался должен умереть, — тогда женщина должна умереть вместе с ним и облегчить его собственную смерть.

Открытие мазохизма

Чтобы самоубийца смог получить христианское погребение, врачи, проводившие вскрытие тела Рудольфа, диагностировали патологические изменения в костях Рудольфа, что указывало на возможность психического расстройства. Однако ни тогда, ни сегодня наука не достигла той стадии, когда по трупу можно было бы определить, лишился ли он жизни в припадке безумия. Но уже тогда было известно, что существуют определенные сексуальные предрасположенности и отклонения, которые не сопровождаются диагностируемыми анатомическими аномалиями и симптомами. Именно в Австрии это было знакомым явлением.

За несколько лет до трагедии Майерлинга австрийский психиатр впервые подвергнул тщательному анализу всю область сексуальной патологии. Это был не Зигмунд Фрейд, который в то время занимался совсем другими вопросами. Основоположником современной доктрины сексуальных расстройств и извращений был полицейский врач Ричард фон Краффт-Эбинг. Он был уроженцем Мангейма, но практиковал в течение многих лет, сначала в Граце, затем в Вене, где он нашел особенно богатую область для своих наблюдений за сексуальной патологией. Он систематизировал и классифицировал различные аномалии половой жизни, производя правдоподобные объяснения для некоторых и создал, таким образом, новую отрасль знания.

Краффт-Эбинг имел смелость рассматривать подлинную склонность к извращениям как болезнь, а не как порок, как это было тогда принято. Однако он был высоконравственным человеком и в своем моральном рвении совершил странную для психолога ошибку, описав все детали патологического сексуального поведения на явно нецицероновской латыни. Поэтому приверженцы порнографической литературы снабдили себя словарями и перешли прямо к латинским отрывкам. Тяжелая научная работа Краффта-Эбинга, таким образом, стала необычайно популярной, и к 1902 году, когда ее автор умер, она вошла в двенадцать наиболее популярных изданий,[163] и с тех пор была переиздана несколько раз.

Особое притязание Краффта-Эбинга на славу состоит в том, что он впервые четко определил природу мазохизма, для которого он также изобрел название, ныне повсеместно используемое. Тема была, действительно, особенно знакома в Граце, где Краффт-Эбинг написал свою Психопатию Sexualis. Начиная с 1870 года австриец Риттер Леопольд фон Захер-Мазох писал романы и рассказы, каждый из которых изображал в каком-то новом варианте тип мужчины, который удовлетворял свои сексуальные потребности, заставляя женщину причинять ему боль. Сам Захер-Мазох был таким человеком, поэтому Краффт-Эбинг счел себя вправе назвать эту форму извращения в честь знаменитого писателя, даже при его жизни. Когда на него напали за это, он ответил, что Захер-Мазох был больным человеком и его болезнь не была позором. Таким образом, Захер-Мазох достиг той же мировой славы, что и маркиз де Сад, чьи подвиги и литературные произведения породили — в его случае только после его смерти — использование слова «садизм» для описания сексуального удовольствия, получаемого от страданий других. Садизм и мазохизм — близнецы и взаимно дополняют друг друга, и два человека, которые завещали им свои имена, на самом деле имели много общих черт.

Как и де Сад, Захер-Мазох происходил из старинного и знатного рода. Он проследил свою родословную до испанского идальго, дона Матиаса Захера, который сражался в армии императора Карла в Мильберге в 1547 году, был ранен и, наконец, поселился в Богемии. Потомки испанца стали высокими чиновниками в Австрии. Отец Леопольда был могущественным и внушающим большой страх человеком, сначала директором полиции в Лемберге, где в 1836 году родился его сын, затем штадт-гауптманом в Праге и, наконец, начальником полиции в Граце.

Качества его матери тоже не были такими, чтобы поддерживать наследственную слабость. Ее отец, профессор фон Мазох, ректор Лембергского университета, был врачом, который проделал ценную работу в области общественного здравоохранения. Поскольку у фон Мазоха не было сыновей, император разрешил своему зятю использовать оба имени через дефис, и таким образом этот безупречный ученый стал невольным предком мазохизма.

Меха и хлысты

Леопольд фон Захер — Мазох был чрезвычайно одаренным ребенком, и позиции его отца и деда сглаживали его путь в жизни. В двадцать лет он уже был преподавателем истории в Университете Граца. Кроме того, его успеваемость, он быстро завоевал себе имя как автор комедий и исторических романов. Втайне он вел жизнь провинциального Дон Жуана, имел связь с женой врача, которая в конце концов, к его огорчению, ушла с другим мужчиной; но он утешал себя актрисами и другими поклонницами его писаний. Таким образом, все казалось в полном порядке, как в этом отношении, так и в других.

Леопольд фон Захер-Мазох

Однако когда Захер-Мазоху перевалило за тридцать, что-то в нем изменилось. Он искал и находил женщин более сильных, чем он сам, и его величайшее удовольствие состояло в том, чтобы полностью подчиниться им. Он бросался к их ногам, как собака, и заставлял их жестоко обращаться с ним и унижать его; чем более жестокими они были, тем больше ему это нравилось. Общительный всю свою жизнь, он вскоре дал литературное выражение этим чувствам. В его Das Vermachtnis Kains (Наследие Каина), сборнике рассказов, опубликованных в 1870 году, он валяется в описаниях жестоких женщин и униженных мужчин. Тут и там он немного морализирует, но очевидно, что эти отношения между женщиной и мужчиной отвечали его собственным сексуальным потребностям.

Самая известная из этих историй "Венера в мехах". Ванда, жестокая, властная женщина, заманивает своего обожателя Северина в ловушку, она связывает его, а затем встаёт перед ним с хлыстом в руке. После этого меха и хлысты стали регулярными свойствами всей мазохистской литературы. Хлыст — это инструмент похоти, мех — фетиш мужчины. Но в то время, как в ранних рассказах Захер-Мазоха садистский элемент — жестокость женщины — всё ещё является самым сильным, в его поздних рассказах преобладает пассивный, чисто мазохистский элемент: сексуальное удовольствие, доходящее до оргазма, в физической боли, которую его любовник причиняет мужчине, избивая его палками, хлеща и мучая всякого рода. Вот пример из его рассказа «Под кнутом»:[164]

"В священную ночь любви он лежал у ее ног и умолял ее в величайшем экстазе: «жестоко обращайся со мной, чтобы я мог вынести свое счастье, будь жесток ко мне, пинай и целуй меня».

Красивая женщина бросила на своего обожателя странный взгляд своих зеленых глаз, ледяных и жадных, затем прошла через комнату, медленно надела роскошное свободное пальто из красного атласа, богато отделанное княжеским горностаем, и взяла с туалетного столика хлыст, длинный ремень, прикрепленный к короткой ручке, которым она обычно наказывала своего большого мастифа.

— Если ты этого хочешь, — сказала она, — Я тебя выпорю.

— Выпорите меня! — закричал ее возлюбленный, всё ещё стоя на коленях. — умоляю вас!»

Баронесса (большинство историй Захер-Мазоха происходит в аристократических кругах) предлагает связать своего любовника, но он с негодованием отвергает это предложение, поскольку это выглядело бы так, как если бы она не принесла ему удовлетворения. Баронесса тогда говорит ему, что порка его не дает ей никакого удовольствия, так как она любит его слишком сильно. — Но мне бы хотелось, — добавляет она, — высечь человека, которого я не любила: это было бы очень приятно.

Несмотря на эту разницу во вкусах, влюбленные сфотографировали себя на память: она лежит на диване, в мехах и с хлыстом, он у ее ног.

Современная карикатура на творчество Захер-Мазоха

Большинство произведений Захер-Мазоха ничем не лучше этого. Как литература они значительно уступают романам Маркиза де Сада, обладавшего определенным воображением и повествовательным даром. У его австрийского коллеги история всегда сосредотачивается на неизбежной сцене порки; остальное — плоский, лишенный воображения интеллектуальный мусор. За все это при жизни Захер-Мазох был посчитан великим писателем и пионером психологии. Биографический словарь Австрийской империи, опубликованный в 1874 году, когда ему ещё не было сорока лет, посвящает ему семь страниц, и когда он праздновал свою 25-летнюю годовщину писательской деятельности, среди тех, кто послал свои поздравления, были Ибсен, Бьомсон[165], Виктор Гюго, Золя, Альфонс Доде, Пастер, Гуно, Рубинштейн и многие другие ведущие люди от литературы, искусства и науки со всей Европы.[166] И сегодня он всё ещё является идолом людей, страдающих тем же извращением, что и его, и даже сегодня в личных колонках прессы «Северин» иногда рекламирует «Ванду» (намек на главную героиню «Венеры в мехах»).

Верлен и Рембо

Захер-Мазох в какой-то мере отражал общий женский аспект эпохи, но все же в нем было что-то типично восточное. Его сексуальные образы пришли из мира, в котором человеческие отношения являются вопросом приказа и повиновения, мира, управляемого полицейскими саблями и кнутом, в котором жертва избиения почтительно целует руку, которая наносит побои. Гомосексуалисты на Западе нередко смешиваются в литературе декаданса; два его наиболее важных представителя, Поль Верлен и Оскар Уайльд, были печально известными гомосексуалистами.

Верлен, великий мастер французского декаданса, был чудовищно сексуален. Гомосексуальные и гетеросексуальные наклонности чередовались в нем, но первые, очевидно, подействовали на него более глубоко. Он был раздражителен и холеричен как с мужчинами, так и с женщинами. Сифилис изуродовал его тело, абсент опустошал его мозг, он сознательно унижал себя и впадал в зависимость от проституток, которые грабили и эксплуатировали его. Когда слава пришла к нему и вся Европа приветствовала его как одного из величайших поэтов века, он уже не мог взять себя в руки.

У Верлена, сына офицера из состоятельной семьи, было так много тягостных наклонностей, что его нельзя было по праву назвать жертвой гомосексуализма, хотя именно это и вызвало у него первое и самое сильное потрясение. Он познакомился с молодым поэтом, близким ему по духу, по имени Артур Рембо; дружба переросла в педерастические отношения. Историки литературы до сих пор спорят о том, кто из них развратил другого; многие полагают, что и тот и другой уже были за пределами разврата. Счастье, ради которого Верлен бросил жену, было недолгим. Двое друзей напали друг на друга с ножами, а затем Верлен выстрелил в Рембо и поплатился за это двумя годами в бельгийской тюрьме.

Это была единственная сексуальная связь Верлена, в которой интеллектуальные интересы играли решающую роль. Его вторая дружба с мужчиной (кроме случайных приключений) была с простым девятнадцатилетним крестьянским мальчиком. Его третий гомосексуальный период был порочен. Стадии его существования прошли в стране с мужчинами-проститутками, которых он привёз из Парижа. Потом у него кончились деньги, а без денег такому отталкивающему и деградировавшему члену богемы было легче заводить знакомства с женщинами, чем привязывать к себе молодых людей. Его сексуальная жизнь закончилась так же, как и началась, гетеросексуально; тем не менее, гомосексуальные эпизоды остаются неотъемлемой частью как его жизни, так и его работы.[167]

Трагедия Оскара Уайльда

График жизни Оскара Уайльда совпадает с Верленом только в его последней фазе омерзительной нищеты в дешевых парижских отелях. До этого момента он шел прямо на подъем, несколько лет славы, затем внезапное падение, через гомосексуальную дружбу. Вплоть до осени 1894 года, когда Уайльду было уже около сорока, в Англии ничего не знали или, по крайней мере, не признавали о его ненормальных наклонностях. Это была тема, табуированная в приличном обществе, хотя к этому времени уже открыто обсуждались многие вещи, которые были запрещены как «шокирующие» в первые десятилетия Викторианской эпохи. Оскар Уайльд был экстравагантным, циничным денди, которого не воспринимали всерьез, но его личная жизнь казалась безупречной. Он заключил хороший брак с представительницей среднего класса и был отцом двух детей, которых он боготворил. Ни в его стихах, ни в его эссе не было ничего, что могло бы намекнуть на его тайные желания.

Уайльд действительно написал (по-французски) пьесу об извращениях Саломеи, и когда Сара Бернар предложила сыграть в ней на лондонской сцене, лорд-камергер отказался от лицензии.

Мессалина. Рисунок Обри Бердсли.

Инцидент был забыт, однако, в большом успехе, впоследствии достигнутом Уайльдом с его комедиями; это война вспомнилась только два года спустя, когда английская версия Саломеи появилась в книжной форме, с провокационными иллюстрациями Обри Бердсли, хотя Оскар Уайльд не был непосредственно ответственен за ее публикацию. Перевод сделал молодой английский поэт из аристократической семьи, лорд Альфред Дуглас. Это, казалось, указывало на то, что сам Уайльд не желал больше иметь ничего общего с этой порочной работой.

Таким образом, даже литературные круги Лондона были поражены, когда к концу 1894 года поползли слухи, что лорд Альфред Дуглас был не просто переводчиком Уайльда. Обвинение исходило от отца лорда Альфреда, маркиза Куинсберри. Уайльд оказался за границей, путешествуя по Северной Африке. В Алжире он познакомился с молодым французским писателем Андре Гиде, который никогда не скрывал своих гомосексуальных наклонностей. Эти двое открыто говорили об опасности, угрожающей Уайльду в Лондоне. — Но если вы вернетесь, что будет дальше? — предупредил его Гиде. — Знаете ли вы, на какой риск вы идете? — Уайльд, как всегда эпиграмматичный и самоуверенный, ответил: «Лучше никогда не знать… Я должен идти как можно дальше.»[168]

По возвращении он подал в суд на маркиза Куинсберри за клевету и проиграл дело. Полиция ждала у здания суда, чтобы арестовать его. Его судили и приговорили к двум годам тюремного заключения за неестественный порок — или, как говорит английский закон, «грубую непристойность». Этот приговор не уничтожил творческих способностей Уайльда: в тюрьме он написал «De Profundis» и «Балладу о Редингской тюрьме». Впоследствии он вел кочевую, запрещенную жизнь на континенте до своей смерти в 1900 году. В Англии его пьесы, на которые лондонская публика стекалась до суда, исчезали из театральных афиш, его книги — из витрин магазинов. Общество вынесло ему моральный смертный приговор.[169]

Приговор Уайльду имел далеко идущие общие последствия. Это ударило по всему английскому декадентскому движению. Издатели, авторы и художники стали нервничать. Самый талантливый из них, Бердсли, который отважился дальше всех, как в своих рисунках пером и чернилами, так и в своем романе «Под холмом», с сожалением и раскаянием пополз обратно в лоно; его последнее желание, выраженное, когда он умирал от туберкулеза, состояло в том, чтобы «все непристойные рисунки», которые он когда-либо создавал, были уничтожены. Между тем, закон действовал с особой строгостью. Даже такая работа, как «Психология секса» Хэвлока Эллиса, самый важный вклад в эту тему со времен Краффта — Эбинга, была запрещена.

Имперские урнинги

Обвинения в гомосексуализме были также излюбленным методом публичного нападения и свержения влиятельных людей, особенно в Германии Вильгельма II. Процент гомосексуалистов к общему населению на рубеже веков там, возможно, был не выше, чем в предыдущие века, но их поведение и их влияние, безусловно, сделали их более заметными. Иностранцы указывали на них пальцем. Французы называли гомосексуализм le vice allemand, немецким пороком. Немецкое законодательство против гомосексуализма было суровым, но оно обычно применялось только в тех случаях, когда речь шла о совращении молодежи или вызывало настоящий общественный скандал, и почти исключительно против незначительных людей.

Тем не менее все чаще ходили слухи, что люди с ненормальными привычками занимают высокие посты в армии и на государственной службе, и прежде всего в дипломатии. Было ли это веской причиной для увольнения и, возможно, судебного преследования их, хотя их послужной список может быть полностью удовлетворительным в других отношениях? Большинство думало, что нет. Либеральные круги, в частности, рассматривали такие действия как неоправданное вмешательство в частную жизнь. В других отношениях имперская Германия не была убежищем свободы; это считалось некоторой компенсацией, если оно было более либеральным и великодушным, чем многие другие страны в вопросах секса.

Однако мнение резко изменилось, когда уважаемый Берлинский журнал «Цукунфт» (Die Zukunft) объявил, что при императорском дворе существует клика гомосексуалистов, которые отрезают монарха от его собственных и ответственных советников и ведут его к катастрофическим решениям или — что ещё более опасно в долгосрочной перспективе — к политике нерешительности. Никогда не прояснялось, как именно на императора так сильно повлияли гомосексуалисты, поскольку не было никаких сомнений в том, что Вильгельм II сам был сексуально нормальным. Тем не менее небольшая группа таймингов, как тогда называли гомосексуалистов, проникла в доверие к императору. Они окружили его и сформировали вторичное правительство — или даже настоящее правительство, ибо император слушал их гораздо охотнее, чем своих собственных министров.

В этой острой форме вопрос о гомосексуальности приобрел ещё один аспект. Никто не мог и не хотел терпеть придворную клику извращенцев. Человек, который откроет глаза императору и сумеет сломить мощь этой опасной породы сможет, как считалось, совершить великую службу Отечеству. Максимилиан Харден, издатель Die Zukunft, который с замечательным личным мужеством предпринял эту кампанию, предоставил своим читателям второй важный аргумент против гомосексуалистов. Нельзя было предположить, что их было всего несколько, горстка злоумышленников при дворе. Реальная опасность заключалась в том, что урнинги имелись повсюду, внутри и за пределами Германии. Они образовали международное братство, и только по этой причине измена всегда была серьезной возможностью, где бы ни находились гомосексуалисты. Поэтому дипломаты с гомосексуальными наклонностями были особенно опасны.

На отшлифованном языке Хардена катамиты — ещё один синоним урнинга — образовали товарищество, которое сильнее, чем братство монашеских орденов и масонства, которое крепче и теснее связывает все стены веры, государства и класса, которое объединяет самых отдаленных, самых чуждых в братской Лиге нападения и защиты. Людей этой породы можно встретить повсюду: при дворе, на высоких должностях в армии и флоте, в редакциях крупных газет, за рабочими и учительскими столами, даже на скамье подсудимых. Все сплотились против общего врага. Многие из них смотрят на нормальных людей свысока, как на существ другого рода, недостаточно “дифференцированных”.[170]

Очень похожие слова были слышны двести лет назад, когда придворные гомосексуалисты основали братство в Версале Людовика XIV. Сейчас предпринимаются аналогичные попытки. В 1901 году некий граф Гюнтер фон дер Шуленбург разослал циркуляр избранному числу сочувствующих, который начинался словами: «Я прошу вас позволить человеку равного с вами ранга и сходных вкусов выразить на следующих страницах свои идеи о союзе благородных урнингов». Главной целью этой странной Лиги дворян было быть социальным, но это также было братство по оружию, наблюдающее за интересами титулованных гомосексуалистов. Для этого от членов клуба требовалась скромная годовая подписка, не более того. Обращение заканчивается так: «без поддержки благородных умов я ничего не смогу сделать».

Это звучит скорее фарсом, чем таит опасность для государства. Но, как утверждал Харден, граф фон дер Шуленбург сам был лишь второстепенной фигурой в этом кругу. Именно главные действующие лица должны быть разоблачены. Самым влиятельным из них, не потому что он сам был очень важным, а потому что он стоял ближе всего к императору, был принц Филипп цу Эйленбург унд Хертефельд, член Herrenhaus, когда-то прусский министр в Баварии и немецкий посол в Вене. У него больше не было официального положения, но он чувствовал себя при дворе как дома. Он сопровождал императора во всех его долгих путешествиях; имел своих шпионов и пользовался его полным доверием. Это был тот человек, за которым Харден охотился больше всего.

О странных наклонностях Эйленбурга Харден впервые узнал от Бисмарка сразу же после его увольнения. Что, впрочем, было сейчас давным — давно. Более того, намеки Бисмарка были сформулированы в слишком общих терминах. Харден смог перейти в наступление только после того, как тайный советник фон Гольштейн, на протяжении десятилетий занимавший пост Преосвященного Гриза в Министерстве иностранных дел и теперь только что уволенный, передал ему более конкретный материал. Даже тогда предприятие было всё ещё неопределенным, так как гомосексуалисты обычно не действуют в открытую. Казалось вполне очевидным, что вкусы принца Эйленбурга были ненормальными, но что он был практикующим гомосексуалистом — и только это могло привести его в пределах досягаемости закона — было трудно доказать.

Харден соответственно начал свою кампанию с крайней осторожностью. Первые статьи, которые он опубликовал в «Цукуните» против придворной камарильи в 1906 году, были составлены из аллюзий настолько неясных, что оставались непонятными для обычного читателя. Посвященные, однако, скоро увидят, о ком идет речь; возможно также, что объекты намеков и император могли бы сделать необходимые выводы. Однако суд не двинулся с места. Затем Харден стал более откровенным и упомянул имена. Это вынудило Эйленбурга подать на него в суд.

Сложилась ситуация, схожая с делом Оскара Уайльда, но затем всё пошло по-другому. Эйленбург отрицал все обвинения под присягой, и суд решил, что представленные Харденом доказательства недостаточны для доказательства его правоты. Берлинский суд приговорил Хардена к четырем месяцам тюремного заключения за клевету. Однако на этом дело не закончилось. Харден продолжил второстепенную линию: нападки, сделанные на него другой газетой, дали ему возможность возобновить дело, на этот раз в магистратском суде в Мюнхене. Счастливый случай пришел ему на помощь. После суда в Берлине молочник из Верхней Баварии неожиданно пришел к адвокату Хардена и проболтался: «он сделал камарилью со мной».

Недоразумение по поводу слова «камарилья», которое молочник считал термином из словаря сексуальной жизни, оказалось ключом к решению проблемы. Свидетель мог говорить открыто, потому что его уже нельзя было наказать, даже если бы он принимал какое-то участие в «камарилье» — все это произошло слишком давно. Он рассказывал, что когда ему было девятнадцать лет и он работал на судне в Штарнбергском заливе, один «прекрасный джентльмен», который был не кто иной, как Филипп Эйленбург, сделал ему предложение и в конце концов получил то, что хотел. Эйленбург был великодушным другом. Он дал этому молодому моряку 1500 марок — больше, чем его жалованье за целый год, — пригласил его в свой замок и угостил роскошью. Был найден второй свидетель, рыбак с озера Штарнбергер-Зее, который имел ровно аналогичный опыт.

Это, по-видимому, доказывало, что Эйленбург совершил лжесвидетельство. Закон, по сути, был направлен против него, но он был слишком болен, чтобы предстать перед судом, и таким образом избежал судебного наказания. Но это не имело значения; морально он был осужден и больше не мог играть роль советника при дворе. Харден достиг своей цели; камарилья исчезла. Здесь мы не ставим себе целью рассмотреть, был ли Вильгельм II более благоразумен после того, как он отпустил урнингов из своего окружения, или раньше. Но несомненно, что дело Эйленбурга внесло немалый вклад в дискредитацию монархии и господства дворянства в Германии и тем самым открыло путь к другой форме государственного правления.

Еще более значительными были последствия для населения в целом. О гомосексуальных процессах (помимо процессов Эйленбурга были и другие, закончившиеся безрезультатно — н-р процесс вокруг графа Куно фон Мольтке, адъютанта императора и губернатора Берлина) в стране говорили годами. Миллионы людей, которые прежде едва ли имели хоть малейшее представление об этом предмете, теперь вглядывались в каждую деталь жизни гомосексуалистов. Параграф статьи 175 Уголовного кодекса Германии, в которой содержались положения, запрещающие противоестественные отношения между мужчинами (подобное поведение между женщинами не подлежало наказанию), стал лозунгом. Люди с тревогой или с юмором спрашивали, не являются ли их соседи "175-ми".

Магнус Хиршфельд, Берлинский сексолог, вероятно, самый выдающийся авторитет в этой области, стал одной из самых популярных фигур в Германии. Хиршфельд придумал фразу «третий пол», чтобы выразить все формы и нюансы гомосексуализма, включая «сексуальные промежуточные стадии». Это техническое выражение тоже вскоре стало знакомо всем. Магнус Хиршфельд утверждал, что представители «третьего пола» должны быть защищены законом, а не объявляться вне закона и преследоваться как преступники, но его частые выступления в качестве эксперта-свидетеля принесли ему, скорее, общественную репутацию разыскивателя и разоблачителя запрещенных сексуальных отношений. В Мюнхенской юмористической газете Simplizissitnus была карикатурно изображена мания преследования того времени. Памятник Веймарским поэтам изображает Гете и Шиллера, стоящих рука об руку: на карикатуре Гете осторожно отводит руку и говорит Шиллеру: «Фриц, отпусти! А вот и Магнус Хиршфельд!»

В целом, преследования и дебаты по вопросу о гомосексуальности усилили отвращение нормального человека к сексуальным аутсайдерам. Демаркационная линия против третьего пола стала более четкой. Любой, кто был известен как совершивший гомосексуальное преступление, подвергался общественному бойкоту, в результате чего сексуальное меньшинство было объединено в ещё более тесный клан гомосексуалистов. Было, однако, много нормальных людей, на которых дискуссии о гомосексуальности произвели другой эффект. Любопытство и сенсационность также склоняли их к аберрациям третьего пола. Эти дебютанты и псевдо-урнинги подражали истинным гомосексуалистам в речи, движениях и манерах, и таким образом ещё больше усиливали впечатление что весь мир, и Германия в частности, изобилует сексуальными аномалиями и что возраст действительно был одним из извращений.

Похоть глаз

Даже в эти годы Париж сохранил свою репутацию главной цитадели гетеросексуальной любви. Общественная жизнь, после небольшого спада в первые годы существования республики, снова стала великолепной, роскошной, экстравагантной и более Международной, чем когда-либо. Это было не без справедливости, что годы около 1900 г. были позже названы La belle epoque (Прекрасная эпоха); это была действительно belle epoque — для тех, кто мог заплатить за то, что предлагал Париж.[171]

В этом городе блеска и роскоши женщина царила безраздельно. Люди приезжали в Париж со всех концов света, чтобы восхищаться, покорять и покупать красивых и элегантных женщин. Тот, у кого не было таланта побеждать и желания или денег покупать, мог, по крайней мере, полностью насладиться зрелищем. Эта ветвь эротики тоже была наиболее искусно организована и коммерциализирована.

Среди тех, кто не практикует нормальный половой акт, сексопатология выделяет визуальный тип, так называемых вуайеристов, которые получают свое главное удовлетворение, видя обнаженных индивидуумов противоположного пола и глядя на их половые органы или даже наблюдая за коитусом других. Только в крайних случаях это можно назвать извращением, так как удовольствие от вида обнаженного тела распространено даже среди нормальных людей. Похоть глаз — это первая стадия сексуального наслаждения. В некоторых случаях, однако, это также последняя стадия, потому что действие любви, по той или иной причине, не идет дальше. Либо сопровождаемый онанизмом или загрязнением, либо без них, он становится заменой нормального заключительного акта. Часто вуайерист даже не видит живую женщину: он довольствуется представлением. Таким образом, это двойная замена. Этот замещающий эротизм, однако, не является особенностью ненормального. Солдат на дальнем посту, который вешает на стену фотографию обнаженной женщины, не становится при этом извращенным вуайеристом, так же как и бессильный старик, для которого зрение — это единственное, что ему остается, вовсе не обязательно извращенец.

Это поле очень широкое и полное нюансов; пожелания есть многообразие. Туристическая индустрия Парижа приняла этот факт во внимание и старалась показать каждому мужчине то, что он хотел, в пределах, установленных его вкусом и кошельком — от порнографических фотографий до обнаженных ревю в мюзикхоллах, от стриптиза на сцене водевиля до изысканных частных шоу для настоящих вуайеристов. Автоматы были установлены в интересах бедных людей, в них можно было увидеть серию фотографий того, как женщины раздеваются, показывая каждое последующее движение. Другие удовольствия были в распоряжении состоятельных клиентов. Были роскошные бордели, в которых две дочери дома показывали вариации полового акта между мужчиной и женщиной, с помощью отталкивающих приспособлений из кожи. Учреждения сошлись на некой мистической системе чисел, напоминавшей Древнюю Индию; было тридцать две позы, не больше и не меньше. Еще более любопытных туристов экскурсоводы водили в тихие парки за пределами Парижа или в дома, где они могли получить крупный план любящих пар в их интимных объятиях.

Однако лишь небольшой круг вуайеристов находил удовольствие в таких своеобразных удовольствиях. Среднестатистический турист остался доволен увиденным на сцене. Этого, поначалу, было не так много. В то время как слова ревю и кабаре были похотливее, чем сегодня, платья на сцене были более приличными. Считалось смелым, если танцовщицы или хористки позволяли увидеть что-то из своей груди. Кульминацией эксгибиционизма были канкан в «Мулен Руж» или «Табарин», в которых танцовщицы демонстрировали что-то от своих природных прелестей поверх длинных чулок. Однако, как тогда танцевали, это был скорее акробатический поворот, чем сексуальный стимулятор.

Впервые полностью обнаженной женщина появилась на сцене в Фоли-Бержер в 1912 году. Она была видна только одно мгновение. Боялись скандала, но публика скоро привыкла к этому эротическому обогащению театра, и после Первой мировой войны обнаженные женщины фигурировали в программе каждого Парижского ревю. Даже в Лондоне появление обнаженных женщин на сцене разрешалось при условии, что они не двигались. Так, пока они стояли неподвижно, как статуи, это было искусство — так решили английские специалисты; только движение обнаженного тела могло вызвать у зрителя безнравственные мысли. Во Франции, напротив, считалось, что вид красивых обнаженных женщин, мягко двигающих своими конечностями, был совершенно эстетическим зрелищем, которое не могло оскорбить скромность мужчины с нормальными вкусами. Тысячи посетителей из всех стран, которые стекались посмотреть Парижские обнаженные ревю, казалось, поддерживали французский взгляд на эстетику.

Глава 18

Победы знания

Период, патологическая сторона которого рассматривалась в предыдущей главе, был великой эпохой секс-исследований и секс-медицины в самом широком смысле. В самом деле, она не открыла, как устранить или даже изменить в какой-либо значительной степени сексуальные аномалии, вызванные подлинной предрасположенностью; но другие болезни, физические и психические, которые прямо или косвенно проистекали из сексуальной жизни, гораздо легче поддавались новым медицинским знаниям. Действительно, сначала нужно было избавиться от старых суеверий и приобрести новые знания. Революционный прогресс в этом отношении был достигнут в последние десятилетия XIX века и первые XX века.

Наиболее важные открытия и терапевтические инновации были сделаны в области венерических заболеваний. Сегодня трудно представить, что это были настоящие бедствия для всего мира от пятидесяти до ста лет назад. В крупных городах цифры, связанные с новыми инфекциями, катастрофически росли. В Копенгагене, например, ежегодно с 1875 по 1885 год регистрировалось 416 новых случаев lues (сифилиса) на 100 000 жителей и 500 новых случаев ulcus molle (мягкого шанкра), некоторые из которых, вероятно, были начальными случаями сифилиса, поскольку диагноз всё ещё был нелегким. Это означало, что в течение одного поколения примерно один человек из трех, мужчин и женщин, заразился одним из этих заболеваний.[172]

То же самое происходило и в других больших городах. Официальная перепись венерических заболеваний, проведенная в Пруссии в 1900 году, показала, что в Берлине в тот единственный год около 10 000 человек проходили лечение от гонореи и более 6 000 — от сифилиса. Однако, по мнению наиболее компетентных экспертов, эти цифры были слишком низкими. Блашко, один из ведущих эксперты в этой области подсчитал, что в Берлине и Гамбурге 37 процентов всех мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет, заразились сифилисом и каждый мужчина в среднем заразился гонореей более одного раза.

Жертвы венерических заболеваний

Даже если эти оценки были, возможно, несколько преувеличены, несомненно, что очень высокая доля мужского населения — и, конечно же, многие женщины — заразились некоторыми венерическими заболеваниями в течение своей жизни. В небольших городах и сельских районах опасность заражения была меньше: с другой стороны, больные там были ещё менее готовы к лечению, отчасти из-за полнейшей лени, отчасти потому, что им было неоправданно стыдно предстать перед врачом. Число случаев, которые рассматривались совершенно неадекватно или вообще не рассматривались, было огромным. Это привело к тяжелым последствиям, которые не имели очевидной связи с половой жизнью, но все же, в действительности, были вызваны венерической инфекцией.

Наиболее заметным явлением был неуклонный рост нервных и психических заболеваний сифилитического происхождения: на улицах было обычным зрелищем видеть людей, идущих со странной походкой, непроизвольно слишком далеко вперед, потому что они потеряли контроль над своими двигательными нервами. Это был верный признак страшной болезни, известной врачам как tabes dorsualis, а мирянам — как чахотка позвоночника. Это была поздняя стадия сифилиса, и больные от нее безошибочно оказывались в больнице, или, как Генрих Гейне, который был одним из них, на «матрацной могиле». Еще более распространенным был ползучий паралич, широко известный как размягчение мозга, опять же последствие люэса, которое привело непоправимо к идиотизму. Он поразил некоторые из самых выдающихся умов: его жертвами в 1890-х годах были Ги де Мопассан и Фридрих Ницше. Хьюго Вольф, композитор, умерший в 1903 году, был болен, как и Доницетти полвека назад.

Не менее разрушительными были последствия гонореи. Хотя они редко приводили к летальному исходу, они вызывали длительные и часто непоправимые внутренние жалобы, особенно у женщин. Американский врач немецкого происхождения, Эмиль Ноггерат (Emil Noeggerath), опубликован документ о том, что нелеченная гонорея является главной причиной бесплодных браков. Как обычно, муж заражал свою жену, порой даже и в первую брачную ночь. Появился даже термин «гонорея медового месяца». Его коллеги были возмущены этим богохульством. К сожалению, однако, он, а не они, был на правильном пути. Более поздние исследования показали, что в 20–30 процентах случаев, когда брак оказывался бесплодным или рождал только одного ребенка, причиной была гонорея (Ноггерат, в действительности, поставил цифру в 90 процентов.).

Мир стоял беспомощный и бездействующий, в то время как венерические болезни распространялись все шире и шире. В большинстве стран такие болезни считались позором и лучше не упоминались. Когда Ибсен рассматривал проблему наследственного сифилиса на сцене, в своих «Призраках», и эстеты, и моралисты испытывали отвращение. Инцест можно было обсуждать в высокой трагедии — сам Софокл создал прецедент, — но сифилис был табу.

Органы здравоохранения считали, что они сделали все, что могли и должны были сделать, когда ввели новые правила в отношении проституции. Возобновились старые споры: разрешать ли публичные дома или запрещать их, и как заставить уличных гуляк проходить регулярный медицинский осмотр. Однако уже давно было очевидно, что подобные меры мало что меняют. Берлин, где бордели были отменены с 1844 года, был так же сильно заражен, как и Париж. Марсель с его кварталом борделей был ничуть не лучше Гамбурга, где преобладала уличная проституция.

Проблема венерических заболеваний не могла быть решена только с этой точки зрения. Они давно перестали быть специальностью проституток и превратились в настоящие массовые заболевания. Богатые и бедные, женатые и незамужние, мужчины и женщины всех профессий и всех возрастных групп страдали от них. В каждой стране насчитывалось много десятков тысяч людей, страдающих этими заболеваниями в их острых, высокоинфекционных стадиях, а также сотни тысяч больных сифилитическими заболеваниями и страдающих хронической гонореей. Даже если бы профессиональная проституция была уничтожена в корне, это не освободило бы мир от венерических заболеваний. Чтобы контролировать их, медицинская наука должна была производить новое и более эффективное оружие.

Открытие гонококка Альбертом Нейссером

Первый успешный удар был нанесен против гонореи. Здесь, до 1870-х годов, наука всё ещё блуждала в полной темноте. Трагическая ошибка, допущенная врачами в эпоху Ренессанса, считавшими гонорею не самостоятельным заболеванием, а лишь начальной стадией сифилиса, упорно сохранялась, хотя теперь её иногда подвергали сомнению. С начала века некоторые исследования, призванные доказать его ложность, были проведены экспериментально, особенно во Франции. В 1812 году Жан Франсуа Эрнандес, врач, работавший в Тулонской тюрьме, впервые заразил одного человека гонореей от другого в экспериментальных целях. Жертвы были осужденными преступниками, с которыми он мог делать все, что хотел. Метод Эрнандеса был достаточно примитивным и радикальным. Он вводил выделения от лиц, страдающих гонореей, в мочеиспускательный канал своих морских свинок — других людей, которые затем быстро заболевали гонореей, но не проявляли никаких симптомов сифилиса. Процесс был неестественным в том отношении, что гонорея передавалась от мужчины к мужчине. Обычно человек заражается от женщины, или наоборот; это только между лесбиянками, или где гигиенические условия исключительно плохие, что иногда негетеросексуальное заражение возможно.

Врачи и студенты-медики повторили Тулонский эксперимент на собственном теле, заразив себя гонореей от женщин. В пылу момента пациенты в больницах даже иногда использовались для этих экспериментов без их ведома или согласия. Результаты всегда были одни и те же, но всё ещё не были абсолютно убедительными, так как иногда случалось, что человек, искусственно заражённый, страдал от сифилиса, неизвестного ему или врачам, так что симптомы как сифилиса, так и гонореи появились после инъекции. Поэтому многие врачи в целях безопасности следовали вековой практике предоставления страдающим от гонореи ртутного лечения сифилиса, пренебрегая местным лечением до тех пор, пока острая гонорея не становилась хронической.

Окончательное доказательство того, что гонорея была отдельной болезнью, было получено молодым человеком всего двадцати четырех лет, ассистентом в университетской клинике Бреслау. Этот молодой человек по имени Альберт Нейссер был первым, кто применил цветовую технику Роберта Коха к исследованию венерических заболеваний. Он размазал выделения больного гонореей на предметном стекле, высушил их, покрасил фиолетовым метиловым цветом и поместил под мощный микроскоп. Затем загадка внезапно разрешилась. В разряде были круглые тела, расщепленные по центру, как крошечные кофейные зерна. Ничего подобного никогда не наблюдалось ни при одной другой болезни. Очевидно, это были микроорганизмы, вызывающие гонорею. Нейссер был достаточно скромен, чтобы не говорить сразу о причине и следствии. В кратком отчете о своем открытии, опубликованном им в 1879 году, он только сказал, что эта форма микрококка была характерна для гонореи. Только после того, как его наблюдения были подтверждены в сотнях клиник и лабораторий и не осталось никаких сомнений в том, что он обнаружил причину гонореи, он дал микробу имя гонококка, которое теперь повсеместно используется в медицине.

Открытие Нейсера было одним из самых важных. Он не только окончательно разрешил старые споры о связи между гонореей и сифилисом, но и теперь существовал определенный метод выяснения того, излечилась ли болезнь, во всяком случае у мужчин. Если повторное обследование показало, что у пациента больше нет гонококков, врач мог с чистой совестью дать ему разрешение возобновить половую жизньт, не подвергая опасности своего партнера.

Микроскопическая диагностика оставалась более трудной в случае женщин, так как гонококки часто оставались латентными в женских половых органах после того, как все внешние симптомы заболевания исчезли. Самым распространенным случаем был случай, когда у явно здоровой женщины родился ребенок, который появился на свет с бленореей, гнойной инфекцией глаз — ужасной болезнью, которая привела к полной слепоте. Открытие Нейсера без сомнения доказало, что бленорея была подлинной гонорейной инфекцией, вызванной теми же микробами, что и у других людей гонорея в половых органах. Таким образом, она должна был быть излечена теми же методами.

После долгих экспериментов Лейпцигскому гинекологу по имени Креде удалось в 1884 году открыть простое и эффективное средство: все, что было необходимо, это капать немного раствора нитрата серебра в глаза каждого новорожденного ребенка (независимо от того, подозревалась ли гонорея у матери или нет) сразу после разрыва пуповины; это спасало зрение ребенка. Успех профилактического метода Креда был поразительным. Везде, где она строго выполнялась, исчезала бленорея у новорожденных. Многие дома для слепых могли быть закрыты, так как до этого большинство их обитателей были людьми, которые заразились слепотой при рождении или до него в результате заражения от своих матерей. В начале ХХ века в Германии всё ещё насчитывалось 6000 больных слепотой от бленореи, но они постепенно вымерли, и новые случаи были все реже и реже. Если какой-либо случай слепоты, вызванной гонореей у родителей, все же имел место, то это было вызвано невежеством или небрежностью со стороны акушерки.

Прошло ещё полвека, прежде чем произошло какое-либо дальнейшее решительное продвижение в лечении гонореи у взрослых. Затем произошло применение сульфонамида и, прежде всего, введение пенициллина, открытого в 1929 году шотландским бактериологом Александром Флемингом,[173] и других антибиотиков, позволило врачам за очень короткий период изгнать острую гонорею, часто с помощью одной инъекции, и быстро и полностью излечить даже хронические случаи. Однако воздействие на общественное здравоохранение не было столь радикальным, как можно было бы ожидать от терапевтических достижений. Были ещё тысячи больных гонореей, которые не смогли пройти лечение или сделали это слишком поздно, и заразили ещё тысячи. Опять же, страх венерических заболеваний быстро уменьшился, и внебрачные связи соответственно увеличились, что в свою очередь привело к большему количеству инфекций.

Эрлих — Хата 606

Борьба с сифилисом оказалась гораздо сложнее. До начала ХХ века медицина практически не продвигалась вперед в течение трехсот лет. Правда, постепенно последствия сифилиса были признаны и были открыты паллиативы для тех или иных индуцированных заболеваний, но сама болезнь всё ещё ставила в тупик эту профессию. Тот, кто однажды заразился этой инфекцией, всегда должен был ожидать того, что через двадцать или тридцать лет он может заболеть параличом, стать идиотом, поддаться болезни аорты или каким-то другим образом погибнуть от последствий сифилиса. Искупительным фактором в отношении половой жизни было то, что сифилис в его третичной стадии, т. е. примерно с четвертого года, обычно менее легко передается. Третичные сифилитики, даже если они не подвергались никакому лечению, были менее заразны для своих собратьев; поэтому пожилые проститутки в этом отношении менее опасны, чем молодые. Однако до того, как болезнь достигла этой стадии, один сифилитик мог заразить бесчисленное количество здоровых людей.

Было ясно, что за исключением очень редких случаев сифилис передается при непосредственном контакте, но что послужило причиной инфекции, не было известно. С тех пор как Пастер и Кох показали путь, были обнаружены микробы десятков болезней, но самые мощные микроскопы и самые опытные методы окрашивания не смогли проследить причину сифилиса. Многие бактериологи считали, что это должно быть одно из тех ультрамикроскопических тел, которые впоследствии назвали вирусами. Затем, однако, свет снова пришел внезапно — через темноту. В отличие от других микробов, сифилис не мог быть обнаружен на свету. Микроскоп нужно было затемнить, чтобы увидеть это. Первым человеком, которому пришла в голову эта замечательная идея, был восточнопрусский зоолог по имени Фриц Шодин (Fritz Schaudinn).

Шодин не был врачом, и поэтому его репутация в этой профессии была низкой; великий Роберт Кох не любил его. Он был одиночкой, который не убивал своих микробов, прежде чем исследовать их, и не окрашивал их. Какая польза может быть от таких методов? Но под взглядом Шодина в микроскопическом поле тьмы родился новый мир. В телах сифилитиков были обнаружены разреженные, бледные, свернутые спиралью микробы, имеющие форму витков штопора (отсюда и название Шодина для них — spirochaeta pallida). Они были обнаружены только у больных сифилисом, так что было весьма вероятно, что они производили люэс, передаваясь от одного человека к другому во время полового акта. После того, как Шодин опубликовал свое великое открытие в 1905 году[174], он был назначен в институт тропической гигиены в Гамбурге. Он умер там, всего через несколько месяцев, в возрасте тридцати пяти лет, от экспериментов с амебами дизентерии, которые он сам себе ввел.

Каким бы фундаментальным ни было открытие Шодином сифилисной spirochaetae, оно имело меньшее терапевтическое значение, чем открытие гонококка, поскольку спирохеты были обнаружены не у всех пациентов или не на всех стадиях заболевания. Большой практический прогресс был сделан, когда в 1906 году Берлинский бактериолог Август фон Вассерман разработал метод анализа крови, который часто позволял в сомнительных случаях решить, присутствует ли сифилис или нет. Если реакция Вассермана положительная, то это является несомненным доказательством наличия заболевания; отрицательная реакция, однако, не является абсолютным доказательством обратного. Несмотря на это ограничение, «Вассерман», как его кратко называют врачи, давал важные показания в бесчисленных случаях и часто предотвращал инфекцию.

Но улучшение диагноза не продвинуло дело намного дальше. Нужны были новые, более эффективные методы лечения. В этой области также большой прогресс пришел из Германии. Пол Эрлих был ещё более индивидуален и неортодоксален в своих методах работы, чем Шодин. Его учителя думали, что он никогда не станет химиком, и провалили его на экзамене; однако, будучи ещё молодым человеком, он сделал такие эпохальные открытия в области химиотерапии, что даже его противники были вынуждены подчиниться ему. Он был чем-то вроде научного спекулянта и иногда делал слишком далеко идущие общие выводы из своих наблюдений. Однако он никогда не удовлетворялся теоретизированием. Он неутомимо экспериментировал, пробуя различные химические комбинации, что другим казалось бессмысленным. Он считал, что необходимо «играть» в лаборатории — то есть оставить воображение, чтобы иметь свободную игру. Сам он называл свою работу «химией игры» — слово, часто с презрением употребляемое против него критиками.

Тем не менее в 1909 году (когда ему было уже пятьдесят пять лет и он возглавлял экспериментальный институт во Франкфурте-на-Майне) ему удалось с помощью этой «химии игры» открыть лекарство от сифилиса, которое с тех пор освободило миллионы людей от страданий и продлило им жизнь. Это был сальварсан. Это был вовсе не результат праздной игры, а результат долгой серии экспериментов с производными мышьяка. Эрлих тщательно записывал свою работу, и это был именно 606-й эксперимент, который он провел в этом направлении. Так как в этай работе ему помогал японский помощник по имени Сахачиро-Хата (Sahachiro Hata), он дал препарату номер лаборатории (который быстро вошел в общее употребление) Эрлиха — Хата 606 (Ehrlich-Hata 606).

Успехи, достигнутые с сальварсаном, были поразительны. Сам я до сих пор помню, как Альберт Нейссер, ставший впоследствии директором университетской клиники венерических и кожных заболеваний в Берлине, убежденный скептик, показал своим ученикам спортсмена, на груди которого были вытатуированы слова «люблю, страдаю, забываю». — «Послушайте, джентльмены, — сказал Нейссер, — таков был девиз этого пациента, и он сбылся: любовь — это любовь; страдание — это люэс; забвение — это сальварсан».

Затем, как и с каждым новым лекарством, пришли разочарования. Техника использования сальварсана была очень сложной, и серьезные несчастные случаи происходили до того, как врачи овладели ею. Эрлих, однако, не почивал на лаврах. Он провел ещё около трехсот экспериментов, и в 1914 г. он обнаружил вещество, которое было менее опасным и также легко растворимым; это он назвал «Неосальварсаном». В таком виде препарат использовался во всем мире.

Вскоре стало ясно, вне всякого сомнения, что можно устранить симптомы болезни на ее первых стадиях и значительно уменьшить опасность заражения. Однако оставался большой вопрос: действительно ли пациенты вылечились, или они должны были ожидать последствий сифилиса позже, часто со смертельным исходом? Только время могло это показать. Ответ оказался неожиданно благоприятным. Табес исчез почти полностью, и оба паралича, бичи XIX века, а также другие органические заболевания сифилитического происхождения, стали гораздо менее распространенными. Число новых случаев заболевания по-прежнему исчислялось десятками тысяч, но даже их число с каждым годом уменьшалось по мере уменьшения риска инфицирования. В Германии в 1919 году было ещё 215 000 новых случаев этой болезни; только 75 000 в 1927 году, и только 43 000 в 1934,[175] в течение пятнадцати лет число новых инфекций, таким образом, упало на 80 процентов. С того года это бедствие ещё больше уменьшилось с помощью антибиотиков, которые были эффективно использованы и в этой области; и есть хорошая перспектива, что однажды эта худшая чума сексуальной жизни станет в цивилизованных странах просто воспоминанием, как сегодня проказа.

Половая жизнь ребенка

Как только врачи начали побеждать венерические болезни, мир узнал, что существуют и другие болезни — на этот раз психического характера — очень тесно связанные с половой жизнью. Это обескураживающее открытие было сделано в Вене, столице сексуальных исследований, но не одной из великих фигур, чьи имена имели вес повсюду, а специалистом по нервным расстройствам, чье имя было совершенно неизвестно за пределами очень узкого круга его коллег: Зигмунд Фрейд.

Тезис Фрейда звучал достаточно абсурдно: он утверждал, что некоторые из самых распространенных нервных заболеваний, особенно истерия и неврозы навязчивых состояний, были связаны с тем, что пациент перенес травму или психический шок в раннем детстве. Обычно это было результатом того, что эротические импульсы ребенка пробуждались, а затем подавлялись или иным образом препятствовали достижению их целей. С тех пор инцидент был забыт, но жил и работал в бессознательном и приводил к формированию болезненных представлений и запретов, которые могли даже вызвать физический паралич. Задача врача состояла в том, чтобы вызвать в памяти пациента первоначальный инцидент и сопутствующие ему события, а затем пациент освобождался от своего комплекса и часто полностью излечивался.

О том, что существуют нервные расстройства, которые имеют свои корни в бессознательном и могут быть устранены катарсисом — разгрузкой и разрядкой душевного расстройства — было известно давно, хотя в прежние времена этим явлением занимались поэты и священники, а не врачи. Но то, что истинная причина озорства кроется в сексуальном опыте детства, казалось совершенно невероятным. Даже допуская гипотезу о том, что детские впечатления могут вызвать болезненные симптомы двадцать или тридцать лет спустя — как микробы сифилиса могут вызвать паралич — как можно было предположить, что эти впечатления были сексуальными по своему характеру? Сексуальная жизнь явно начиналась только с полового созревания. До этого половые органы мальчиков и девочек были слишком неразвиты, чтобы выполнять какую-либо функцию. Но без физических предпосылок никакие умственные эффекты не могут быть произведены. Это было общим местом среди врачей всех школ. Только дурак мог в этом сомневаться.

Фрейд не позволил этим возражениям разубедить его. Он исследовал другие области ума, как здоровых людей, так и больных. Он заставлял своих пациентов рассказывать ему свои сны, анализировал свои собственные и находил в них сексуальные идеи. Даже когда мужчины спят, секс бодрствует. Половой инстинкт, правда, маскировался особым образом. Он выражался на языке символов, который нужно было выучить, прежде чем сновидение могло быть правильно истолковано.

То же самое происходило и в почти совершенно неисследованной области проскальзываний в повседневной жизни — проскальзываний языка и пера, забывания или смешивания имен и вещей. Секс всегда был у них на дне, играя в свою странную, незамеченную игру. Часто его поведение было вполне безобидным, но часто очень злым, как у средневекового дьявола секса. Он ещё больше беспокоил мужчин и женщин, а если они подавляли его, то он вызывал в них бурю самых невероятных чувств и смущал их дух.

Когда Фрейду было не так уж далеко за пятьдесят, он решил предпринять энергичную атаку на этого нарушителя спокойствия, но не пытаясь изгнать его, как средневекового дьявола. Сексуальный инстинкт был частью человеческой природы. Но его нужно было разоблачить, так сказать, и взять там, где он больше всего навредил: в детстве. В 1905 году Фрейд опубликовал три своих эссе по теории сексуальности, которые, как он впоследствии сам подчеркивал, не составляют полной теории секса, а «содержат только то, что психоанализ вынужден принять или способен подтвердить». Тем не менее, эта книга по-прежнему является фундаментальной для учения Фрейда.

Зигмунд Фрейд не был ученым от мира сего. Он очень хорошо знал, на каких проблемах тогда сосредоточивался общественный интерес, и до определенного момента он формировал свою работу соответствующим образом. Само название первого из трех эссе касалось темы, которая в то время представляла актуальный интерес: «Сексуальные аберрации». Правда, Фрейд мало что мог сказать нового о перверсии среди взрослых; но это было для него лишь предлогом, чтобы перейти к реальной теме, которая его интересовала, — перверсии у детей.

Но можно ли вообще говорить об извращениях у детей? Идея извращения предполагает по определению исключение из правила, небольшое меньшинство. В вопросах секса человечество крайне демократично: решает большинство. Диспозиции и поведение большинства нормальны, расхождения от них ненормальны. Если бы большинство людей были гомосексуалистами, то гомосексуализм был бы нормальным, а гетеросексуалы — ненормальными, хотя функция размножения всё ещё лежала бы на них. В этом отношении нет другого критерия, кроме принципа большинства. Но согласно Фрейду, у всех есть извращенные наклонности. Если детей соблазняют взрослые или другие дети, они могут даже стать «полиморфно извращенными», т. е. они способны на все виды извращений. Однако, как правило, люди в детстве проходят, говоря сексуальным языком, через определенное развитие с четко разграниченными стадиями, каждая из которых более или менее соответствует той или иной форме взрослого извращения.

Фрейд описывает этот процесс в своем втором эссе, которое носит вызывающее название «инфантильная сексуальность» и составляет ядро его теории. Инфантильная сексуальность, возможно, является его величайшим открытием или, как некоторые думают, его величайшим изобретением. В любом случае, идея была совершенно новой, даже если допустить, что врач или педагог до него могли говорить о сексуальности или даже о сексуальной активности ребенка. Для предыдущих наблюдателей такие проявления активной половой склонности были признаками опасного преждевременного развития или прискорбного вырождения, или просто порока, от которого ребенка нужно насильственно отучить. Фрейд, напротив, считает их совершенно нормальными.

Каждое человеческое существо рождается с сексуальным импульсом (называемым Фрейдом «либидо"), потребность, удовлетворение которой, подобно утолению голода, сопровождается определенными приятными ощущениями. Микробы сексуальной активности существуют даже у новорожденных детей. Они продолжают развиваться некоторое время, затем они подавляются, пока сексуальная жизнь ребенка не проявится ясно примерно на третьем или четвертом году его жизни. За этим «периодом расцвета» инфантильной сексуальности, который обычно длится до пятого года жизни, следует другой латентный период, продолжающийся до половой зрелости. Однако даже периоды относительного полового покоя отнюдь не малозначительны для полового развития и последующей психической жизни. Именно во время них часто возникают первопричины тяжелых психических конфликтов и дефектов.

В то время как половая жизнь взрослых сосредоточена главным образом на области гениталий, у грудных детей и очень маленьких детей она физически более рассеяна, но все же прикреплена главным образом к «эрогенным» зонам, т. е. к определенным частям тела, которые ребенок, очевидно, любит трогать или двигать. Даже сосунки любят играть со своими внешними гениталиями, маленькие мальчики с пенисом, маленькие девочки с клитором — занятие, которое Фрейд рассматривает как мастурбацию. Вторая фаза детской мастурбации начинается примерно на четвертом году жизни; третий — привычный онанизм периода полового созревания.

Эта озабоченность гениталиями есть, однако, только одна из форм детской половой жизни и отнюдь не самая характерная. Две другие эрогенные зоны, по-видимому, доставляют ребенку ещё больше удовольствия: рот и анус. Таким образом, Фрейд различает «оральную» фазу, в которой рот, в частности губы и язык, берут на себя роль полового органа, и несколько более позднюю «анальную» фазу, в которой либидо удовлетворяется посредством анальной активности; точнее, путем стимуляции эрогенной слизистой оболочки кишечника.

Оральный эротизм на самых ранних стадиях включает в себя прием пищи, сосание груди матери или кормилицы или даже резиновый сосок молочной бутылки. Голод и либидо ещё не различаются, и оба направлены к одному и тому же объекту. Ребёнок бросается на сосок, на грудь, которая его кормит, как будто он ее пожирает. Он хочет, так сказать, включить в себя свой сексуальный объект, по этой причине Фрейд дал оральному сексуальному удовольствию несколько сильный эпитет «людоедский». Позже, однако, потребность в пище становится совершенно отличной от удовольствия сосать — сосать любой предмет, большой палец которого является любимым. Сосание пальца, согласно Фрейду, является сексуальным процессом.

«Анальная» фаза несет в себе еще более явные черты, характерные для взрослых извращенцев, причем не только педерастов, но и садистов. Поэтому Фрейд называет вторую предгенитальную фазу «садистско-анальной организацией». Дети насильно удерживают свои испражнения; все, что связано с экскрементами, доставляет им удовольствие; они пачкают себя, они сохраняют свои экскременты, как будто это какой-то принадлежащий им предмет, от которого они имеют власть избавиться. Но появляются и мазохистские элементы: многие дети мочат анальные части, хотя это вызывает болезненное раздражение.

Эдипов комплекс

Даже это не исчерпывает репертуар инфантильной сексуальности. В каждом ребенке есть сексуальный исследователь. Его жажда знаний становится особенно живой, если у него появляется брат или сестра. Он хочет знать, откуда и как появилась эта новая вещь, и иногда задумывает самые замечательные анатомические идеи. Но в равной степени интересно узнать, сделан ли новорожденный младенец таким же образом, как и он сам. Особенно это касается вопроса о половых органах. Маленький мальчик ожидает, что у младшего ребенка будет такой же пенис, как и у него самого, и когда ребенок становится девочкой, он рассматривает ее отсутствие пениса как дефект, для которого он не может найти естественного объяснения. Должно быть, был совершен какой-то акт насилия, и это его пугает. Так, согласно Фрейду, возникают «комплексы кастрации», которые впоследствии могут привести к серьезным психическим расстройствам. Девочки, кажется, меньше удивляются тому, что их братья сделаны не так, как они сами. Самое большее, сестра завидует маленькому мальчику, который обладает членом, недостающим ей самой.

Если не собственные братья и сестры ребенка, то другие дети дают ответ на вопрос о гениталиях и связанную с ними проблему половых различий. Дети — это одновременно вуайеристы и эксгибиционисты. Они хотят видеть и показывать то, что у них есть. Мальчики, в частности, хвастаются своими гениталиями. Фрейд говорит о «фаллической фазе» — и эта сексуальная гордость иногда приводит к болезненному нарциссизму и другим сексуальным аберрациям и неврозам. Извращение и невроз в сознании Фрейда тесно связаны. И то и другое — пережитки инфантильной сексуальности. Если та или иная сексуальная деятельность, свойственная детству, становится «зацикленной» и всепоглощающей, то возникают перверсии; если же склонность к такой деятельности не преодолевается по-настоящему, а только подавляется, часто наказанием или угрозами, то желание превращается в умственные запреты, по-видимому, совершенно иной природы, и таким образом возникают неврозы. «Невроз, — говорит Фрейд в известной фразе, — это, так сказать, негатив извращения».

Сексуальная жизнь ребенка, за исключением сосания груди матери или кормилицы, является «аутоэротической»; она удовлетворяет себя на своем собственном теле. Однако это не означает, что он не испытывает никаких сексуальных эмоций, будь то влечение или отвращение, по отношению к другим людям. Давно известно, что гетеросексуальные, а также гомосексуальные наклонности к другим детям ощущаются задолго до полового созревания гомосексуалистов. Именно те общественные круги, которые придавали самое большое значение хорошему воспитанию и были очень суровы к эротизму у молодых людей, использовали для стимулирования детской эротики маскарады «жениха и невесты» в публичных процессиях, на свадьбах взрослых и в других случаях — всегда исходя из предположения, что это были невинные детские игры и не имели ничего общего с сексуальностью.

Фрейд учил, что сексуальное влечение к другим людям также возникает в раннем детстве, будучи сначала направленным к другим людям. Ближайшие к ребенку лица — его родители и братья и сестры, но также няньки, няни, служанки, гувернантки и др. По его словам, не существует такой вещи, как совершенная, сексуальная любовь к своей семье. В частности, любовь ребенка к своим родителям во многих случаях принимает типично эротический характер. Кроме того, всегда появляются одни и те же группировки. Наиболее распространенным и наиболее ярко выраженным является Эдипов комплекс, любовь сына к матери, сочетающаяся с ревностью к отцу и братьям, к которым мать проявляет привязанность. Аналогичный комплекс у девочки, называемый, по аналогии с греческой мифологией, комплексом Электры — возникает, когда дочь эротически привязана к отцу; она пытается занять место матери и держать ее подальше от мужа; она даже хочет, чтобы «отец подарил ей ребенка, родить ему ребенка».[176]

Сексуальные фантазии детей не являются явно моногамными. Даже в то время как сын вовлечен духовно в кровосмесительные отношения со своей матерью, а дочь со своим отцом, они примиряются друг с другом. Если у брата есть несколько сестер, он обычно выбирает одну из них и делает ее своей любимой сестрой, ведя себя по отношению к ней так же эротично, как и любой любовник; точно так же, если у девушки есть несколько братьев, она обычно сосредоточивает свои чувства на одном, своем любимом брате, с соответствующим чувством ревности, если какая — то другая из ее сестер выбрала того же брата в качестве своего тайного любовника. Возможно, вас удивит, что в детском саду Фрейда, где гомосексуальные тенденции так распространены, эротические отношения внутри семьи направлены на гомосексуалистов противоположного пола. Но даже в этом случае остается аномалия двойного инцеста. Если верить Фрейду, каждая внешне нормальная семья является рассадником самых извращенных страстей.

Противники Фрейда и его ученики

Неудивительно, что теория секса Фрейда должна была широко рассматриваться как порождение болезненного мозга. Что по сравнению с этим были творения маркиза де Сада или Захер-Мазоха? Они всего лишь изобразили несколько монстров, несколько явных извращенцев, но они всегда подчеркивали при этом, что подавляющее большинство людей ведут совершенно иную жизнь. Фрейд, однако, превратил исключение в правило. Все дети были маленькими монстрами, или, во всяком случае, были к этому предрасположены. Матери, отцы, учителя поднялись в праведном гневе. Где были доказательства столь ужасного утверждения?

Доказательства, представленные Фрейдом общественности, на самом деле были довольно скудными: несколько интересных наблюдений о жизни детей, ссылки на процессы, которые, возможно, рассматривались слишком некритично или просто как непослушание, как упрямство в «анально-садистской» фазе; плюс несколько подробных историй болезни людей, которые были подвергнуты перекрестному допросу об их сексуальной жизни и семейных отношениях способом, ранее не использовавшимся в медицинской практике. Почти всё, что Фрейд считал аргументами, было просто интерпретацией — причем очень смелой — общеизвестных фактов. Он пришел к своей идее инфантильной сексуальности двумя способами: Во-первых, проводя очень смутные аналогии между приятными ощущениями, которые дети вызывают в своих собственных телах, и извращенными половыми актами взрослых; и во-вторых, интерпретируя чувства детей к своим родителям как своего рода евнух — любовь или евнух — ненависть, сексуальные проявления импотента.

Ничто не было доказано вне всяких сомнений. Можно было верить в это или нет. Большинство врачей в это не верили. Когда на Гамбургском психиатрическом Конгрессе 1910 года один из ораторов в общей дискуссии поднял тему теорий Фрейда, председатель Вильгельм Вейгандт остановил его, сказав: «Это не тема для научного конгресса; это дело для полиции». Десять лет спустя, когда уже было много специалистов — практиков психоанализа и Фрейду была предоставлена кафедра в Венском университете, он всё ещё полностью игнорировался психиатрической клиникой Берлинского университета, и то же самое происходило с большинством других европейских университетов. Даже его книги продвигались лишь постепенно, хотя они были написаны в кристально чистом стиле, без какой-либо ученой неясности Краффта-Эбинга. За четыре года были проданы не все экземпляры первого издания трех эссе по теории сексуальности. Фрейд был, но на него смотрели не просто как на шарлатана, а как на негодяя, оклеветавшего детскую невинность и запятнавшего чистую детскую любовь.

Были, однако, особые причины, по которым подавляющее большинство ученых так враждебно относились к Фрейду, который, в конце концов, читал лекции в Венском университете с 1885 года. Это было время, когда высшим стремлением психологов и психиатров было установить отношения между телом и умом. Каждый ментальный процесс должен иметь своего двойника в мозгу или в нервной системе. Казалось особенно важным вскрыть физические корни явлений, связанных с половой жизнью. Может ли существовать психология без физиологии секса, без анатомии секса?

На это Фрейд отвечал все более резким тоном, что психоаналитики не могут ждать, пока им на помощь придут отрасли знания, имеющие дело с физическим миром. Они должны были оперировать чисто психологическими концепциями и «держаться подальше от чуждых себе предположений анатомической, химической или физиологической природы». Эти слова, исходящие от человека, который сам начинал как физиолог и анатом мозга, звучали насмешливо. Кроме того, терминология, созданная Фрейдом для того, чтобы сделать его идеи более понятными для его учеников и распространить его учение, не была рассчитана на то, чтобы завоевать ему друзей среди его консервативных коллег. Иногда он использовал литературные парафразы, например метафору Эдипова комплекса, но чаще грубые, грубые выражения, которые вызывали обиду.

Главным возражением против его теории было, однако, то, что она преувеличивала сексуальный элемент. Критики говорили о «пансексуализме» психоанализа, который якобы пытается объяснить всё сексуальным мотивом. Фрейд смог возразить, что он признает «инстинкт эго» так же, как и либидо, и противопоставляет их инстинктам жизни и смерти. Тем не менее, было что-то в возражении, что Фрейд страдал если не от пансексуализма, то по крайней мере от сексомании; что он был своего рода сексуальным вуайеристом, озабоченным только поиском и наблюдением сексуальных процессов. Его оценка либидо является также одним из основные причины, по которым его самые ведущие ученики вскоре расстались с ним.

Венский психолог Альфред Адлер видел самую сильную силу не в сексе, а в воле к власти, которая часто является результатом комплекса неполноценности. У Фрейда эта движущая сила тоже в конечном счете сексуальна, но она играет лишь второстепенную роль внутри «анально-садистской фазы» и в нарциссических тенденциях, возникающих из «комплекса кастрации». Для Адлера эротизм — это только форма воли к победе и господству; даже уступка себя — это лишь косвенный путь к достижению господства над другим человеком. Адлер также сомневается в реальности и искренности детских сексуальных воспоминаний: «невротик не страдает от воспоминаний — он их производит». Психические расстройства, утверждал он, проистекают не из мрака прошлого, а из цели, часто всё ещё дремлющей в бессознательном. Потребность в самоутверждении была существенным фактором. Там, где разница во мнениях была столь велика, сотрудничество с Фрейдом было, конечно, невозможно, и Адлер пошел своим путем.

Вскоре после этого — в 1913 году — другой из первых учеников Фрейда, швейцарский психоаналитик К. Г. Юнг, также оставил своего учителя. Юнг всё ещё сохранял выражение «либидо», но придавал ему совершенно другой смысл. Либидо Юнга — это сумма психической энергии, которая может охватывать все возможные силы и импульсы, не в последнюю очередь те коллективные моральные, религиозные и магические идеи, которые живут в народе (концепция, которая вызвала у Фрейда комментарий, что он сам был дуалистом, что он признавал сексуальные инстинкты и инстинкты эго, но что Юнг был монистом). Юнг не отрицает существования сексуального элемента в ментальной жизни, но он настолько десексуализировал понятие либидо, что практически не оставил в нем ничего фрейдистского. В последнее время он все больше и больше обращается к спиритуалистическим исследованиям, что, учитывая тенденцию эпохи, существенно увеличило число его приверженцев. Однако он был одним из первых, кто применил психоаналитические методы в лечении тяжелых психических расстройств, в частности шизофрении.

Последняя австрийская школа, хотя и стояла ближе к Фрейду по деталям, попыталась обойтись без какого-либо понятия о либидо. Слово «психоанализ» также заменяется в стране его происхождения (в которой, кстати, оно никогда не пользовалось широким распространением) другим выражением, также иногда используемым Фрейдом: «глубинная психология» — это означает фрейдизм, освобожденный от всех нежелательных элементов, как бы воспитанный в доме, смешанный с некоторыми положениями Адлером и Юнгом.

Однако учение Фрейда в его первоначальной форме отнюдь не мертво. Значительная его часть была теперь принята медицинским сообществом; в учебнике[177] того самого психиатра, который в 1910 году объявил Фрейда вне закона, Фрейд является одним из наиболее часто цитируемых авторов. Его влияние в Англии, и прежде всего в Америке, всё ещё гораздо больше, чем на Европейском континенте. Оно простирается далеко за пределы медицины и психологии. Ни одно учение, рожденное естествознанием со времен Дарвина, не вызывало такого эха в интеллектуальной жизни, в литературе, в образовании, даже в повседневной речи, как сексуальная теория Фрейда. Даже это не является доказательством истинности Эдипова комплекса или гипотезы кастрации-тревоги.

Однако неоспоримым достижением Фрейда остается то, что он первым установил самодостаточную систему здоровой и болезненной сексуальной жизни. Даже при том, что отдельные камни в здании могут разрушиться, структура в целом стоит крепко, благодаря гению великого, непоколебимого мыслителя.

Глава 19

Эмансипация женщины

В течение ста лет секс влиял на политику, но политика не сильно влияла на секс. Однако к настоящему времени накопилось множество сексуальных проблем, которые могли быть решены только политическими решениями. Вопрос о Первой мировой войне дал такую возможность. Четыре великие империи: Германский Рейх, Австро-Венгерская монархия, царская Россия и Османская империя — рухнули; от Рейна до Тигра мир был в открытом восстании. Появилось много новых государств, и даже более старые дали себе новые Конституции; каждый хотел построить новую жизнь на новых основаниях. Естественным сопутствующим фактором является тщательный пересмотр законодательства о половой жизни.

Победившие государства, естественно, были менее убеждены в необходимости радикальных перемен, но и в них была готовность к реформам. Общим знаменателем, который доминировал в дебатах о сексе в обоих лагерях, было слово «свобода»; конкретной целью было освобождение женщин от всех ограничений и недостатков, присущих им с ранних лет. Правда, каждая страна понимала это по-своему, однако в каждой стране, независимо от форм государства и экономических систем, была заметна глубинная тенденция заметно либерального характера.

После 1918 года полное равенство женщин в общественной и профессиональной жизни казалось оправданным опытом войны. Действительно, в военном отношении Первая Мировая война велась исключительно мужчинами, за исключением небольших вспомогательных формирований и участия женщин в партизанских и революционных боях. Но за линией фронта женщины играли «мужскую роль» в бесчисленных занятиях, к которым их не допускали в мирное время.

Это само по себе давало им право на полное политическое равенство. Во всех восточных странах и в большинстве западных им предоставлялось как активное, так и пассивное избирательное право; религиозные и консервативные круги, которые прежде выступали против этого, теперь видели, что женщины, по своей природе или по традиции, склоняются к консервативным взглядам и становятся самыми ревностными поборниками голосов, отданных за женщин; но даже левые партии, которые должны были проиграть, поддерживали это в принципе.

Одновременно с парламентским голосованием женщины завоевывали ранее закрытые для них профессии и государственные должности — женщины назначались на высокие административные должности. Наконец было признано, что слово «государственный деятель» устарело и что не только среди коронованных особ можно найти настоящих «государственных женщин», обладающих политическими и административными способностями. Англосаксонские страны первыми сделали логический вывод и назначили женщин на министерские должности. После некоторого сопротивления женщины были также допущены к профессии, которую им до сих пор разрешалось практиковать только в гостиной или спальне — дипломатии. Результат показал, что даже без расшитой золотом униформы женщины выполняли свою работу в качестве послов и министров так же хорошо или так же плохо, как и мужчины. Самым сильным сопротивлением было допущение женщин в судейскую коллегию, так как было сомнительно, что они будут объективными; но, по крайней мере, они везде допускались в коллегии заседателей и присяжных — вопрос, имеющий большое значение, особенно в делах о сексе; женщины обычно более суровы, чем мужчины.

По большому счету, борьба за конституционную эмансипацию женщин закончилась к концу 1920-х гг. Женщины получили меньше всего в стране женщин, Франции, которая открыла им двери своего законодательного органа только после Второй мировой войны. Но в целом изменения были очень быстрыми. Согласно докладу ЮНЕСКО, в 1955 году только в 15 странах женщины были исключены из избирательного права; единственными такими европейскими государствами были Швейцария и Лихтенштейн. Несколько десятилетий принесли женщине больше политических выгод, чем тысячи лет назад.

Между тем то, что было таким образом решено, является лишь частью проблемы, а не, возможно, ее самой важной частью. Ограничения, от которых страдают женщины в браке и семейной жизни, в отношении добрачных половых связей, в решениях, касающихся зачатия и рождения, имеют более глубокое значение для их жизни. Здесь речь идет не просто о равных правах с мужчинами, а о целых половых правах женщин. Что им дозволено, что запрещено? Не всё может регулироваться законом. Даже если государство снимет все запреты, это не будет гарантией абсолютной свободы. Обычаи, религия, экономические и социальные ограничения будут и впредь играть огромную роль во всех вопросах, касающихся секса. Но закон и справедливость все же отмечают границы, которые человек знает, что он обязан соблюдать — даже когда он нарушает их.

Турция открывается

Были две страны, в которых во время Первой Мировой Войны и сразу после нее законы о сексе были изменены настолько радикально, что это оправдывало называть эти изменения настоящей сексуальной революцией. Это были Россия и Турция. В обоих случаях государство и Церковь ранее были тесно связаны, и закон о сексе того времени был почти полностью основан на старом церковном законе. В обоих случаях между Церковью и государством была проведена резкая разделительная линия: закон о сексе стал законом государства. Но параллель держится только до этого момента; за ее пределами цели и методы сексуальных революций были совершенно иными.

Сегодня мы знаем, что сексуальная революция в Турции была более радикальной, более продолжительной и более далеко идущей по своим последствиям. Это было, действительно, также менее оригинально. По сути, это было равносильно принятию Турцией закона о браке и семье по образцу западного мира. На бумаге этот процесс был завершен очень просто решением турецкого национального собрания от 20 апреля 1926 года о введении нового Гражданского кодекса, который был, помимо незначительных изменений, просто копией того, что было в то время самым последним и самым современным из западных гражданских кодексов, швейцарского. Еще в 1918 году, и все последующие, когда Мустафа Кемаль стал абсолютным диктатором новой Турции, правительство ввело большой ряд реформ, направленных на отмену полигамии и других мужских привилегий. Однако только Гражданский кодекс 1926 года объявил моногамию единственной допустимой формой брака. Даже зажиточные классы — а на практике это коснулось только их — приняли запрет полигамии удивительно быстро и легко.

С тысячелетним брачным законом Корана исчезли и внешние признаки старого режима. Мужчины должны были снять феску, а женщины — чадру. Яшмак, разрезанная вуаль, которую носили турецкие знатные дамы, действительно была лишь хрупкой броней против мужской похоти. Он оставил открытыми именно те части лица, которые были скрыты венецианской маской, глаза и верхнюю половину носа. Более того, он был соткан из такого тонкого белого материала, что каждый изгиб был виден. Однако двадцать лет назад, при Абдуле Хамиде, любой женщине, открывшей рот при виде незнакомых мужчин на улице, все равно стало бы плохо. Этот разоблачительный закон — не разрешение, а приказ, неповиновение которому каралось — был выполнен очень быстро и энергично. К лету 1926 года ни в одном турецком городе не было видно женщины под вуалью; только в сельской местности женщина иногда по привычке закрывала лицо платком, если к ней приближался мужчина.

На Западе открытие турецких женщин рассматривалось главным образом в его живописном аспекте. Какое это имеет значение, если Турция модернизирует себя внешне? Территория, оставленная новой Турции, насчитывала всего четырнадцать миллионов жителей, а за ее пределами было 250 миллионов мусульман, которые строго придерживались старых обычаев и старого закона о браке. В Сирии, Ираке и Египте ни одна мусульманская женщина не выходила из дома без хиджаба; в Персии женщины были закутаны в толстые черные вуали, похожие на тени подземного мира. Тем не менее, турецкое право ставилось в пример имеющимся в этих странах. Одна за другой освобождались его женщины от средневекового принуждения прятаться. Другие режимы были не столь радикальны, как режим Мустафы Кемаля. Это была социальная революция сверху. Дамы из правящих классов, отложив в сторону свои хиджабы, показавшись на публике в глубоких декольте, беззаботно путешествовали по Европе, чтобы насладиться там мужским вниманием. Женщины из народа начали с того, что были шокированы; затем они подражали примеру своих социальных начальников, насколько позволяли их средства, и начали вестернизировать свою собственную одежду.

Спортивное движение и милитаризация женщин, особенно в Египте, наложили печать на нарушение традиций. Молодые мусульманские девушки шествовали по улицам в шортах. Мужчины привыкли к этому зрелищу и больше не испытывали эротического трепета при виде обнаженного женского бедра. Сексуальная сверхвозбудимость Востока оказалась простой привычкой, которая не выдержала меняющихся времен. В течение полувека мужской пол тоже стал вестернизированным.

Реликвии достаточно старого порядка, конечно, жили дольше. По сей день подавляющее большинство мусульманских женщин живут в полной экономической зависимости от мужчин, и только это создает сексуальную иерархию, которая лишь немного смягчается сексуальной подчиненностью мужчины. Но тенденция развития безошибочна. Полигамный брак всё ещё существует в Северной Африке и Аравии, но он вымирает в странах Ближнего Востока. И в этом отношении то, что Мустафа Кемаль ввел, было не только национальной революцией, но и международной.

Брак в Советской России

В то время как вестернизация была концом турецкой секс-революции, для русских она была только отправной точкой. В декабре 1917 года, всего через несколько недель после победы большевиков, новое правительство издало закон об отмене церковного брака — до тех пор единственной законной формы — и замене его гражданской регистрацией. В то же время был введен развод, также осуществляемый путем простого уведомления регистратора, при условии только согласия обеих сторон. Если только одна сторона хочет развода, а другая нет, дело должно было решаться в суде. Это был великий революционный акт, тесно связанный с французским законодательством 1792 года, но все же лишь временное решение. Соответствовала ли она принципам, на которых должно было строиться новое социалистическое государство? В этом вопросе люди нового режима сильно расходились во мнениях.

На самом деле, когда разразилась русская революция, у марксистов не было единой доктрины о половой жизни. Они соглашались только в том, что брак в буржуазном обществе был развращен капиталистическими влияниями и что отмена частной собственности одновременно уничтожит эксплуатацию и унижение женщин браками за деньги, домашним рабством и проституцией. Цель, насколько это было ясно, состояла в том, чтобы отделить экономическую жизнь от секса. Сексуальная жизнь должна была быть деэкономизирована и таким образом снова сделаться чистой и естественной, а не искаженной, как это было в течение многих тысяч лет из-за мужской жадности и тирании.

Это было, конечно, высокое и благородное намерение, но едва ли это являлось достаточным основанием для введения нового порядка сексуальной жизни. Прежде всего, возник вопрос: какими природа создала людей? Были ли они в основе своей моногамны или склонны к полигамии? Была ли семья естественной общностью или только продуктом конкретных экономических систем?

Карл Маркс, сам добропорядочный муж и отец, не слишком беспокоился по этому поводу. Единственный авторитетный ответ на эти вопросы содержался в нескольких предложениях в поздней работе Фридриха Энгельса. В своей книге «Происхождение семьи», опубликованной в возрасте 64 лет, Энгельс провозгласил себя ярым приверженцем моногамии, смело заявив: «Поскольку половая любовь по своей природе исключительна — хотя эта исключительность сегодня полностью реализуется только у женщин, — то брак, основанный на половой любви, по своей природе моногамен». Энгельс был убежден, что в социалистическом государстве будущего мужчины тоже очень скоро станут моногамными. «Если теперь экономические соображения, которые заставляют женщин терпеть эту привычную неверность мужчин — беспокойство за свое собственное существование и ещё больше за будущее своих детей — если они исчезнут, то весь опыт показывает, что последствия равенства, достигнутого таким образом женщинами, будут гораздо больше способствовать тому, чтобы мужчины действительно стали моногамными, чем женщины — полиандрами».

Даже Энгельс действительно не верил, что любовь длится вечно. Сердце каждого женатого мужчины или женщины непостоянно. «Если только брак, основанный на любви, нравственен, то нравственным остается только то, в чем любовь длится». Следовательно, чрезвычайный выход из развода должен быть разрешен не после совершения прелюбодеяния, а для предотвращения его совершения. Супружеским парам не следует слишком усложнять жизнь, и они должны быть избавлены от необходимости «пробираться через ненужную грязь бракоразводного процесса».

В сущности, законодательство русской революции следовало этим принципам. Однако далеко не все революционеры были с ними согласны. Хотя вожди революции отнюдь не были вольнодумцами, многие из них считали, что Энгельс слишком высоко оценил моногамный инстинкт человека и что на него слишком сильно повлияли идеи буржуазно-романтического идеального брака. Другие, ещё более веские возражения исходили от экономических доктринёров. Даже если государство в будущем возьмет на себя материальную заботу о детях (а в настоящее время об этом не может быть и речи), разве нет опасности, что моногамия поможет выжить старому семейному эгоизму, и совместимо ли это с коллективизированной экономической системой?

Эти вопросы обсуждались в течение нескольких лет. Решающий голос в конце концов был отдан Лениным, который решительно высказался за сохранение семьи на основе моногамного брака. Однако после смерти Ленина в 1924 году оппозиция вновь заявила о себе. Прогресс индустриализации и коллективизации шел в том же направлении; миллионы браков распадались из-за того, что муж или жена находили работу в другом городе, часто в далекой провинции. Супружеские пары расставались на всю жизнь и вступали в новые сексуальные отношения без предварительного развода с предыдущим партнером. Сожительство процветало, чему способствовала нехватка жилья. Институт брака был на пути к саморазрушению.

Брачное законодательство 1927 года поощряло этот процесс путем дальнейшего облегчения развода. Свободное сексуальное сожительство было поставлено на один уровень с браком. Мужу, живущему с другой женщиной, больше не нужно было просить согласия жены на развод или ходатайствовать об этом в суде — простого уведомление регистратору (ЗАГС) хватало. Чуть позже жена получала уведомление о том, что она разведена. То же самое происходило, когда жена заключала новое партнерство без ведома мужа. ЗАГС присматривал за всем этим делом. Это был период знаменитых «разводных открыток». Формально моногамия ещё существовала в Советском Союзе, но на практике это была лишь легализация свободной любви и зачастую лишь прикрытие распущенности и даже проституции.

Очень многочисленные злоупотребления, а также любовные и семейные трагедии, возникшие в результате этой системы, вызвали народную реакцию. Но самым главным было то, что эти кратковременные браки не приносили государству столько детей, сколько хотел Кремль. Экономические условия улучшились, но внешнеполитическая ситуация стала ещё более угрожающей. Государство нуждалось в рабочих и солдатах и стремилось к тому, чтобы новое поколение было многочисленным. Брак на всю жизнь казался, в конце концов, лучшим средством обеспечения этого. В 1936 году был принят новый закон, полностью обративший вспять тенденцию предыдущего законодательства. ЗАГСы могли регистрировать развод только при согласии обеих сторон. Развод регистрировался по документам заинтересованных сторон, и — самое большое препятствие — на разводы был наложен прогрессивный налог. Первый стоил пятьдесят рублей, второй 150, третий и все последующие разводы, по 300 каждый. Это была сумма, которую мало кто из работников мог собрать сразу.

В июле 1944 года, ближе к концу Второй мировой войны, развод стал ещё более трудным. Эта процедура стала приравнивается к аналогичной в западных странах. Лицо, желающее развестись, должно было сначала обратиться в Народный суд; суд попытается примирить стороны, и только если это оказывается невозможным, объявляется развод. В то же время пошлины были повышены до 2000 рублей для обычных разведенных, так что только люди, имеющие большие доходы, такие как инженеры, писатели или высокие государственные служащие, могли позволить себе роскошь нескольких разводов. Даже они предпочитали не обращаться в суд слишком часто, потому что развод теперь имел дурную славу. Отличительной чертой хорошего советского гражданина, начиная с этой даты стала хорошая, крепкая супружеская жизнь.

Контролируемый государством аборт

Во второстепенных областях половая политика осуществляется параллельно с развитием законодательства о браке. Что больше всего удивило и заинтересовало другие страны, так это легализация абортов в Советском Союзе. Марксисты всех оттенков всегда клеймили аборты как продукт нездоровых экономических систем. Однако теперь, в первом современном государстве, поднявшем флаг социализма, именно женщины настаивали на том, чтобы им разрешили прервать нежелательную беременность. Правда, условия были очень жесткие и, что мотивом большинства женщин, несомненно, был страх, что они не смогут воспитывать ребенка. Однако многие видели в этом пробный камень для эмансипации женщин. Режим, обещавший женщинам полную свободу, не может запретить им самим решать, хотят ли они иметь ребенка или нет.

Правительство консультировалось с врачами. Одни были против, другие считали, что поставить аборты под государственный контроль все же лучше, чем подвергать женщин опасности тайных незаконных операций. Этот аргумент победил в тот день, и 18 ноября 1920 года был выпущен декрет, который образует веху в сексуальной истории. Впервые со времен античности великая страна разрешила аборт при условии, что он был произведён врачом в государственной больнице. Официальное объяснение состояло в том, что предыдущие секретные операции приводили к заражению крови в 50 процентах случаев и смерти в 4 процентах случаев. Поэтому новый закон не был, как полагали некоторые западные наблюдатели, признанием «права женщины на собственное тело», а просто мерой общественного здравоохранения. Его практические последствия были ограничены, по крайней мере в первый период, тем фактом, что вскоре после Гражданской войны и войны с Польшей Россия не располагала почти достаточным количеством больничных коек для размещения всех женщин, которые не хотели иметь детей.

Указ действовал в течение шестнадцати лет. Только в 1936 году, одновременно с ужесточением закона о разводе, аборты снова стали незаконными из соображений демографической политики. Важные исключения заключаются в том, что они разрешаются в тех случаях, когда продолжение беременности представляет серьезную угрозу для жизни или здоровья матери; или в тех случаях, когда у одного из родителей имеется серьезное инфекционное заболевание. Врачи, нарушившие закон, были приговорены к лишению свободы на срок от одного до двух лет. С другой стороны, наказания, понесенные женщиной, были смягчены: публичное предупреждение за первое правонарушение и штраф, если оно было повторено.

Новые тенденции после смерти Сталина нашли свое отражение, в частности, в Советском законодательстве. Указом от 17 августа 1954 года была отменена юридическая ответственность беременной женщины за аборт, а 23 ноября 1955 года Президиум Верховного Совета принял решение о полной отмене запрета на аборты. Однако в официальной преамбуле вновь подчеркивается, что цель правительства СССР заключается не в поощрении абортов, а, напротив, в поощрении материнства. Меры, которые были приняты для достижения этой цели и «пробуждения совести и стремления к культуре у женщин», позволили отказаться от запрета на аборты.

Однако даже при этом новом разрешении операция была законной только в государственной клинике, должным образом оборудованной для этой цели. Врачи или акушерки, которые делали тайные аборты, рисковали получить десять лет тюрьмы. Очевидно, что власти ожидали, что новая система даст более благоприятные результаты и в области демографической политики, чем старая, при которой рождаемость стремительно падала.

Битва за принуждение к рождению

Ни одна страна, кроме Советского Союза, не предоставляет женщинам общего законного права прерывать беременность. Аборт считается серьезным преступлением и во многих странах наказывается тюремным заключением варварской строгости. Помогать ему или потворствовать ему также наказуемо. С того момента, как женщина забеременела, она перестает быть свободным агентом; она должна принести плод. Таков закон в его нынешнем виде.

Однако даже сразу после Первой мировой войны голоса с требованием реформ были подняты на Западе. Противники запрета абортов говорили о «принуждении к рождению», его сторонники — об элементарном законе природы. Но даже если принуждение к рождению было законом природы, то был и тот факт, что миллионы женщин во всем мире нарушали его каждый год. Поскольку аборты должны были делаться в частном порядке, точная цифра была недоступна, но, судя по выкидышам и другим признакам, которые попадались на глаза врачам, она должна была быть чрезвычайно высокой и неуклонно возрастала. Падение рождаемости, начавшееся с начала века почти во всех западных странах, было вызвано отнюдь не только применением противозачаточных средств и методов, но в значительной степени прерыванием беременности. С этим согласились все специалисты.

Аборты были наиболее распространены в Соединенных Штатах. Американские врачи считали, что во многих городах число абортов было почти таким же высоким, как и число родов. В Европе лидировала Франция. Оценки для Парижа уже в 1910 году поднялись до 100.000. Но имперская Германия в этом отношении не сильно отставала от Франции. Эрнст Бум (Ernst Bumm), директор берлинской университетской клиники для женщин, подсчитал, что девять десятых всех выкидышей были искусственно вызваны, и что ежегодный показатель абортов в Германии достиг 300.000: другие эксперты сказали 500.000.[178]

По сравнению с общим числом абортов, число дел, переданных в суды было бесконечно. Самый высокий показатель приговоров в Германии за один год составил 977, в 1912 году. Даже это составляло лишь два или три случая на тысячу абортов, поскольку во многих случаях несколько человек были осуждены. В основном это были неудачные дела, которые попали в суд. Женщины, доставленные в больницу с инфекцией или каким-либо другим осложнением, были доставлены оттуда в суд и сурово наказаны. Подавляющее большинство случаев избежали наказания. В других странах столь же вопиющим является несоответствие между буквой закона и его применением.

Как противники, так и сторонники запрета на аборты задавались вопросом, есть ли в этих условиях какой-либо смысл в сохранении столь неэффективного закона. Требование об изменении действующего законодательства стало общим, но мнения по этому вопросу разошлись.

О характере и направлении предлагаемой реформы. Некоторые известные юристы выступали за легализацию абортов в первые месяцы беременности, когда операция относительно безопасна; но было выдвинуто биологическое возражение, что эмбриональная жизнь существует с момента оплодотворения яйцеклетки.

Столь же мало было поддержано предложение сделать аборт законным в принципе для любой женщины, которая уже воспитала несколько детей. Сложные расчеты показали, что с учетом бесплодных браков и демографических факторов было бы достаточно, если бы в каждом плодотворном браке до завершения пятого года жизни воспитывалось в среднем по три ребенка; тогда население не только не уменьшилось бы, но и фактически показало бы небольшое превышение рождений над смертями. Женщина, которая до такой степени выполнила свой долг перед государством, должна сама решить, хочет ли она рожать больше детей. Хотя это предложенное правило было безупречным с демографической точки зрения, моралисты возражали против идеи унижения материнства количественным долгом. Не нашел благодати в глазах законодателей и социальный критерий, позволяющий женщинам в стесненных экономических условиях прерывать беременность. Судья может принимать это во внимание при вынесении приговора по отдельному делу, но закон не может сделать аборт привилегией более бедных классов, которые с незапамятных времен всегда вносили наибольший вклад в население.

Единственный пункт, по которому было достигнуто общее согласие, заключался в благожелательном, хотя часто неверном предположении, что в случаях аборта женщина является жертвой, а лица, помогающие ей, настоящими преступниками. Законодательство ряда стран было соответствующим образом изменено. Франция возглавила этот процесс в 1923 году, приняв закон, который особенно четко дифференцировал различные наказания: авторы абортов и их сообщники подлежали каторжным работам, в то время как женщине грозило лишь простое тюремное заключение или, при смягчающих обстоятельствах, штраф. Реформа соответствующего пункта 218 Уголовного кодекса Германии, которая была проголосована в 1926 году после затянувшихся на долгие годы дебатов, сработала в тех же направлениях. Тяжелые приговоры к каторжным работам, которые ранее были наказанием за аборт, были заменены тюремным заключением, за исключением профессиональных аборционистов, и женщина может отделаться всего лишь одним днем в тюрьме.

В целом уголовная система Веймарской республики ограничивалась судебными разбирательствами против врачей и, прежде всего, против акушерок, которые откармливались на страхах и трудностях беременных женщин. При Гитлере принуждение к рождению стало государственным лозунгом. Старые приговоры к каторжным работам были вновь введены и безжалостно исполнены. Женщины также были самым суровым образом наказаны и публично запрещены за то, что они не представили своего фюрера с солдатами.

* * *

Лишь совсем недавно в некоторых странах были предприняты попытки найти более гуманное и разумное решение этой проблемы. Конечно, не случайно, что лидерство взяли на себя малые государства, у которых нет амбиций заниматься силовой политикой. Нейтральная Швейцария ввела новшество, за которое врачи в других странах тщетно боролись на протяжении десятилетий: так называемое медицинское «показание». Аборт разрешается, если продолжение беременности угрожает жизни женщины или серьезно влияет на ее здоровье. Однако прежде чем санкционировать его, врач, ответственный за этот случай, должен получить дальнейшее одобрение официального специалиста — консультанта. В Австрии, где закон по-прежнему грозит женщине, разрушающей жизнь в утробе матери, тюремным заключением на срок до пяти лет, эта система применяется на практике.

Швеция допускает весомые социальные причины, тот же медицинский тест, а также евгенический тест, если есть серьезная опасность наследственной порчи. Финляндия разрешает прерывание беременности на тех же основаниях. Таким образом, законы северных государств об абортах напоминают российское законодательство 1936 года. Однако большинство западных стран до сих пор считают прерывание беременности, по какой бы то ни было причине или при каких бы то ни было обстоятельствах, преступлением, несмотря на то, что сотни и тысячи женщин совершают его ежедневно. Так по-разному смотрят даже народы, принадлежащие к одному и тому же культурному миру, на один из кардинальных вопросов половой жизни.

Контроль над рождаемостью

Естественно, те люди, которые по каким-либо причинам — индивидуалистическим, медицинским, социальным или экономическим — выступали за ограничение рождаемости, всегда считали контрацептивные методы желательным способом достижения этой цели. В Соединенных Штатах медсестра по имени Маргарет Сэнгер дала новый импульс Неомальтузианскому движению в 1914 году, изобретя инфекционный лозунг «контроль над рождаемостью». Она сама была членом семьи с большим количеством детей, она знала бедность и болезни в своем доме, и она рано потеряла свою мать. Но даже если это и были причины, побудившие ее, ещё молодую женщину, взяться за дубинки для добровольного материнства», в ее пропаганде социальная точка зрения вскоре была затмена индивидуалистической. Женатые люди, и в особенности женщины, должны сами решать, хотят ли они иметь детей. Контроль над рождаемостью был делом не государства, а частного лица. Женщинам необходимо помогать осуществлять этот контроль. В частности, по ее мнению, необходимо эффективно консультировать и помогать бедным женщинам, желающим избежать семьи.

Поскольку г-жа Сэнгер вела свою вербовочную кампанию по суфражистской моде, путем энергичных демонстраций, включая уличные шествия, ее несколько раз арестовывали, но никогда не приговаривали, и основанная ею организация, Лига контроля над рождаемостью, приобрела широкое членство. Почти в каждом крупном городе Северной Америки были созданы «консультационные центры» (их число постепенно возросло до шестисот), в которых женщины могли получить советы как о том, как получить благословения материнства, так и о том, как их предотвратить. В Англии было создано 200 таких клиник планирования семьи. Англосаксонская система общественных консультативных центров также укоренилась в Скандинавских странах. Государство облегчило их работу. Химики были обязаны закупать и продавать контрацептивы, а студенты-медики должны были научиться обращаться с ними.

В других европейских странах продажа противозачаточных средств и даже инструктаж по этому вопросу сталкивались со многими трудностями. Самое суровое законодательство было принято во Франции в 1920 году, когда снижение рождаемости после потерь, понесенных в Первой мировой войне, считалось особенно угрожающим. Попытки добиться отмены этого закона и добиться введения контроля над рождаемостью во всех формах во Франции в последнее время вновь встретили очень сильную оппозицию не только со стороны клерикальных и консервативных кругов, но и со стороны коммунистов, представитель которых Морис Торез и его жена Жаннет Вермирш очень резко высказались против «анархистских методов неомальтузианства».

В последние годы движение за контроль над рождаемостью добилось больших успехов в густонаселенных странах Азии, если не среди населения, то по крайней мере среди правительств. Индия, в частности, стремится к ограничению рождаемости, чтобы сократить рост своего населения — пять миллионов человек в год — и сделать возможным более высокий уровень жизни. Сначала ученица Ганди, возглавлявшая министерство здравоохранения, пыталась добиться успеха без искусственной помощи, призывая к воздержанию и применению правила Огино — Кнауса, прося женатых людей воздерживаться от половых сношений, за исключением периода, когда женщина была неспособна к зачатию. Чтобы дать возможность женщинам, большинство из которых были неграмотны, составлять свои менструальные календари, власти раздавали цепочки из зеленых и черных бусин, зеленых для безопасных дней, когда половой акт не приносил опасности, черных для дней, когда могло произойти зачатие. Но даже с этой помощью арифметика зачатия оказалась трудной. Некоторые женщины рассматривали цепи как фетиши, которые всегда защищали их от зачатия, другие украшали ими своих коров вместо того, чтобы производить расчеты.

После того? как этот эксперимент провалился, правительство Неру попробовало более рациональный подход и опробовало новейшие американские методы. Их также трудно применять к неопытным индийским женщинам, и, как представляется, в конечном итоге наилучшим способом является открытие общественных консультативных центров и оказание женщинам индивидуальной помощи. В 1956 году была основана большая государственная организация стоимостью в десять миллионов долларов, предусматривающая создание двух — трех тысяч клиник по планированию семьи по англо-американской модели.

Пакистан, Сингапур, Таиланд и Япония также создали поддерживаемые государством клиники по контролю за рождаемостью, в которых женщины получают бесплатные консультации и, если это окажется необходимым, снабжаются контрацептивами. Япония прямо разрешает акушеркам и сестрам-кормилицам давать женщинам советы по предотвращению зачатия, и правительство демонстрирует просветительские фильмы по вопросам контрацепции. Стремительно падающая рождаемость показывает, что эта пропаганда имеет свой эффект. Даже коммунистический Китай, похоже, после долгих дебатов решил последовать политике ограничения рождаемости.

Добровольная и принудительная стерилизация

По сравнению с частотой бесплодных браков искусственно вызванная стерильность имеет мало значения, но уже не настолько редка, чтобы не требовать упоминания. Стерилизация женщин хирургическими методами требует серьезной операции, и хотя бы по этой причине очень немногие женщины готовы ее пройти. Но вскоре после открытия рентгеновских лучей было замечено, что образование как спермы, так и яйцеклеток может быть предотвращено применением лучей. У женщин, в частности, можно произвести бесплодие, временное или постоянное в зависимости от лечения. Поначалу этим открытием пользовались почти исключительно состоятельные женщины, но со временем стерилизация с помощью рентгеновского лечения распространилась и на других. В Швеции в 1954 году стерилизовали 1768 женщин, но только семьдесят девять мужчин. Швейцарский врач написал доклад[179] о 187 женщинах из пролетариата, которые добровольно согласились на это лечение, потому что они не хотели никаких пролов (proles) или выпуска; таким образом, значение слова меняется.

Если бы в качестве критерия была принята добровольная стерилизация, то необходимо было бы сделать вывод, что отцовский инстинкт более сильно развит, чем материнский. Хотя методы, используемые хирургией сегодня, состоят из относительно безвредных мелких операций, которые не имеют ничего общего со старой кастрацией, с ее полным удалением желез, все же очень немногие люди идут на этот шаг.

Большинство из них — это женатые мужчины, которые уже имеют детей и хотят избавить своих жен от дальнейшей беременности. Нет никаких сомнений в том, что мужчин сдерживает не только неприязнь к мысли о том, что они никогда больше не смогут зачать детей, но ещё больше страх, что операция — перевязка спермальных протоков — может лишить их возможности практиковать половые сношения и превратить их в физических и умственных евнухов. Некоторые специалисты утверждают, что это обычно не так, и что способность мужчины выполнять половой акт может быть отделена от способности порождать проблему и может быть сохранена, даже если последняя сила преднамеренно уничтожена.

Тот опыт, которым мы обладаем в этой области, приходит — помимо военных потерь — главным образом от преступников или слабоумных людей, которые были насильственно стерилизованы в Америке с конца ХIХ века. Сначала использовался старый метод кастрации, который воздействует на весь организм. Так, в 1898 году в сумасшедшем доме в штате Канзас сорок восемь молодых людей были кастрированы, чтобы не допустить появления на свет детей-идиотов. В 1909 году Калифорния сделала кастрацию сумасшедших обязательной. В промежутке, однако, тюремный врач в Джефферсонвилле, штат Индиана, Х. О. Шарп открыл вазэктомию, которая состоит из иссечения участка спермального протока; и эта операция теперь практикуется очень широко, чтобы стерилизовать обычных преступников, особенно сексуальных преступников.

За исключением гитлеровской Германии, которая видела в ней оружие против «расового загрязнения», Европа медленнее принимала принудительную стерилизацию не только по соображениям гуманности, но и потому, что мы понимаем, что наши знания о наследственности всё ещё слишком малы, чтобы оправдать наделение государства такими полномочиями.

Омоложение и смена пола

Усилия по регулированию половой жизни по своему желанию, с помощью искусства и науки медицины, вызвали большие ожидания и в других направлениях. Давняя мечта человека о возрождении своей молодости с помощью таинственных омовений, лекарств или операций — Египетский папирус XVII в. до н. э. имеет дело с этой проблемой — казалось, была реализована, когда 1 июня 1889 г. французский физиолог Браун- Секард представился Парижскому обществу биологов, утверждая, что стал на двадцать лет моложе. До этого Браун-Секард, которому тогда было семьдесят два года, казался совершенно дряхлым как физически, так и во всех других отношениях. Внезапно он стал похож на пятидесятилетнего мужчину и с восторгом сообщил своим коллегам, что также восстановил свою мужественность, сделав себе инъекцию экстракта мошонки.

Присутствующие врачи скептически покачали головами; они подумали, что бедный Браун-Секард поддался эротически-старческому бреду. На самом деле методы омоложения, с помощью которых он произвел это чудесное самоисцеление, не имели никакого эффекта, достойного упоминания. Эксперимент, однако, открыл совершенно новую область биологических знаний: учение о гормонах. Не только репродуктивные железы, мошонка и яичники, но и другие органы тела производят и выделяют посредством внутренней секреции определенные органы, гормоны, которые оказывают решающее влияние на работу половой системы. Одни гормоны стимулируют, другие подавляют его. В 1915 году Маранон в Испании показал, что менопауза женщины, в частности, когда менструация и способность к зачатию прекращаются, вызвана изменениями во внутренних выделениях, в которых играют роль не только яичники, но и другие железы, Щитовидная железа, надпочечники и прежде всего гипофизы.

В последующие десятилетия Аллен и Корнер в Америке, Бутенандт в Германии и другие пролили значительный свет на химический состав половых гормонов: оказалось даже возможным производить некоторые из них синтетически. Были проведены бесчисленные эксперименты с гормонами, и некоторые из них привели к замечательным результатам. В 1930 году Migliavacca показал, что экстракт мошонки также влияет на женский организм, малые дозы стимулируют работу яичников и большие ингибируют его. Позже было показано, что эффект осуществлялся опосредованно, через гипофиз. Но женщины могут избавиться от расстройств яичников и без помощи мужчин. Они сами обычно производят «мужские» гормоны (андрогены),[180] которые предположительно являются источником мужских характеристик, включая иногда респектабельную бороду, которую приобретают некоторые пожилые женщины.

В настоящее время существует большое количество гормональных препаратов для снижения и — что более востребовано — для стимуляции активности у мужчин и женщин, для смягчения трудностей изменения жизни, а иногда даже для отсрочки климактерического периода на несколько лет. Когда в 1910 году Карин Михаэлис написала про «Опасный возраст», описывая духовные трудности женщин при приближении перемены жизни, ей или ее героине следовало бы посоветоваться с компетентным врачом; многие из их запретов и тревог можно было бы легко устранить. Однако то, на что многие женщины так сильно надеются — чтобы их детородный возраст существенно продлился и физические изменения, связанные с климаксом, были изгнаны, — ещё не достигнуто.

Не преуспели в превращении стариков в юношей и операционные методы, которые сделали австрийского физиолога Евгения Штайнаха и русского Сержа Воронова (практиковавшего во Франции) такими сенсационными фигурами в 1920-е годы. В отдельных случаях оказывалось возможным восстановить генеративную силу или остановить наступление импотенции, но успех был слишком сомнительным, а стоимость лечения слишком высокой, чтобы прочно укорениться. Операция по омоложению осталась несколько сомнительной привилегией богатых людей. Несмотря на достигнутый прогресс, нельзя сказать, что с момента открытия гормонов физическая интенсивность или продолжительность половой жизни заметно увеличилась.

Еще большие надежды возлагались на эксперименты, направленные на воздействие на дифференциацию полов и, возможно, на искусственное преобразование половых органов и функций. В этой области Штайнах также был одним из пионеров. Не меньший авторитет, чем Зигмунд Фрейд, подтвердил, что Штейнах в одном из своих экспериментов преуспел в превращении самца в самку и самки в самца, «психосексуальное поведение животного меняется в соответствии с соматическими половыми характеристиками и одновременно с изменением в них».

С тех пор эти эксперименты были повторены с улучшенной техникой и расширены в Европе, Америке и Японии. Очень обширные половые изменения были вызваны у лягушек, птиц, мышей, кроликов и многих других существ удалением или трансплантацией желез и инъекциями гормонов. Эксперименты такого рода были недавно проведены — правда, с небольшим успехом — на обезьянах (Данчаков в 1950 году) и даже на человеческом эмбрионе (Дэвис и Поттер в 1948 году). После каждого успешного эксперимента публика убеждалась, что скоро можно будет выбрать мальчика или девочку, и что взрослый, недовольный своим полом, сможет изменить его.

На самом деле, случаи, о которых иногда сообщается в газетах, когда мужчины превращаются в женщин и наоборот, относятся исключительно к физически ненормальным людям — половым промежуточным звеньям — чей сексуальный характер был развит более сильно, в том или ином направлении, гормональным лечением или операцией. Мы всё ещё далеки от подлинного изменения пола нормального человека, а также от определения по желанию или искусственного изменения пола человеческого эмбриона. Существует много доказательств гипотезы о том, что предрасположенность эмбриона является бисексуальной. Мы примерно знаем, как происходит дифференциация, и кажется вероятным, что гормоны играют в этом большую роль, но как решительно влиять на дифференциацию — это всё ещё одна из нерешенных загадок науки. Если бы эта загадка была однажды решена и люди могли бы свободно решать, сколько мальчиков и сколько девочек должно родиться, последствия этого намного превзошли бы последствия любой сексуальной революции, известной до сих пор истории.

Глава 20

Конец иллюзиям

Сексуальная жизнь человечества — это не улица с односторонним движением. Во все времена на ней были встречные течения, перекрестки, дорожно-транспортные происшествия; и законодатели, пытающиеся заставить всех идти в одном направлении, всегда терпели неудачу. Мужчины, которые пытались регулировать сексуальную жизнь на основе строгой моногамии, не смогли предотвратить дорожное движение, возникающее на дорогах, где действуют совсем другие правила.

Этот старый опыт теперь снова оказался верным в Америке. Всего лишь поколение назад сексуальные привычки в Соединенных Штатах казались совершенно иными, чем в европейских странах. Действительно, каждый новый большой контингент иммигрантов привозил с собой из своей страны происхождения свои собственные привычки в отношении супружеской верности, добрачных половых сношений и проституции. Жизнь в южных штатах, особенно в Новом Орлеане, где сохранились остатки французского поселения, была несколько слабее, чем на севере; в государствах с большим итальянским населением рождаемость была выше, чем в районах германской иммиграции. Однако даже в сексуальном отношении американский «плавильный котел» оказывал своё объединяющее действие. Пуританский дух английских колонистов определил государственный моральный кодекс и заставил подчиниться ему все остальные тенденции.

Последний шаг к стандартизации сексуальной морали был сделан в 1887 году, когда мормонам было запрещено практиковать полигамию. После этого не существовало ни государства, ни секты, ни ассоциации, которые имели бы право публично отступать от господствующих норм половой жизни. Действительно, большинство законов о сексе всё ещё принимались Штатами, а не федеральным правительством, и поэтому они отличались большей вариативностью, чем в европейских странах, но различия в законе были перевешены сильным социальным давлением, которое распространилось на всю страну. Сексуальная распущенность навлекала на себя клеймо позора, против которого не помогали ни физическое обаяние, ни остроумие. Американская литература не производила ядовитых цветов из сада Бодлера, американская живопись не давала никакой заметной дани сексу. Ни один американский Фрагонар, Мане или Тулуз-Лотрек не подвергал опасности нравственность. Любителям обнаженной натуры приходилось тайком ввозить ее из Европы или приобретать иным способом.

Конечно, всегда находились мужчины и женщины, которые нарушали писаные или неписаные законы сексуальной морали, но они были вне закона и не заслуживали пощады. Ни в одной другой стране половой элемент не играл столь малой роли в бизнесе, и прежде всего в политике, как в Соединенных Штатах. История Америки так же бедна на великие секс-скандалы, как и богата на великие финансовые скандалы. Никогда, ни во внутренней, ни во внешней политике, американский государственный деятель не был во власти какой-либо соблазнительной женщины. Из тридцати четырех президентов США только один — Джеймс Бьюкенен — не был женат, и не было ни одного случая управления власти нижними юбками. Вашингтон казался надежной защитой от сексуального демона.

Военная эротика

Но даже в этой образцовой стране целомудрия и супружеской верности, которая выглядела как окаменелая Викторианская Англия, секс начал поднимать голову, когда четыре миллиона мужчин были призваны под знамена в Первую Мировую войну. Война показала американцам, что есть и другие мужья и другие жены, кроме их собственных, и закончилась 300.000 разводами. Золотой дождь 20-х годов привел к коммерциализации любви, какой Америка раньше не видела, а бедствие 1930-х годов способствовало тайной проституции за пределами того, что знала Европа. Но завеса пуританской чопорности всё ещё оставалась нетронутой. Она была разорвана в клочья во время Второй мировой войны, когда обученные психологи учили военные власти, что нельзя помещать секс в холодное хранилище на время длительной кампании. Никогда со времен экспедиции Наполеона в Египет сексуальные потребности армии не удовлетворялись так научно. Место настоящей сексуальной жизни должно было быть заполнено сценическим сексуализмом, на сцене действовали хорошенькие актрисы и кинозвезды, эротические песни и слабо приправленные приколы.

В целом, этот эротизм через глаза и уши работал довольно хорошо во время войны. Сексуальные эксцессы были редки, гомосексуализм не распространен, а моральный дух превосходен. Тем не менее это означает отказ от принципов, на которых до сих пор основывалось половое воспитание. Внимание солдат от секса не отвлекалось. Напротив, он был скормлен им; «секс-бомбы» Бродвея и Голливуда заняли место моногамии. После того, как они были официально представлены миллионам мужчин в течение четырех лет как зеркало сексуальной жизни, вряд ли можно было ожидать, что со дня их демобилизации они будут искать любовное счастье только у домашнего очага.

Если в Европе лишения первых послевоенных лет привели к большей трезвости в сексуальной жизни, то в Америке сексуальный голод, так долго сдерживаемый и искусственно нагнетаемый, привел к состоянию высокой напряженности, напоминающему Европу 1900 года. Америка вступила, так сказать, в эпоху сексуальных исследований.

Дела с проститутками, которые раньше замалчивались или сводились к минимуму, теперь стали сенсационными скандалами. Орды американских студентов совершали набеги на женские колледжи и уносили нижнее белье девушек в качестве трофеев погони, хотя бы в качестве замены других призов. В сценической и легкой литературе преобладали сексуальные темы — и это именно в то время, когда французская драматургия и литература, которая на протяжении веков почти полностью занималась трагическими или забавными конфликтами сексуальной жизни, начинала все больше черпать свой предмет из других областей. Америка, которая раньше импортировала свои средства сексуального возбуждения, теперь стала главным экспортером эротики. Американская «сексуальная привлекательность», новая версия» IT» или «certain something», запущенная в 1920-х годах английским романистом Элинор Глин, покорила мир с помощью фильма.

Откровения Кинси

Аппетиты его соотечественников были еще более обострены двумя книгами, написанными американским зоологом Кинси о половом поведении самцов и самок рода homo sapiens. Никогда еще в Америке строго научная работа не пробуждала столь живого интереса в самых широких кругах. Из второго тома, который был посвящен женщинам, 200 000 экземпляров были заказаны ещё до публикации, и это, хотя Кинси не облегчил задачу для любознательного читателя. Его доклады представляли собой в основном сухое накопление статистических таблиц, основанных на обширном исследовании половой жизни 5300 мужчин и около 6000 женщин. Вопреки указанию названия, это был не обзор рода homo во всех его видах, а только североамериканской разновидности, причем только белых мужчин и белых женщин. Кинси оставил негритянское население Соединенных Штатов в стороне не из-за каких-либо расовых предрассудков, а чтобы не прерывать расследование и не усложнять его результаты еще больше.

Несмотря на все свои ограничения, отчеты Кинси были одними из самых информативных книг о сексуальной жизни, когда-либо написанных, и полностью заслужили прием, оказанный им в Америке. К своему удивлению, американцы обнаружили, что 86 % мужчин в возрасте до 30 лет, опрошенных Кинси и его помощниками, и почти половина женщин имели добрачные отношения. Еще более удивительным был тот факт, что 97 процентов мужчин предавались той или иной форме сексуальной активности, запрещенной законом; 70 процентов имели половые сношения с проститутками, а 40 процентов женатых мужчин изменяли своим женам. Еще одной сенсационной особенностью была частота извращений. Хотя исследование, в отличие от исследований Краффта-Эбинга и Фрейда, проводилось среди внешне нормальных людей, а не среди больных и известных извращенцев, 37 % мужчин и 19 % женщин признались, что имели физические отношения гомосексуального характера в какой-то период своей жизни, и каждый шестой американский фермер практиковал содомию, т. е. половые сношения гомосексуалистов с животными.[181]

Публикация отчетов Кинси означала для американцев конец великой иллюзии. Кинси, профессиональный энтомолог, открыл им глаза на то, что происходит за фасадом морали с ее предположением о сексуально воздержанных мужчинах и недоступных женщинах. Внезапно они осознали, что их суровые законы против сводничества и проституции, против обольщения и неестественного порока были не более эффективны, чем многочисленные государственные и частные учреждения для консультирования кандидатов на вступление в брак, содействия семейному счастью и сохранения сексуальной морали.

Кинси действительно не был Колумбом. В 1920-е и 1930-е годы различные американские исследователи секса проводили подобные расследования — правда, в гораздо более скромных масштабах и с менее совершенной техникой. Однако результаты оказались не очень тревожными. Исследование, проведенное К. Б. Дэвисом,[182] в двадцатые годы, показало, что только 7 процентов из более чем 2000 женщин имели сексуальные отношения до брака. В следующем десятилетии добродетель американских женщин выглядела менее безупречной, но это, вероятно, было связано с экономическим кризисом, во время которого многие вещи вышли из-под контроля. К тому времени каждая четвертая женщина, входившая в брачное ложе, уже не была девственницей. Согласно Терману[183], не менее двух третей всех новобрачных, родившихся после 1909 года, вкусили от древа познания перед брачной ночью, но большинство из них имели только половые сношения со своими будущими супругами, что является нарушением морального закона, но, в конце концов, не является смертным грехом. Мрачное пророчество Термана о том, что если так пойдет и дальше, то к 1955 году ни одна американская девушка не будет девственницей в браке, казалось тем менее оправданным, что число молодых женщин, на которых оно основывалось, было совершенно недостаточным.

Даже половые сношения между помолвленными парами были менее распространены в Америке, чем в Европе. В начале века статистик из Саксонии провел очень странное исследование по этому вопросу, используя метод, который был, безусловно, более убедительным, чем американский. Он сравнил даты рождения первых детей от брака с датами бракосочетаний их родителей и подсчитал, что в Королевстве Саксония два из каждых трех первых детей сельскохозяйственных и промышленных рабочих рождаются в течение или до седьмого месяца брака и, следовательно, зачаты до брака; число детей, рожденных в результате добрачного полового акта, составило 41 процент, среди гражданских служащих — 30 процентов, среди адвокатов и врачей — 15 процентов.

Американские цифры довоенного периода для других областей сексуальной жизни также ни в коем случае не вызывали тревоги. Гомосексуальные отношения были относительно частыми среди подростков, но, поскольку Фрейд учил учителей, что это нормальная переходная фаза, это не воспринималось гомосексуалистами слишком серьезно. Гетеросексуальная активность американцев была не очень велика, вероятно, ниже, чем у европейцев. По одному из подсчетов Термана, даже мужчины в двадцатые годы не достигали показателя дважды в неделю, рекомендованного Лютером супружеским парам. Однако это произошло не из-за отсутствия мужественности, а потому, что молодые американцы сохраняли свои силы для работы и спорта. Даже менее строгие в своих взглядах на секс, чем отцы-пилигримы, они все же были умеренными и дисциплинированными по сравнению с мужчинами своего возраста в Европе.

Принцип в России в течение первых двадцати лет Советской власти, а до определенного момента и сегодня, состоял в том, чтобы контролировать экономическую жизнь, но оставлять сексуальную жизнь настолько свободной, насколько это было совместимо с интересами государства. Официальный принцип в Америке прямо противоположен: свободная экономическая деятельность, регулируемая половая жизнь. Тот, кто желает полового акта, сначала должен быть торжественно соединен браком со своей партнершей. Согласие регистратора, строго говоря, достаточно, но благословение церкви желательно, хотя бы по социальным соображениям.

Государство и Церковь в Америке делают вступление в брак чрезвычайно легким. Они доступны по вызову, ночью и днем. Самое длительное время, которое требуется для получения свидетельства о браке, составляет пять дней; во многих штатах вообще нет периода ожидания. Срок — минута. Вся система направлена на то, чтобы американские граждане, мужчины и женщины, не совокуплялись тайно, а только после получения официального разрешения. Если они пренебрегают этим, их не всегда наказывают, но государство сделало все возможное, чтобы затруднить внебрачные связи. Капканы закона установлены перед каждой дверью отеля, за которой находится несанкционированная пара. В Нью-Йорке промах может стоить нескольких лет тюрьмы.

Разводные мельницы Невады

Тем не менее, американское законодательство во многих отношениях более снисходительно, чем европейское. Это не требует от супружеской пары озлоблять свою жизнь, если они больше не хотят оставаться вместе. Соединенные Штаты имеют самый либеральный закон о разводе из всех западных стран, и обладали им ещё до того, как Советский Союз установил новый рекорд. Из сорока восьми федеральных штатов все, кроме трех, признают «жестокость» основанием для развода. Это не значит, что муж должен бить свою жену, или она бросать ему в глаза купорос, прежде чем американский судья вынесет решение о разводе. «Психическая» жестокость также признается преступлением, делающим брак невозможным. Если муж кинозвезды проявляет слишком много или слишком мало интереса к ее успехам, это можно считать достаточным основанием для развода.

Не все государства, это правда, так слабы. Самый строгий закон о разводе — это закон Нью-Йорка, который находится ближе всего к Европе и поэтому имеет самое большое наследие европейских предрассудков. В штате Нью-Йорк супружеская неверность является единственным основанием для развода. Если супружеская пара не совершила прелюбодеяния и все же хочет расторгнуть свой брак, они должны хотя бы притвориться, что совершили прелюбодеяние; многие агентства помогут им сделать это. Если, однако, у них есть деньги и время, им не нужно прибегать к этому pons asinorum[184]; им нужно только изменить свое место жительства на короткий период.

В 1920-е годы это было обычным делом для зажиточных американцев, которые очень спешили на свои разводы на Юкатан на юге Мексики. Практикующие юристы позволили им освободиться от ига брака, даже не высаживаясь с корабля. Когда американские власти изъяли признание из этой мексиканской экспресс-процедуры, эта важная отрасль промышленности, как и другие, утвердилась на федеральной территории. Маленький штат Невада, расположенный на Западе Скалистых гор, воспользовался запутанной ситуацией и гостеприимно открыл свои двери для тех, кто со всех сторон стремились развестись. Соединенные Штаты нуждались в помощи. Шести недель проживания в штате Невада было вполне достаточно, чтобы получить развод там, в то время как большинство других штатов требуют проживания от одного до двух лет.

Это оказалось блестящей идеей. Привлекательный маленький горный курорт Рено вскоре стал центром разводов для всей Америки. Его первенство недавно было оспорено соседним и ещё более элегантным городом Лас-Вегасом, но промышленность настолько процветает, что, безусловно, достаточно клиентов для обоих. Человек едет в Рино или Лас-Вегас, как будто подлечиться на водопое; через шесть недель он избавляется от своей болезни и может начать новую жизнь. Для этого, опять же, Невада предлагает лучшие условия. Там нет необходимости даже сдавать анализ крови перед женитьбой, как того требует большинство американских штатов. Невада обладает не только самыми известными разводными фабриками мира, но и брачным рынком самого первого порядка. В 1953 году там было заключено 52.000 браков, в то время как во всем штате насчитывалось всего 6.000 одиноких женщин брачного возраста. Естественно, была значительная неблагоприятная критика индустрии разводов в Неваде, и какое-то время казалось, что Рено разделит судьбу Юкатана. Однако в 1942 году Верховный суд признал законность закона о разводе в Неваде.

Это решение имело большое значение, особенно для упорядоченной сексуальной жизни Голливуда, жители которого являются одними из постоянных посетителей Невады. В то время как ведущие деятели киномира, таким образом, являются опытными экспертами по разводам в своей частной жизни, они не могут использовать свои знания на экране, поскольку де-факто продюсеру запрещено рассматривать тему развода. В театре и литературе Соединенных Штатов проблема развода также занимает гораздо более низкое место, чем та, которую она занимает в реальной жизни. Парадоксально, но слово «развод» является табу — в ведущей бракоразводной стране западного мира.

Опасение того, что публичное обсуждение вопроса о разводе может стимулировать интерес к нему и еще больше подорвать прочность брака, сказывается даже на статистике. Соединенные Штаты — страна с лучшей финансово-экономической статистикой, самыми передовыми методами расследования для выявления фактов самых сложных социальных явлений, самых тайных эмоций и самых интимных процессов секса — не знают, сколько браков ежегодно распадается в пределах ее границ. Вашингтон, во всяком случае, утверждает, что не знает, поскольку не все федеральные Штаты публикуют регулярную статистику разводов и некоторые из самых важных вопросов не имеют цифр по этому вопросу. Поэтому оценки для всей страны весьма расплывчаты и противоречивы.

По официальным оценкам 224 общее число разводов с 1949 года составляло примерно 400 000 в год, после послевоенного пика, который достиг 610 000. В Северной Америке, как и везде, было исключительно много браков и разводов в первые годы после войны; потерпевшие кораблекрушение браки были ликвидированы, а новые заключались чрезвычайно быстро возвращающимися солдатами. Однако после окончания войны соотношение между браками и разводами оставалось приблизительно постоянным и составляло примерно 4: 1. В 1930 году это было 6:1, в 1910 году только 12: 1, а в 1890 году фактически 18: 1. Таким образом, очень сильный и непрерывный рост числа разводов не подлежит сомнению.

Трудно сказать, сколько браков заканчивается разводом, поскольку если за один год происходит в четыре раза больше браков, чем разводов, это не обязательно означает, что каждый четвертый брак распадается. Некоторые из расторгнутых сегодня браков были заключены много лет назад. Но даже если взять за основу расчета браки, заключенные за последние десять лет, то пропорция все равно примерно 4:1.

Искусство добычи золота

Таким образом, жизнь в Америке все больше приближается к состоянию, которое можно охарактеризовать как состояние последовательной полигамии. Брак заключается на всю жизнь, но государство признает право на отзыв если возникают трудности. В переходный период от первого ко второму браку или от второго к третьему часто возникает двоеженство, при котором муж или жена вступают в сексуальные отношения со своим будущим партнером до развода с предшественником. Это, по-видимому, единственное объяснение относительно большого количества случаев супружеской неверности, зафиксированных Кинси.

Рост числа разводов не является специфически американским явлением. Развод находится на высоком уровне и в Европе. В Англии, где число разводов было очень низким до 1939 года, после войны оно увеличилось более чем в четыре раза; в некоторых других странах оно удвоилось.[185] Однако существует существенная разница в экономическом положении. В Европе развод редко экономически выгоден для женщины. В Америке алименты, установленные судами, или суммы, согласованные между сторонами без юридического вмешательства, настолько высоки, что оставляют разведенную женщину экономически независимой, а иногда и очень состоятельной.

Таким образом, развод перестал быть угрозой для жены, как это было во времена старого отказа, когда она в лучшем случае могла взять из брака то, что она принесла в него, и стал инструментом безопасности и даже источником средств к существованию. Выйти замуж за богатого человека и быстро развестись с ним стало карьерой, и многие специалисты практикуют это искусство с настоящей виртуозностью. Это сексуальная форма «золотоискательства», которая стала настолько модной в 1920-е годы, в период великого расцвета, что получила особое название. «Золотоискатели» не всегда шли на брак. Угрозы небольшого скандала часто хватало, чтобы вымогать сумму, которая заменяла обручальное кольцо. Однако по мере того, как развод становился все легче, брак, за которым следовал развод, оказывался в целом более выгодным курсом.

Эти кратковременные браки можно сравнить со связями женщин полусвета XIX века, чьи связи с богатыми мужчинами также обычно продолжались в течение нескольких лет и, хронологически, составляли своего рода последовательную полигамию. Однако это не совсем одно и то же. Ибо «золотоискатель», который заключает брак с богатым человеком, тем самым приобретает положение в обществе, которое остается навсегда отрицаемым для полусвета. Если она не совершит какой-то необычайной оплошности, она остается членом общества от своего брака и сохраняет этот статус даже после развода. Таким образом, материально успешно разведенная женщина скорее соответствует богатой вдове прежних времен.

Для полноты картины следует отметить, что сексуальное золотоискательство на самом высоком уровне не является исключительно женской профессией в Америке; карибские дипломаты, кавказские принцы и знаменитости в других сферах практикуют ее с успехом. В некоторых кругах высших десяти тысяч особенное честолюбие богатых женщин, по-видимому, состоит в том, что они уже некоторое время замужем за одним из этих джентльменов — стремление к титулу уже не является главным мотивом, как это было в начале нашего века. Есть некоторые теннисные или другие чемпионы, которые женились последовательно четыре или пять из самых желанных долларовых принцесс.

Сексуальный принцип брака

Сексуальный принцип брака важен, поскольку экономические факторы могут быть в увеличении разводов, во многих случаях они пока не играют никакой роли, или только второстепенную. Кинси попытался установить, каковы были чисто сексуальные причины, которые часто приводили к отчуждению между супругами даже в первые годы их супружеской жизни и, наконец, к разводу. Проблема не нова: она была исчерпывающе обсуждена в предыдущем поколении, при появлении широко читаемой книги Вандевельде «Идеальный брак». Кинси, как и Вандевельде, приходит к выводу, что супружеским парам часто не хватает самых примитивных физиологических и анатомических знаний, это невежество портит половой акт, особенно для женщины. Многие женщины достигали оргазма легче онанизмом или даже гомосексуальными практиками, чем нормальным коитусом гомосексуалистов.

Это свидетельство Кинси было равносильно тому, чтобы дать американским женщинам особое свидетельство, в форме оправдания от упрека в фригидности, часто выдвигаемого против них. Кинси считает, что только 10 % американских женщин действительно фригидны, то есть неспособны к оргазму. Другие, очень частые случаи очевидной фригидности происходят из-за неподготовленности со стороны женщины или неуклюжести и эгоизма со стороны мужчины. этот тезис Кинси, однако, был особенно резко оспорен американскими критиками его докладов; и наблюдения европейских гинекологов и психиатров также не подтверждают этого. Многие специалисты считают, что 60 процентов всех женщин более или менее фригидные, и с неохотой подчиняются половому акту, либо для того, чтобы иметь детей, либо для того, чтобы помешать своим мужьям искать удовлетворения вне брачного ложа.

Кинси рассматривает добрачный половой акт как средство полового отбора и сексуальной подготовки. Но для него наверняка были бы предпочтительны более несчастливые браки и разводы. Женщины, имевшие сексуальный опыт до брака, ни в коем случае не являются худшими женами, менее привязанными к своим детям и мужьям. Ни один брачный рынок, как бы хорошо он ни был организован, ни один консультационный центр, ни один национальный брачный совет (какой сейчас существует в Англии) не могут заменить брачный опыт. Знание — это сила. В древнюю брачную ночь только этот человек обладал знанием, каким бы мутным ни был источник, из которого он его пил. Сегодня половина всех американских женщин, и по крайней мере две трети всех европейских,[186] были лишены девственности до брака. Брачная ночь потеряла свою таинственность для обеих сторон. Другие, кроме романтиков, могут сожалеть об этом, но это, несомненно, имеет свою хорошую сторону. Страх перед неизвестным, запреты, сосредоточенные вокруг «дефлорации по приказу», которые часто приводили к физическим расстройствам (вагинизм), исчезли; женщины, вступающие в брак со знанием за ними, являются партнерами с самого начала, сексуальными, как иначе, а не подданными. То, что было реализовано здесь, является частью эмансипации женщин, и не в последнюю очередь важной частью.

С распространением добрачных отношений брак все больше и больше утрачивал монопольное положение, которое было предназначено для него государством. Хотя изменение с начала века выглядит поразительным, особенно в англосаксонских странах, его масштабы не следует переоценивать. Сам факт того, что незаконнорожденные дети составляли 10 % от всех рождений в большинстве стран и 20 % — в некоторых, а также то, что значительная часть первых детей от всех браков была зачата до брака, доказывает, что сохранение девственности до брака часто было не более чем благочестивым стремлением.

Законодательство и отправление правосудия уже давно учитывают этот факт. Принцип, принятый в античности и Средневековье, что брак недействителен, если брачная ночь показала невесту, которая была лишена девственности ранее, была отброшен почти везде. Даже если невеста или ее родственники уверяют жениха, что он получает в жены чистую девственницу, а это оказывается не так, разочарованный муж больше не может отправить свою невесту обратно к тестю. Он должен принять тот факт, что его одурачили, и извлечь из этого максимум пользы. В Америке только штат Мэриленд признает нецеломудрие женщины до брака в качестве основания для развода.

Другое дело, если женщина уже беременна от другого мужчины, когда она выходит замуж, и ее муж не знает об этом. Ряд государств Союза и ряд европейских стран рассматривают это как серьезное мошенничество, которое оправдывает расторжение или расторжение брака. Однако не везде муж защищен от того, чтобы его жена откладывала яйца кукушки в его гнездо. Французский Гражданский кодекс и по сей день содержит высмеянное предложение: L'enfant conçu pendant le mariage a pour pére le mari ("отец ребенка, зачатого в браке, является мужем"). Если супружеская неверность печально известна, муж хочет отказаться от отцовства, необходима специальная процедура: развод сам по себе не освобождает его. В большинстве стран жена лучше защищена от того, чтобы муж не приносил фрукты из других садов. Многие страны объявляют незаконным усыновление внебрачных детей мужа, даже с согласия жены.

По всем этим пунктам правовая позиция варьируется от страны к стране. Нет вопроса, по которому существует так много расхождений во мнениях, как о том, как сохранить моногамность людей. Только по одному пункту все законы сегодня согласованы: что брак — это половое партнерство, а не институт размножения. Размножение желательно, но не является условием, тогда как половое сожительство является обязанностью супруга. Муж или жена, отказывающиеся или физически неспособные выполнить эту обязанность, дают своему партнеру право оспаривать законность брака или настаивать на разводе. Вопрос о том, приведет ли сексуальный союз к проблеме, остается на усмотрение судьбы или воли сторон. В любом случае бездетность не дает ни одной из сторон права на расторжение брака.

Сексуальный характер брака, вероятно, наиболее остро выражен в английском праве. Брак становится определенно действительным только после того, как он был физически осуществлен половым актом между партнерами. Если какой-либо из партнеров отказывается это делать, или если муж импотент, он может быть аннулирован. Однако он считается завершенным, если половой акт был совершен с использованием методов контрацепции и, следовательно, без намерения произвести детей. Решение Палаты лордов в 1947 году прямо подтвердило это.

Прошли столетия, прежде чем сексуальный принцип окончательно возобладал в законе над репродуктивным принципом. Князья, чьи браки оказались бесплодными, снова и снова заставляли Рим аннулировать их браки по каноническому праву, и когда развод был узаконен в протестантских странах, вопрос снова встал среди простолюдинов. Разве не унижаем мы брак, превратив его в простое сексуальное партнерство, не задумываясь о том, действительно ли он служит воспроизводству или нет? Почему мужчины и женщины, искренне желающие иметь детей, не могут этого сделать, будучи насильственно удерживаемыми вместе, когда годы брака показали, что ни один ребенок не может родиться от их союза? Не лучше ли дать им возможность иметь детей в другом браке?

Подобные возражения против сексуального принципа в браке выдвигались и в наше время. Английский философ Бертран Рассел предположил, что брак не должен быть юридически обязательным до первой беременности жены. Рассел действительно допускал бы и вторую форму брака: товарищеский брак для лиц, не желающих или не способных иметь детей. Аналогичное предложение высказал и американский судья Линдси Уайлдер. Он предложил, чтобы преднамеренно бездетные браки по совместительству были расторгнуты по желанию обеих сторон, никаких дополнительных оснований для развода не требовалось и никаких алиментов не выплачивалось. Эти предложения вызвали такое возмущение в Америке, что Линдси был уволен с должности магистрата в суде по делам несовершеннолетних. Рассел тоже был вынужден отказаться от своей кафедры философии в Нью-Йорке.

Во Франции радикальная реформа брачного права обсуждалась ещё до Первой мировой войны. Представители радикалов, писатели Поль и Виктор Маргерит и Леон Блюм были в первую очередь озабочены тем, чтобы сломать жесткий барьер между законным браком и социально запрещенными свободными любовными союзами. Книга Леона Блюма о браке стала красной тряпкой для консервативных моралистов, и худшее ожидалось от этих «подрывных» людей. Но когда тридцать лет спустя Блюм стал премьер-министром, его руки были так заняты инфляцией и банковской реформой, что у него не осталось времени на реформирование закона о сексе. В целом эти различные попытки приблизить правовые формы, регулирующие половую жизнь, в реальности редко выходили за рамки бумаги. Оказалось, что проще игнорировать старые таблицы закона, чем менять их. Возросшее пристрастие женщин к добрачным половым отношениям и растущая мода на ранние браки в буржуазных кругах, особенно среди студентов, несколько сократили возможности для профессиональной и почти профессиональной проституции, но не до такой степени, чтобы устранить эту проблему. Её самая верная клиентура всегда состояла из пожилых женатых мужчин, а не из сексуально голодных новичков.

Для защиты женской чести от клейма организованной проституции, а также для защиты самих проституток от эксплуатации Франция и Бельгия после войны законодательно отменили публичные дома, что, по сути, не положило конец практике выставления женщин на продажу в ярко освещенных витринах, как и любых товаров, на специальных улицах Антверпена, Гамбурга и других морских портов. В Японии также было принято решение о закрытии домов дурной славы в 1956 году, но двухлетняя отсрочка позволила гейшам найти другую работу. Коммунистический Китай, следуя примеру России, принял более радикальные методы и создал специальные институты реформ для проституток — систему, уже распространенную в Средние века. Во Франции миссионеры пытались приучить проституток к другой жизни, помещая их в семьи;[187] но и в этой области не произошло никаких важных изменений в законодательстве.

Искусственное осеменение

Только с физиологической стороны возникла проблема от которой даже старый сексуальный закон не может просто уклониться: от искусственного оплодотворения. На протяжении тысячелетий все брачные законы основывались на предположении, что половой акт необходим для воспроизводства человеческого рода. Однако в течение нескольких десятилетий было известно, что это предположение не является научно верным — женщина может зачать, выносить и родить совершенно нормального ребенка так же легко, если она получила мужскую сперму в виде инъекции, сделанной врачом. Для оплодотворения яйцеклетки не нужны ни объятия двух человеческих существ, ни взаимный контакт гениталий, ни сексуальное возбуждение. Это печально, но верно; природа не так романтична, как до сих пор предполагали поэты — и не только они. Даже не обязательно, чтобы мужчина, дающий сперму, напрягал свое сексуальное воображение. Для дальнейшего развития событий совершенно безразлично, удерживалось ли семя в контрацептиве во время полового акта, было ли оно получено в результате онанизма, или же несколько капель были взяты у мужчины чисто механическим способом, массируя простату.

Техника инъекции тоже проста. Одним из требований является строгая чистота. Врач, проводящий операцию, может ограничиться введением спермы во влагалище, как при половом акте, или, если он достаточно практикуется, он может ввести сперму непосредственно в матку через наружное отверстие матки.

В Америке, которая имеет наибольший опыт в этой области, обычно требуется пятьдесят инъекций, которые обычно делаются в критический период между двумя менструациями, когда вероятность зачатия является наибольшей. Операция, конечно, приостанавливается, как только менструация прекращается, или если химические тесты показывают, что беременность началась; в противном случае инъекции повторяются в следующем месяце. Примерно в 25 процентах всех случаев зачатие происходит после самой первой инъекции. Поэтому результаты более благоприятны, чем при естественном совокуплении. Это согласуется с результатами, полученными при искусственном осеменении животных.

Вот вам и физиологическая часть. Однако это лишь один аспект проблемы. Не менее важным является вопрос о том, при каких обстоятельствах женщина должна прибегнуть к этому методу и, прежде всего, кто должен быть донором спермы. Понятно, что в большинстве случаев к искусственному оплодотворению прибегают только женщины, которые не могут добиться зачатия естественным путем. Часто женщина может быть физически неспособна к половому акту, но способна к зачатию. В таких случаях муж будет предоставлять сперму, как в случаях, когда муж и жена разделены в течение длительного периода, но хотят иметь ребенка. Такая ситуация часто возникает во время войны; во время Второй мировой войны многие солдаты американской армии посылали свою сперму по воздуху, чтобы ввести ее своим женам.

В мирное время такое оплодотворение на большие расстояния редко бывает необходимым. Типичный случай, скорее, когда брак был бесплодным из-за бесплодия мужа, но обе стороны хотят ребенка, и жена, в частности, настаивает на одном. Бесплодие не обязательно делает мужа неспособным к половому акту. В любом случае, единственным решением в таком случае является «гетеросеменация», при которой другой мужчина жертвует сперму, а женщина позволяет ей быть введенной в ее тело без физического контакта с незнакомым мужчиной и с согласия ее мужа.

Американские врачи уже разработали определенные правила, определяющие, какие мужчины могут быть использованы в качестве доноров спермы. Выбор, естественно, падает на тех, кто физически и психически здоров, морально безупречен и свободен от какой-либо наследственной порчи: если это возможно, мужчины, которые уже произвели здоровое потомство. Для большей безопасности их не берут слишком молодыми; если возможно, не моложе тридцати пяти лет. Слишком мало ещё известно о законах наследственности, чтобы гарантировать абсолютную безопасность отбора, но риск в любом случае не больше, чем тот, которым неизбежно подвергается любая женщина при выборе мужа.

Но даже справка врача о том, что все условия для успешного искусственного оплодотворения выполнены, на этом дело не заканчивается. Католическая Церковь уже несколько раз занималась этой проблемой: Пий XI в энциклике в 1930 году, Пий XII в 1949 году и в мае 1956 года на международном конгрессе по плодородию и бесплодию. Особенно по последнему случаю Папа Римский самым решительным образом осудил искусственное оплодотворение людей, даже если это происходит с семенем мужа. Брачный договор не дает женатым людям права иметь ребенка, а только на «естественные действия», способные и рассчитанные на рождение нового живого существа. Церковь приравнивает гетероосеменение с прелюбодеянием. Некоторые мирские власти придерживаются того же мнения. Согласие мужа не имеет решающего значения для определения факта супружеской измены. Этот вопрос является особенно деликатным в Америке, где большинство государств рассматривают супружескую измену как уголовное преступление, наказуемое тюремным заключением.

Тем не менее, гетероосеменение было проведено в тысячах случаев и всё ещё растет как в Америке, так и в Европе. Как правило, выбор донора оставляется врачу, муж и жена, не знают и не желают знать, кто является отцом их ребенка. Донор также не знает, кто получил его сперму. Это новая форма анонимного отцовства, которая, если какая-либо утечка произошла, может привести к сложным правовым вопросам, а также к эмоциональным привязанностям и конфликтам. Многие пары, однако, принимают эти недостатки и риски, потому что они говорят, что ребенок, зачатый с их знанием и их волей, всё ещё ближе к ним, чем приемный ребенок, которого они, вероятно, взяли бы в противном случае.

Избыток женщин

Искусственное оплодотворение — это решение, которое не затрагивает только бездетные пары. Оно может также понравиться вдовам и незамужним женщинам, которые хотят ребенка, но не могут найти подходящего мужа. Анонимное оплодотворение без полового акта может, в частности, быть выходом для старых дев, приближающихся к климактерическому периоду без перспективы вступления в брак и неохотно подчиняющихся физически любому мужчине. Многие серьезные психические расстройства могут быть предотвращены таким образом.

Проблема бездетной стареющей женщины стоит тем острее, что на Западе (в Индии по-прежнему наблюдается обратное) женщин больше, чем мужчин. В Германии разница особенно велика: в Федеративной Республике Германии женское население в 1955 году составляло три миллиона человек, или 12 процентов. больше, чем мужчин. В Британии избыток женщин составляет два миллиона. Эта диспропорция лишь отчасти обусловлена военными потерями. Избыток женщин неуклонно растет даже в странах, которые не понесли потерь мужчин во время войны, или только относительно незначительные. Причина в том, что, хотя мальчиков рождается больше, чем девочек (средний показатель составляет 104: 100), женщины в среднем живут дольше.

В Соединенных Штатах ежегодно рождается на 100 000 мальчиков больше, чем девочек, но число смертей мужчин превышает число смертей женщин на 200 000. Таким образом, прирост женского населения превышает прирост мужского примерно на 100 000 человек в год. Вполне вероятно, что это развитие не будет продолжаться вечно, или Соединенные Штаты постепенно станут страной женщин, а мужчин станет так мало, что придется вернуться к многоженству мормонов или ввести обязательное искусственное оплодотворение, чтобы сохранить поголовье от вымирания. Но это уже зашло так далеко, что если в 1954 году избыток женщин в общей численности населения составлял всего один миллион, то в возрастных группах 18+ он составлял 2,5 миллиона.

Таким образом, дефицит мужчин уже ощущается во всех сферах, и это может быть одной из главных причин значительного увеличения внебрачной сексуальной активности женщин. Для женщин, которые получают мужей поздно, половой акт в ранней жизни является добрачным, но для миллионов других он остается единственным способом избежать сексуального одиночества. Рост числа разводов можно также отчасти объяснить избытком женщин; предложение женщин настолько велико, что мужья чаще меняют жен. Разведенные жены имеют гораздо меньше шансов снова выйти замуж; в Соединенных Штатах число разведенных и не вступивших в повторный брак женщин составляет 30 процентов, что больше, чем число мужчин, находящихся в таком же положении.

Можно сколько угодно изворачиваться и переворачивать эту проблему, но моногамный брак может работать только там, где число мужчин и женщин брачного возраста примерно равно. Как только мы получаем избыток женщин в размере 10 % или более, как это имеет место сегодня во многих странах, тенденция к полигамии неизбежно усиливается; и поскольку большинство женщин слишком горды, чтобы довольствоваться положением второй жены, если только для этого не требуется существенное материальное вознаграждение, многоженство переходит в распущенность. Мы не будем утверждать, что демографическое положение является единственной или даже главной причиной этой тенденции, но оно, безусловно, способствовало ей.

Половой инстинкт и размножение

Половой инстинкт и репродуктивный инстинкт являются двумя движущими силами сексуальной жизни, но их взаимное взаимодействие гораздо сложнее, чем предполагалось ранее. Ни один из них не является постоянным или незатронутым влиянием моральных норм, религии, экономических обстоятельств, государственной власти, вкуса к красоте, спорта, любви к приключениям или стремления к самоутверждению. В определенных пределах репродуктивный инстинкт легче регулировать, стимулировать или подавлять, чем сексуальный инстинкт. Именно в последние десятилетия было показано, что относительно легко поднять рождаемость на 20, 30 или даже 50 процентов. Никакого принуждения не требуется; процветание, как в Америке, или предоставление обширных материальных преимуществ для больших семей, как во Франции, имеют тот же эффект. Быстрые успехи в этой области возможны сегодня, поскольку перемещение населения смягчается широко практикуемым ограничением рождаемости. То, что мы называем повышением рождаемости, есть только снижение контроля над рождаемостью; оно не имеет ничего общего с сексуальным инстинктом.

Если бы было желательно в полной мере использовать репродуктивный потенциал женщин — а репродуктивный потенциал мужчин практически неограничен, — то число рождений можно было бы увеличить не только на 20 или 30 процентов, но на 300 процентов, а то и больше. Однако это привело бы к значительному снижению уровня жизни и к полной революции в общественной и частной жизни. Женщина опустилась бы до зоологического уровня самки животного, занятой исключительно размножением. Никто этого не хочет. Разница лишь в том, что одни люди говорят это, в то время как другие уклоняются от признания этого и цепляются за фикцию, что половой инстинкт существует только для обеспечения размножения.

Однако не может быть ни малейшего сомнения в том, что половой инстинкт в человечестве является независимым инстинктом, который только благодаря техническому развитию становится все более независимым от репродуктивного инстинкта.

Использование методов контрацепции и искусственного оплодотворения уже сегодня позволило бы полностью разделить их; люди могли бы иметь все половые сношения, которые они хотели, не получая детей, и иметь столько детей, сколько они хотели бы без полового сношения. Генеративный акт может быть полностью отделен от полового акта.

Маловероятно, что это полное разделение будет осуществлено в ближайшем будущем; но тенденция уже движется от подчинения к координации двух инстинктов. Веками сексуальная жизнь протекала в кошмаре, что ночь любви может привести к нежеланному ребенку, и репродуктивный инстинкт жил в постоянном страхе разочарования или предательства через сексуальный инстинкт партнера в браке. Если постепенно удастся развеять эти страхи, то это, конечно, не будет поводом для сожаления. Тем легче будет держать половой инстинкт и репродуктивный инстинкт в пределах, соответствующих индивидуальным и социальным потребностям, не жертвуя ни тем, ни другим.

Конец

Список использованной литературы

1. N. I. Berrill, Vie sexuelle des animaux et desplantes. French translation of Sex and the Nature of Things (Paris 1954), p. 254.

2. N. Tinbergen, The Origin and Evolution of Courtship and Threat Display in Evolution as a Process, edited by Julian Huxley, A. C. Hardy and E. B. Ford (London 1954), pp. 235ff.

3. E. Piette, ‘La station de Brassempouy et les statuettes humaines de la periode glyptique’, L’Anthropologie, VI (1895).

4. J. Szombathy, ‘Die Aurignacschichten im Loss vonWillendorf’. Korrespon — denzblatt der Deutschen Gesellschaft fur Anthropologie, Ethnographie und Vorgeschichte. XlJahrgang, No. 9/12 Sept. — Dee. 1909.

5. Marcellin Boule et Henry V. Vallois,Les Hommesfossiles (4th ed., Paris 1952), pp. 337–338.

6. Salomon Reinach, ‘L’art et la magie’, L’Anthropologie (1903).

7. J. G. Frazer, The Golden Bough (London 1923–1927).

8. C. F. C. Hawkes, The Prehistoric Foundation of Europe to the Mycenean Age (London 1940), p. 39.

9. George Goury, Origine et Evolution de VHomme, Vol. I, £poque Paleolithique (2nd ed., Paris 1948), p. 277.

10. I. F. Lafitau, Mceurs des sauvages americains, comparees avec les mceurs des premiers temps (1724).

11. L. H. Morgan, The League of the Iroquois (Rochester 1851).

12. L. H. Morgan, Ancient Society (1877; 2nd ed., Chicago 1910).

13. Friedrich Engels, Der Ursprung der Familie, des Privateigentums und des Staates (Zurich 1884).

14. August Bebel, Die Frau in der Vergangenheit, Gegenwart und Zukunft (Zurich 1883). Die Frau und der Sozialismus (25th ed., Stuttgart 1895).

15. E. A. Westermarck, History of Human Marriage (London 1891), pp. 61ff.

16. Georgene H. Seward, Sex and the Social Order (Penguin Books, 1954), p. 80.

17. B. Malinowski, ‘Kinship’, Man (London 1930), p. 21.

18. Histoire generate des Civilisations, ed. Maurice Crouzet, Vol. 1, Andre Aymard and Jeannine Auboyer, L’Orient et la Grice antique (Paris 1953), p. 581.

19. A. Moret, Le Nil et la Civilisation Egyptienne (Paris 1926), p. 329.

20. W. M. Flinders Petrie, Social Life in Ancient Egypt (London 1923), p. 319.

21. Adolf Erman, Die Literatur der Aegypter (Leipzig 1923), pp. 303fF.

22. L. Delaporte, La Mesopotamie. Les Civilisations babylonienne et assyrienne (Paris 1925), p. 95.

23. Herodotus, Histories, I, 199.

24. I. Plessis, Etude sur les textes concernant Ishtar — Astarte (Paris 1921), p. 250.

25. A. Parrot, La tour de Babel (Neuchatel 1953).

26. Sir Frederick Kenyon, The Bible and Archaeology (London 1940), pp. I22ff.

27. Genesis 38: 8 — 10.

28. Leviticus 18 and 20.

29. Adolphe Lods, Israel des origines au milieu du VIII siecle (Paris 1932), p. 227.

30. Time (New York, 5 April 1954), p. 96.

31. Atharva Veda, 18, 3, 1.

32. R. W. Frazer, ‘Sati’ in Encyclopaedia of Religion and Ethics (London 1920), Vol. XI, p. 207.

33. P. Masson — Oursel, H. de Willman — Grabowska,Philipp Stem, Vlnde antique et la civilisation indienne (Paris 1933), p. 84. Edward Thompson, Suttee (London 1928).

34. C. R. Majumdar, H. C. Raychandhuri, Kalinkar Datta, An Advanced History of India, Part I: Ancient India (London 1949), p. 197.

35. M. RostovtzefF, History of the Ancient World (Oxford 1927), Vol. 1, p. 287.

36. George Thompson, Studies in Ancient Greek Society. The Prehistoric Aegean (London 1948).

37. Homer, Odyssey, XI, 489. Hesiod, Works and Days, 376, 405.

38. Gustave Glotz, Histoire grecque (Paris 1938), Vol. I, p. 368.

39. L. Beauchet, Histoire du droit prive de la republique athenienne (Paris 1897), Vol. I, pp. 398fF., Vol. Ill, pp. 465#.

39a. Ugo Enrico Paoli, Die Frau im alten Hellas (Bern 1955), p. 73.

39b. Sir Arthur Pickard — Cambridge, The Dramatic Festivals of Athens (Oxford 1953), PP — 268–270.

40. Plato, Republic, Book V.

41. Plato, Laws, Book VIII.

42. Aristotle, Natural History, IX, 1. Politics, I, 2.

43. Erik Nordenskiold, The History of Biology (New York 1928), pp. 41–43.

44. Plutarch, Pericles, 24.

45. O. Navarra, ‘Meretrices’ in the Dictionnaire des Antiquites grecques et romaines, ed. Ch. Daremberg and Edm. Saglio (Paris 1904), Vol. Ill, pp. 1823–1938.

46. Strabo, VIII, 6, 20.

47. Plato, Symposium, XVI.

48. Ulrich von Wilamowitz — Moellendorf, Platon (Berlin 1919), Vol. I, 44, Werner Jaeger, Paideia (New York 1945), Vol. Ill: The Conflict of Cultural Ideals in the Age of Plato.

49. Hans Neumann, Sittenspiegel (Salzburg 1952), p. 57.

50. Cicero, De Inventione, I, 24, 55.

51. Ettore Pais, Histoire romaine des origines a Vachevement de la conquete (Paris, 1940), pp. 86ff.

52. Ludwig Friedlander, Darstellungen am der Sittengeschichte Roms (10th Ed., Leipzig 1921–1926), Vol. I, pp. 267ft.

53. Plutarch, Cato min.t 25.

54. Justinian, Institutions, de adoptione I, Tit. XI, para. 9.

55. Publius Ovidius Naso, Amores, 4th Elegy.

56. Martin Schanz, Geschichte der romischen Literatur (4th ed., Miinchen 1935), 2nd part, pp. 207.

57. Oscar Forel, Vaccord des sexes (Paris 1953), p. 274.

58. Tacitus, Annales, XV, 44.

59. Marcel Simon, Les premiers chritiens (Paris 1952), p. 19.

60. St. Matthew 19: 3 — 12.

61. Mischna, Gittin, IX, 10.

62. Ettore Pais, Histoire Romaine, p. 81. — Pauly’s Real — Enzyklopadie der classis — chen Alter tumswissenschajt, Art. ‘Matrimonium’ (Stuttgart 1930), 28th half vol., pp. 2270, 2271.

63. St. Mark 10:11.

64. St. Luke 16:1.

65. I Corinthians 7:10, 11.

66. Declaration by the Archbishop of Canterbury, 11 December 1954.

67. James Hastings, A Dictionary of the Bible, Art. Marriage 9 (Edinburgh 1900), Vol. III, pp. 292E

68. Ephesians, 5: 22–24.

69. St. Matthew 21:32.

70. Gospel according to St. Luke 7: 37.

71. R. P. Sanson, Marie — Madeleine, celle qui a beaucoup aimi (Paris 1934), pp. 74, 84.

72. I Corinthians 7:1.

73. Adolf von Hamack, Lehrbuch der Dogmengeschichte (5 th ed., Tubingen 1931), Vol. Ill, p. 262.

74. Adolf von Hamack, op. cit., Vol. II, p. 12.

75. Eugene Albertini, VEmpire Romain (Paris 1936), p. 36.

76. Koran, Sura IV, 15.

77. Koran, Sura XXIV, 13.

78. Koran, Sura XXIV, 4.

79. Koran, Sura IV, 34.

80. Koran, Sura VI, 152.

81. Arthur Jeffery, ‘Family Life in Islam’ in The Family: Its Function and Destiny, ed. Ruth Nanda Anshen (New York 1949), p. 48.

82. Mohammed Marmaduke Pickthall, The Meaning of the Glorious Koran (New York 1954), pp. 405–406.

83. Koran, Sura IV, 3.

84. Koran, Sura IV, 171; Sura V, 73.

85. J. Oestrup, ‘Alf laila wa — laila’ in M.Th. Houtsma and others, Encyclopidie de VIslam (Leiden — Paris 1913) Vol. I, pp. 255–259.

86. Les mille et une nuits, contes arabes, 12 vols. (Paris 1704–1717).

87. Der duftende Garten des Scheich Netzaui: Neuman, Sittenspiegel (Salzburg, 1952). p — 30.

88. I Timothy 3: 1–5.

89. Abelard und Heloise, Briefwechsel (Leipzig, n.d.), p. 78.

90. ibid., p. 100.

91. ibid., p. 118.

92. Oscar Forel, L’Accord des Sexes (Paris 1953) pp. 87–88.

93. O. Cartellieri, La Cour des dues de Bourgogne (Paris 1946).

94. Henry Charles Lea, History of the Inquisition of the Middle Ages (New York 1888), Vol. Ill, pp. 492–549. — W. G. Soldan and U. Heppo, Geschichte der Hexenprozesse (3rd ed., Stuttgart 1912), 2 vols.

95. Heinrich Edw. Jacob, SechtausendJahre Brot (Hamburg 1954), p. 152.

96. Augustin Fleche, L’Europe Occidentale de 888 a 1125 (Paris 1930), p. 649.

97. Joseph Bedier, Alfred Jeauroy and F. Picaret, ‘Histoire des Lettres’ in G. Hanotaux’, Histoire de la Nation Frangaise, Vol. XII (Paris 1952), p. 136.

98. Marcelin Defoumeaux, La vie quotidienne au temps de Jeanne d'Arc (Paris 1952), p. 136.

99. Robert BrifFault, The Mothers (London 1927), Vol. HI, p. 216.

100. George F. Fort, History of Medical Economy during the Middle Ages (1883), pp. 336–347. — Victor Robinson, The Story of Medicine (New York 1943), pp. 213–215.

101. Le Livre du chevalier de la Tour Landry pour V enseignement de ses files (late fourteenth century, reissued by A. Montaignon, Paris 1854).

102. P. G. Dublin, La vie de VAretin (Paris 1937), p. 46.

103. Ulrich Thieme and Fred P. Willis, Allgemeines Lexikon der bildenden Kunstler (Leipzig 1921), Vol. XTV, pp. 215–219.

104. Les Sonnets luxurieux de Me. Pierre Aretin traduits en frangais et illustres d'apres les compositions de Jules Romain (Paris 1947).

105. Vesalius, De humani corporis fabrica libri septem (Basle 1543).

106. Manni, Istoria del Decamerone (Florence 1742).

107. Arturo Castiglione, Storia della Medicina (Verona 1948), Vol. I, pp. 396–397’

108. Ivan Bloch, Der Ursprung der Syphilis (Jena 1911).

109. Karl SudhofF, Der Ursprung der Syphilis (Leipzig 1913).

110. Earliest Printed Literature on Syphilis, ed. Karl SudhofF. Monumenta medica, Vol. HI (Florence 1925).

111. Victor Robinson, The Story of Medicine (New York 1943), p. 274.

112. Ovid, Metamorphoses, VI, 145–312.

113. Philipp Melanchthon, Loci communes rerum theologicarum (1521).

114. H. Hauser and A. Renaudet, Les debuts de I’Age moderne (Paris 1946), P — 363.

115. Ernest Lavisse and Alfred Rambaud, Les guerres de Religion (2nd ed., Paris 1905), p. 17.

116. Andr6 Michel, Histoire de VArt (Paris 1913), Vol. V, part 2, pp. 5i3ff.

117. Marcel Brion, Michel — Ange (Paris 1939), p. 324.

118. A. Farinelli, Don Giovanni. Note critiche (Turin 1896).

119. Memoires de Messire Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantome, contenant les vies des dames illustres de Frange de son temps (Leiden 1665).

120. Brantome, Vies des dames galantes. Discours premier sur les dames qui font Vamour et leurs maris corns, ed. Rene — Louis Doyon (Paris n.d.) pp. 157–168.

121. Rene Descartes, Les traites de Vhomme et de la formation du foetus (Amsterdam 1680).

122. Emilie Guyenot, Les sciences de la vie aux XVII. et XVIII. siecles (Paris, 1941), p. 212.

123. Marcello Malpighi, De formatione pulli in ovo (1669).

124. R. de Graaf, De mulierum organis generationi interventibus tractatus novus (1672).

125. Observations D. Anthonii Lewenhoeck de natis e semine genitali animalculis. Royal Society, Philos. Transactions, No. 143 (London 1678).

126. Louis Gallien, La sexualite (Paris 1951), p. 15.

127. Victor Robinson, The Story of Medicine (New York 1943), pp. 307–308.

128. N. Brian Chaninov, Histoire de la Russie (Paris 1948), p. 243.

129. Edmond Rossier, Profits de Reines (Lausanne n.d.) pp. 166–167.

130. Robert Pignarre, Histoire du Theatre (Paris 1946), p. 27.

131. Franz Habock, Die Kastraten und ihre Gesangskunst (Berlin — Leipzig 1927), pp. 481–482.

132. Georg August Griesinger, Biographische Notizen iiber Joseph Haydn (Leipzig 1810; re — issued by Franz Grasberger, Vienna 1954), p. 10.

133. Joseph Gregor, Kulturgeschichte des Balletts (Vienna 1944), p. 201.

134. Memoires completes et authentiques du due de Saint — Simon, ed. M. Chebruel (Paris 1878), Vol. Xni, p. 59.

135. G. Rattray Taylor, Sex in History (London 1953) p. 189.

136. Chronologie de la Regence et du Regne de Louis XV (1718–1765) ou Journal de Barbier, avocat au Parlement de Paris (Paris 1885, 1st series, p. 468.

137. Roland Mousmer et Ernest Labrouse, Le XVIII siecle (Histoire Generate des Civilisations, Paris 1953), pp. 165–166.

138. J. Lucas — Dubreton, Le Don Juan de Venise Casanova (Paris 1955), p. 121.

139. John Langdon — Davies, A Short History of Woman (London 1938), p. 228.

140. Sophocles, Oedipus Tyrannus, 935–936.

141. Victor Margueritte, Jean — Jacques et Vamour (Paris 1926), p. 252.

142. Bulletin de la Societe de Medicine, XIX, 2–3 (Paris, April 1925). Jean Guehenno, Jean Jacques (Paris, 1948), Vol. 1, pp. 249 and 319–322.

143. Pierre de Vaissi&re, Lettres d’ aristocrates. La Revolution racontee par des correspondances privies (Paris 1907), p. 166

144. Jules Bertaut, Les Parisiens sous la Revolution (Paris 1953), pp. 229–230.

145. Jean Robiquet, La vie quotidienne au temps de la Revolution (Paris 1950), p. 75146. August von Kotzebue, Meine Flucht nach Paris im Winter 1790. Ausgewahlte prosaische Schriften (Vienna 1824), Vol. IX.

147. Jules Bertuat, Madame Tallien (Paris 1954), p. 44.

148. Henri D’Almeras, Le Marquis de Sade — I’homme et Vecrivain (Paris 1906), p. 222.

149. Jean Robiquet, La vie quotidienne au temps de Napoleon (Paris 1954), pp. 224–235.

150. Raoul Auemheimer, Mettemich — Staatsmann und Kavalier (Vienna 1947), pp. 154 — 155151. Viktor Bibl, Metternich (4th ed., Leipzig and Vienna 1941), pp. 145–146.

152. Josef Schrank, Die Prostitution in Wien in historischer, administrativer und hygienischer Beziehung (Vienna 1886), Vol. 1, p. 242.

153. D. Melzner, Findlinge (Leipzig 1846).

154. Maurice Paleologue, Talleyrand, Metternich, Chateaubriand (Paris 1925).

155. Johann Peter Eckermann, Gesprdche mit Goethe (2 April 1829).

156. Stendhal, De Vamour (Paris 1822).

157. George Sand, Lelia (Paris 1833), Vol. II, pp. 25–28.

158. Andre Maurois, Lelia ou la vie de George Sand (Paris 1952), p. 176.

159. Hans Ostwald, Kultur — und Sittengeschichte Berlins (2nd ed., Berlin n.d.), p. 197.

160. Heinrich Ed. Jacob, Johann Strauss, Vater und Sohn (Hamburg 1953), p. 25.

161. Ant. J. Gross — HofFinger, Die Schicksale der Frau und die Prostitution (Leipzig, 1847), pp. 136 — 143162. Ostwald, Kultur — und Sittengeschichte Berlins, p. 618.

163. S. E. Turner, A History of Courtesy (London 1954), pp. 164–166.

164. G. Rattray Taylor, Sex in History (London 1953), p. 216.

165. Pisanus Fraxi, Index Librorum Prohibitorum (London 1877).

166. R. S. Reade, Registrum Librorum Eroticorum (London 1936).

167. Simone — Andre Maurois, Miss Howard (Paris 1956).

168. Octave Aubry, Napoleon III (Paris 1929), p. 173.

169. Paul Gueriot, Napoleon III (Paris 1933), Vol. I, p. 200.

170. Gustave Lanson, Histoire de la Litterature frangaise (nth ed., Paris 1909), p. 1070.

171. Alexander Dumas fils, ‘Le Demi — Monde’, preface, in Theatre (Paris 1909), Vol. II, pp. 12–14.

172. Emile de Senne, Madame de Paiva, etude de psychologie et d’histoire (Paris 1911). Frederic Loliee, La Paiva (Paris 1920).

173. Victor Champier, ‘L’Hotel Paiva’. Extrait de la Revue des Arts Dicoratifs (Bordeaux 1902).

174. An Essay on the Principle of Population (London 1798).

175. Thomas Robert Malthus, An Essay on the Principle of Population; or a View of its Past and Present Effects on Human Happiness (London 1803), p. 505.

176. Handworterbuch der Staatswissenschaften (3rd ed., Jena 1908), Vol. Ill, pp. 602–604.

177. Frank H. Hankins, ‘Birth Control’ in Encyclopaedia of the Social Sciences (New York 1948), Vol. I, pp. 559 — 5^5’

178. Charles Knowlton, The Fruits of Philosophy, or the Private Companion of Young Married People (first published anonymously, New York 1832; Boston 1833).

179. E.g., into German as Elemente der Gesellschaftswissenschaft (1872).

180. Francis Galton, Hereditary genius, its law and consequences (1869).

181. Gustav Schmoller, ‘Einige Bemerkungen liber die zunehmende Ver — schuldung des deutschen Grundbesitzes und die Moglichkeit, ilir entge — genzuwirken’. Landwirschaftliche Jahrbilcher (Berlin 1882), Vol. XI, p. 622.

182. Richard Lewinsohn, ‘Die Stellung der deutschen Sozialdemokratie zur Bevolkerungsfrage.’ Jahrhuch fur Gesetzgebung, Verwaltung und Rechtspfiege (Berlin 1922), 46Jahrg., Heft 3/4.

183. Alfred Grotjahn, Soziale Pathologie (Berlin 1923), p. 490.

184. C. Capellmann, Fakultative Sterilitat ohne Verletzung des Sittengesetzes (14th thousand, Aachen 1897).

185. Koenig, ‘Periodes et fertilite’. Revue medicale de la Suisse romande. 42 Jahrg. (1944), No. 2.

186. Anton J. Carlson and Victor Johnson, The Machinery of the Body (4th ed., Chicago 1953), pp. 548–549.

187. London, La solution du probletne de la population et la subsistance (Paris 1842).

188. Weinhold, Von der Vbervdlkerung in Mitteleuropa und deren Folgen auf die Staaten und ihre Zivilisation (Halle 1827), pp. 32ff.

189. Gabriel Fallopius, De morbo gallico liber absolutissimus, Cap. 69: De preservation e carie gallica (1564).

190. Alfred Grotjahn, Geburtenruckgang und Geburtenregelung im Lichte der individuellen und sozialen Hygiene (Berlin 1914).

191. Die Wochen — Presse (Vienna 1955), 10 Jahrg., No. 35ff. There are a number of other versions of the affair.

192. R. von KrafFt — Ebing, Psychopathia sexualis (1886; 12th ed., Stuttgart 1902).

193. Sacher — Masoch, Die Messalinen Wiens. Geschichten aus derguten Gesellschaft (Leipzig 1873), pp. 126ff.

194. Carl Felix Schlichtegroll, Sacher — Masoch utid der Masochismus (Dresden 1901), p. 114.

195. Antoine Adam, Verlaine, Vhomme et Voeuvre (Paris 1953), p. 24.

196. Holbrook Jackson, The Eighteen Nineties (Penguin Books, 1939), p. 72.

197. Vyvian Holland, Son of Oscar Wilde (London 1955).

198. Maximilian Harden, ‘Fiirst Eulenburg’, in Prozesse, Kopfe, Dritter Teil (Berlin 1913), pp. 182–183.

199. Jacques Chastenet, La Belle £poque (Paris 1951), p. 51.

200. A. Blaschke, ‘Verbreitung der Geschlechtskrankheiten’, Vortragsbericht, Medizinische Reform, 1910, Nos. 4 and 5.

200a. Helene Bettelheim — Gabillon, Die genialen Syphilitiker (Berlin 1926).

201. Sir Alexander Fleming, Penicillin. Its Practical Application (London 1946).

202. Archiv des Kaiserlichen Gesundheitsamtes (Berlin 1905), Vol. 22, p. 527.

203. Erwin Marcusson, Sozialhygiene (Leipzig 1954), p. 169.

204. Sigmund Freud, ‘Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie’, in Gesammelte Schriften (Leipzig — Vienna — Ziirich 1924), Vol. V, p. 65.

205. Sigmund Freud, ‘Der Untergang des Oedipuskomplexes’ (1924), Gesammelte Schriften Vol. V, p. 429

206. Sigmund Freud, ‘Vorlesungen zur Einfuhrung in die Psychoanalyse’ (1916 — 17). Gesammelte Schriften, Vol. VII, p. 14.

207. Alfred Adler, Ueber den nervdsen Charakter (Wiesbaden 1912), p. 55.

208. Sigmund Freud, ‘Jenseits des Lustprinzips’ Gesammelte Schriften, Vol. VI, p. 245.

209. Peter R. Hofstatter, Einfuhrung in die Tiefenpsychologie (Vienna 1948), p. 8.

210. W. Weygandt und H. W. Gruhle, Lehrbuch der Nerven — und Geisteskrank — heiten (2nd ed., Hall a.d.S. 1952).

211. Friedrich Engels, Der Ur sprung der Familie, des Privateigentums und des Staates (1884; 5th ed., Berlin 1952), pp. 81–82.

212. Richard Lewinsohn, ‘Frauenkrankheiten und Gebartatigkeit’ in A. Grotjahn, Soziale Pathologie (3rd ed., Berlin 1923), pp. 188–189.

212a. Le Monde (Paris), 16th May 1956.

213. ‘Praxis’, Revue Suisse de medicine, 1952, No. 47.

214. Paul Guilly, VAge critique (Paris 1953), p. 6.

215. S. Topfer, ‘Mannliche Sexualhormone in der Frauenheilkunde’, Wiener Medizinische Wochenschrift (1955), 105 Jahrg., Nos. 38–39.

216. Eugen Steinach, Verjiingung durch experimented Neubelebung der alternden Pubertatsdriisen (Berlin 1920).

217. Sigmund Freud, Gesammelte Schriften, Vol. V, pp. 90–91.

218. Alfred C. Kinsey and others, Sexual Behavior in the Human Male (Philadelphia 1948); Sexual Behavior in the Human Female (Philadelphia 1953).

219. K. B. Davis, Factors in the Sex Life of 2200 Women (New York 1929).

220. C. Landis, A. T. Landis and M. M. Bolles, Sex in Development (New York 1950).

221. L. M. Terman, Psychological Factors in Marital Happiness (New York 1938), p. 321.

222. Zeitschrift des Kgl. Sachsischen Landesamts. 59 Jahrg. (1914), p. 173.

223. E. S. Turner, A History of Courting (London 1954), p. 262.

224. Statistical Abstract of the United States 1954 (Washington 1954), pp. 61, 63, 84.

225. United Nations, Demographic Yearbook 1953 (New York), pp. 273–283.

226. Ludwig von Friedeburg, ‘Die Umfrage in der Intimsphare.’ Beitrage zur Sexualforschung 1953, Heft 4. L. R. England, ‘Little Kinsey, an Outline of Sex Attitude in Britain/ Public Opinion Quarterly 1949, No. 13. Helmut Schelsky, Soziologie der Sexualitat (Hamburg 1955), pp. 54–55.

227. Code civil, Art. 312.

228. Bertrand Russell, Marriage and Morals (London 1929).

229. Ben B. Lindsey and Wainwright Evans, The Companionate Marriage (New York 1927).

230. Leon Blum, Du Manage (Paris 1907).

231. A. M. Talvas, ‘Le reclassement des victimes de la prostitution’, Revue de VAction Populaire (Paris), January 1956.

Примечания

1

N. I. Berrill, Vie sexuelle des animaux et desplantes. French translation of Sex and the Nature of Things (Paris 1954), p. 254.

2

N. Tinbergen, The Origin and Evolution of Courtship and Threat Display in Evolution as a Process, edited by Julian Huxley, A. C. Hardy and E. B. Ford (London 1954), pp. 235ff.

3

E. Piette, ‘La station de Brassempouy et les statuettes humaines de la periode glyptique’, L’Anthropologie, VI (1895).

4

J. Szombathy, ‘Die Aurignacschichten im Loss vonWillendorf’. Korrespondenzblatt der Deutschen Gesellschaft fur Anthropologie, Ethnographie und Vorgeschichte. XI. Jahrgang, No. 9/12 Sept.-Dee. 1909.

5

Ориньякская культура – археологическая культура раннего этапа позднего палеолита. Названа по раскопкам в пещере Ориньяк (Aurignac) в департаменте Верхняя Гаронна (Франция). Впервые выделена в начале XX в.

6

Salomon Reinach, ‘L’art et la magie’, L’Anthropologie (1903).

7

J. G. Frazer, The Golden Bough (London 1923–1927).

8

C. F. C. Hawkes, The Prehistoric Foundation of Europe to the Mycenean Age (London 1940), p. 39.

9

George Goury, Origine et Evolution de VHomme, Vol. I, £poque Paleolithique (2nd ed., Paris 1948), p. 277.

10

Patria potestas – власть римского домовладыки (отца семьи) над детьми, в число которых включаются и дети детей, т. e. внуки, правнуки и т. д.

11

Материнское право

12

I. F. Lafitau, Mceurs des sauvages americains, comparees avec les mceurs des premiers temps (1724).

13

L. H. Morgan, The League of the Iroquois (Rochester 1851).

14

L. H. Morgan, Ancient Society (1877; 2nd ed., Chicago 1910).

15

Friedrich Engels, Der Ursprung der Familie, des Privateigentums und des Staates (Zurich 1884).

16

August Bebel, Die Frau in der Vergangenheit, Gegenwart und Zukunft (Zurich 1883).

Die Frau und der Sozialismus (25th ed., Stuttgart 1895)

17

1. E. A. Westermarck, History of Human Marriage (London 1891), pp. 61ff.

18

Georgene H. Seward, Sex and the Social Order (Penguin Books, 1954), p. 80.

19

2. B. Malinowski, ‘Kinship’, Man (London 1930), p. 21.

20

A. Moret, Le Nil et la Civilisation Egyptienne (Paris 1926), p. 329.

21

W. M. Flinders Petrie, Social Life in Ancient Egypt (London 1923), p. 319.

22

Adolf Erman, Die Literatur der Aegypter (Leipzig 1923), pp. 303ff.

23

Букв. с поличным (лат.).

24

L. Delaporte, La Mesopotamie. Les Civilisations babylonienne et assyrienne (Paris 1925), p. 95.

25

Herodotus, Histories, I, 199.

26

I. Plessis, £tude sur les textes concernant Ishtar-Astarte (Paris 1921), p. 250.

27

A. Parrot, La tour de Babel (Neuchatel 1953).

28

Sir Frederick Kenyon, The Bible and Archaeology (London 1940), pp. I22ff.

29

Целиба́т (лат. coelibatus или caelibatus) – безбрачие (обязательный обет безбрачия), как правило, принятое по религиозным соображениям.

30

Левират – в этнологии: у некоторых народов – обычай, по которому бездетная вдова обязана выйти замуж за деверя.

31

Genesis 38: 8-10.

32

Leviticus 18 и 20.

33

Adolphe Lods, Israel des origines au milieu du VIII siecle (Paris 1932), p. 227.

34

Time (New York, 5 April 1954), p. 96.

35

Atharva Veda, 18, 3, 1.

36

R. W. Frazer, ‘Sati’ in Encyclopaedia of Religion and Ethics (London 1920), Vol. XI, p. 207.

37

Полиандрия – многомужество.

38

P. Masson-Oursel, H. de Willman-Grabowska,Philipp Stem, Vlnde antique et la civilisation indienne (Paris 1933), p. 84. Edward Thompson, Suttee (London 1928).

39

C. R. Majumdar, H. C. Raychandhuri, Kalinkar Datta, An Advanced History of India, Part I: Ancient India (London 1949), p. 197.

40

M. Rostovtzeff, History of the Ancient World (Oxford 1927), Vol. 1, p. 287.

41

George Thompson, Studies in Ancient Greek Society. The Prehistoric Aegean (London 1948).

42

остроумие (фр.).

43

для любых нужд (фр.).

44

Homer, Odyssey, XI, 489. Hesiod, Труды и дни, 376, 405.

45

L. Beauchet, Histoire du droit prive de la republique athenienne (Paris 1897), Vol. I, pp. 398fF., Vol. Ill, pp. 465ff.

46

L. Beauchet, Histoire du droit prive de la republique athenienne (Paris 1897), Vol. I, pp. 398 ff., Vol. III, pp. 465 ff.

47

острота (фр.).

48

Plato, Republic, Book V.

49

Plato, Laws, Book VIII.

50

Aristotle, Natural History, IX, 1. Politics, I, 2.

51

Plutarch, Pericles, 24.

52

O. Navarra, ‘Meretrices’ in the Dictionnaire des Antiquites grecques et romaines, ed. Ch. Daremberg and Edm. Saglio (Paris 1904), Vol. III, pp. 1823–1938.

53

Strabo, VIII, 6, 20.

54

Plato, Symposium, XVI.

55

Ulrich von Wilamowitz-Moellendorf, Platon (Berlin 1919), Vol. I, 44, Werner Jaeger, Paideia (New York 1945), Vol. Ill: The Conflict of Cultural Ideals in the Age of Plato.

56

Hans Neumann, Sittenspiegel (Salzburg 1952), p. 57.

57

Mischna, Gittin, IX, 10.

58

Ludwig Friedlander, Darstellungen am der Sittengeschichte Roms (10th Ed., Leipzig 1921–1926), Vol. I, pp. 267ff.

59

Justinian, Institutions, de adoptione I, Tit. XI, para. 9.

60

Publius Ovidius Naso, Amores, 4th Elegy.

61

Полностью звучит как La donna è mobilе qual piuma al vento, – «Женщина непостоянна, Как перышко на ветру» – цитата из арии герцога Мантуанского из оперы Дж. Верди «Риголетто». В русском переводе «Сердце красавицы склонно к измене…»

62

Martin Schanz, Geschichte der romischen Literatur (4th ed., Miinchen 1935), 2nd part, pp. 207 ff.

63

Tacitus, Annales, XV, 44.

64

Marcel Simon, Les premiers chritiens (Paris 1952), p. 19.

65

Ettore Pais, Histoire Romaine, p. 81.—Pauly’s Real-Enzyklopadie der classis- chen Alter tumswissenschajt, Art. ‘Matrimonium’ (Stuttgart 1930), 28th half vol., pp. 2270, 2271.

66

St. Mark 10:11.

67

St. Luke 16:18.

68

I Corinthians 7:10, 11.

69

Declaration by the Archbishop of Canterbury, 11 December 1954.

70

По товару и цена.

71

R. P. Sanson, Marie-Madeleine, celle qui a beaucoup aimi (Paris 1934), pp. 74, 84.

72

Коринфянам, 7:1..

73

Adolf von Hamack, Lehrbuch der Dogmengeschichte (5 th ed., Tubingen 1931), Vol. Ill, p. 262.

74

Adolf von Hamack, op. cit., Vol. II, p. 12.

75

Koran, Sura IV, 15.

76

Koran, Sura XXIV, 13.

77

Koran, Sura XXIV, 4.

78

Koran, Sura XXIV, 4.

79

Koran, Sura IV, 34.

80

Arthur Jeffery, ‘Family Life in Islam’ in The Family: Its Function and Destiny, ed. Ruth Nanda Anshen (New York 1949), p. 48.

81

Koran, Sura IV, 171; Sura V, 73.

82

Брунгильда – валькирия, героиня цикла опер Рихарда Вагнера "Кольцо нибелунга".

83

Der duftende Garten des Scheich Netzaui: Neuman, Sittenspiegel (Salzburg, 1952). p- 30.

84

I Timothy 3: 1–5.

85

Abelard und Heloise, Briefwechsel (Leipzig, n.d.), p. 78.

86

ibid., p. 100.

87

ibid., p. 118.

88

Oscar Forel, L’Accord des Sexes (Paris 1953) pp. 87–88.

89

Па́дерборн (н. – нем. Patterbuorn, Paterboärn) – город в Германии, расположенный на северо-востоке земли Северный Рейн-Вестфалия. Известен с 777 г. До 1802 года был столицей Падерборнского княжества-епископства. В настоящее время является столицей Архиепархии Падерборна. Самый большой город и районный центр общины Падерборн.

90

Свод законов (лат.).

91

Henry Charles Lea, History of the Inquisition of the Middle Ages (New York 1888), Vol. Ill, pp. 492–549.—W. G. Soldan and U. Heppo, Geschichte der Hexenprozesse (3rd ed., Stuttgart 1912), 2 vols.

92

Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает (фр.) – девиз кавалеров ордена Подвязки.

93

Куртуазная любовь в средне-немецкой придворной традиции.

94

P. G. Dublin, La vie de l'Aretin (Paris 1937), p. 46.

95

Les Sonnets luxurieux de Me. Pierre Aretin traduits en francais et illustres d'apres les compositions de Jules Romain (Paris 1947).

96

Arturo Castiglione, Storia della Medicina (Verona 1948), Vol. I, pp. 396–397.

97

Ivan Bloch, Der Ursprung der Syphilis (Jena 1911).

98

Earliest Printed Literature on Syphilis, ed. Karl SudhofF. Monumenta medica, Vol. HI (Florence 1925).

99

Victor Robinson, The Story of Medicine (New York 1943), p. 274.

100

Ovid, Metamorphoses, VI, 145–312.

101

Philipp Melanchthon, Loci communes rerum theologicarum (1521).

102

Триде́нтский собо́р – XIX Вселенский собор католической церкви, открывшийся по инициативе Папы Павла III 13 декабря 1545 года в Тренте (или Триденте, лат. Tridentum), в соборном комплексе, и закрывшийся там же 4 декабря 1563 года, в понтификат Пия IV. Был одним из важнейших соборов в истории католической церкви, так как он собрался для того, чтобы дать ответ движению Реформации. Считается отправной точкой Контрреформации.

103

Ernest Lavisse and Alfred Rambaud, Les guerres de Religion (2nd ed., Paris 1905), p. 17.

104

André Michel, Histoire de l`Art (Paris 1913), Vol. V, part 2, pp. 513.

105

Memoires de Messire Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantome, contenant les vies des dames illustres de Frange de son temps (Leiden 1665).

106

Observations D. Anthonii Lewenhoeck de natis e semine genitali animalculis. Royal Society, Philos. Transactions, No. 143 (London 1678).

107

Королевой Франции (фр.).

108

Franz Habock, Die Kastraten und ihre Gesangskunst (Berlin-Leipzig 1927), pp. 481–482.

109

Georg August Griesinger, Biographische Notizen über Joseph Haydn (Leipzig 1810; re-issued by Franz Grasberger, Vienna 1954), p. 10.

110

Обрели убежище (лат.).

111

Chronologie de la Regence et du Regne de Louis XV(1718–1765) ou Journal de Barbier, avocat au Parlement de Paris (Paris 1885) 1st series, p. 468.

112

Roland Mousmer et Ernest Labrouse, Le XVIII siecle (Histoire Generale des Civilisations, Paris 1953), pp. 165–166.

113

Искусство любви (лат.).

114

J. Lucas-Dubreton, Le Don Juan de Venise Casanova (Paris 1955), p. 121.

115

Le roman de mœurs (букв. роман нравов) – это литературная форма, относящаяся к романтическому жанру, целью которой является описание социальной среды или проблемы. Она предлагает неидеализированное видение мира. Среди наиболее представительных авторов – Аббат Прево с его романом «Манон Леско», Гюстав Флобер с его романом «Мадам Бовари» и Ги де Мопассан с его романом «Милый друг».

116

John Langdon-Davies, A Short History of Woman (London 1938), p. 228.

117

Sophocles, Oedipus Tyrannus, 935–936.

118

Victor Margueritte, Jean Jacques et l'amour (Paris 1926), p. 252.

119

Bulletin de la Societe de Medicine, XIX, 2–3 (Paris, April 1925). Jean Guehenno, Jean Jacques(Paris, 1948), Vol. 1, pp. 249 and 319–322.

120

Третье сословие (фр.).

121

Pierre de Vaissiére, Lettres d’ aristocrates. La Revolution racontee par des correspondances privies (Paris 1907), p. 166

122

Jules Bertaut, Les Parisiens sous la Revolution(Paris 1953), pp. 229–230.

123

Jean Robiquet, La vie quotidienne au temps de la Revolution(Paris 1950), p. 751.

124

August von Kotzebue, Meine Flucht nach Paris im Winter 1790. Ausgewahlte prosaische Schriften (Vienna 1824), Vol. IX.

125

«старого режима» (итал.).

126

Jules Bertuat, Madame Tallien(Paris 1954), p. 44.

127

из золотой молодёжи (фр.).

128

Директория (фр. Directoire) – правительство первой Французской республики по конституции III года, принятой Национальным конвентом в 1795 году во время последнего периода Великой Французской революции; правило с 26 октября 1795 г. до 9 ноября 1799 г.

129

У нас называются «шпанскими мушками».

130

Henri D’Almeras, Le Marquis de Sade – I’homme et I’écrivain (Paris 1906), p. 222.

131

Jean Robiquet, La vie quotidienne au temps de Napoleon (Paris 1954), pp. 224–235.

132

Heinrich Ed. Jacob, Johann Strauss, Vater und Sohn (Hamburg 1953), p. 25.

133

Эгерия – в древнеримской мифологии нимфа-советница и покровительница римского царя Нумы Помпилия.

134

Ant. J. Gross-Hoffinger, Die Schicksale der Frau und die Prostitution (Leipzig 1847), pp. 136–143¬162. Ostwald, Kultur-und Sittengeschichte Berlins, p. 618.

135

Josef Schrank, Die Prostitution in Wien in historischer, administrativer und hygienischer Beziehung (Vienna 1886), Vol. 1, p. 242.

136

G. Rattray Taylor, Sex in History(London 1953), p. 216.

137

D. Melzner, Findlinge (Leipzig 1846).

138

Maurice Paleologue, Talleyrand, Metternich, Chateaubriand (Paris 1925).

139

Вельтшмерц [нем. Weltschmerz; Welt – мир + Schmerz – боль] – «мировая скорбь»; грусть; депрессия, апатия, проистекающие от мысли о несовершенстве мира; хандра, сплин; сентиментальный пессимизм; в том же смысле употреблялось фр. mal du siècle «болезнь века») – термин, введённый немецким писателем Жаном Полем и означающий чувства, испытываемые некой персоной, которая поняла, что физическая реальность никогда не сможет удовлетворить потребности разума этой персоны.

140

Johann Peter Eckermann, Gesprdche mit Goethe (2 April 1829).

141

Simone-Andre Maurois, Miss Howard (Paris 1956).

142

в богемную жизнь (фр.).

143

Бидермайер (нем. Biedermeier) – художественное течение в немецком и австрийском искусстве, главным образом в живописи, графике, оформлении интерьера и декоративно-прикладном искусстве (за исключением архитектуры), получившее развитие в 1815–1848 годах, времени относительного затишья в Европе после окончания наполеоновских войн (Венский конгресс) и до революционных событий в Германии 1848–1849 годов.

144

Ant. J. Gross-Hoffinger, Die Schicksale der Frau und die Prostitution (Leipzig 1847), pp. 136–143.

145

Ostwald, Kultur-und Sittengeschichte Berlins, p. 618.

146

S. E. Turner, A History of Courtesy (London 1954), pp. 164–166.

147

G. Rattray Taylor, Sex in History(London 1953), p. 216.

148

Simone-Andre Maurois, Miss Howard (Paris 1956).

149

Полусвет (фр.).

150

Alexander Dumas fils,‘Le Demi-Monde’, preface, in Theatre (Paris 1909), Vol. II, pp. 12–14.

151

C. Capellmann, Fakultative Sterilitat ohne Verletzung des Sittengesetzes (14th thousand, Aachen 1897).

152

Koenig, ‘Periodes et fertilite’. Revue medicale de la Suisse romande.42 Jahrg. (1944), No. 2.

153

Handwdrterbuch der Staatswissenschaften (3rd ed., Jena 1908), Vol. Ill, pp. 602–604.

154

Frank H. Hankins, ‘Birth Control’ in Encyclopaedia of the Social Sciences (New York 1948), Vol. I, pp. 559–575.

155

Francis Galton, Hereditary genius, its law and consequences(1869).

156

Персонаж древнеримской мифологии – нимфа-наперсница римского царя Нумы Помпилия.

157

Gustav Schmoller, ‘Einige Bemerkungen liber die zunehmende Ver- schuldung des deutschen Grundbesitzes und die Moglichkeit, ilir entge- genzuwirken’. Landwirschaftliche Jahrbilcher (Berlin 1882), Vol. XI, p. 622.

158

Anton J. Carlson and Victor Johnson, The Machinery of the Body(4th ed., Chicago 1953), pp. 548–549.

159

London, La solution du probletne de la population et la subsistance (Paris 1842).

160

Weinhold, Von der Ubervdlkerung in Mitteleuropa und deren Folgen auf die Staaten und ihre Zivilisation (Halle 1827), pp. 32ff.

161

Gabriel Fallopius, De morbo gallico liber absolutissimus, Cap. 69: De preser¬vation e carie gallica (1564).

162

Alfred Grotjahn, Geburtenruckgang und Geburtenregelung im Lichte der individuellen und sozialen Hygiene (Berlin 1914).

163

R. von Krafft-Ebing, Psychopathia sexualis (1886; 12th ed., Stuttgart 1902).

164

Sacher-Masoch, Die Messalinen Wiens. Geschichten aus derguten Gesellschaft (Leipzig 1873), pp. 126ff.

165

Бъёрнстеме Бъёнсон (Bjernstjeme Bjomson, 1832–1910) поэт и политик, написал слова национального гимна Норвегии. Он боролся за права и свободы небольших стран. Как драматург был награжден Нобелевской премией по литературе.

166

Carl Felix Schlichtegroll, Sacher-Masoch utid der Masochismus (Dresden 1901), p. 114.

167

Antoine Adam, Verlaine, Vhomme et Voeuvre (Paris 1953), p. 24.

168

Holbrook Jackson, The Eighteen Nineties (Penguin Books, 1939), p. 72.

169

Vyvian Holland, Son of Oscar Wilde (London 1955).

170

Maximilian Harden, ‘Fiirst Eulenburg’, in Prozesse, Kopfe, Dritter Teil (Berlin 1913), pp. 182–183.

171

Jacques Chastenet, La Belle £poque (Paris 1951), p. 51.

172

A. Blaschke, ‘Verbreitung der Geschlechtskrankheiten’, Vortragsbericht, Medizinische Reform, 1910, Nos. 4 and 5.

173

Sir Alexander Fleming, Penicillin. Its Practical Application (London 1946).

174

Archiv des Kaiserlichen Gesundheitsamtes (Berlin 1905), Vol. 22, P- 527.

175

Archiv des Kaiserlichen Gesundheitsamtes (Berlin 1905), Vol. 22, P- 527.

176

Sigmund Freud, ‘Der Untergang des Oedipuskomplexes’ (1924), Gesammelte Schriften Vol. V, p. 429

177

W. Weygandt und H. W. Gruhle, Lehrbuch der Nerven-und Geisteskrank- heiten (2nd ed., Hall a.d.S. 1952).

178

163. Richard Lewinsohn, ‘Frauenkrankheiten und Gebartatigkeit’ in A. Grotjahn, Soziale Pathologie (3rd ed., Berlin 1923), pp. 188–189.

179

Praxis, Revue Suisse de medicine, 1952, No. 47.

180

S. Topfer, ‘Mannliche Sexualhormone in der Frauenheilkunde’, Wiener Medizinische Wochenschrift (1955), 105 Jahrg., Nos. 38–39.

181

218. Alfred C. Kinsey and others, Sexual Behavior in the Human Male (Phila¬delphia 1948); Sexual Behavior in the Human Female (Philadelphia 1953).

182

K. B. Davis, Factors in the Sex Life of 2200 Women (New York 1929).

183

L. M. Terman, Psychological Factors in Marital Happiness (New York 1938), p. 321.

184

Pons asinōrum – букв. "Мост для ослов", "ослиный мост", перен. камень преткновения или средство, помогающее преодолеть трудность, понять что-либо труднодоступное.

185

United Nations, Demographic Yearbook 1953 (New York), pp. 273–283.

186

163. Ludwig von Friedeburg, ‘Die Umfrage in der Intimsphare.’ Beitrage zur Sexualforschung 1953, Heft 4. L. R. England, ‘Little Kinsey, an Outline of Sex Attitude in Britain/ Public Opinion Quarterly 1949, No. 13. Helmut Schelsky, Soziologie der Sexualitat (Hamburg 1955), pp. 54–55.

187

A. M. Talvas, ‘Le reclassement des victimes de la prostitution’, Revue de VAction Populaire (Paris), January 1956.

Content

Ричард Левинсон
Всемирная история сексуальности

Глава 1 Вначале была женщина

Глава 2 Муж твой господь и господин

Глава 3 Вера в красоту

Амазонки

Эстетика и секс

Демографическая политика

Основа брака: приданое

Аристотель о неполноценности женщин

Гетера: факты и вымысел

Педерастия

Платоническая и лесбийская любовь

Глава 4 Псевдо-семья

Страна разводов

Лукреция и сабинянки

Сыновья без матери

Помпейские мистерии

Овидий о свободной любви

Сексуальная трагедия императора Августа

Приключения Мессалины

Глава 5 Грешная плоть

Новый догмат о браке

Прелюбодеяние и бездетность

Положение женщин

Мария Магдалина

Гула и либидо

Эпоха аскетизма

Глава 6 Полигамия

Аиша с верблюдом

Укрощение строптивой

Ограничения полигамии

Нанятые жены и двоеженство

Департамент евнухов

Иерархия в гареме

Секс-голод

Перехитрить мужа

Глава 7 Искусство притворства

Борьба за безбрачие

Кастрация Абеляра

Общение с дьяволом

"Молот Ведьм"

Рыцарская мораль: добродетельное прелюбодеяние

Секс-бунт миннезингеров

Суды любви и пояса целомудрия

Регистрация проституток

Женские дома и бани

Глава 8 Откровение тела

Обнажение женщины

Сонеты Божественного Аретино

Природа и Конвенция

Мужская потенция

Незаконнорожденные

Новая чума: сифилис

Глава 9 Реформа морали

Протестантский закон о браке

Разводы Генриха VIII

Ханжество Тридентского собора

Микеланджело и Браджетоне

Фигура Дона Жуана

Певерсия в судебном обществе

Глава 10 Эпоха открытий

Учение о яйце

Открытие сперматозоида

Секрет обогащения

Телегония

Политическая арифметика

Глава 11 Галантный век

Положение обязывает

Трансвеститы и кастраты

Женщина покоряет сцену

Маршал рекомендует временные браки

Орден содомитов

Парики и кринолины

Загадка Казановы

Глава 12 Назад к природе

Падшая женщина

Секс-мораль Руссо

Детские дома и детоубийство

Антифеминистская революция

Закон О гражданском браке и разводе

Прейскурант на проституток

Глава 13 Упоение властью

Нотр-Дам де Термидор

Sexa: болезнь

Испанские мушки

Романы маркиза де Сада

Любовная стратегия Наполеона

Завоевание императрицы

Глава 14 Полицейское государство и романтика

Шпионаж в будуаре

Крупнейший в Европе рынок любви

Радость в страдании

Сексуальная привлекательность Духа

Промежуточный пол: Жорж Санд

Индивидуальные и коллективные проверки невест

Скандальный танец: вальс

Предтеча Кинси

Глава 15 Ханжество и полусвет

Кузнец из Гретна-Грин

Изгнание Шекспира

У дам нет ног

Эротомания на императорском троне

Сексуальная дипломатия

Буря на бульварах

Два вида полусвета

Лестница из оникса для мадам Ла Пайвы

Глава 16 Ограничение рождаемости

Мальтус, Заяц и Черепаха

Неомальтузианство и евгеника

Анни Безант

Люди под замком и под ключом

Профилактическая техника для женщин

Глава 17 Эрос сбился с пути

Пули Майерлинга

Открытие мазохизма

Меха и хлысты

Верлен и Рембо

Трагедия Оскара Уайльда

Имперские урнинги

Похоть глаз

Глава 18 Победы знания

Жертвы венерических заболеваний

Открытие гонококка Альбертом Нейссером

Эрлих — Хата 606

Половая жизнь ребенка

Эдипов комплекс

Противники Фрейда и его ученики

Глава 19 Эмансипация женщины

Турция открывается

Брак в Советской России

Контролируемый государством аборт

Битва за принуждение к рождению

Контроль над рождаемостью

Добровольная и принудительная стерилизация

Омоложение и смена пола

Глава 20 Конец иллюзиям

Военная эротика

Откровения Кинси

Разводные мельницы Невады

Искусство добычи золота

Сексуальный принцип брака

Искусственное осеменение

Избыток женщин

Половой инстинкт и размножение

Список использованной литературы

Примечания