Владимир Москалев

Два Генриха

© Москалев В.В., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

Владимир Васильевич Москалев

Об авторе

Владимир Васильевич Москалев родился 31 января 1952 года в Ростове-на-Дону. Там прошло его детство. В школу пошел, когда переехали с отцом в Москву (нынешний район Печатники), и в 1969 году окончил 10 классов (уже в Кузьминках). К этому времени относятся его первые литературные опыты – следствие увлечения приключенческими романами. Это были рассказы – наивные, неумело написанные. Именно с них и начался творческий путь писателя, и тогда же им овладела мечта написать исторический роман. Вот как он сам вспоминает о том времени: «Мне было в ту пору 17 лет. Впервые я прочитал “Королеву Марго” А. Дюма и понял, что пропал. Захлопнув книгу, сказал сам себе: “Клянусь, напишу такую же! Если Дюма сумел, почему не смогу и я? Отныне – вот цель, которой посвящу свою жизнь”». Над ним смеялись, крутили пальцем у виска, прочили ему другое будущее, но все было напрасно. Мысль стать писателем не оставляла его, а жизнь между тем диктовала свои законы.

Надо было куда-то поступать учиться. «Чтобы писать, ты должен хотеть и уметь это делать», – вычитал Володя у кого-то из классиков. Значит, литературный институт. Литературу в школе он не любил, историю терпеть не мог. На этих уроках он засыпал; ему было неинтересно, скучно. С остальными предметами, исключая иностранный язык, дело обстояло не лучше. Как следствие – аттестат запестрел тройками. Какой уж тут институт… Но все же попробовал, в один, другой… Результат, как и полагал, – плачевный. Выход один: работа. Без специальности, без навыков… Выручила армия. Окончил автошколу ДОСААФ, получил права. Затем поступил в аэроклуб (тоже от военкомата). Днем работал, вечером учился. Спустя два года – пилот запаса ВВС.

Простившись с аэродромами, Владимир вернулся домой. Работал шофером, освоил специальность сантехника. Вскоре пришел вызов из летного училища, и он уехал в Кременчуг, а оттуда по распределению – на Север, в Коми АССР. К тому времени им было написано около 15 рассказов, но начинающий литератор никуда их не отсылал, понимая, что пока это только рабочий материал, еще не готовый к печати. Отточив перо, Москалев начал писать свой первый роман о Генрихе IV и через год закончил его. Отнес главу в одно из местных издательств, там округлили глаза: «Признайтесь честно, откуда вы это списали? Автор текста – кто-то из зарубежных писателей».

Вернувшись в Москву, Владимир отдал рукопись романа в литконсультацию и получил ответ: «Никуда не годится, совсем не знаете эпоху, хотя и обладаете богатым воображением». И он с головой окунулся в XVI век. Днями не вылезал из библиотек: изучал архитектуру Парижа, одежду дворян, их образ жизни, нравы, речь – и читал, читал, читал… Одновременно писал новые рассказы и в который уже раз переделывал старые, продолжавшие ему не нравиться. Первый роман он забросил и написал три новых. Отнес в издательство. Редактор с любопытством полистал рукопись: «Франция? XVI век? Оригинально… Не каждому по плечу. Что ж, попробуем издать». И издали.

Так сбылась мечта. Ну разве опустишь руки? Владимир продолжает много и плодотворно заниматься литературным творчеством. В его писательском багаже кроме романов есть басни о нашей сегодняшней жизни, о людях – хороших и плохих, есть два сборника рассказов, действие которых происходит в России второй половины XX века. Кроме того, Владимир продолжает свое путешествие в далекое прошлое французской истории и пишет пьесы о франкских королях – Хлодвиге, Хильперике I, Тьерри III. Остальные пьесы (а их пять) продолжают эпопею «ленивых королей».

Избранная библиография В.В. Москалева:

«Великий король» (1978)

«Гугеноты» (1999)

«Екатерина Медичи. Последняя любовь королевы» (2001)

«Варфоломеевская ночь» («Свадьба на крови») (2002)

«Нормандский гость» («Гуго Капет», ч. 1, 2014)

«Король франков» («Гуго Капет», ч. 2, 2014)

«У истоков нации. Франки. Пять королей» (пьесы, 2015)

«Истории о былом» (рассказы, 2015)

«Два Генриха» (2016)

Часть первая. Генрих III Германский

Глава 1. Внук Герберги Бургундской

День 17 апреля 1046 года выдался пасмурным. Изредка моросило. С Западных Альп, где брали начало Рона и Аре, сквозь теснины порывами налетал холодный ветер, рябил на озерах воду, гнал прошлогоднюю листву.

На вершине невысокого пологого холма, поросшего лежалой травой и вереском, стоял, опираясь на копье, человек атлетического сложения, высокого роста. На нем туника, кольчуга, поверх нее кожаный панцирь с медными бляхами. Голова его обнажена, капюшон из колечек откинут на шею. На ногах – кожаные штаны, заправленные в сапоги с золочеными шпорами. Рядом с ним конь гнедой масти, слева у него к седлу приторочена секира, справа – шлем. Обычное снаряжение рыцаря. Ко всему этому на боку у незнакомца висел длинный меч в ножнах, а у пояса красовался кинжал с цветной рукоятью.

Спешившийся всадник молча глядел вдаль, на замок, стоящий на вершине другого холма, выше и круче этого. Взгляд этого человека не выражал любопытства; в его голубых глазах и на скорбно поджатых, едва растянутых в подобие улыбки тонких губах читался лишь легкий оттенок грусти. Соломенные волосы незнакомца развевались на ветру, широко раздутые ноздри крупного носа с шумом выдыхали воздух.

Его конь мирно щипал зеленую мураву, пробивавшуюся сквозь заросли жухлой травы. Человек подошел к нему, положил руку на холку, другой рукой повернул к себе морду коня и проговорил:

– Непростое, наверное, это дело – быть странствующим рыцарем, верно, Робюст?

Конь навострил уши; умные, преданные глаза глядели на хозяина. Тот прижался к нему щекой.

– Но стоит ли печалиться, коли рядом с тобой верный друг?

Конь тихонько заржал в ответ, переступил ногами, шумно вздохнул. Незнакомец взъерошил ему гриву, огладил щеки и вновь устремил взор на замок, чернеющий в дали промозглого утра, точно ворон на кочке.

Путешествие было неизбежным, Ноэль давно готовился к нему, не знал только дня отъезда. Старый граф обещал сказать, но всё тянул время. Оказалось, выжидал срока, установленного его матерью четверть века тому назад. Он поведал об этом сыну, когда тот вошел как-то к нему в комнату. Она находилась на самом верху главной башни замка Готенштайн, господствовавшего над обширной местностью с несколькими деревнями на юге швабского герцогства, у самой границы с бургундским королевством, там, где берет начало первый левый приток Рейна.

– Сын мой, – сказал старый граф Эд, когда они вдвоем стали у окна, напротив друг друга, – пора тебе отправляться в путешествие, искать свою долю. Не век же тебе сидеть с отцом в этом замке, да брюхатить служанок и дочерей крестьян из наших деревень. Тебе уже двадцать пять лет. Именно такой срок отвела своему внуку твоя бабка Герберга Бургундская. Когда она во второй раз вышла замуж за Германа Швабского, ей было тоже двадцать пять. Может быть, отсюда и возникло такое решение.

– Согласен, отец, мне и в самом деле пора отправляться в странствие. Довольно наслаждаться покоем в родовом гнезде. Надо, черт возьми, чем-нибудь заняться.

– Но ты ничего не знаешь о своих родичах, я никогда не говорил тебе. Ты всего лишь граф Ноэль фон Готенштайн, сын графа Эда, гроза всех местных рыцарей и женщин. Силой с тобой равняться некому, умением владеть оружием – можно по пальцам счесть. Сейчас ты узнаешь, откуда в тебе мощь Геркулеса, рост Антея и нрав служителя культа Котито[1].

– В самом деле, меня часто спрашивают о моих предках, но я отмалчиваюсь, ничего не зная об этом, – ответил сын. – Один рыцарь сказал, будто бы я напоминаю далекого потомка нормандского герцога Роллона. Но история с этим викингом полна тайн, и я не смог ничего ответить ему. Хотелось бы, в конце концов, знать о себе что-то определенное.

– Род наш идет от этого норманна, твой рыцарь верно подметил, – кивнул старый граф. – Один из правнуков этого Роллона по имени Можер жил некоторое время при дворе франкского короля. Это был человек огромного роста и недюжинной силы. Движением руки он мог свалить лошадь. Убивал человека, подняв за ноги и стукнув головой об пол. Ударом кулака мог пробить стену. Словом, был силен, как Голиаф и Самсон. Что ему ворота Газы! Он утащил бы на своих плечах, кажется, башню святого Ангела, что стоит у входа в Папский дворец. А сколько он имел женщин! Нетрудно догадаться, не правда ли? Однажды он приехал к герцогине Лотарингской, у той как раз гостили две дочери короля Конрада, сводные сестры Герберга Бургундская и Гизела Баварская. Обе не отличались строгостью поведения и тотчас положили глаз на красавца викинга. Он пробыл там недолго, но этого оказалось достаточно, чтобы через положенное время от одной из сестер на свет появился твой отец[2].

– Черт побери! – воскликнул Ноэль. – Выходит, в наших жилах течет кровь германских королей и нормандских герцогов!

– Да, но для всех я являюсь сыном графа Германа Верльского, первого мужа Герберги. Прошло не так уж много времени со дня его смерти до визита нормандца к герцогине Лотарингской, так что никто ничего не заподозрил, и я не стал бастардом в глазах людей. Правду знали трое: обе сестры и сам Можер. Вскоре узнал об этом и я. Умирая, мать открыла мне эту тайну. Ты можешь хранить ее, но имеешь право огласить, это как тебе угодно. На смертном одре Герберга пожелала, чтобы ты узнал обо всем, но не распорядилась о разглашении твоей родословной. Ей было уже все равно. Да и какая, в общем-то, разница – тот отец или этот? Оба графы. Нормандец даже знатнее. Вся разница в том, что, по сути, я – бастард. А замок этот – одно из владений ее первого мужа, который погиб молодым, не оставив после себя детей.

– А сестра Герберги, моя бабка Гизела? Как я понимаю, она тоже не обошла своим вниманием графа Можера?

– С нее он и начал. Вскоре она родила дочь, которая стала аббатисой монастыря святого Павла. И она твоя тетка. Но не родная, ведь дочери короля Конрада от разных матерей. После появления на свет дочери Гизела Баварская – ее мужем был Генрих Строптивый – родила еще троих детей. Все они давно умерли. Один из них – император Генрих Второй, мой двоюродный брат. А у аббатисы были сын и дочь. Сын – племянник покойного императора Генриха. Отчего бы ему не стать королем после смерти бездетного дяди? Казалось бы, так и должно было случиться, но на деле вышло иначе. Род Гизелы отошел в тень, бразды правления перешли в руки потомков Герберги, в жилах которой текла кровь одного из Каролингов, Людовика Заморского. А сын аббатисы был убит в рыцарском поединке.

– Выходит, отец, мы приходимся родней не только нормандским герцогам и германским императорам, но еще и франкским королям!

– Это так. Но через два года после смерти мужа твоя бабка Герберга вновь вышла замуж, а еще через год на свет появилась дочь Гизела Швабская, моя сестра и твоя тетка. Когда ей исполнилось двадцать шесть лет, она вышла замуж за короля Конрада Второго. Оба супруга вскоре отправились в мир иной, но от них остались дети. Догадываешься, кем они тебе приходятся по материнской линии?

– Кем же еще, как не двоюродными братьями и сестрами! Ведь именно это ты хотел сказать? Подумать только, а я их совсем не знаю. Постой… но если моя бабка Гизела была женой короля, значит, ее дети – принцы крови! Кто же тогда я?..

– Они франконцы, саксонской крови Оттонов в них нет. Ты же не имеешь ни того, ни другого. Но есть нечто, роднящее вас. Вы являетесь потомками угасшей династии Каролингов: твоя и их прабабка Матильда была дочерью Людовика Четвертого.

– Расскажи мне, отец, о моих кузенах и кузинах. Где они, сколько их, как мне повидаться с ними?

Старый граф усмехнулся и печально покачал головой:

– А ты уверен, что эта встреча доставит тебе удовольствие?

– Еще бы, ведь никого из них я никогда не видел.

– Двоих тебе не увидеть уже никогда. У моей сестры было трое детей: две девочки и один мальчик. Старшую дочь звали Беатрисой. Ровно десять лет назад она умерла от воспаления головного мозга. Врачи оказались бессильны. Но еще двумя годами раньше ушла в мир иной ее младшая сестра Матильда. Однажды на прогулке ее лошадь понесла и упала с обрыва в реку. Девчонка могла спастись, но запуталась ногами в стременах. Огромная льдина накрыла и лошадь, и всадницу. Обоих – мать и отца – подкосило это двойное горе: Конрад умер три года спустя, Гизела – через семь лет.

– Будь проклята эта сумасшедшая кобыла! – в сердцах воскликнул потомок короля Конрада. – Однако, отец, ты оказался прав, мое путешествие окажется невеселым: мне придется совершить паломничество лишь к могилам моих родичей.

– Ты забываешь о дочери аббатисы и третьем ребенке моей сестры Гизелы, мальчике.

– Этот хоть жив? Смогу я его увидеть? Кто он нынче?

– А ты не догадываешься? Твой дед тоже не любил ломать голову над подобными вопросами, предпочитая давать работу скорее рукам, нежели голове. И все же он неплохо соображал, иначе не иметь бы ему такой красавицы жены.

– Этот парень, сдается мне, уже далеко не молод, – стал рассуждать Ноэль, – и если он сын усопшего короля, то, выходит, что он… Святые небеса! Клянусь халатом Иоанна Крестителя, мой брат – король!

– Нынешний германский король Генрих Черный, ты попал в точку. Однако, судя по всему, ему нет дела до первого брака своей бабки Герберги. Во всяком случае, он не предпринимает никаких шагов в поисках своих родственников.

– Боится, они отнимут у него престол?

– Вряд ли. Кто посмеет стать поперек дороги сыну короля Конрада Второго? У него неограниченная власть, и в будущем он – император. А сейчас он король Германии и Бургундии, герцог Баварии и Швабии, регент Каринтии. Может быть, тебе удастся встретиться с ним, но не вздумай при этом корчить из себя знатную особу, брата короля! Даже в мыслях не держи заявлять о своих правах. Будь терпимым, проявляй послушание и стань для него другом, только и всего. Можно, конечно, не раскрывать своего происхождения и объявить себя под другой фамилией, но это будет нечестно, совсем негоже для рыцаря. А услышав название замка, Генрих, вероятно, догадается, кто перед ним. Если он будет рад этой встрече, вы станете друзьями; проявит холодность и враждебность – уйди от него. Но я говорю об этом на всякий случай. Кто знает, произойдет ли такая встреча?

– Что ж, посмотрим, угодно ли это будет небесам, как говорят монахи, – резюмировал молодой швабиец. – Но вот еще что: отправляясь странствовать, я могу повстречаться с дочерью аббатисы, своей кузиной. Как ее зовут и кто она?

– Кто – мне неизвестно, не знаю также ее имени.

– Тогда эту задачу мне придется решать самому, если только на этом все и кончится.

– Отнюдь, ведь Можер был женат, причем дважды. Он основал род графов де Корбейль, а до этого его женой была… монахиня[3].

– Монахиня? – рассмеялся молодой граф. – Но ведь это ни на что не похоже! Ты шутишь, отец? Или во времена последних Каролингов считалось модным выдавать замуж Христовых невест?

– Эта монашенка, сама о том не подозревая, оказалась графиней де Бовэ. Так вышло, что в этом графстве умерли хозяин с хозяйкой, и оно осталось без наследников. Герольды и ходатаи по делам королевства с ног сбились, ища законного владельца, но найти не смогли. Оставалась последняя кандидатура – незаконнорожденная дочь покойного графа де Бовэ, кроме нее наследовать графство было некому. Так и доложили королю Гуго. Тот приказал разыскать владелицу, достать хоть из-под земли, но поиски ни к чему не привели. Дочь графа по имени Изабелла как в воду канула. Хотели уже назначить торги, но король выхлопотал у судейских еще год срока. Он все-таки был честным малым и хотел торжества справедливости. И вот в то время, когда срок уже подходил к концу и поместьем собирался завладеть один вельможа, в Париже объявилась некая монашенка. Мало того, она оказалась в королевском дворце. Однажды король разговорился с ней, и она поведала ему свою печальную историю. Оказалось, ее мирское имя – Изабелла, а ее отцом был граф де Бовэ. Король искренне удивился и обрадовался такому внезапному стечению обстоятельств. Так монахиня стала графиней, а наш предок – ее мужем. Говорили, их любви завидовали все в королевском дворце, а когда Можер уехал в свое новое поместье, фрейлины лили горькие слезы.

– Не сомневаюсь, мой дед любил женщин и они его, коли так убивались, – заметил Ноэль. – И все же предпочтение отдал одной. Так и случается в жизни. Не удивлюсь, если окажется, что у него не было постоянной любовницы.

– Ошибаешься. Он оставил ее в Лане, собираясь уезжать в Париж. А когда они простились, она поняла, что потеряла его: такие, как он, не остаются надолго без женского внимания. Мне даже жаль ее, но так уж вышло. И потом, ведь она была ему неровней. Но очень любила и горько плакала, когда он уехал. Все ждала от него весточки, но доходили лишь слухи о его любовных похождениях. А однажды в Лан прибыл человек из Парижа. Он желал встретиться с Вией, так звали эту женщину. Встреча эта состоялась. Оказалось, посланца снарядила в дорогу одна высокопоставленная особа, которой понадобился яд. Узнав, что Вия хорошо смыслит в таких вещах, она и отправила к ней гонца. Тот хорошо заплатил, взял флакон с ядом и умчался. Но прошло совсем немного времени, и до Вии дошла весть, что яд предназначался Можеру, а отравительницей хотела стать Сюзанна-Розалия, первая жена юного короля Роберта. Видно, этот нормандец чем-то здорово досадил ей, коли она решилась на такой шаг. Позже выяснилось: она не смогла найти изготовителя ядов в Париже, поскольку была чужой и никого тут не знала. Но среди придворных оказались жители Лана, хорошо знавшие Вию и ее ремесло врачевательницы и искусницы в приготовлении всяких снадобий. Делу способствовало еще и то, что новой королеве Сюзанне стало известно о любовной связи Можера с Вией. Дама весьма желчного характера, эта особа загорелась мечтой погубить нормандца рукой его же любовницы.

– И что же, Вия, сама о том не догадываясь, отравила своего возлюбленного? – ужаснулся сын, с замиранием сердца слушая рассказ.

– У нее еще было время исправить ошибку, гонец не успел отъехать далеко. Узнав обо всем, она бросилась за ним следом, но догнать не могла. Тот, видя, что его преследуют, похоже, догадался, в чем дело и помчался как ветер. Но Вия не отставала от него. Потом, убедившись, что ей не догнать всадника, она схватила лук и пустила ему вдогонку стрелу…

– Попала?..

– Убила наповал. Она была хорошей ученицей и часто принимала участие в стрельбе из лука, которую любил устраивать Людовик Пятый, последний из Каролингов. И там, в поле, стоя над остывающим телом гонца, она возблагодарила Бога за то, что он надоумил ее прихватить лук и стрелы.

– Отец, откуда тебе об этом известно, ведь тебя тогда еще на свете не было! Кто мог тебе рассказать?

– Сама Вия. Мы встретились с ней однажды в Лане, когда мне было столько же лет, сколько сейчас тебе. Она многое мне рассказала о славном нормандце, сыне герцога Ричарда, не догадываясь, что я его сын. Сказала также, что увиделась с Можером в девяносто шестом году, когда умер король Гуго, а вслед за ним герцог Ричард. Эта встреча не прошла для нее бесследно: она родила дочь. Но нормандец об этом не узнал.

– Жаль, что он так мало пожил, хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на своего деда, – вздохнул внук Можера. – Теперь осталось только побывать на его могиле. Найду также кладбище, где похоронена Изабелла, его супруга, и поклонюсь ей. Но эта Вия… Кажется, она оставила глубокий след в твоей душе. Что связывает тебя с ней и жива ли она сейчас? Если нет, то где похоронена? И еще. Как умерла моя мать? Отчего? Почему ты всегда туманно говорил мне об этом?

– Потому что ты тотчас бросился бы ее искать, а я не мог нарушить слова, данного собственной матери.

– Значит, она жива?!

Старый граф грустно покачал головой в ответ и промолвил:

– Если так, она жила бы в этом замке.

– Кто же она? Кто эта женщина, подарившая мне жизнь? Быть может, простолюдинка, и тебе не хочется говорить об этом?

– И да, и нет. Она и в самом деле из простонародья, но ее родословная уходит корнями к потомкам прадеда Карла Великого Пипина Геристальского. После смерти последнего Каролинга его мать Эмма выдала ее замуж за барона, но случилась война и барон погиб. Так она осталась одна, эта женщина, ибо не только ее мужа, но и их детей настигла смерть. Несчастья продолжали преследовать бедняжку: вскоре умерла и ее дочь от Можера.

В семнадцатом году, когда мне было тридцать лет, я женился на дочери графа Вецларского. Это была женщина-воительница, амазонка, настоящая Афина Паллада! Мечом и копьем она владела не хуже любого рыцаря. В то время нашим врагом был некий граф, ее дальний родственник. Его замок стоял не так уж далеко от нас, и жена подговорила меня совершить набег на земли своего родича и захватить их. Мы объявили ему войну и выступили в поход. Сражение было кровопролитным, много людей отдали богу душу. В этой битве погибли оба: и граф, и моя жена. Они летели друг на друга подобно двум ястребам, оспаривающим друг у друга добычу, и победный крик издавали, выставив вперед свои копья… И оба упали, пронзенные насквозь.

Так я потерял жену. Вскоре мы вновь встретились с Вией, причем совершенно случайно. Однажды в походе занемог мой близкий друг, знатный вельможа. Мы заехали в какой-то замок. Бросились искать лекаря, но не нашли. И тогда привели ее: оказалось, она гостила в этом замке у какого-то своего родственника по линии покойного супруга. О, эта женщина хорошо знала свое ремесло, вряд ли кто умел врачевать лучше нее. Нам пришлось пробыть здесь несколько дней, и так вышло, что мы с Вией, даже и не думая ни о чем подобном, оказались на одном ложе.

Приятель мой вскоре выздоровел, и мы вновь отправились в поход. А в следующем году, в тысяча двадцатом… Кто бы мог подумать! Она пришла ко мне в замок Верль, держа на руках грудного младенца. Я спросил ее, чей он? Вряд ли ее, ведь ей было уже пятьдесят лет! И тогда… веришь ли, сын, она сказала, что это наш с нею ребенок, а с той ночи прошло уже девять месяцев.

– И этот ребенок?.. – весь подался вперед молодой граф, не сводя с отца горящих глаз. – Это был мальчик?..

– Он выглядел таким забавным… Она сказала, что у него еще нет имени и спросила меня, как я хотел бы его назвать. Я затруднялся с ответом, и тогда она сама дала ему имя. Она назвала его…

– Отец!!.

– …Ноэлем.

– Так это была моя мать?! – вскричал сын и, бросившись к отцу, вцепился ему в плечи. – Значит, ее звали Вией?

Старый граф кивнул.

– Дальше! Что же дальше? Почему я остался без матери? Где она?! Где та, которой я обязан своим появлением на свет? Где та женщина, чьи руки я готов целовать, ее саму боготворить и молиться на нее? Где та, которую я никогда не видел и не говорил ей, сидя рядом и целуя ее глаза: «Мама, милая мама?!»

Старый граф молчал, хмуро глядя вдаль на убегающую к горизонту темную полосу леса, скрывающуюся между гор. Наконец глухо промолвил, обнимая сына:

– Когда тебе исполнилось два года, на наш замок напал рыцарь с войском, некий барон фон Майнленц. Мы жили тогда совсем в другом месте, далеко отсюда, в замке Верль. Войны случались чуть ли не ежедневно, феодал не желал бездельничать. Внешний враг исчез, значит, надо воевать с приятелем, соседом, родственником: только так можно разбогатеть. Напали и на наше поместье, забросали его стрелами и подожгли. Людей – кого порубили, кто стал пленником. На меня налетели сразу трое, едва не изрубили в куски. Потом, передумав, бросили меня в телегу, собираясь увезти в свой разбойничий замок и там дожидаться выкупа. Я крикнул им, чтобы они отдали мне ребенка и жену: выкуп станет весомее. Они согласились, но жены не нашли и увезли нас с тобой двоих. Я оглянулся: наш деревянный замок горел, деревню тоже сожгли, все было залито кровью и усеяно трупами. Сказать, что в башне остался кто-либо живой, мог разве что сумасшедший.

Так ты навсегда потерял свою мать. Думаю, она сгорела вместе со всеми. А коли осталась жива, то нас с тобой уж не могла найти. Сестра Гизела внесла за нас выкуп, а потом подарила замок Готенштайн. Здесь я и вырастил тебя, сын, с помощью кормилицы, слуг и служанок. Все это время я тоже воевал, забирал земли, брал с пленников выкуп. При этом я всегда милостиво обращался с ними, помня слова того, кто в свое время пленил меня самого. «В этот раз победил я его, – сказал тогда рыцарь своему приятелю, – но кто даст гарантию, что вскоре он не победит меня? Тогда обращение его со мной будет столь же жестоким, как и у меня с ним».

Тому уж минуло много лет. Я стал стар, мне не до походов. Да и войны случаются уже крайне редко. Но если кто и вздумает устроить осаду нашего замка, обломает себе все зубы. Он неприступен, весь из камня, сам знаешь.

Такова история твоего рождения, мой мальчик. Дальше тебе все известно. А твоя мать… Чудес на свете не бывает, но если ей и удалось тогда каким-то чудом уцелеть, то до нынешнего времени она уже не дожила.

– И все же ты не уверен! Сомнения одолевают тебя, я вижу это.

– Ей уже семьдесят шесть лет. В наше время редко доживают даже до шестидесяти. Надежды, как видишь, нет никакой. Хотя…

– Ты нашел ниточку, за которую можно ухватиться? Скажи скорее, где она, и я помчусь искать конец этой нити, хотя бы для этого мне пришлось странствовать по дорогам Германии и Франции всю мою жизнь!

И отец сказал, подав надежду, точно окрылив сына этими словами:

– Если она и не сгорела тогда, то должна остаться в живых, несмотря на годы. Ведь она знахарка; знала множество трав и корней, дающих силы, не пила ничего, кроме родниковой воды, а по утрам купалась в холодном ручье. Так что если вопреки всякому здравому смыслу встретишь свою мать, то не скажешь, что ей уже столько много лет. Поверь, я знаю, что говорю. Когда она с тобой на руках пришла в замок, никто и не подумал, что она прожила уже полвека и видела последнего Каролинга, тем более, читала с ним деяния древних и Священное Писание. Она умывалась настоем из листьев и цветов, и ее лицо, без морщин, дышало свежестью, а пахло от нее всегда луговыми травами, лесным ландышем и земляникой.

– И это все приметы, по которым я смогу найти свою мать? – в отчаянии воскликнул Ноэль. – Но тысячи женщин делают такие настои и мажутся кремами, пахнущими ландышем!

– Однако не каждая при этом, имея от роду семьдесят шесть лет, выглядит на пятьдесят.

– Твоя правда, – подумав, согласился сын. – Отныне это и будет моей путеводной звездой. И если случится, что я найду мою мать…

– Все еще надеешься? – печально улыбнулся граф Эд.

– …тогда я непременно привезу ее в наш замок! Ты приставишь к ней монаха, и он будет писать то, что она расскажет ему о временах своей молодости.

– Согласен, но для этого ты должен ее встретить. Задача не из легких: объехать всю Германию или Францию – не Швабию пересечь. Но времени у тебя достаточно, и куда заведет тебя твой путь – лишь Богу ведомо. На твоем плече родимое пятно, а от него, внизу – шрам от ожога, который чуть не уложил тебя в могилу, когда ты был еще ребенком. И здесь же, на шраме, белые пятна – память о собачьих зубах. Знай: та, которая назовет тебе эту примету, и есть твоя мать. А пока я хочу одного: отыщи хоть одного из своих братьев или сестер и привези сюда, пусть погостит. Я хочу полюбоваться на вас, сравнить, отдохнуть душой, на вас глядя. Может быть, это мой последний в жизни каприз, ведь мне скоро шестьдесят. Жаль, что нам с матерью не удалось подарить тебе брата или сестру. Но я без конца воевал, ведь мой сеньор всю жизнь провел в походах. Не было конца войнам. Наш замок тоже подвергался осаде и не раз. Вассалы короны грабили друг друга кто как мог. Сейчас у короля сильная власть, он сумел привести к повиновению строптивую знать. А вот Генрих Французский слаб. Его власть незначительна. Феодалы не признают короля и продолжают заниматься разбоем на всех дорогах Франции.

– Оставим Францию, отец. Что же дальше? У тебя появилась другая женщина?

– Моя следующая жена оказалась бесплодной. Прошло три года – детей все нет. Тогда я выгнал ее и привел в дом другую. Спустя год она родила мертвого ребенка, при этом сама умерла. А годы шли, ты взрослел, и я отдал тебя в пажи франконскому герцогу. Потом ты стал его оруженосцем, а вскоре герцог торжественно посвятил тебя в рыцари, ты произнес клятву и стал обладателем золотых шпор. Теперь ты должен быть лишь мужественным.

– Так мне сказал и герцог, опоясав мечом и ударив ладонью по затылку. Таков обряд посвящения. Потом он добавил: «Защищай женщин, ибо мужская честь, после Бога, нисходит от них. Не роняй своей чести, борись против лжи и вероломства. Почитай и люби Бога, сражайся в защиту матери нашей Церкви». Так напутствовал меня сеньор.

– Новые времена, иные люди, – вздохнул отец, качая головой. – Когда я был молодым, рыцарем считался тот, кто сильнее. Бога не чтили, честью называли грабеж, убийство и вероломство, а женщин не уважали. Да и сами женщины были дикими и жестокими, метали копье, махали мечом. Ныне человек стал другим, редко кто нападает на соседа.

Знаю, поедешь во Францию, Германия тебя не удержит. Но будь рыцарем и там, где властвуют сила, злость, вражда, где женщины пускают стрелы и рубят мечом. У франков царит анархия, порядка нет. Каждый делает что хочет, на короля плюют. Полно безбожников, мошенников, лжецов, убийц, а рыцари кровожадны. Каждый живет для себя, сам себе хозяин и мечтает только об одном – ограбить соседа, взять его в плен и получить выкуп. Таковы франки, народ неуправляемый, дикий. По малейшему пустяку хватаются за мечи, а нет – пользуются ядом и кинжалом. Будь с ними осторожен и всегда рази первым, коли почуешь врага. Дерись смело, не думая об опасности; ты хорошо обучен бою, стрельбе из лука, метанию копья. Герцог хвалил тебя. И люби женщин, сын! Честное слово, они заслуживают этого. Разумеется, лучшие из них. Но много и скверных. Сумей выбрать. С теми, кого отверг, будь настороже: нет никого коварнее женщины, которую презрели, особенно в угоду сопернице. Это тайный враг, его меч не возьмет, поскольку он действует хитростью, прячась у тебя за спиной.

– Я буду таким, как мой дед Можер! Слышал я, о нем до сих пор говорят при дворе французского короля.

– Еще бы! Король Роберт послал его однажды в Рим к папе, а тот взял да и нагрубил сыну Ричарда. Недолго думая, Можер придушил Иоанна Семнадцатого и выбросил из окна.

– Черт возьми, настоящий дьявол! – восторженно воскликнул внук знаменитого нормандца. – Истинный пример для подражания.

– Мечтаешь швырнуть в окно нового папу Григория? Или всех четырех, одного за другим? Кажется, они там никак не найдут того, кто больше заплатит за престол святого Петра.

– Черт знает что происходит в папском государстве! Придет ли этому конец? Может быть, Генрих Черный наведет у них порядок? Ведь что ни папа – то руки по плечи в крови, на совести сплошь подлоги, подкупы и убийства, грабеж населения и бесчисленные оргии с откровенным развратом. Так, помнится, рассказывали паломники.

– Кажется, до короля еще не дошли жалобы. Но дай срок, он скоро перевалит через Альпы и нанесет визит Латерану. На его месте я прихватил бы с собой епископа, чтобы сделать его папой, а эту свору лживых и продажных пап и антипап, что шмелями кружат вокруг трона, передушил бы, как сделал это мой отец.

– Постараюсь быть достойным его внуком! Хотелось бы, как и ему, добраться до пап.

– Достойным, говоришь? – усмехнулся старый граф. – А известно ли тебе, что твой дед был безбожником?

– Как! Сын Герцога Ричарда не верил в Бога?

– Ни в Господа, ни в дьявола! Все, что связано с верой, церковью и попами, отвергал. Не признавал ни Христа, ни Девы Марии – никого! Но, как бы тебе сказать… подводил под это убедительную теоретическую основу. Он утверждал, например, что никакого Бога нет и быть не может, а религия выдумана церковниками для того, чтобы дурачить народ, держать его в невежестве и повиновении, убить в нем волю к сопротивлению, подавить способность мыслить, рассуждать, быть готовым к восстанию. А раз нет Бога, то не было ни потопа, ни Вавилонской башни, ни его мифического сына. Как же тогда появился Бог? Ответ прост: его породил страх. Бессилие человека в борьбе с природой, неумение истолковать ее законы – вот откуда взялась религия. Она была выдумана хитрецами, чтобы подчинить людей своей власти, внушив им страх перед преисподней, муками в котле грешников и прочей чепухой. Речи церковников основаны на баснях; христианская религия ничему не учит, лишь уводит разум в сторону, а душа, если она есть, умирает вместе с телом. Так рассуждал твой дед, пытаясь открыть глаза людям. Что скажешь на это? По-прежнему желаешь быть похожим на него?

Ноэль задумался. И отец вдруг со страхом увидел, что некоторые из брошенных им невзначай зерен атеизма попали на благодатную почву. Что если они дадут ростки и его сын станет еретиком? Чудовищная мысль, так недалеко и до отлучения. Пожалуй, не стоило заводить об этом разговор. Плененный образом своего деда, молодой граф и в самом деле способен натворить безумств.

Размышления Ноэля тем временем вылились в вопрос:

– Вряд ли он сам пришел к таким выводам. Ясно, что у него был наставник, человек, понимающий больше других. Глубокими познаниями может обладать лишь мудрец, получивший образование в монастырской школе. Отсюда делаю вывод: его ментором являлось духовное лицо – тот, кто всерьез задумался над верой.

– Ты прав, он брал уроки у монаха. Они дружили.

– И этого монаха бесы не утащили в преисподнюю? Его не поразил раньше времени гром небесный, не разверзлась у него под ногами пропасть ада?

– Представь себе, он дожил до глубокой старости, был весьма уважаемым и почитаемым людьми человеком.

– За критику Священного Писания?

– Он умел держать язык за зубами. А после смерти своего друга и вовсе перестал высказывать свои атеистические убеждения. Потом стал епископом. Умер в один год с императором Конрадом, семь лет назад.

Ноэль хмуро глядел вдаль на извилистую серую ленту горного ручья, несущего свои воды к Рейну. Его дед… Значит, он был еретиком. Хуже, безбожником! Что заставило его утратить веру в Бога? Как смог он узреть то, чего не видели другие? А может быть, не хотели видеть, не могли уже, давно ослепленные, одураченные, напуганные? А его ум вырвался из мрака невежества и потянулся к свету, который церковь всеми силами старается загасить, дабы люди не увидели фальши, продажности, откровенного обмана. Ведь вот папы… душат один другого в борьбе за теплое место. Но разве Бог толкает их на это, приказывает: изгони, отрави, убей! А ведь они беседуют с Ним, просят совета. Как же Бог допускает подлог, продажу, разврат и даже убийство у престола своего апостола Петра? Выходит, он и сам таков, какими хочет сделать других, своих наместников на земле? Так кому же молиться: тому, кто поощряет убийства, вероломство и ложь? И какое имеет право продажный, лицемерный папа приказывать и отлучать, если сам нечист на руку, если святое место для него – всего лишь предмет купли-продажи, за которой таится яд, сверкает кинжал… стережет смерть!

Ответа на эти вопросы в замке не найти. Ничего, кроме тесных и мрачных комнат, наводящих скуку, граничащую с отупением, здесь нет. Разогнать эту скуку, посмотреть на людей, увидеть жизнь во всем ее многообразии – об этом молодой швабиец мечтал уже давно. Он жаждал деятельности, его влекло общество людей. Его манили приключения, схватки, войны. Он задыхался в замке, его пьянил воздух свободы. Но отец не отпускал, был верен обещанию, которое дал когда-то своей матери. Ныне срок вышел.

Старый граф посоветовал сыну взять с собой оруженосца. В самом деле, достаточно неудобным казалось восседать на лошади с мечом, копьем, щитом, боевым топором и шлемом. Найти такого помощника не составило труда: в замке жил саксонец Арни, сын барона фон Велонна и товарищ Ноэля. Ему исполнилось уже тридцать лет. Он начал с пажа, добросовестно прошел курс обучения и стал оруженосцем, но дальше этого не пошел, отказавшись от рыцарства. Это был хитрый и ловкий малый, к тому же весельчак. Услышав приказ господина, он не стал сетовать на разлуку со своей возлюбленной, а лишь махнул рукой, заявив, что найдет себе сотню таких. Девица, узнав, – в слезы, но Арни только усмехнулся и тотчас успокоил ее, пообещав скоро вернуться и наказав ей ждать его. Немного помедлив, прибавил:

– А впрочем, дело твое. Меня ведь могут убить; что же, так и будешь ждать мертвеца?

– Но почему ты? – попыталась выяснить юная дочь замкового кастеляна. – Ведь есть еще оруженосцы…

– Замолчи! Граф Ноэль мой друг и любит меня. Знаешь ли ты, что такое мужская дружба? Нет? Так и не пытайся понять. Женский склад ума не способен усвоить это. Молодой рыцарь ни на мгновение не задумался, сразу же выбрав меня, и за это я готов жизнь отдать за него. К тому же, мне пора уже познать на деле, что такое война. Слава богу, меня научили обращаться с оружием.

Это и в самом деле было так. Арни ежедневно упражнялся во владении мечом и копьем, а в стрельбе из лука ему и вовсе не находилось соперника. Поэтому, узнав, что едет странствовать с молодым графом, он едва не расцеловал его. Ограничился, правда, счастливой улыбкой и крепким рукопожатием.

И рано утром оба приятеля, если их можно так назвать, помолившись святому Юлиану, покровителю путешественников, выехали из ворот замка.

…Постояв немного, а потом разом оборвав воспоминания, Ноэль обернулся:

– Арни! Какого черта! Так и будешь сидеть в седле? Бери копье и мой топор. Остальное останется при мне.

Сын барона, одетый в длинный кафтан и двухцветные штаны, заправленные в сапоги, взял секиру.

– Клянусь преисподней, – тотчас возопил он, состроив уморительную гримасу, – жаль, что вместо ослиной челюсти у Самсона не оказалось такого вот топора. Дело у него подвинулось бы вдвое быстрее. Ей-богу, такую штуку впору поднять как минимум троим!

– Знаешь ли ты, дурья голова, что эта боевая секира – излюбленное оружие моего деда! Им он разрубал сарацина пополам! Что же ты думаешь, его внуку не поднять такую игрушку?

– Ваша правда, герр Ноэль… – отозвался оруженосец.

– Называй меня сеньором, как это принято у франков.

– Хорошо. Так вот, это оружие под стать такому великану, как вы и ваш досточтимый родственник. Вы поделились со мной этой новостью, поэтому я уже кое-что знаю о нем. Не исключено, что нам удастся раздобыть еще какие-нибудь сведения о его деяниях и потомках, которые разбросаны, сдается мне, от Нормандии до границ Италии.

– За этим мы и отправляемся в путь! Мы едем к моему брату, королю. Я хочу видеть его.

– Вот так-так, брат моего хозяина, оказывается, король! – почесал затылок саксонец. – Неплохо для начала. Выходит, вы, сеньор, самый настоящий принц? Если так, то вам надлежит иметь внушительную свиту, а не одного оруженосца. Разве принцы странствуют этак вот, в одиночку?

– Пока я всего лишь рыцарь, – ответил ему на это молодой швабиец, – а принцем стану, если того пожелает король. Но до него еще долгий путь. Да и неизвестно, как он нас примет.

– Значит, может прогнать?

– Еще как! Зачем ему лишний рот во дворце?

– Что ж, хорошо хоть не повесит, и то ладно. Но что же мы тогда будем делать, сеньор, куда поедем дальше?

– В Лан, а оттуда, может быть, в Париж.

– Матерь Божья, в этакую даль!

– Не дальше, чем Гослар.

– Но зачем? Что мы забыли у франков?

– Я должен найти свою мать, Арни, она родом из тех мест. Возможно, мне подскажут, где ее искать.

– Святое дело, сеньор, чтоб мне провалиться на этом месте. Найти родную мать! Ради этого стоит отправиться даже на край света. Хотя где он, кто знает?

– Первыми там побывали викинги, мои далекие предки, жившие в Гренландии.

– Вы расскажете мне об этом по дороге, я с удовольствием послушаю. А сейчас хотелось бы знать, где живет король: то он в Ахене, то в Майнце, потом едет в Бамберг…

– Нынче он в Госларе, я ведь говорил. Там у него великолепный дворец.

– Где же этот Гослар, в какой стороне?

– На севере. Не корчи рожу, я покажу тебе, где это.

И Ноэль указал рукой направление. Затем пояснил:

– Доберемся до Констанца, переправимся через озеро. Дальше повернем на Страсбург. Оттуда вдоль Рейна – на Майнц, потом на Гослар. Но вначале после Страсбурга мы побываем в Туле у епископа Бруно, кузена короля Конрада, который приходится шурином моему отцу. Ну как, устраивают тебя мои объяснения?

– Вполне, сеньор, а потому не будем медлить. Уж как мне хочется повидать города, людей, завести всякие знакомства, вам и не поверить. И почему это мы раньше не отправились в путешествие, сколько времени упущено!

– Тебя это не касается. Лучше помолись Пресвятой Деве, чтобы нам не провалиться в болото, пока доберемся до Базельской дороги.

– Я уже помолился, сеньор, едва мы выехали из ворот замка.

– Что ж, тогда в путь!

И всадники дали шпоры лошадям.

Глава 2. Путь на Страсбург

Замок графа Эда стоял в предгорье Альп, поэтому холмистая местность, по сути, не имела дорог. Да и тропинки попадались не часто: пастухи пасли свои стада в низинах, а путники почти что не захаживали в эти места. Вследствие этого молодому графу и его оруженосцу приходилось двигаться наугад, ориентируясь по горной речке, впадающей в глубокое, с изрезанными берегами, озеро. Миновав его, они вскоре добрались до другого озера, вытянутого с запада на восток. Если, согласно инструкциям старого графа, продолжать путь под прямым углом к нему, то попадешь прямо в Констанц, большой швабский город на берегу Рейна в том месте, где он разливается по равнине с северо-запада на юго-восток.

В Констанц оба путешественника прибыли на другой день к вечеру и остановились на ночлег в одной из харчевен. Утром, позавтракав, они вышли во двор и спросили дорогу на Страсбург. Однако ее как таковой не существовало. Трактирщик, почесав за ухом, неопределенно указал на запад, поваренок вытянул руку с вертелом немного севернее, в сторону Парижа, а прислуга стала махать руками от севера до запада, указывая различные направления. Наконец, догадавшись, позвали постояльца, снимавшего комнату на втором этаже. Тот объяснил, что напрямую до Страсбурга не добраться: горы кругом. Путь один – берегом Рейна, который у Базеля поворачивал строго на север. Именно так движутся караваны купцов, торгующих в городах мануфактурой, пряностями и товарами ремесленного производства. Жаль, что нынче нет попутчиков, рыцарь и его оруженосец составили бы им компанию, выступив одновременно в роли охраны. Посетовав так, постоялец ушел, а Ноэль с Арни направились через весь город к северным воротам.

Едва они выехали из города, как увидели вдали облако пыли. По-видимому, это был обоз. Он только что миновал переправу через озерную горловину и направлялся на запад.

– Если это торговцы, неплохо бы нам их догнать, – кивнул Арни в сторону каравана. – Отсюда идет единственная дорога, и они двинулись по ней, а ведет она, надо полагать, к Страсбургу.

– Куда же еще? – ответил Ноэль. – По словам трактирщика, от северных ворот только одна дорога. Пришпорим коней и догоним купцов. Клянусь чревом Богоматери, у нас нет иного выхода.

Арни все же решил спросить у одного из нищих, что вечно толкутся у ворот больших городов, не ошибаются ли они. Он дал бродяге несколько пфеннигов, и тот подтвердил, что некоторое время тому назад из города выехал торговый обоз. Куда направляется? На Страсбург, куда же еще.

– Торопись, рыцарь, пока они не скрылись за лесом, – добавил нищий, – но учти, обоз хорошо охраняется.

– А мы не грабители, – бросил Арни, и оба всадника помчались по дороге.

Не обошлось без инцидента: на торговцев нередко нападали разбойники. Едва купцы заметили, что их догоняют, как обоз немедленно остановился и ощетинился копьями. Несколько конников по обе стороны телег, надев шлемы, обнажили мечи, остальные слегка натянули луки. Ждали только сигнала, поглядывая на старшину в толстой кожаной куртке с металлическими бляхами, с топором в одной руке и мечом в другой.

Увидев это, Ноэль, не доезжая трех-четырех актов[4], поднял правую руку, точно призывая к молчанию. Этот жест был известен всем странствующим торговцам того времени: поднятая кверху рука без оружия означала, что человек не имеет дурных намерений. Однако жест этот вызывал доверие лишь в том случае, если приближалось всего несколько человек, а не целый отряд. Именно так и обстояло дело. Старшина размашисто повел рукой вдоль горизонта; это означало – убрать оружие, нам не грозит опасность. Его люди поняли: луки опустились, клинки скрылись в ножнах.

Вскоре все выяснилось к обоюдному удовольствию, и обоз тронулся дальше, охраняемый еще двумя всадниками, один из которых – рыцарь.

Дорога эта и в самом деле вела в Страсбург, и торговцам она была знакома. Не первый год уже они колесят по дорогам Германии, странствуя из города в город; торгуют тканями, женскими украшениями, мехами, воском, солью, уксусом, корицей и прочим. Все это размещалось в трех крытых возах, каждый из которых тащила лошадь. Ею управлял седок на козлах, а сами купцы ехали по обе стороны обоза, зорко посматривая по сторонам. Как правило, они нанимали охрану; видя это, разбойники в большинстве случаев не решались нападать на обоз.

Старшина купцов по имени Ганс с видимой охотой согласился иметь своими попутчиками рыцаря и его оруженосца и немедленно завел с Ноэлем беседу о том, где его замок и как живут у них крепостные. Беседа оборвалась на полуслове, когда слева показалась высокая башня за каменной стеной – замок местного барона. Затем, по обе стороны редколесья, появились деревни в окружении полей, на которых работали крестьяне.

– Общинники, – кивнул в их сторону Ганс. – У них тут всё своё: лес, пруды, сенокос. Нынче, видишь, заняты севом. Хорошо помнят пословицу: «Брось зерно в грязь, вот и будешь князь».

– Уж очень их много, – отозвался Ноэль, – да и деревня, надо сказать, не маленькая: около ста дворов. Знать, богат господин, коли имеет столько сервов[5].

– Богат, это точно, да и крестьяне еще не все: остальные по ту сторону замка, их не видно. И все вокруг своего сеньора, как цыплята у наседки. Ну да хочешь жить – отказывайся от свободы в обмен на защиту замковых стен. Гарнизон там сильный, замок большой, а владелец его – граф Гуго. Чуть покажется неприятель, крестьяне бегут в замок, чтобы не быть убитыми. Но за то и кормят своего господина от пуза. Чем плох такой союз?

– Все это мне знакомо, поскольку я сам живу в такой башне, – ответил сын графа Эда. – Только что это за община такая? У нас об этом даже не слышали.

– Откуда же ты?

– Из южной Швабии. Предгорье Альп. С зубчатой крыши донжона мы видим Италию и Бургундию, хотя, по сути, они скрыты горами. Оттуда несут свои воды сразу пять рек: две на запад, две на восток, а одна уходит к итальянцам.

– Надо думать, такое слово как «жажда» в ваших краях никогда не слетает с губ, потому что незнакомо, – вывел заключение торговец, – так же как вам неизвестно, что такое община. Между тем, это нечто вроде комитета; он решает, кому пахать, кому лес валить и добывать рыбу, а кому и лён прясть. Община распоряжается всеми угодьями.

– И что же, сеньор не вмешивается?

– А чего ему совать нос, если все повинности выполняются, исправно платятся налоги, а его стол никогда не беден? Наоборот, он защищает своих людей, ибо они – основа его благосостояния, и чем больше у него крестьян, тем он богаче. Не удивлюсь, если вскоре он начнет тут возводить новый замок, больше этого, а может быть, даже город. Однако, сам понимаешь, рыцарь, такое наблюдается не везде. Бывают жадные и жестокие сеньоры, крестьяне бегут от них, а потом селятся в другом месте, подальше отсюда, где попадают в такую же земельную зависимость, но уже к другому сеньору.

– В Альпах замков мало, почти совсем нет, – молвил Ноэль, – но здесь, я думаю, их предостаточно. Равнина – не горы, тут много пахотной земли.

– Много строят, но немало и разрушают, – ответил на это купец. – Замок – не город, построить можно быстро, да важно не ошибиться, верно выбрать место. Один богатый барон возвел сразу два замка по соседству с церковными владениями некоего епископа. Тому, как уже можно догадаться, весьма не понравилось такое соседство, и он попросил барона срыть замки и поставить их где-нибудь в другом месте, подальше от него. Барон послал епископа ко всем чертям и пригрозил сжечь его дворец, а самого повесить, если тот еще раз сунет нос в его дела. Что оставалось епископу? Не идти же войной на незваного соседа, который к тому же сильнее его. Вот он и выразил недовольство королю: «Так и так, – говорит, – либо прикажите барону срыть свои замки, либо я предам этот край отлучению и закрою все церкви, а сам уйду из этих мест и пожалуюсь папе». Король Конрад, а это было во времена его правления, немедленно выступил в поход и уничтожил оба замка, а барона призвал на суд пэров и лишил феода.

Молодой рыцарь усмехнулся на это и сказал:

– Король был мудрым и отважным человеком, однако вряд ли и ему удалось бы взять приступом замок Фелькир, что на границе с Каринтией. Настоящая крепость, какой не встретишь нигде! Что перед нею башни этого барона? Две риги, не больше того.

– Ого! Неплохой форт для защиты владений герцога. Похоже, ты видел этот оплот. Не расскажешь ли?

– Охотно. Замок окружает глубокий ров, заполненный водой. Такую твердыню взять нелегко, можно сказать, невозможно. Однако неприятель, что подступил однажды к стенам Фелькира, выдумал хитрую штуку: сначала отошел, а потом неожиданно вернулся, везя с собой огромные плоты. С них и начался штурм замка. Но кто бы мог подумать, что осажденные окажутся во много раз хитрее осаждающих. Защитники замка неожиданно опустили подъемный мост и небольшим числом вышли на площадку для сражения. Увидев это, неприятель бросился на них, тем более что горстка смельчаков начала понемногу отступать. Плоты были забыты. Теперь все столпились у входа в замок, который оказался свободным, покуда его защитники все еще находились вне стен. И вдруг они разом исчезли через потайные двери в стенах. Не осталось никого, некому даже было поднять мост и опустить решетку. Окрыленные такой удачей, осаждающие ринулись внутрь, и чуть ли не половина их тут же попадала в ров, который никто поначалу не заметил. Оказалось, что по ту сторону этого рва возвышается точно такая же стена с такими же крепкими воротами. Ров этот был пустым. Те, что упали на дно его, очень скоро пришли в себя и устремились на штурм новой стены и новых ворот. Однако сделать это было еще сложнее, чем в первый раз, ведь глубина рва достигала десяти футов! Как оттуда достать до стены и до ворот? Но эти вопросы возникнут позднее, а сейчас неприятель, приставив лестницы, спускался в ров и тащил эти лестницы к противоположной стене. И когда почти все войско оказалось в этой ловушке, произошло то, что и положило конец осаде. Первая решетка вдруг опустилась, и тотчас ров стал заполняться водой из реки. Она поднималась все выше, люди начали тонуть, а те, кто пытался спастись, взобравшись на лестницы, были безжалостно перебиты лучниками или облиты сверху кипящей смолой. Вскоре наступил конец. Когда вода ушла, дно рва было усеяно трупами людей. А из защитников замка не погиб ни один человек.

– Любопытно, как же они сами выбирались из крепости на равнину? Ведь им надо было спускаться в ров, а потом подниматься. А всадники, повозки? Что скажешь на это?

– Ты еще не видел таких хитрых замков. Между обеими стенами опускались подъемные мосты, каждый на сваях высотой в те же десять футов; сначала падал вниз настил со стороны замка, потом другой, который немного перекрывал его. Как видишь, ничего сложного.

Купец понимающе кивнул. Потом спросил:

– Откуда же ты сам узнал? Был там?

– Рассказывал отец. А ему – король, который гостил однажды у своего вассала.

– Действительно, такая крепость неприступна, – согласился Ганс. И неожиданно прибавил: – Случись это тридцать лет назад, у людей было бы много мяса и умерло бы гораздо меньше.

– Какого мяса? О чем ты? – не понимал Ноэль. – Уж не хочешь ли сказать… Впрочем, я слышал о голодных годах. Но неужели поедали людей?.. Расскажи! Кому, как не тебе знать об этом.

Вздохнув и помедлив, собираясь с мыслями, Ганс начал свой страшный рассказ. Арни, услышав начало, подъехал ближе и уже не сводил глаз с торговца, частенько по ходу повествования вворачивая подобающие случаю междометия.

– Засухи и неурожаи не такое уж редкое явление на земле, об этом каждый знает. Пожары и эпидемии тоже. Но хранит ли история прошлых королей память о стольких голодных годах? Ведь их было сорок или пятьдесят при последних Каролингах и трех первых Капетингах. Время Страстей Господних… Не кара ли это с небес за грехи человеческие? Хотя, в чем грех? Но разве спросишь об этом у Господа? А он тем временем изливал свой гнев на людей: то выжжет все кругом палящим солнцем, то зальет землю дождями. Три года длилась самая страшная кара и кончилась в год Вознесения Христа к Отцу Небесному. Поля были залиты водой, как в дни всемирного потопа, ветер свирепствовал в городах и деревнях, вырывая с корнем деревья, унося прочь крыши, ломая дома. Изредка выглядывало солнце, давая жизнь будущему урожаю, но тут налетали всадники. Они не могли ограбить замок и в злобе вытаптывали посевы, сжигали дома, убивали крестьян и уводили их скот. И вот проходит лето, а урожая нет и в помине. Ничего не выросло, и нечего стало есть. А впереди зима. И это уже не первый год. Стали собирать траву, листья, корни – всё, что годилось в пищу, из чего можно было хоть что-то сварить. Но это на зиму, а сейчас поедали последнюю скотину, добрались до собак, кошек, птиц, поели всех крыс и мышей. За простого гуся, да еще и поджаренного, можно было получить столько золота и драгоценностей, сколько стоил целый город.

– Это ты о народе, – перебил Ноэль. – А как же знатные люди?

– Голодали не только крестьяне; пухли от голода богачи и господа, живущие в замках. И умирали так же, как и другие. Трупов было столько, что их не закапывали поодиночке, а сваливали в огромную яму по сто, двести и более человек. А ночью приходили, поднимали землю, доставали наиболее свежих мертвецов и тащили их домой, чтобы съесть. Такое наблюдалось повсеместно. Церковь строго карала за это. Пойманного на месте преступления сжигали на костре. Костры эти полыхали повсюду, но это не помогало. Люди продолжали поедать друг друга, причем не ограничивались мертвецами, а убивали живых и тут же съедали. Мне довелось побывать в Верхней Бургундии. Там рассказывали вот что: матери, у которых было несколько детей, убивали одного, чтобы выжили другие. Выбирали самого слабого, которому все одно скоро умирать. А один трактирщик специально заманивал в свою харчевню постояльцев, угощая их мясом, а потом убивал и съедал. Этим же мясом завлекал других, и те кончали так же. Когда узнали, харчевню сожгли, а убийцу повесили. Еще один странник убил своего спутника и съел половину, а другую половину отнес на базар. Его поймали и сожгли, а мясо закопали в землю. Не успели отойти на порядочное расстояние, как увидели, что земля уже разворочена и мяса нет.

Не бедствовали лишь дикие звери. Всех не ухоронишь, и трупы оставляли непогребенными: не было сил копать землю. Только уходили с этого места, как прибегали волки и рвали мертвецов на части. Безнаказанно. Кто осудит?

А люди уже еле ноги таскали, начали есть червей, жуков, сырую землю. Церковь не осталась в стороне, да будет навеки свято это слово! – И купец истово перекрестился. – Пошли в ход все церковные сокровища, накопления и вклады, которые давно уже предназначались именно для этих целей. Кое-что удавалось купить: привозили мы, купцы, из соседних стран. Нам же доводилось и видеть, как люди тотчас умирали, оттого что сразу помногу съедали. Пухли на глазах и падали, высунув языки. А у других так и сил не было поднести что-то ко рту, руки висели плетьми. Сам кормил многих, как грудных детей. Монахи и епископ стояли рядом, смотрели, молились и благословляли, шурша четками и махая распятиями. Такие были времена, – вздохнув, закончил Ганс. – И Германии коснулось, да не столь. А послано это было на землю Господом за грехи человеческие, за то, что много народилось человека, меньше надо.

– Ожидался еще конец света в тысячном году, – напомнил Арни, – да Бог, похоже, смилостивился. Говорят, монахи отмолили людские грехи.

– Истинно так, – ответил купец. – По всей земле франкской, германской и итальянской денно и нощно молились монахи Господу о ниспослании благодати небесной, о даровании прощения людям. И вымолили-таки! Урожайным был тысячный год, обильным и теплым, и радостно стало людям. В благодарность пали они перед святыми отцами на колени, а в церкви и монастыри понесли богатые дары.

Только недолго духовенство сохраняло свое благочестие, погрязло ныне в разврате, мошенничестве, грабежах. Очищения духовного мира требуют клюнийцы[6], и не напрасно. Порядок должен быть в Церкви, за то и ратует, говорят, некий Дамиани[7], пытаясь достучаться до умов и созвать Вселенский собор. Да только слышал я, все зло идет оттуда, – купец показал на юг, в сторону Италии, – от престола святого Петра. Там рассадник пьянства, разврата, откровенного безбожия. Может, потому и насылает Господь на людей кару, как думаешь, рыцарь?

– При чем же здесь люди? – недоуменно спросил молодой швабиец. – Если виноваты божьи слуги и даже сам преемник святого Петра, так пусть Бог их и наказывает. Но что-то он не торопится. Кажется, его вполне устраивает такое положение дел. А потому, вижу, не ждать надо, а действовать самим, не полагаясь на божью волю. Лишь один человек способен навести порядок в церковном мире, он же волен сбросить с трона папу римского, коли тот погряз в грехе. Понимаешь, купец, о ком говорю?

– Человек этот – император, – кивнул в ответ Ганс. – Но Генрих только король, вправе ли он?..

– Без сомнения! – решительно заявил Ноэль. – Ведь он наследник Конрада Второго! Кому же еще быть императором, разве есть другой кандидат?

– Ему надо совершить поход в Латеран, вот что, – убежденно проговорил Ганс. – Пусть перевалит через Альпы и наведет порядок у трона наместника Христа.

– Так и передам твою просьбу, едва увижу его, – сказал Ноэль.

– Так ты, значит, к нему в гости?

– Сначала в Туль. Я везу послание епископу Бруно.

– Славный человек. Многих он тогда спас от голода. Его любят и молятся на него. Скорее всего, после Страсбурга мы повернули бы к нему, но уж больно там неспокойно. Рядом Франция, у них постоянные междоусобицы. И когда только успокоятся, всё норовят перегрызть друг другу глотки. Жители страдают, а торговли там нет: тотчас какой-нибудь рыцарь со сворой своих псов нападает на караван и грабит его. Поля там совсем не обрабатываются: некому. Все крестьяне разбежались; их без конца разоряют и убивают шайки баронов-разбойников. Конечно, и дорог нет – откуда они там? Кругом болота, леса, заросли. А на вершине каждой горы или холма – разбойничий замок. Замки эти каменные, хорошо укреплены. Да и как иначе, если у них беспрестанные войны и вооруженные столкновения между собой. Каждый хочет стать богатым, а для этого надо напасть на соседа и захватить его земли. Там даже родственники воюют друг с другом: брат с братом, сын с отцом. Ничто не принимается во внимание в борьбе за богатство, за власть. Воюют даже женщины. Они там дикие, такие же свирепые, как и мужчины. Я слышал рассказ очевидца, наблюдавшего битву сына какого-то графа и его далекой родственницы. Она явилась с войском, чтобы забрать его замок, а самого прогнать с этой земли. Долго они бились. Но вот рыцарь упал с лошади и запросил пощады. Она подошла к нему и хладнокровно всадила меч ему в грудь, а потом отрубила голову и насадила ее на копье с флажком. Дальше она сделала то, что и язык немеет сказать. Сняла с мертвого доспехи и кинула своему оруженосцу, а потом кинжалом вырезала… словом, то, что у мужчины между ног. И бросила собакам. И долго хохотала над своей выходкой.

– Боже, неужто франки столь свирепы, а их женщины такие кровожадные?

– Попробуй пересечь границу и убедишься сам.

– Что же король? Как он терпит? Есть ли там вообще какая-то высшая власть и у кого она?

– У того, кто сильнее.

– А король?..

– Слабая фигура. Многие сильнее и богаче его. Бывает, он и сам разбойничает на больших дорогах: надо же что-то есть, а его земли приносят совсем малый доход. Крестьяне бегут к тому сеньору, кто их защищает, а у короля мало войск. Рядом графства Анжу, Блуа, Шампань. Каждое в два раза превышает королевский домен. Король из кожи вон лезет, стараясь свести дружбу со своими номинальными вассалами, бόльшими королями, чем он сам. Весьма помогает в таких случаях родство, но у французского короля нет детей. Жена его отца Роберта – к слову сказать, та еще ведьма – была плодовита, и король выдал замуж своих дочерей за крупных вассалов короны, а сыну дал Бургундию. На том и держится королевская власть, да на владениях вокруг Парижа и Орлеана.

Так за разговорами и короткой охотой за зайцами спустились на землю сумерки, и вскоре всё кругом окутала темь. Заночевать решили у ручья, несущего свои ключевые воды на север, к Рейну. Развели костер, зажарили добычу и, поужинав, улеглись спать в телегах, выставив охрану. Среди ночи, поглядев на звезды, определяли, когда менять часовых. Так было заведено и строго соблюдалось у торговцев, если ночь заставала их в пути. В населенных пунктах за плату они нанимали дополнительную охрану. Расплачивались поутру, как правило, продуктами или каким-либо оружием, кинжалом, например. Однажды такой наёмный сторож попросил за свою работу убрус[8], в чем ему, конечно же, было отказано ввиду дороговизны такой вещи. Другой совсем ничего не взял, уверяя, что без памяти влюбился в дочь одного из караванщиков и не желает брать плату за то, что охранял ее покой. А были случаи, когда за самими сторожами приходилось наблюдать, ибо они ночью предпринимали попытки к ограблению обоза. Но чаще всего обозники располагались на ночлег под защитой городских стен, где всю ночь горели светильники и стояла на часах стража.

Утром, чуть свет, обоз зашевелился, загудел на все голоса. Развели огонь, принесли воды, сварили похлебку и, плотно позавтракав, вновь тронулись в путь.

День выдался ясный. Луга пестрели молодым разнотравьем, вдоль дороги каймой желтели уходящие вдаль колонии одуванчиков, из кустарника без конца доносился птичий гомон, и свежий воздух с низовьев Дуная дышал влагой.

Сколько уже проехали, кто знает, за разговорами время летит быстро. Не успели опомниться, как солнце перевалило за полдень и поползли тени. А города все не видно. Хотели дать лошадям кнута, чтобы засветло достичь реки, на берегу которой стоял Страсбург, но тут старшина поднял руку, делая знак к остановке. Впереди, за полями темнела полоса. Ганс вытянул руку, указывая на нее:

– Рейн!

Все шумно вздохнули и тут же решили немного перекусить.

– Где же город? – спросил Ноэль.

– По другую сторону реки, – ответили купцы. – Еще моста не будет видно, а уже покажутся сторожевые башни замков и городских ворот.

Так все и оказалось в действительности. Когда поравнялись с каким-то замком и проехали через деревню, увидели впереди большой деревянный мост через Рейн, и прямо перед ним – раскрытые массивные городские ворота. И у моста, и у ворот стояла стража. Там и тут требовалось заплатить пошлину за проезд. Епископ Страсбурга Вильгельм Баварский – глава города – придавал этому весьма большое значение.

Страсбург был крупным торговым центром, притягивал к себе всех иноземных купцов. Здесь сходились торговые пути – из Средиземноморья к северу Европы, и с запада на восток до славянских государств. В этом городе всегда было шумно; до первых криков фонарщиков и выхода вечерней стражи жизнь кипела ключом. Сравниться со страсбургскими ярмарками могли лишь ярмарки в Шампани, которой со временем и досталась в этом плане пальма первенства.

Миновав площадь у ворот, обоз проехал по широкой центральной улице и остановился на перекрестке.

– Вот мы и приехали, рыцарь, – сказал Ганс, – здесь и расстанемся. Жаль, недолго продлилось наше знакомство; давненько не доводилось беседовать по душам с хорошим человеком.

– Спасибо и тебе, – ответил ему Ноэль. – Многое рассказал, чего я не знал. Где еще услышишь об этом?

– С кем же поболтать, как не с добрым попутчиком? Сами-то мы и без того знаем все, что творится на свете. Теперь чуть больше знаешь и ты. Даст бог, это поможет тебе в твоих скитаниях.

– Куда же вы теперь?

Купец показал рукой в сторону высокого шпиля романской церкви, за которой тянулись неровные ряды одно и двухэтажных приземистых домов горожан.

– К дворцу епископа. Там неподалеку большой рынок. Сегодня канун дня святого Марка; завтра будет много народу.

– А потом? Куда отправитесь дальше?

– В Мец, Трир, Майнц, Франкфурт. И снова за товаром к чехам, венграм, веронцам.

– Доброй вам торговли! На прощанье скажи, есть отсюда дорога на Туль и как на нее попасть?

– Тебе надо к западным воротам, вон туда, – и торговец указал направление. – Поедешь на Сарбур, а оттуда, чуть левее – Туль. День пути.

– Есть, значит, и другие ворота?

– Их столько, сколько дорог, а они выходят отсюда на все стороны света, – ответил Ганс. – Сам Хлодвиг назвал это бывшее римское поселение Страсбургом, то есть городом дорог. Когда-нибудь он станет жемчужиной среди всех городов Европы.

И добавил, когда обоз, скрипя колесами, тронулся, сворачивая на одну из улиц:

– Но нас с тобой уже не будет на этом свете, рыцарь!

– Сеньор, неужели мы тотчас отправимся в дорогу? – неожиданно жалобным голосом проговорил оруженосец, почесывая живот и вздыхая. – Нет сил уже таскать ваши железки. Ей-богу, если нам некуда спешить, то отчего бы не выехать завтра поутру, да еще и по холодку? Глядите, как печет, мыслимое ли дело тащиться неведомо куда в такую жару? А город? Разве вам не хочется его посмотреть, походить по улицам? Когда еще представится такая возможность? Ведь, подумать – что вы видели, кроме замков? А тут столько людей, домов… немало и хорошеньких женщин. Сомневаюсь, чтобы какая-нибудь из них отказалась познакомиться со странствующим рыцарем, ну и, конечно же, с его оруженосцем. А если она окажется не слишком знатного роду, то я, дабы избавить вас от ее общества, берусь болтать с ней о разных пустяках, например, о том, как…

– Да замолчишь ли ты, наконец! – не выдержал молодой швабиец. – Своей болтовней ты выведешь из терпения кого угодно, даже ту незнакомку, которой грезишь. Однако, – поразмыслив, продолжил он, – предложение твое кажется мне достойным внимания.

– Да ведь пора уже и подкрепиться в нормальных условиях. Сколько можно кормить своей кровью оводов и болотных комаров?

– Остановимся в одной из гостиниц, ты прав. В самом деле, торопиться некуда. Да и вечер скоро. Лягу пораньше, этой ночью мне плохо спалось.

– Ну, а мне спалось хорошо, поэтому я, с вашего позволения, отправлюсь побродить по городу.

– Как, бездельник, ты хочешь оставить меня одного? Хорош оруженосец, нечего сказать.

– Сеньор, ложитесь отдыхать и задвиньте засов, вас никто не побеспокоит. А я устроюсь среди слуг.

Так и сделали, и когда утром Ноэль, услышав стук, открыл дверь, то первым делом увидел своего оруженосца – бодрого, веселого и готового к дальнейшему путешествию. Правда, после плотного завтрака.

Глава 3. Поединок атлантов

Они оставили город рано утром и довольно долго ехали по равнине меж двух горных массивов. Тот, что тянулся от Бургундии до Франконии, спасал от солнечных лучей, а когда его высоты стало не хватать, солнце закрыли облака. Другой массив – от Безансона до Меца – укрывал от западного ветра. Так что путешественникам не на что было жаловаться, разве что на полное безлюдье.

Но и этому вскоре пришел конец.

Уже половину пути проехали до Сарбура, как вдруг Арни, повернувшись в седле, указал копьем назад, на Страсбург.

– Так и есть! То-то я чую, кто-то скачет за нами. Поглядите, сеньор! А дорога узка, не разъехаться вам с ним.

Ноэль обернулся. В самом деле, от города за ними следом ровной рысью шел всадник. На глаз до него около двух стадий[9]. Видно было, что на голове у него нет шлема, однако это вовсе не указывало на мирные намерения верхового: ясно различалось копье, вертикально притороченное к седлу.

Ноэль натянул поводья.

– Похоже, он нас догоняет.

– Перейдем на рысь, – посоветовал Арни. – Ведь он не спешит, так что не догонит нас. Но можно и пропустить его…

– Пропустить?! – возмутился сын графа Эда. – Чтобы потомок Можера пошел на уступку, упустив, таким образом, возможность сразиться! Смотри, он прибавил ходу. Клянусь прахом моего деда, сейчас он крикнет, чтобы я уступил ему дорогу!

Всадник тем временем приближался. Когда расстояние сократилось до половины стадии, он надел шлем, выставил вперед копье и, перейдя с рыси на галоп, закричал:

– Дорогу, рыцарь! Или я сброшу тебя с седла.

Кровь бросилась Ноэлю в голову.

– Арни! – Он протянул руку. – Мой шлем, копье, топор!

Вооружившись и стоя на дороге лицом к противнику, молодой граф крикнул в ответ:

– Читай молитву, рыцарь! На этой дороге останется лишь один из нас.

И дал шпоры коню.

Они сшиблись на всем скаку, но оба остались невредимы: копья, отскочив от щитов, взмыли кверху. Поменявшись местами и развернувшись, всадники вновь устремились друг на друга. Ноэль целил прямо в середину щита, острие не должно скользнуть по нему. Он много раз упражнялся в таких точных ударах и знал, что хорошее копье, да еще и при стремительной атаке, способно или расколоть щит, или пробить его насквозь. И он на всем скаку выбросил вперед руку с пикой, целясь в щит. Но тот выдержал, хоть удар пришелся прямо в цель. Мало того, еще и слабым оказалось копье. Встретив на своем пути металл, оно треснуло и… разлетелось на куски. А пика противника, отскочив от щита, больно ударила швабийца в плечо, погнув бляху и едва не распоров кольчугу.

Ноэль бросил поломанное древко и выхватил меч. Рыцарь, развернувшийся к тому времени, увидел это и воскликнул:

– Клянусь прахом моего славного предка, тебе не придется упрекнуть меня в том, что я воспользовался своим преимуществом! Мы будем биться на равных.

С этими словами он бросил копье и тоже вырвал из ножен меч.

Ноэль улыбнулся. Как он мечтал о такой встрече! Сколько грез посвятил такому поединку, в котором всегда побеждал! Настало время претворить мечту в жизнь. Он покажет себя достойным учеником своих наставников!

И, прикрываясь щитом, он устремился на рыцаря. Тот поднялся в стременах и, также защищая себя щитом, бросился вперед. Молодой граф успел только мельком подумать о том, сколь высок и широк в плечах его противник.

Рыцарь дрался смело, напористо, удары были сильны. От каждого, казалось, развалится пополам не только человек, но и лошадь, если бы не щит, которым швабиец встречал каждый такой удар. Но и он не отставал. Трещал щит противника, встречая острое лезвие тяжелого клинка, всадник рычал, со свистом рассекая воздух мечом над головой Ноэля, и, виделось со стороны, не два рыцаря – два кентавра сошлись в смертельном поединке, столь крепко каждый из бойцов сидел в седле, точно сросшись с лошадью.

– Святая Мать Мария! – пробормотал Арни, стоя в стороне и наблюдая этот бой. – Вот так молодчик нам попался, не человек – гора! Попробуй, сладь с таким. Ну да и сеньора не пальцем делали, сейчас он покажет этому Давиду, кто из них Голиаф.

А бой все не прекращался. Кто победит – не сказал бы ни один смертный. Звенел металл, сыпались искры, щепы отлетали от щитов, но ни один из рыцарей не сдавался. Каждый старался поймать другого на ошибке, но не ошибался ни один из них. Надеялись втайне, что расколется чужой щит, но те, хоть и трещали, все же держались. Оставалась еще надежда на то, что враг выдохнется, иссякнет его сила и не сможет он не то что рубить мечом, но даже поднять его для удара.

Именно об этом и подумал Ноэль, когда увидел, как пот градом катится с лица противника, а его рука поднимает меч так, словно тот стал в три раза тяжелее. И рыцарь уже не смог отбить следующей атаки, которая оказалась решающей. Просто не успел ни уклониться, ни уйти под защиту щита. Шлем его жалобно зазвенел и, свалившись с головы от удара меча, отлетел далеко в сторону.

Рыцарь вздрогнул. Сколько уже раз падало лезвие на этот шлем, но лишь скользило по нему, рубя кольчугу на плечах. Как он благодарен ему, защищавшему его голову!.. И вот теперь его нет. Оставался щит. Сможет ли он встретить еще один, сильный, сокрушающий удар? Не последний ли?..

Всадник поднял щит, нырнув под него, и тут похолодел от ужаса: щит раскололся пополам и двумя кусками дерева рухнул на землю. Погиб последний защитник, устав бороться за жизнь своего хозяина. Остался один меч. И только рыцарь хотел было поднять руку, чтобы отразить удар, как понял, что уже поздно. Острие клинка, пробив кольца на кольчуге, коснулось груди, порезало ее… и остановилось. Чуть нажать – и вот она, смерть!

Но Ноэль медлил. Что на него нашло в это мгновение, кто смог бы сказать? Он и сам затруднялся бы. Только вдруг убрал меч, бросил его в ножны и долгим взглядом посмотрел в глаза всаднику.

– Что мне в твоей смерти, путник? – произнес он. – Или ты мой враг? Мне не надобна твоя жизнь. Отдай ее королю, ему она нужнее. И знай впредь: норманны никому не уступали дорогу. А теперь езжай себе дальше.

– Ты отпускаешь меня? – удивился рыцарь. – Как странно. Ты мог бы взять меня в плен и получить выкуп.

– Я сделал бы это, зная, что передо мной негодяй, которого следует наказать. Но, хотя я вижу тебя впервые, думаю, такое суждение будет ошибочным. Напротив, ты кажешься мне храбрым и честным воином, а потому я дарю тебе жизнь, ничего не требуя взамен. Видишь, я даже убрал свой меч, хотя ты все еще держишь свое оружие в руках. Запомни, мы не франки и давно перестали быть варварами.

– Это верно, попади я во Францию, меня везли бы уже связанного, в телеге, – ответил рыцарь, бросая меч в ножны.

– Вот и благодари Бога, что мы с тобой в Эльзасе, на земле королей франконкской династии. А теперь можешь продолжать свой путь, я тебя не держу.

– Путь? – невесело усмехнулся рыцарь, поглядев на свой расколотый щит и шлем в кустах. – Что ж, продолжу, конечно, но не сейчас. Отправляйся дальше со своим оруженосцем, а я останусь здесь.

– Что же ты будешь делать один на дороге?

– Отдохну, я устал. А тебе, я вижу, не впервой драться. Сильная рука. Да и выглядишь ты – вылитый Геркулес.

– Ты тоже силен и столь же огромен, разве не так? А биться я привык, ты прав, да и как иначе стал бы я рыцарем?

– Не думал, что найдется боец сильнее меня. Выходит, ошибся.

– В нашем роду все такие.

– Откуда же ты?

– Из Швабии.

Рыцарь тем временем спешился, снял с луки седла походную суму, достал оттуда флягу и, усевшись на траву, сделал несколько глотков. Потом, разложив перед собой нехитрые припасы, приступил к трапезе.

– Сеньор, неужели мы опять поедем? – заскулил Арни, недвусмысленно поглядывая на незнакомца с куриной ножкой и куском хлеба в руках. – Когда приедем в Сарбур – еще неизвестно, да и есть ли там харчевня – тоже вопрос. А между тем кишки у меня в животе уже затянули отходную. Не составить ли нам компанию этому путнику, ведь у нас в сумах тоже есть чем утолить голод. Да и жажда… Разве вам не хочется пить? Это после стольких-то трудов?

И он красноречиво показал глазами на меч.

Ноэль поразмыслил, поглядел вперед на дорогу. Города не видно, похоже, до него еще далеко. Почему бы, в самом деле, не пообедать? Когда это они доберутся до харчевни, да и мало ли что еще может ожидать их в пути?

– Так и быть, – кивнул он, – присядем рядом с этим человеком и поддержим наши силы.

Он спешился и вдруг услышал, как Арни, подойдя ближе, потихоньку говорит ему, отвязывая тем временем походную суму:

– Сеньор, хочу сообщить вам нечто важное. – Он украдкой поглядел на путника, сидевшего к ним боком, и хихикнул в кулак: – Этот рыцарь, с которым вы только что дрались… Вы уж простите меня за прямоту, ей-богу, я не хочу обидеть ни вас, ни его, только чтоб мне провалиться на этом месте, если этот рыцарь…

– Ну! – наклонился к нему Ноэль. – Что ты хотел сказать? Да говори же!

Придвинувшись к нему еще ближе и вновь понижая голос, Арни прошептал:

– … Если это не женщина!

Молодой швабиец отпрянул в сторону, округлив глаза:

– В своем ли ты уме? Уж не перегрелся ли, вон солнце как запалило. А может, тебе пришла на ум фея твоих ночных похождений? Хозяин гостиницы сказал, ты пришел поздно ночью.

– Я не перегрелся, и никакая фея мне на ум не пришла. Но пусть лопнут мои глаза, пусть ни крошки не окажется сегодня у меня во рту и ни глотка вина, если это не девица.

– Господи, вот уж правду говорят, если Бог хочет наказать человека, то прежде отнимает у него разум. С чего ты это взял, скажи на милость? Как тебе такое в голову могло прийти? Или ты не видел, как он дрался?

– Вот именно, видел, и как раз то, чего не видели вы. Походка у него плавная, ногу за ногу заплетает, виляет бедрами, взгляды быстрые, оценивающие, бросает их украдкой, а сидит – так и норовит ноги сдвинуть. А на лице – ни малейших следов усов и бороды.

Ноэль покосился на рыцаря, сидевшего за трапезой в стороне.

– Других признаков нет? Полагаешь, этого достаточно?

– Клянусь вам!

– Но как проверить, не ошибаешься ли ты?

Арни снова быстро зашептал ему что-то на ухо.

Выслушав его, сын графа Эда снова украдкой бросил взгляд в сторону рыцаря.

– Любопытно. И ты думаешь, это сработает?

– Уверен! Так говорила мне моя мать, да и сам я не один раз видел. Скорее, сеньор, чего доброго, она ускачет. Клянусь своим животом, сцена выйдет презабавная.

Ноэль кивнул, загадочно улыбнувшись:

– Что ж, давай поглядим. – Потом повернулся к своему недавнему противнику: – Неплохо бы и нам подкрепиться. Не возражаешь, рыцарь, если мы устроимся рядом с тобой?

– Вот еще, какие возражения! – хмыкнул тот, пережевывая пищу, и повел рукой перед собой, приглашая незнакомцев занять место на траве.

Швабиец и саксонец уселись, но не рядом с ним, а поодаль, в пяти шагах, и принялись за еду.

Арни не спускал с рыцаря глаз, ожидая, когда тот закончит трапезу и станет запивать водой или вином – что было у него во фляге. Дождавшись благоприятного момента, он толкнул молодого графа локтем и прошептал:

– Пора.

Сам тем временем достал из сумы несколько яблок.

Ноэль глубоко вздохнул. Как спросить? Не оказаться бы в дураках. Но тот способ, что предложил верный оруженосец, выводил его из этого затруднения.

– Похоже, ты уже кончил обедать, – обратился он к рыцарю. – Но вот совсем худо, что у тебя нет фруктов. В нашем замке живет старая экономка, после еды она всегда съедает одно или два яблока, смотря по размеру. Она утверждает, что это молодит кожу, способствует лучшему усвоению пищи и продлевает годы жизни. В самом деле, ей уже за восемьдесят, а она, похоже, не торопится беседовать с Богом. Мы прихватили с собой несколько яблок прошлогоднего урожая, которые она дала нам в дорогу. Возьми одно, рыцарь, я желаю поделиться с тобой. Съешь – сразу почувствуешь сытость и легкость в желудке. Лови же!

И он бросил рыцарю красное яблоко. Тот поймал его, кивком поблагодарил и поднес ко рту… Но рука с яблоком застыла у рта, а губы так и остались приоткрытыми. Рыцарь недоуменно глядел на своих сотрапезников и явно не понимал, почему они оба глядят на него во все глаза. У одного при этом – оруженосца – взгляд косой и лукавый, а у другого – прямой и удивленный. Рыцарь посчитал это неучтивым и тут же не преминул высказаться по этому поводу, обращаясь к своему недавнему противнику:

– Отчего ты смотришь так на меня, странник? Или в тех местах, откуда ты родом, не считается невежливым заглядывать человеку в рот во время еды?

Ноэль, не обращая внимания на эти слова и все так же с изумлением глядя на рыцаря, попросил его, переглянувшись с оруженосцем:

– Покажи мне свои руки, путник.

– Руки? – нахмурился тот. – Зачем это?

– Я прошу тебя. Этим ты разрешишь наш маленький спор.

Недоумевая, рыцарь протянул вперед обе руки ладонями вниз.

– Ну вот, я же говорил, – усмехнувшись, прошептал Арни.

Ноэль отшатнулся и, не сводя глаз с собеседника, воскликнул:

– Ангелы небесные… Женщина?!

Рыцарь уронил яблоко, которое держал между ног, вскочил с места и схватился за рукоять меча.

– Я?! Ты это мне?! Как смел ты бросить такие слова мне в лицо? Если ты победил меня в поединке, разве это дает тебе право насмехаться надо мной, оскорбляя меня?

Ноэль, глядя на него, только смеялся и качал головой, обмениваясь взглядами со своим оруженосцем. Кажется, эта сцена забавляла обоих. Но не их недавнего сотрапезника. Он побагровел, сжал зубы; из глаз – того и гляди посыплются разящие стрелы ненависти.

– Обнажай свое оружие, рыцарь! – выкрикнул он, вынимая меч. – Клянусь, за эту шутку ты ответишь мне. Тебе не удастся уйти безнаказанным, и не воображай, что ты сильнее меня… – Неожиданно он нахмурился: – Отчего ты не принимаешь мой вызов? А-а, ты не привык драться пешим, только на коне? Или ты… Да в чем дело, черт возьми? Отчего ты хохочешь и не встаешь? Объясни же мне, что все это значит?

Ноэль, по-прежнему не вставая с места и глядя на рыцаря с улыбкой, ответил ему:

– Мой отец говорит мне: «Мой сын, ты можешь драться один против двух, трех, пяти, даже десяти человек, но никогда не дерись с женщиной. Это противно рыцарской чести. Мы не франки; только в той варварской стране мужчина может обнажить свое оружие против дамы».

Путник долго молчал, тяжело дыша и хмуро глядя на обоих сотрапезников. Потом бросил меч в ножны, опустил взгляд и уселся на прежнее место, ни слова не говоря. Впрочем, пытался было что-то произнести, разжимая губы. Потом увидел яблоко в траве и, как ни в чем не бывало, подняв, надкусил его. Наконец, пробурчав: «Будь все проклято!», покосился на молодого графа и спросил, не скрывая любопытства:

– Скажи, как догадался?

Ноэль объяснил, ориентируясь на признаки, указывающие, что перед ним женщина. Потом прибавил:

– Но я все еще сомневался, если бы не яблоко и не твои руки. Мужчина всегда сдвигает ноги, если ему что-то бросают; женщина при этом разводит их в стороны. А когда мужчину просят показать руки, он протягивает их ладонями кверху. Женщина поступает наоборот.

Рыцарь усмехнулся, посмотрел на свои ноги, потом на руки и покачал головой.

– Что же, сам пришел к такому выводу или подсказал кто? – снова поинтересовался он. – Сдается мне, это твой оруженосец, его рожа сразу показалась мне хитрой, как у лисенка.

– Правда твоя, – ответил Ноэль. – Без него мне не разгадать бы этой загадки.

Сощурив глаза, рыцарь поглядел на оруженосца:

– Смышлен, однако, плут. Видимо, не раз тебе, бездельник, приходилось бегать за девчонками и наблюдать их повадки?

– На то и овца, чтобы ее стричь, – наклонил голову Арни. – Только я, госпожа, никогда не посмел бы коснуться твоей тайны, если бы не чуял, что не простая ты женщина. Будь я проклят, если встреча с тобой не сулит моему господину удачу и счастье.

– Ого! Даже счастье? Уж не в жены ли прочишь меня своему хозяину? Рановато же. Скоро расцвел цветок, да столь скоро и опасть может. Однако угадал ты, рыцарь, – дама поглядела на Ноэля, – женщина перед тобой. Не казни себя, что, не распознав, кинулся в битву. Даже родная мать попадает впросак: увидев меня в монастыре, спрашивает, что здесь делает мужчина.

– Кто же у тебя мать?

– Аббатиса. Я – ее единственная дочь и зовут меня Агнес.

Ноэль замер. Аббатиса!.. Потом подумал, что это еще ни о чем не говорит.

– Так ты монахиня?

– Когда у короля родится сын, это еще не значит, что он будет монархом. Я живу в замке герцога Баварского, а моя мать – настоятельница регенсбургского монастыря.

– Выходит, пастырскому посоху ты предпочла копье, а монашеской рясе – кольчугу? Почему?

– Во мне живет дух рыцаря, а не монаха. Я не желаю давать никаких обетов и менять мирскую одежду на поповскую. Я не фанатична и не лицемерна – именно такие личности, с одной стороны, живут в монастырях. С другой стороны, монастырь – это тюрьма, куда водворяют тех, кого общество выбросило за борт. Со мной такие номера не проходят, я сама выброшу кого угодно, пусть даже то будет архиепископ или сам папа римский. Бог сказал: «Не служи никому, кроме Меня». И монахи свято блюдут эту заповедь. А я не желаю махать кадилом, если могу рубить мечом! Я не хочу благоговейно целовать распятие, если моя рука крепко держит копье!

– Что ж, неудивительно, – оглядел Ноэль с головы до ног несостоявшуюся монахиню. – Для такого роста и плеч двери монастырских келий слишком узки, а в самой келье ты просто задохнулась бы. К тому же ты, бесспорно, сильна. Куда деть силу в монастыре?

– Уйти я решила после того, как к нам однажды забрели два рыцаря. Будет время, расскажу об этом. А что сила во мне недюжинная, я поняла, когда одному канонику вздумалось обрушить на меня изречения Христа из Нагорной проповеди, а потом пугать муками ада за несоблюдение божьих заповедей. Я сказала ему, чтобы замолчал и убирался вон, не то я вышвырну его за дверь. Но он замахал распятием, желая заставить меня, как дочь аббатисы, заниматься вопросами богословия, признавать всевозможные таинства и формулы, участвовать в нелепых обрядах. Недолго думая, я схватила его одной рукой за шиворот, другой за ногу и вышвырнула в окно. Бедняге не повезло: мало того, что он поранился об оконные рамы, его еще угораздило упасть прямо на ограду, а она в монастыре из металлических прутьев. Как копья, воткнутые в землю тупым концом, остриями своими они смотрят в небо. Услышав крик, я выглянула в оконный проем. Всё было кончено в одно мгновение. Несчастный каноник корчился в муках сразу на трех прутьях.

Мать, узнав, пришла в ужас. Хотела меня спрятать, да выдали однокашницы, я ведь тогда училась в монастырской школе, прошла весь курс наук, все семь свободных искусств постигла. Епископ рассвирепел, грозил предать меня смертной казни. Я смотрела на него, слушала и думала о том, что мне ничего не стоит задушить его двумя пальцами, как котенка. Маленький, тщедушный, крысиная морда с выпученными глазами. Ну, а рука у меня – сам видишь – одна ладонь с его голову. Но не хватало еще второго убийства! И без того на мою мать стали недобро поглядывать, а уж на меня-то… Словом, едва не сгноили в тюрьме. Спас герцог. Сунул епископу горсть безделушек, тот и замолчал. А герцог взял меня к себе. Спросил, чего бы я хотела? Услышав ответ, кивнул и сказал, смеясь: «Я знал, что ты хочешь стать воином. Всё остальное не для твоих рук». И он научил меня всему. Так я стала рыцарем.

– Куда же ты направляешься сейчас? – поинтересовался Ноэль. – Я еду в Туль. Может, и тебя герцог послал туда с каким-нибудь поручением?

– Нет, – ответила Агнес, – моя мать приказала мне ехать в Мец. Умерла Аделаида Лотарингская; они с матерью крепко дружили. Так что я направляюсь на похороны. Впрочем, теперь мне придется поклониться лишь могиле, которую я украшу цветами. Эта женщина настоящая благодетельница нашей семьи. Она подарила нам дворец в Регенсбурге, сделала мать аббатисой, наконец, это благодаря ей герцог Баварский занялся устройством моей судьбы. Бедная графиня Аделаида… Не поверишь, рыцарь, как это печально для нас с матерью. Одно утешает: хоть пожила. Ей было уже что-то около семидесяти. Мать лет на десять моложе ее. Она бы и сама отправилась в дорогу, но неожиданно захворала. Лежит в своей келье, почти никуда не выходит. Монашенки роем вьются вокруг нее, пытаясь как-то помочь, но она твердит, что пришел срок и ей пора на прием к Создателю.

– А врачи? Что же они?..

– Разводят руками. Впрочем, советуют что-то, но мать их не слушает. Говорит, их снадобья раньше времени доставят ее к вратам обители небесной, а ей еще надо дождаться меня. Она хочет услышать о последних днях своей близкой подруги.

– И давно уже она никуда не выходит?

– С месяц или больше.

Ноэль задумался. Слова отца вспомнились ему. Он говорил, что Вия – великая знахарка, нет болезни, что ей неподвластна. Вот бы привезти ее в монастырь! Но, боже мой, где он найдет ее, кто поможет ему в этих поисках? Кто подскажет, где сейчас его родная мать, которую он, считай, никогда и не видел?

– Отчего печаль в твоих глазах? – спросила его Агнес. – Что-то случилось? Быть может, и у тебя горе, и в этом смысле мы с тобой родственные души? Скажи, мне хотелось бы помочь тебе.

– Нет, Агнес. И не горе это, а, пожалуй, судьба. Вот у тебя есть мать, а у меня нет. Я никогда ее не видел и даже не знаю, жива ли она еще. Мы с отцом одни на этом свете, живем в замке с высокой каменной башней.

– Стало быть, крепкий замок, и ты, рыцарь, не беден. Но кто же твой отец?

– Граф Эд фон Готенштайн.

– Столь крупный и такой же сильный, как ты?

– Как иначе получился бы я таким, каков есть? Однако, полагаю, аббатиса также высока ростом и вовсе не слаба, поскольку имеет такую дочь? Впрочем, вероятно, в этом заслуга твоего отца?

– Ничуть. Он таков же, как все, ничем не выделяется.

– Значит, ты пошла в мать?

– Безусловно. Она у меня рослая и сильная, в этом ты прав. Однажды к ней в келью заглянул исповедник. Не знаю уж, какого рода исповедь он ей предлагал, только она легко, словно щенка, схватила его и вышвырнула за дверь. Незадачливый ухажер добрых две пертики[10] пропахал по полу носом, рискуя насажать в него заноз. С тех пор он не отваживался предлагать аббатисе душеспасительные беседы. Что касается мужчин, мать вообще груба с ними. Какой-то клирик однажды встал перед ней, мешая видеть епископа, вещающего с кафедры благодарственную мессу. Она сказала ему, чтобы он отошел в сторону, он не послушал; она попросила еще раз, но клирик точно оглох. Тогда она сама отодвинула его рукой, да так, что вместе с ним упали на пол еще трое.

– Кто же были ее родители? – смеясь, спросил Ноэль.

– Ты спрашиваешь о моей бабке? О ней я потом расскажу, а вот что касается деда…

Агнес улыбнулась, устремив вдаль задумчивый взгляд. Глаза ее – печальные и словно молящие о чем-то – заблестели, точно горя жаждой подвига или желая вырвать из мрака забвения образ ее героического деда. Видно было: она, даже никогда не видя его, тем не менее любила всей душой, почитала, быть может, молилась на него, как на икону. Он был для нее единственным образцом, примером для подражания, и она не только боготворила, но и, похоже, во всем старалась походить на него.

Ноэль невольно залюбовался ее заалевшим, улыбающимся лицом, и отметил про себя, что она смотрит на запад, в сторону столицы франков. Ее карие глаза искрились радостью, в них читалось благоговение при виде святого, своего покровителя, кумира! Рот ее приоткрылся, влажные губы алели, меж них проглядывал ровный ряд зубов, точно шеренга белых фигур на шахматной доске. Ноздри ее широко раздувались, она словно вдыхала ими запах той земли, что лежала западнее Парижа. Она даже вздрогнула и подалась всем телом в ту сторону, куда глядела не отрываясь, будто хотела тотчас очутиться там и пасть к ногам того, кто был для нее единственным богом на этой земле!.. Но никто не ответил на ее призыв, идол остался лишь в ее воображении, а руки, потянувшиеся было в сторону взгляда, медленно опустились. Печальная улыбка, взамен прежней, тронула уголки губ на лице женщины-рыцаря.

Ноэль смотрел на это лицо и восхищался им. Оно казалось ему в это мгновение прекрасным, и он не понимал, как мог раньше не разглядеть на нем ровного, идеальной формы носа, подбородка с ямочкой, вишневых, зовущих в бездну наслаждений губ, и ее глаз. Пресвятая Богородица, да разве могут быть у мужчины такие глаза!..

– Знаешь, кто он? – перевела на него взгляд Агнес.

– Твой дед? Догадываюсь, он жил там, где ты только что была в мыслях. Ты его очень любила?

– Любила… – промолвила Агнес и замолчала.

Ноэль увидел, как увлажнились, заблестели ее глаза и дрогнул слегка подбородок вместе с нижней губой. Но слезы не выкатились, так и остались на месте, растекшись по нижним векам. Эта волевая женщина никогда не показывала свою слабость, храня ее в душе, глубоко от чужих глаз. Она умела владеть собой.

– Любила? – повторила она, поглядев на молодого графа, и усмехнулась, мотнув головой. – Не то слово, рыцарь. Будь он жив, я целовала бы ему ноги, а на его смертном одре умерла бы вместе с ним. Ни к чему жить, если такого человека больше нет на свете.

– Кто же он, как его звали, какого он роду? – спросил Ноэль, уже начиная ощущать некие неуловимые признаки внутреннего беспокойства, необъяснимого волнения. – Вероятно, он был очень силен?

– Силен? – Агнес рассмеялась, точно услышала шутку, развеселившую ее. – Да это был дьявол, а не человек! Одним ударом кулака он разбивал стену у себя над головой, если она мешала ему пройти, не сгибаясь. Поднимал в воздух двух человек, ударял их лбами и отбрасывал в стороны тела с разбитыми головами. Лошадь взваливал себе на плечи! Однажды двор гостил в замке одного из вассалов покойного короля Роберта. Было холодно, камин плохо грел, слуги не успевали носить дрова, которые быстро сгорали в огромном очаге. А внизу, под окнами стоял осел, навьюченный дровами так, что еле держался на ногах. Тогда мой дед спустился во двор и вернулся в зал, неся на своих плечах этого осла вместе с дровами. Подошел и швырнул свою ношу в камин. Вообрази себе только эту сцену! А ладонь у него была такая, что он мог посадить на нее человека и носить до тех пор, пока тому самому не надоест такая игра. Так он забавлялся с женщинами, которые прыгали к нему в постель быстрее, чем падают в костер мотыльки, опалив себе крылья.

– И ты, Агнес… ты внучка этого человека?..

Превратно поняв слова собеседника, Агнес с жаром воскликнула:

– Да, рыцарь! Но не думай, что если я женщина, то слаба. Здесь нет стены, и мне, пожалуй, не поднять лошадь, но все же я докажу тебе, что сила моего деда в известной мере передалась и мне.

С этими словами она подняла с земли огромный сук длиной фута в три и переломила его через колено.

– Матерь Божья! – ахнул Арни, бледнея и вставая с места, чтобы рассмотреть место перелома. – Да ведь эта деревяшка в толщину ничуть не меньше ноги взрослого человека!

Он попробовал поднять одну из половин, но лишь покраснел от натуги и бросил, сумев оторвать от земли один конец полена лишь на половину римского локтя[11].

Ноэль подошел ближе, взглянул на работу и восхищенно произнес:

– Черт возьми! Ты права, ни одна женщина, в чьих жилах не течет кровь такого гиганта, не способна на такой трюк.

Потом легко, словно ветку с дерева, поднял одну из половин и точно так же переломил ее о колено.

Агнес глядела на обломки, не мигая. Казалось, она потеряла дар речи. Ведь это противоречило всякому здравому смыслу! Такое сотворить просто невозможно, и если хочешь поверить, то это надо увидеть. Бросив на молодого графа взгляд, полный недоумения, она произнесла:

– Никогда не верила в чудеса и всегда считала, что если они есть, то это дело рук человека. Скажи мне свое имя, рыцарь, чтобы я знала, кто вправе меряться со мной силой.

Ноэль назвал себя.

Агнес прибавила, указывая глазами на две чурки, что остались от половины сука:

– Ни одному смертному это не под силу. Есть только один, кто мог бы показать такой фокус – мой дед.

– Или его сын.

– Но ты не можешь им быть, ты слишком молод для этого.

– Тогда, может быть, внук?

– Внук?! – вскричала Агнес и даже отшатнулась, пораженная мгновенной догадкой. – Уж не хочешь ли ты сказать, что имеешь какое-то отношение к моему славному деду?..

– Не знаю, о ком ты говоришь, – спокойно произнес Ноэль, – но мой дед был не слабее твоего, готов поклясться в этом. У него был такой же кулак, такая же ладонь, и он тоже поднимал в воздух лошадь… вместе с всадником.

Агнес сделала шаг, другой, глаза ее горели. Казалось, еще миг – и они испепелят собеседника.

– И его звали?.. Как его имя?! – вырвалось у нее.

– Он граф Нормандский, потом де Корбейль. Он второй сын герцога Ричарда Бесстрашного, и его зовут…

– Стой, рыцарь! – Агнес бросилась вперед и, схватив Ноэля за руку, приложила другую ладонь к губам, заставив его замолчать. – Ни слова больше, если не хочешь, чтобы я лишилась рассудка. Ведь твой дед, о котором ты хотел мне сказать… его звали Можером!

Ноэль, в свою очередь, тоже схватил ее за руку:

– Откуда ты это знаешь?..

– От своей матери.

– При чем же здесь мать?

– Да ведь она дочь того самого Можера, сына герцога Ричарда!

– Силы небесные! – теперь уже отпрянул Ноэль. – То, что ты говоришь, повергает меня в трепет! Если ты скажешь к тому же, как зовут двоюродного брата аббатисы, бургундского графа, внука Конрада Тихого…

– Я знаю, о ком ты говоришь. Это граф Эд фон Верль. Его матерью была Герберга, тетка моей матери…

– Это мой отец, но он теперь Готенштайн! А мать аббатисы, Гизела Бургундская, приходилась ему теткой!

– Но это значит… это значит… боже мой… Ноэль!

Ноэль схватил руки Агнес и прижал их к своей груди.

– Это значит, черт возьми, что бы с тобой брат и сестра!

– Господи… мой брат!..

– Агнес, сестра моя!

И они бросились друг другу в объятия. Два великана, два богатыря, которым слезы были изначально заказаны по праву рождения! Запрещены силами свыше, как нечто не соответствующее физическому облику этих людей! Но тут… пропасть ли разверзлась, явив миру нечто более грозное и могущественное, нежели эти силы, или те сами этого захотели – только эти двое стояли и плакали, не отводя взгляда один от другого, не произнося ни звука. Лишь – глаза в глаза, счастливые улыбки на губах, да объятия, крепче которых, наверное, может быть только любовь.

Про Арни они забыли. А тот, упиваясь минутой двойного торжества – своего и сеньора – потягивал вино из фляги и с улыбкой поглядывал на брата и сестру. Лицами они не походили друг на друга, во всяком случае, глядя на обоих, никто бы не подумал о родстве. Но вот во всем остальном… Арни почесал затылок. Черт возьми, и как эта мысль не пришла ему в голову? Или часто он видел таких великанов и силачей? Но одно утешало: он не ошибся, это женщина. Но какая? Пентесилея![12]

И он, от души радуясь, смотрел на Агнес и Ноэля, чувствуя и себя счастливым вместе с ними.

– Боже мой, как давно я хотела тебя найти, – говорила Агнес, глядя на брата, точно на возлюбленного, с которым ее разлучили как минимум пару лет назад. – Мать говорила мне, что у кузена Эда есть сын, но кто знал, что они теперь в новом замке под другой фамилией.

– И мне отец говорил, что у его сестры есть дочь, но родственные чувства до сих пор не заявляли ему о себе, видимо, погребенные под неким обещанием. Наконец этот день настал, и он отправил меня в путешествие.

– Чтобы найти меня?

– Да, Агнес. И еще – мою мать. Следы ведут во Францию: она из Лана.

– А она жива, ты знаешь это?

– Я надеюсь.

– Не знает даже твой отец?

– Он считает, что она уже умерла.

– Сколько же ей лет?

– Семьдесят или восемьдесят.

– Как ее зовут? Возможно, ее имя что-то скажет мне?

– Вия.

Агнес помедлила, потом мотнула головой:

– Нет, не знаю. Наверное, никогда не слышала о ней. Может статься, твой отец прав.

– Я отправился на розыски и отыщу свою мать, пусть даже мне доведется лишь преклонить колени на ее могиле. Но скажи, есть ли еще дети у аббатисы, кроме тебя?

– Нет. Да и эта связь была случайной. С его стороны грех молодости, с ее – мимолетное увлечение. Ей было тогда тридцать три года, а ему всего восемнадцать. Как это случилось, не могу тебе объяснить. Мать называет местом их встречи какой-то замок. Ей довелось повстречать там молодого каноника собора святого Стефана, и она мгновенно без памяти влюбилась в него. Такое случается. Не раздумывая, она отдалась ему в ту же ночь, а он наутро уехал. Больше они не виделись. В результате этой встречи на свет появилась я.

– И ты не знаешь, кто твой отец? Хотя бы имя? Аббатиса ничего не говорила тебе об этом?

– Представь, сказала. Мало того, она знает, кто он теперь и где его искать. После Меца я отправляюсь в Туль. Догадываешься, зачем? К моему отцу.

– Так он живет в Туле? Кто же это?

– Епископ Бруно, граф Дагсбург.

– Агнес! Черт меня возьми! Граф Бруно твой отец?!

– Почему это тебя удивляет? Разве тут есть что-то невозможное?

– Да ведь к нему меня и направил отец! Он дал мне пергамент, где просит своего старого приятеля представить меня королю Генриху. Своего рода протекция. Словом, я направляюсь в гости к своему дальнему родственнику. Он двоюродный дядя нашего короля, который мне приходится двоюродным братом, а тебе троюродным.

– Святая пятница, вот так поворот! Есть от чего потерять рассудок. Сегодня я нашла сразу двух братьев: один из них сын графа, другой – король!

– Да ведь и ты не простого роду. Мать – сестра короля и дочь герцогини, а отец – епископ!

Оба рассмеялись. Агнес покачала головой и с нотками восхищения в голосе произнесла:

– И нашими жизнями, дорогой брат, мы с тобой обязаны одному человеку, благодаря упоминаниям о котором и обнаружили степень нашего родства.

– Граф Можер, сын герцога Ричарда Нормандского – вот кто этот человек! Отец столько рассказывал о нем! Это был бесстрашный воин, похититель женских сердец, богатырь, Голиаф! Его прадед – сам великий Хрольф-Пешеход.

– И мы с тобой – потомки этого прадеда. Что касается нашего деда, то я боготворю его. Я заслушивалась, когда мать рассказывала о нем. А она, в свою очередь, слышала об этом от своей матери, герцогини Гизелы Бургундской, потом Баварской. Подумать только, Ноэль, если бы наш дед не поехал тогда вместе с Карлом Лотарингским к герцогине Беатрисе, нас с тобой не было бы на свете.

– Но как он сумел! – развел руками Ноэль, выражая искреннее изумление. – Ведь, по словам отца, он пробыл у герцогини всего несколько дней.

– Дорогой брат, – смеясь, ответила ему на это сестра, – женщины не оставляют таких мужчин без внимания. Каждая ищет самца, причем такого, под которого не стыдно было бы бросить свое тело. Одни рассчитывают при этом на здоровое потомство, другие попросту не желают упустить удобный случай переспать с таким красавцем. Кто знает, что руководило дочерьми короля Конрада Тихого?

– Отец говорил, сестры не отличались высокой нравственностью. Мало того, нормандец спал с обеими сразу, покуда сестра Капета ездила к императрице.

– Настоящий мужчина! А какой воин! – воскликнула Агнес. – За таким я пошла бы на край света. – Чуть отстранившись, она с любовью оглядела Ноэля с головы до ног. – Жаль, что ты мой брат. У нас были бы сильные, здоровые дети.

– Ты, значит, еще не замужем?

– Что за мужчины кругом, если я поднимаю их и швыряю на землю, как мешки с песком!

– Тогда выходи замуж за меня, – рассмеялся Ноэль. – Тебе не поднять так просто сына Эда. Что касается родства, то оно в третьем колене, ведь мы с тобой троюродные брат и сестра. Впрочем, боюсь, папа, узнав, отлучит нас от церкви. Мало тому примеров?

– Римский первосвященник отлучает только монархов.

– Да и какой папа, о чем это я? – усмехнулся молодой граф, пропуская замечание Агнес мимо ушей. – Ни один епископ не скажет, кто сейчас сидит на троне апостола Петра, даже твой отец.

– Как ты думаешь, известно ему, что происходит в Латеране? Ведь они грызутся там между собой, как свора собак из-за костей. Трон наместника Бога на земле выставлен на торги: сядет тот, кто больше заплатит. До монастыря эти вести не доходят, я услышала их от бродячих жонглеров на одном из постоялых дворов. Думаю, королю Генриху Черному об этом известно. Как считаешь, предпримет он поход в Латеран, чтобы навести там порядок?

– Не сомневаюсь. Заодно он получит титул от нового папы. Пора из королей переходить в Светлейшие; семь лет уже, как умер император, его отец.

– Надеюсь, брат, епископ Бруно даст нам ответ на этот вопрос.

– Но ведь ты собиралась в Мец!

– Разве ты не поедешь со мной туда? Ноэль, ведь мы не виделись целых двадцать пять лет! Побудем на могиле графини Аделаиды, закажем молебен за упокой ее души и помчимся в Туль. Ты ведь не торопишься, насколько я поняла. Так как, подходит тебе мое предложение?

– Ты еще спрашиваешь! – воскликнул сын графа Эда и поднял руку, чтобы в порыве радости ударить по плечу будущего спутника. Но вместо этого, опомнившись, обнял сестру за плечи.

– Пустяки! – рассмеялась Агнес. – Думаешь, я бы рассыпалась или присела от дружеского удара?.. Впрочем, – добавила она, игриво поглядев на брата, – пожалуй, от твоей руки меня бы слегка качнуло. Итак, Ноэль, брат мой, мы едем в Мец! Как! – воскликнула дочь аббатисы, поглядев на саксонца, сидевшего на траве. – Твой оруженосец не готов? Он и ухом не ведет! Бездельник, ты еще не в седле и не держишь в руках снаряжение своего господина?

Арни поднялся с места.

– Прошу прощения, уважаемая фрейлейн, но я выполняю указания только своего сеньора. Вы могли бы быть со мной поласковее, если припомнить, что именно благодаря моей проницательности вы обрели брата. Встреча эта, смею надеяться, доставила вам огромную радость.

– Каков нахал! Он смеет еще прекословить и упрекать меня в моих действиях. Поди сюда, негодный, я нарву тебе уши. Ах, не хочешь? Тогда, в наказание, ты повезешь мое копье.

– Что? Копье? – вытаращил глаза саксонец. – Этого еще только не хватало, будто у меня и без того мало всякого хлама.

– Да как ты смеешь отказываться от такой чести? Нет, положительно, не мешало бы тебя как следует поколотить.

Оруженосец загадочно улыбнулся:

– Быть может, сеньора, мне удастся смягчить ваш гнев, когда вы узнаете одну вещь? Если бы не я, ваша встреча с братом не состоялась бы. Ну да, ведь это мне пришла в голову мысль уговорить его отправиться в путь не вчера, а сегодня.

– В самом деле? – и вправду несколько смягчилась Агнес. – Что ж, коли так, это меняет дело.

Ноэль от души смеялся, наблюдая эту сцену. Потом спросил:

– Почему у тебя нет оруженосца? Щит довольно тяжел.

– Был у меня один, – ответила Агнес, поморщившись, – но теперь нет. Представь, однажды, напившись, он полез ко мне целоваться, и я нечаянно убила его, ударив кулаком в лоб.

– Боже правый! – осенил себя крестом саксонец. – Смею надеяться, мне не придет охота срывать поцелуй с ваших прелестных уст, госпожа. На всякий случай, следите за мной, сеньор, чтобы я как-нибудь не выпил лишнего.

– В обмен на это ты повезешь копье моей сестры, – сказал Ноэль. – Устраивает тебя такая сделка?

– Слава богу, сеньор, что ваше копье сломалось, ведь тогда мне пришлось бы везти два вместо одного.

– Это не устраняет твоих обязанностей так и поступать в дальнейшем, ибо отныне ты будешь служить нам обоим.

Арни вытаращил глаза:

– Ничего себе! Где это видано, чтобы один оруженосец служил двум господам и таскал на себе их железки? А ведь каждую из них впору поднять лишь такому богатырю, как вы или ваша сестра.

– Могу тебя утешить: бόльшая часть снаряжения останется с нами обоими. Но вот тебе и еще одна приятная новость: отныне, поскольку обязанности твои удваиваются, есть и пить ты будешь за двоих.

– Черт возьми, неплохое начало, – потер руками саксонец. – Надо думать, таким же окажется и конец?

– Если ты понравишься сеньоре, она будет давать тебе столько денег, сколько понадобится на твои маленькие невинные развлечения.

– Тогда меня это устраивает, господин граф, и я буду стараться. Ведь, если провинюсь, то и удары палками посыплются на меня не с одной, а уже с двух сторон.

– Не сердись, дружок, – ласково поглядела на него Агнес и легонько хлопнула по плечу. – Кто же виноват, что мой оруженосец оказался таким наглецом. Уверена, мы с тобой подружимся, тем более, что ты мне понравился: расторопный малый и за словом в карман не лезешь.

– О, сеньора, коли так, я ваш раб, – склонился в поклоне саксонец. Потом, выпрямившись, подошел к Агнес и почтительно поцеловал ей руку, сказав: – Надеюсь, мой лоб не пострадает от такой невинной шалости?

Брат и сестра рассмеялись.

– Тебе разве не известно, плут, что сие дозволено лишь лицам дворянского происхождения? – с укором поглядела Агнес на Арни.

– Я никогда бы не осмелился, если бы не был сыном барона, правда, очень бедного, – с достоинством ответил тот.

– Что ж, – кивнула ему правнучка герцога Ричарда, – тогда я от души прощаю тебя, тем более что ты первый, кто осмелился поцеловать мне руку. А сейчас на коней!

– В путь! – воскликнул Ноэль, и все трое, пустив лошадей мелкой рысью, направились в Мец.

Глава 4. Религиозные умонастроения правнуков Ричарда Бесстрашного

Мец, один из старейших городов Европы, был известен еще со времен римского владычества и стоял на холмах правого берега реки Мозель. Его называли городом церквей – еще до Хлодвига их было здесь уже сорок штук – и перекрестком дорог от северного моря до южного.

Наши путешественники въехали в город через восточные ворота Алеманд и направились к дворцу Аделаиды Лотарингской, которую люди больше знали под именем Адельгейды фон Мец из рода Манфрединов. Когда-то эта дама приходилась невесткой самому папе Григорию V, за брата которого вышла замуж. Она же была матерью почившего Конрада II и бабкой по отцу нынешнего короля Генриха Черного.

Ноэль втайне надеялся, что Мец по этому случаю оденется в траур и сам король пробудет в нем до конца срока. Это сулило встречу с монархом, на которую молодой граф стал надеяться, когда выслушал рассказ Агнес о том, кем была умершая герцогиня. Однако ничего подобного брат с сестрой не увидели. Город жил своей обычной размеренной жизнью, словно ничего не случилось.

На реке стояли торговые корабли; грузчики, сгибаясь под тяжестью мешков, шагали по трапам на их палубы. По кривым, узким улицам медленно тащились повозки – пустые и груженые всевозможным товаром. Навстречу и в попутном направлении торопились куда-то горожане и крестьяне – кто с мешком или коробом, кто с корзиной за спиной. На рынке, мимо которого проезжали путешественники, мычали быки и коровы, блеяли овцы, визжали свиньи. Здесь же бойко шла торговля зеленью, хлебами разных сортов и помолов, фруктами, птицей, рыбой и всем остальным, что можно встретить на каждом таком рынке. А чуть в стороне расположился балаган бродячих актеров. Они соорудили импровизированные подмостки и перед внушительной толпой горожан играли комедийную сцену из какой-то пьесы.

Миновав рынок, брат с сестрой двинулись по одной из улиц, разглядывая добротные, в общем, не такие уж уродливые, как в других городах, дома. Чуть ли не перед каждым выступал вперед прилавок под навесом с выставленными на нем товарами на продажу: галантереей, изделиями из глины и дерева, ювелирными украшениями и тем, что предлагали аптекари, перчаточники, парфюмеры. И отовсюду люди шумели, галдели, перекликаясь с кем-то или кого-то зовя. Под ногами у них по немощеным улицам стайками проносились ребятишки, да бродили собаки, отыскивая себе пропитание.

На перекрестке этой улицы с другой, чуть шире этой, вдруг вырос дворец, фасадом выходящий к церкви.

– Это жилище покойной графини Аделаиды, – остановилась у ворот Агнес. – Я часто навещала ее. Она была так добра ко мне. Отсюда и ушла в свой последний путь.

– Желаешь зайти? – спросил Ноэль. – Но зачем? Впрочем, вероятно, она завещала тебе что-нибудь.

– Мне ничего не надо, и я не за этим ехала сюда. Меня знают в этом доме. Что они скажут, подумав, что я не явилась отдать покойной последний долг? Мы узнаем, куда ее отнесли. Несомненно, у семейства есть усыпальница, но кладбищ три. Откуда мне знать, где она?

– Хочешь, пойдем вместе.

– Я иду туда не на пару слов, тебе придется долго ждать. Но изволь. Оруженосец пойдет с нами.

Привратник узнал Агнес и тотчас открыл ворота, потом, заперев, пошел доложить о гостье. Вскоре вышел дворецкий, с ним слуги. Агнес поручила им оруженосца, сказав ему:

– Арни, поставь лошадей, разнуздай и ступай на кухню. Покормите его, – обратились она к слугам. Потом снова саксонцу: – Поешь и жди нас во дворе, мы скоро.

И они скрылись за дверьми.

Некоторое время спустя брат с сестрой вышли из дворца и хотели идти на кладбище пешком, так как оно находилось не очень далеко, но дворецкий дал полезный совет:

– Поезжайте верхом, если не хотите перепачкаться в нечистотах. Их выбрасывают прямо из окон, улицы похожи на помойки, кишат мухами и осами. Не помешает легкое вооружение, мало ли что: кони у вас на зависть любому грабителю. Увы, их хватает в окрестностях. Оруженосца оставьте здесь, что ему там делать?

Совет был разумным, не последовать ему граничило с безрассудством, и вскоре Ноэль и Агнес выехали из города через северные ворота, направляясь к кладбищу Святых Апостолов. Там, в фамильном склепе покоилась графиня Аделаида Лотарингская. Оттуда брат с сестрой отправились в базилику Сен-Пьер-о-Ноннен, где заказали сорокадневный молебен за упокой души усопшей. После этого они вернулись во дворец, до которого было рукой подать, и остались там на ночь. Утром, простившись с домочадцами, все трое возобновили свое путешествие. Покинув город через южные ворота, они правым берегом Мозели направились в Туль.

– Кажется, ты не особо склонна к молитвам, – дорόгой сказал Ноэль. – Да и крестное знамение твое, – он усмехнулся, – явно не от души. А если еще припомнить, как торопливо ты вышла из базилики…

– Осуждаешь? – искоса взглянула на брата Агнес. Потом прибавила, устремив задумчивый взгляд вдаль: – Наш дед был не только храбрым и веселым человеком, но еще и безбожником. Мечтаю во всем, и в этом также, походить на него.

– Агнес, ты с ума сошла! Дочь аббатисы! Что скажет мать, узнав, что религия для тебя – всего лишь пустой звук?

– Моя мать тоже во многое не верит. Если не во всё. – Она повернулась, устремив вопрошающий взгляд на брата. – А ты, Ноэль? Не рассказывал тебе отец, как наш дед расправлялся с попами, епископами и даже с самим папой? Как критиковал Ветхий Завет, считая все, что в нем написано, выдумкой невежественных евреев? Послушай-ка, я расскажу тебе кое-что. Однажды в наш монастырь пришла девица лет пятнадцати от роду. Она была христианка и отличалась редким благочестием. Перед тем, как стать послушницей, ее напутствовал монастырский духовник. Она сказала ему, что готова вручить свое тело и душу Иисусу Христу, в ком видит начало и конец всякой любви. Не передумает ли она, не откажется ли от добровольного затворничества во славу Господа нашего, побуждаемая мыслями о мирском? Так спросил ее духовник. Она ответила, что нет силы, способной заставить ее отказаться от принятого решения вверить себя Иисусу Христу, посвятив Ему свою девственность. Позже, стоя близ алтаря, мать смотрела, как эта одержимая молилась с таким усердием и жаром, словно ее вдохновлял сам Дух Божий. Но взгляд аббатисы не выражал одобрения, когда она рассказывала мне об этом. В нем сквозила насмешка. Увидев это, я захотела узнать причину, если только глаза не обманули меня. Оказалось, нет. Вот как ответила мне мать под завывание ветра и пугающий стук веток вяза в затворенное окно:

«Знаешь ли ты, дочь, что есть религия? Лестница. Ее первая ступень – набожность, порождающая веру. Вера убивает тягу к знаниям, это родит невежество, которое позволяет легче управлять человеком – вот и еще три ступени. Догадываешься теперь, кем создана религия и для чего? Понимаешь ли, насколько лжив и вероломен этот огромный институт, призванный спасать людей от греха и сам погрязший в нем? Хорошо ли ты читала Священное Писание? Наделенная от природы острым умом, ты не можешь не понять всю нелепость того, что в нем сказано и чему глупые люди верят без оглядки. Вот, смотри, Ветхий Завет, – она положила руку на книгу, лежащую на столе. – Светоч истины, наставник заблудшим, проводник веры! А знаешь ли, сколько в нем крови? Ею полита каждая страница, и каждая же учит обманывать, грабить и убивать. Об этом знают все священнослужители, но представляют это людям как божественный промысел, как нечто угодное Богу, одобренное им во славу веры, во имя человека, ради его спасения. Муками ада стращают они при этом прихожан, прекрасно зная, что нет ни ада, ни дьявола – ничего! Все это нужно для того, чтобы держать человека в страхе, делать его послушным. И, прикрываясь именем Бога, святоши творят так называемые чудеса, уверяя, что руководствуются при этом деяниями и одобрением самого Иисуса».

Я смотрела на нее во все глаза, Ноэль, и не могла поверить. Одно время я догадывалась, что мать не слишком-то благочестива и исправляет свою должность либо по обязанности, либо в силу лицемерия. Оказалось, должность эта приносила неплохой доход, к тому же считалась весьма почетной; аббатисами становились дочери баронов, графов и даже герцогов. Но, ступив на этот путь, мать возмечтала докопаться до истины. По ее словам, в священных книгах было много тумана, и ей надлежало развеять его, чтобы без смущения отвечать молоденьким испытуемым и послушницам ее монастыря. Но главное, что толкнуло ее стать аббатисой, даже не в этом. Она часто слушала высказывания отца по поводу религии, может быть, даже чаще, чем следовало бы. Раз за разом зерна правды падали в ее душу и, наконец, дали ростки. И она захотела убедиться сама, насколько прав ее отец, так ли нравоучительно Священное Писание, которым руководствуются попы. Понадобились годы, чтобы она поняла продажность, гнилость и откровенный обман со стороны этого учреждения, которое называет себя Церковью. Под этим словом скрываются лицемерие, убийства и порок. Всё с ведома Господа, одобрено им и ему во благо. Сам же Бог всемогущ, ему все подвластно. Вот и держат церковники людей в страхе, поскольку представляют слуг божьих, а стало быть, выполняют волю владыки небесного. А по поводу Библии у нее сложилось определенное мнение. Тот, кто писал Ветхий Завет, настолько выдохся, устав копировать греческие и древнееврейские легенды, что принялся сочинять глупости, нагромождая их одна на другую – всё для того, чтобы удивить, устрашить, покорить паству всемогуществом Божьим. Так она сказала. Но ее смущал образ Спасителя. Что в нем правда, а что вымысел? Да и правда ли это? Ведь если Бог – всего лишь легенда, тогда откуда взялся его сын?

– В самом деле, – согласился Ноэль, – это не дает покоя и моему отцу. Но вся беда в том, что он не может ответить на вопрос: есть Бог или его нет? Если есть, почему он не помогает людям, ведь каждый из них молится, прося даровать жизнь, здоровье, любовь, дождь или солнце, да мало ли что еще? И когда исполняется то, чего просил человек, то он благодарит за это Бога, не давая себе труда уяснить, что делу помог случай или стечение обстоятельств, возможно даже сам человек или природное явление. С другой стороны, если Бога нет, то откуда взялась эта земля, по которой мы ходим, как появились на ней люди, животные, звери, кто проложил реки и воздвиг горы? В свое время его отец в меру своих познаний объяснял ему, что все это создала природа, оно возникло само собой из-за благоприятных условий, причем очень давно, вероятно, много тысяч лет назад. Однако доказать свои взгляды он никак не мог. Естественно, ссылался на древних авторов, отрицавших божественность мироздания. Но откуда же тогда взялся сын Божий, если они не верят в существование его отца?

– Как откуда? – засмеялась Агнес. – Спустился голубь с небес, принял облик ангела, да и наведался в гости к Деве Марии под видом проезжего молодца, пока ее олух супруг строгал доски во дворе. Что же тут неясного? Или ты не читал Новый Завет? Понимаю, иные читали. А раз так, то слепо верят всему, что там написано, я имею в виду жизнь Христа. И это – нечто непреложное, непререкаемое и необсуждаемое, ибо тот, о ком мы говорим – идол, сын Бога. Ему молятся, его просят, его именем свершаются казни, ведутся войны, льется кровь. В его же честь возводят храмы и города. Не так ли?

– Верно, – хмурясь, кивнул Ноэль, – но не пойму, куда ты клонишь. Знаешь такое, чего не дано знать ни одному смертному, быть может, даже и папе?

– Как раз папа и открыл однажды глаза моей матери на действительное положение вещей. Это был Иоанн Девятнадцатый. В то время, когда повсюду случился голод, он оказался проездом в Регенсбурге и навестил монастырь. С ним был кардинал. Они выразили желание отдохнуть и побеседовать о делах местной епархии и этого монастыря, а также о проблемах, которые вызывал голод. Аббатиса отвела им келью, и они заперлись в ней. И тут ей пришло в голову тайком прислушаться к беседе папы с кардиналом. Вдруг они обнаружили непорядок? Она долго боролась с искушением, ведь монастырским уставом запрещено подслушивать у дверей. Но кто из монахинь посмел бы уличить настоятельницу в нарушении устава, тем более, что доказать это представлялось достаточно сложным? Она просто стояла у дверей в ожидании каких-то новых распоряжений от высоких гостей. Кто стал бы утверждать, что она подслушивала?

Подумав так и убедившись, что в коридоре никого нет, да и не может быть, поскольку монахини собирали яблоки в монастырском саду, мать приникла ухом к двери. Вначале беседа текла о насущных делах, клюнийской реформе и о некоем монахе Дамиани, яром стороннике этой реформы. Потом заговорили о пастве, и наконец папа Иоанн сказал такое, что у моей бедной матери глаза едва не полезли на лоб. Вот что она услышала:

«Как хорошо, что кто-то догадался выдумать Христа, – говорил папа. – Сколько пользы принесла нам эта басня о нем».

«Безусловно. Теперь правим миром мы, а не короли, – ответил кардинал. Потом спросил: – Как же возникла такая басня?»

«Римляне-язычники поклонялись богу солнца Митра, – стал объяснять папа, – отсюда возник митраизм – древнеиранское верование. Культ этого бога и царствовал в древнем Риме до четвертого столетия. Но потом придумали другого бога, наделив его теми же деяниями, коими прославился среди римлян и Митра. Всё точь-в-точь, один в один, авторы Нового Завета не потрудились дать волю воображению и описали Христа таким, каким и был этот Митра. Тот, оказывается, тоже выступал в свое время в роли спасителя и точно так же вознесся на небо, чтобы спуститься на землю в день Страшного суда. Так что никакого Сына Божьего никогда не было».

«И опровергнуть это невозможно, ибо не существует ни одного документа, подтверждающего существование Иисуса как человека», – ответил кардинал.

«Вот именно, – засмеялся папа. – И не Сын Божий создал христианство, а оно само заимствовало образ Спасителя из культов древних языческих богов».

– Представь теперь, брат мой, – продолжала Агнес, – каково было моей матери, аббатисе, услышать такое откровение? Она отшатнулась от двери и хотела уйти, но не могла сделать и шагу. Ее словно парализовало. Религия… христианство… вера в Бога… Какой огромный институт обмана людей, откровенной насмешки над ними, как глупыми овцами!.. Но ее потрясение быстро прошло, да и не очень-то она удивилась, если разобраться, просто не ожидала услышать таких слов не от своего отца, а… от кого же? От самого папы римского, наместника Бога на земле, преемника апостола Петра! Выходит, Ноэль, духовенство прекрасно знает, что дурачит людей, однако это приносит ему доход и позволяет держать в подчинении темные народные массы.

– Возможно ли это опрокинуть, уничтожить, изменить? – промолвил молодой граф. – Что думаешь ты об этом, сестра?

– Никогда, – был ее ответ. – В мире царят волчьи законы, бесправие народа, его унижение. В таком обществе вера неизбежна. Повсюду безработица, вызывающая голод, люди в большинстве своем невежественны – все это и вызывает потребность в религиозном утешении.

– Прав был наш дед, который не верил во всю эту чепуху, откровенно насмехаясь над попами и обличая их пороки, – воскликнул сын Эда. – Он видел корни этого зла и боролся с ним по-своему, но, увы, так и остался в одиночестве. Впрочем, у него был друг, некий монах; тебе, вероятно, известно об этом. Он и стал первым критиковать Священное Писание, находя на каждой странице то призывы к кровосмешению, подлогу и убийству, то нелепости одна чище другой. Например, в Евангелии по Матфею детство Христа прошло в Египте, а по Луке в Иудее. А где он родился? Первый называет Вифлеем, второй – Назарет. Так где же именно? Тот же Матфей в родословной Христа насчитывает сорок два предка, а Лука – пятьдесят шесть. Что за противоречия! Отчего они?

– Могу добавить, – усмехнулась Агнес. – Во второй книге царств говорится, что Мелхола не имела детей, а затем, в этой же книге читаем, что у нее пять сыновей. Мне говорила об этом мать.

– Какой же вывод? – спросил брат.

– Весьма простой. То, что некогда происходило на земле, попросту подгонялось под Библию, а в Евангелиях писалось о том, чего никогда не было, то есть о вымышленных событиях, а не о действительных. Всему виной сборники проповедей, сочиненных еще во времена Ганнибала. А «биография» Иисуса Христа составлена из пророчеств; они хранятся на папирусах и датированы Вторым веком, еще до рождения Юлия Цезаря. Как видишь, брат, всё, что в этих так называемых священных книгах – сплошные выдумки, а религия, именуемая христианством и исламом, не что иное как обман, средство отнять у человека разум.

– Это чудовищно, Агнес. Мы с тобой обладаем тайнами, недоступными простым смертным, даже королям. Хорошо, что нас слышит один только Арни. – Ноэль обернулся. Оруженосец, заговорщически подмигнув, приложил палец к губам, потом руку к груди. – Узнай о наших с тобой атеистических взглядах церковники, нас немедленно сожгли бы на костре, обвинив в колдовстве и сношениях с дьяволом. Кстати, как объяснить его существование? Ведь Бог всесилен, что стоит ему удавить врага рода человеческого? Или мало он и без того пролил крови? Что говорит по этому поводу аббатиса? Вряд ли она умолчала об этом, раскрывая тебе глаза на веру.

– Дьявол – лицо значимое в небесной канцелярии, – подняла вверх палец Агнес. – Ему можно приписать все глупости и мерзости, исходящие от Бога, поэтому Бог и нуждается в нем. Что же касается нас с тобой, то не будем на людях распускать языки: никого уже не переубедить, а врагов наживем могущественных. Думаешь, все верят в Бога? Как бы не так! Добрая половина делает вид. Так надо. Нельзя быть овцой в волчьей стае. К тому же человек – существо, по сути, мерзкое. Как знать, не донесет ли на тебя твой сосед или приятель? А тогда – отлучение, и ты изгой, мусор, выброшенный за борт.

Лежа в своей келье и прощаясь со мной, мать напутствовала меня:

«Агнес, ты много знаешь, но язык хорош тогда, когда приносит пользу и не вредит жизни. Церковь стремительно набирает силу, еретиков выслеживают, отлавливают, затем пытают в подвалах замков и в застенках монастырей. Кончают они плачевно: им рубят головы и сжигают на кострах. Представь, что сделают с человеком, отрицающим веру во Христа во всех ее проявлениях? Во времена твоего деда властвовал король, лишь он мог отдать приказ о преследовании инаковерующего, и он же мог лишить епископа епархии, если тот пойдет против его воли. Нынче король слаб, его никто не слушает; это я о франкском дворе. У них теперь епископы сильны, папа дал им власть, а пойди кто против – предаст анафеме. Наш король не чета французскому: с таким же успехом отберет землю у епископа, с каким стащит с трона папу. Знатные люди королевства ищут его расположения и дружбы. Ни тем, ни другим ты не можешь похвастать. Поэтому будь осторожна. И помни: тебя охраняет мой титул и сан, но может погубить твой язык. Остерегайся святых отцов. Нет никого лживее и вероломнее церковников. Они никогда не работали, а на жизнь зарабатывают тем, что обманывают людей. Ничего другого они делать не умеют и не хотят. Ищи себе друга, но помни: единственный человек, которому ты можешь довериться, открыться во всем – твой брат. Найдешь его, знай: вернее товарища тебе не найти. Но разыскать его – нелегкая задача. Я давно потеряла следы Эда, а теперь, сидя в этом монастыре, и вовсе не имею понятия, где его новый замок и как он зовется».

Я спросила ее про отца. Она ответила:

«Он добрый, хороший человек, но не особо привечает своих родственников. Любит одиночество. Должно быть, поэтому и не ищет тебя. Но времена не стоят на месте; возможно, он переменился. Люби своего брата, если найдешь его; вместе вас, внуков графа Можера, не одолеет никакая сила. Он штурмовал монастыри; вам двоим, полагаю, удастся взять в плен самого папу вместе с его Латераном.

А брата, коли найдешь, привези ко мне. Хочу крепко обнять и поцеловать его. Я никогда не видела его, тем не менее, люблю. Почему? Да очень просто: от Можера Нормандского не может быть худого потомства. А сказала я тебе это потому, что уже стара, ведь мне пятьдесят девять лет. Как знать, доведется ли увидеть племянника, если не могу встретиться с Эдом. С этим и поезжай, дочь моя. Поклонись низко праху графини Аделаиды и начинай поиски брата. Верю, что найдешь его: фигура заметная. Знаю, такой же гигант, как его дед и отец».

Агнес замолчала, задумчиво глядя меж ушей лошади. Потом внезапно вскинула голову, спешилась и взяла под уздцы другую лошадь.

– Иди в мои объятия, брат мой! Мы с тобой столько говорим, а ведь я даже не поцеловала тебя от души!

Ноэль соскочил с лошади и бросился в объятия сестры. Они ни о чем не говорили, просто стояли на тропинке меж двух холмов, тесно прижавшись друг к другу, и Агнес без устали целовала брата.

Арни, глядя на них, вздыхал, качая головой и улыбаясь. Он думал о том, как сказать этим двум сумасшедшим, что пора бы отдохнуть и основательно подкрепиться на дальнейшую дорогу. Черт его знает, где этот Туль, скоро ли покажется?

Глава 5. Бруно, граф Дагсбург, тульский епископ

Туль – город столь же древний, что и Мец; римляне построили его как крепость. В 612 году здесь произошла битва сыновей короля Хильдебера за область Эльзас. Теодебер отнял у Тьерри эти наследственные земли; тот пошел войной на брата и от самого Туля погнал его до Кёльна, где и взял в плен, а потом приказал удавить.

С тех пор город разросся совсем незначительно и ныне стал центром тульского епископства. Весьма любопытно местоположение Туля: он стоит там, где река Мозель поворачивает влево, а Маас – вправо[13].

Путешественники подъехали к городу на другой день, после полудня. На мосту через Мозель, ведущему к городским воротам, они остановились, глядя на реку и ее берега. Здесь на якорях стояли торговые корабли из Нижней Лотарингии, Фрисландии, датского королевства. Это был конечный пункт их маршрута; отсюда они отправлялись обратно – на Рейн и в Северное море; иные уходили в Англию.

На набережной кипела работа: с кораблей выносили по трапам какие-то короба, обратно катили бочки, несли корзины, мешки. Потом из трюмов стали выводить животных: коров, коз, свиней; они переходили из рук в руки, и новые владельцы тотчас уводили скот в свои хозяйства. А из города по трапам вновь тащили какие-то тяжелые тюки и поднимались на борт корабля новые люди – странники, послы, господа в дорогих одеждах и со штатом слуг. Среди пассажиров и вольнонаемные рабочие, направляющиеся в поисках заработка в другие города: Трир, Кобленц, Кёльн.

Словом, здесь наблюдалась та же картина, что и в любом городе, стоящем на реке. Река Маас же, в отличие от Мозели, в этом месте была не судоходна, по ней могли плыть только лодки; корабли шли по Маасу лишь до границ Верхней Лотарингии.

У ворот города странники спросили дорогу к дворцу епископа.

– Дворец? – вскинул брови горожанин, к которому они обратились с этим вопросом. – Дом, хотите вы сказать? Наш епископ не любит роскоши, не то, что другие. Он у нас простой, нос не задирает, и люди с ним запросто беседуют. А живет он близ базилики Святого Гангульта, эта улица выведет вас почти что к его жилищу. Словом, доедете до базилики, а там вам любой скажет.

Поблагодарив горожанина, путешественники отправились указанным маршрутом и вскоре подъехали к дому, где жил епископ Бруно. Дом, правда, оказался двухэтажным, с башенками по бокам, мансардой, высокой крышей и воротами, у которых прогуливался стражник. Не дворец, конечно, но никто и не стал бы утверждать, что здесь живет простой горожанин или купец. Здание дышало монументальностью.

Ноэль поинтересовался, дома ли хозяин и попросил доложить, что его желают видеть и беседовать с ним два рыцаря. Они приехали издалека, и у них есть к епископу важное дело.

Привратник ушел, но вскоре вернулся и попросил гостей войти. Клирик, пришедший с ним, повел их к дверям. Они вошли и, прежде чем подняться по лестнице на второй этаж, огляделись. Ничто не указывало на то, что хозяин этого дома – духовное лицо: ни одной иконы на стенах, ни одного распятия, даже подсвечников не было; три факела освещали пространство поздним вечером – два у лестницы, один у дверей. Два окна против ступеней – слева и справа. Низкий потолок, две приземистые массивные колонны с капителями, тяжелый дубовый стол в углу, темные стены, угрюмая тишина, окутывающая прихожую и прячущаяся за балюстрадой второго этажа – все говорило о громоздкости, неуклюжести, тяжеловесности. Наверху, на последней ступени лестницы, которая выдержала бы, пожалуй, огромного слона, стоял викарий – маленький, невзрачный человечек с кривым носом и тонкими губами. Он поздоровался с гостями и пригласил их следовать за собой.

Брат с сестрой переступили порог кабинета епископа и, поклонившись, застыли: их пригвоздил к месту острый, властный взгляд человека, стоящего напротив них, у камина. Лицо его обрамляла густая, окладистая борода; прямой, чересчур длинный нос опускался на верхнюю губу, деля ее пополам; губы не выражали ничего – ни надменности, ни радости, ни удивления. Лишь в глазах читался немой вопрос.

Одет был епископ в фиолетовую мантию, на голове – шапочка того же цвета. Он стоял, опираясь одной рукой о спинку кресла.

– Странствующие рыцари – довольно редкое явление в моем доме, – мягким голосом уроженца Эльзаса проговорил хозяин. – Полагаю, они посланы некой особой, желающей передать мне какое-то поручение. Не исключаю, однако, что странники попросту ищут крова. Но есть и еще причины. Например, они прибыли с жалобой. Наконец, они ищут покровительства церкви в вопросах, касающихся наследства одной из уважаемых семей.

Епископ улыбнулся, пошел навстречу гостям и остановился от них в двух шагах, перебегая глазами с одного лица на другое.

– Церковь всегда поможет тому, кто нуждается в ней, – продолжал он, – пусть даже он и не послан своим господином, а прибыл сюда как вассал церкви, ее верный почитатель, радетель ее устоев и борец за веру в Господа нашего. Но довольно болтовни, сеньоры, я вижу, вам не терпится изложить мне суть дела. Давайте начнем с того, кто из вас старше. Мне кажется, это вы, – остановил он взгляд на молодом графе. – Начинайте первым.

– Ваше преосвященство, меня зовут Ноэль, я сын графа Эда фон Готенштайн, в прошлом фон Верль. Я разъясню, если вам сразу же не удается припомнить: граф Эд – шурин покойного короля Конрада Второго, вашего двоюродного брата.

– Я помню Эда, – еще шире улыбнулся глава тульской епархии и подошел ближе, глядя снизу в глаза рыцарю. – Я хорошо его помню, ведь мы были когда-то дружны, несмотря на разницу в возрасте. Бог мой, ему сейчас, вероятно, уже…

– В следующем году ему будет шестьдесят.

– Значит, он жив? – искренне обрадовался епископ. – И, надеюсь, здоров? Я от души рад этому. Хотелось бы встретиться, нам есть о чем поговорить. Мы вспомнили бы наши приключения во время правления покойного короля Роберта, ведь мы с Эдом одно время бродяжничали, скитаясь по дорогам Франции и Германии, занимались разбоем.

– Отец часто вспоминает те времена. Говорит, лучшего товарища у него не было. Однако ваши похождения не всегда ограничивались поисками хлеба насущного, нередко они заводили вас в монастырские кельи и альковы прекрасных дам.

– Да, да, – соглашался пастырь Туля, кивая в знак согласия, – приключений у нас хватало, это ты верно заметил, мой мальчик. Так ты, Ноэль, стало быть, его сын и внук Генриха Первого? – Епископ ласково обнял за плечи молодого человека. – Я рад, что ты приехал ко мне. В последний раз я видел тебя совсем мальчишкой, в тридцатом году. Ты и тогда был высоким, крепким, самым сильным среди сверстников. Наверное, ты помнишь, как в те времена начался голод, церковь помогала людям. Я заезжал в поместье к графу, твоему отцу. Мы ходили с тобой ловить рыбу, ставили капканы на зайцев и били стрелами птицу.

– Я тоже рад нашей встрече, монсеньор, и помню ваш приезд к нам. Жаль, что мы тогда так надолго расстались.

– Да, я ведь уже был епископом Туля, и меня, как ты сам понимаешь, призывали дела епархии. Но какими судьбами, Ноэль? Что заставило тебя покинуть замок? Впрочем, догадываюсь: ты отправился путешествовать по свету вместе с товарищем. – И граф Дагсбург поглядел на Агнес, несколько удивляясь ее также высокому росту и крепкому телосложению.

– Не совсем так, ваше преосвященство…

– Без титулов! – выразительно поднял ладонь епископ Бруно. – Без титулов, Ноэль. Ты мне как сын, и я позволяю тебе обращаться ко мне, как к отцу. Мне это тем более будет приятно, что своих детей у меня, к несчастью, нет. Так что ты хотел сказать?

– Дело в том, что я отправился странствовать не только в поисках приключений, но еще и своей матери. Увы, я даже не знаю, жива ли она еще. Проезжая по городам, я опрашиваю людей, но они ничего не слышали о женщине по имени Вия.

– Да, да, – проговорил епископ, качая головой, – темная история. Эд рассказывал мне. Все случилось так неожиданно. Впрочем, в те времена этому не удивлялись. Из-за войн многие дети оставались без отцов и матерей, а те – без детей, которых либо крали, либо они умирали от голода. Да-а, голод… Хорошо, что твой отец оказался сыном графа Германа, а потому вас долгое время спасал ваш замок, в подвалах которого хранились припасы.

– Монсеньор, я прибыл к вам с открытой душой как к честному, доброму и справедливому человеку, к тому же другу моего отца, а потому хочу, чтобы между нами все было предельно ясно. Я не приемлю лжи, а здесь не допускаю ее вдвойне. И я признаюсь вам как духовному отцу на исповеди в том, о чем до сих пор в нашей семье хранили молчание. Объявлено, что отцом графа Эда является Герман Первый, граф фон Верль, умерший незадолго до того, как его супруга Герберга повстречала сына герцога Ричарда Нормандского. Его звали Можер. Встреча эта не прошла бесследно: вскоре у Герберги родился сын – мой отец. Так что в его жилах, как и в моих, кровь норманнов.

– Вот оно что, – поглаживая подбородок, проговорил епископ. И продолжал: – Я знаю этого нормандца, мы встречались с ним. В то время Генрих Французский воевал с братом за корону, и мне приходилось выступать в качестве миротворца, переезжая из одного лагеря в другой. Можер был сотником в войске короля, и тот прислушивался к его и моим советам. На этой войне и сложил голову твой дед.

– Отец рассказывал, Можер дня не мог прожить, чтобы куда-нибудь не уехать и где-нибудь не воевать. Что поделаешь, он родился воином. Неудачно вышла замуж Изабелла де Бовэ. Редко видела мужа, вести о нем доходили до нее только от гонцов.

– Хорошо, что ты рассказал мне об этом, мой мальчик. Ты честен, и я рад этому. Твой дед тоже был таким, хотя и слыл порядочным ветреником и бесшабашным человеком. Однако ты не много потерял: его род знатнее, нежели род графа Генриха.

– Я не все еще рассказал вам, монсеньор, – продолжал Ноэль. – Герберга имела от Можера сына, а ее сводная сестра Гизела – дочь, которая родила девочку. Догадываетесь, кем приходится мне эта девочка?

– Она твоя троюродная сестра, Ноэль! Тебе что-нибудь известно о ней?

– Я нашел ее! Никогда не видел, даже не знал о ее существовании, и вот, отправившись странствовать, разыскал. Как – об этом я расскажу позднее.

– Хорошо. Так значит, – спросил епископ, слегка нахмурившись, что служило признаком размышления, – ее мать была дочерью нормандца? Теперь мне понятно: она двоюродная сестра твоего отца, кузина. Но кто же отец твоей сестры и кто мать? Назови их имена. И кто она сама?

– Имя ее матери – Бригитта, она аббатиса регенбургского монастыря. Дочь зовут Агнес, а ее отец…

– Да, кто же отец? – живо заинтересовался епископ, ни о чем не подозревая. – И где она сама?

– Ему было восемнадцать лет, когда его назначили каноником собора святого Стефана в Туле. Как-то в одном из замков он увидел прекрасную женщину, вернее было бы сказать, она первая увидела его. Она была много старше этого каноника, однако это не помешало ей отдаться ему в первую же ночь. На другой день он уехал, а эта женщина по истечении известного времени родила дочь, которую назвала Агнес. Звали эту женщину…

– Бригитта! – воскликнул епископ, впившись глазами в Ноэля. – Ее звали Бригиттой, теперь я вспомнил! Но ты говоришь… ты сказал мне… – епископ задыхался от волнения, руки его тряслись, он с трудом подбирал слова, – … сказал, что нашел Агнес… свою сестру! Где же она? Покажи мне ее, Ноэль!

– Нет ничего проще, монсеньор, – улыбаясь, ответил сын графа Эда. – Она стоит рядом со мной. Взгляните, вот она! Неужели вы до сих пор не заметили, как слезы застилают ей глаза? Ведь она никогда не видела своего отца.

Епископ рывком подошел к Агнес. В глазах его читалось удивление и недоверие, переходящее в испуг. В самом деле, может ли такое быть? Уж не разыгрывают ли его? Но не похоже. Да и кто посмел бы?..

– Как… – пробормотал он, бледнея и отступая на шаг. – Вот этот рыцарь… этот великан… Ноэль, признайся, ты хочешь сыграть со мной дурную шутку…

Он снова приблизился и стал пытливо вглядываться в лицо своей дочери, ища в нем черты, которые, быть может, еще сохранились у него в памяти, хотя прошло уже двадцать шесть лет. Он все еще не мог поверить, это читалось по его глазам и лицу, пока что не выражавшему бурной радости. Но вот Агнес заговорила… Услышав ее голос, Бруно вздрогнул. Глаза его расширились, рука легла на грудь, словно стараясь унять биение сердца, и он шагнул навстречу… Тут он увидел, как она подняла свои руки, готовая броситься к нему и обнять его.

– Это я, отец, твоя дочь… – произнесла Агнес, несколько смущенно улыбаясь. – Мать так мечтала, чтобы мы встретились… Она мне все рассказала, даже описала шрам над твоей левой бровью, которого уже не видно. И еще она сказала, что я одна у нее на всем свете, и у тебя тоже нет других детей, кроме меня, твоей единственной дочери. Живя в неизвестности, я, тем не менее, люблю тебя всей душой, как любит до сих пор моя бедная мать аббатиса. Не смотри, что я в облике рыцаря, и обними скорее свою дочь, дорогой отец…

И она бросилась в объятия епископа Бруно.

Ноэль, опустив взгляд, отошел в сторону. Наткнулся на стул. Присел, решив, что на это теперь уже не требуется позволение хозяина. Стул предостерегающе заскрипел всеми своими перекладинами. Ноэль поторопился подняться с него, но опоздал. Стул развалился, будто сам Антей, устав держать небо, уселся на него.

Отец и дочь ничего не услышали и не увидели. Мало того, они, кажется, даже забыли о присутствии третьего лица, всецело занятые друг другом, глядя неотрывно глаза в глаза и что-то говоря при этом, должно быть, касающееся аббатисы. Ноэль не слушал их; сложив руки за спиной, он принялся разглядывать развешанные по стенам полотна со сценами из библейских сюжетов. Потом его внимание привлекли бюсты Цезаря и Карла Великого верхом на коне, рядом – Генриха Птицелова[14], тут же – фигура распятого Христа. Наконец он оглянулся на неожиданно встретившихся родственников. Пожалуй, стоит прийти на выручку одному из них в силу некоторого вполне естественного смущения.

Не обращая на него ни малейшего внимания, отец с дочерью сидели на диване и, взявшись за руки, вели оживленную, но прерывистую беседу.

– Так ты, значит, приняла образ рыцаря? – спрашивал епископ Бруно, не сводя глаз с дочери. – Но зачем? Гоже ли это для женщины?

– Для меня – да! – убежденно ответила Агнес. – Я здоровая, сильная, одной рукой могу поднять человека. К чему быть женщиной, если я рождена стать воином? Я не желаю шить, вязать, перебирать струны на лютне и петь песни; моя рука не может держать ничего, кроме меча, топора, лука и копья, которым я поражаю цель с тридцати шагов. Такой уж я рождена, отец. Никто не хочет жениться на мне, – неожиданно добавила она.

– Не хочет? – улыбаясь, переспросил Бруно. – Но отчего же? Красива, умна, крепка. Чего же еще надо мужчинам?

– Они не желают спать с рыцарем, им нужна женщина – мягкая, кроткая, с голосом, подобным журчанию ручья, с белыми руками и лебединой шеей. Ничего этого у меня нет. Однажды некто вздумал посмеяться надо мной, сказав, что мне никогда не стать матерью, потому что кладбище не родит детей. Я выбросила наглеца в окно, и он упал в грязь, рядом со свиньей. Другой пожалел, что у него дома нет лестницы, которую надо подставлять всякий раз, когда ему захочется поцеловаться со мной. Я подняла его и повесила на бычий рог, что торчал в стене. «Теперь не нужно искать лестницу, – сказала я ему, – тебе стоит только позвать меня, если только мне придет охота подойти». Так он и провисел до тех пор, пока рог не обломился. Больше желающих не нашлось. Да и что за мужчины, если я тащу двух подмышками, как гусят. Мне подошел бы такой, как Ноэль. Но он мой брат, и в этом вся беда.

– Увы, папский указ запрещает браки до пятого колена, – кивнул епископ, загадочно усмехнувшись при этом. – Однако пап много, любой из них может отменить такой вердикт, во всяком случае, сделать исключение.

– Для этого, отец, надо снискать благорасположение папы. Между тем, то, что творится нынче у святого престола, скорее вызывает желание дать первосвященнику хорошего пинка под зад.

– Увы, Агнес, дочь моя, ты права. До меня доходят слухи о беззакониях, творимых папами: о грабежах народа, бесчисленных оргиях с потаскухами, которых каждый вечер приводят к ним во дворец. Особенно этим прославился нынешний, Бенедикт. Вообрази, он стал папой в двенадцать лет! Понятно, всеми делами Латерана заправляют вельможи, которые чувствуют себя хозяевами, ибо это их ставленник.

– Щенка, кажется, устраивает такое положение дел?

– Еще бы! Пиры и веселье не утихают во дворце, а каждую ночь в постель папе кладут новую шлюху.

– И это глава христианства! – в сердцах воскликнула Агнес, вскочив с места. – Что же это за религия такая, если наместником Христа является желторотый птенец! Клянусь, я лично стащу его с трона, чего бы мне это ни стоило! И ты еще спрашиваешь, отец, отчего я стала воином? Я отвечу тебе. Во-первых, чтобы однажды ворваться в папский дворец на плечах солдат, которых я буду вести за собой. Во-вторых, я готова убить любого, если увижу, что он причиняет зло тому, кто не может защитить себя. Всё кипит во мне, если я вижу вора, что крадет у нищего последнюю монету. Кто же заступится за обиженных, кроме рыцаря? И могу ли я быть кем-то другим, если не воином с копьем, мечом и железной рукой, творящей правосудие! Таким был мой дед, и такой родила меня моя мать!

– Будь иначе, мы никогда бы не встретились с сестрой, – подошел ближе Ноэль и рассказал епископу, что произошло близ Страсбурга.

– Как вы не убили друг друга, диву даюсь, – покачал головой граф Дагсбург. – Ведь стоило вам обоим метнуть копье, и…

Ноэль засмеялся и, поймав удивленный взгляд епископа, пояснил:

– Рыцарь поступает так лишь в том случае, когда уверен, что перед ним враг, например, на поле битвы. При встрече с соперником, как произошло у нас, он не бросает копье, а ломает его в поединке. Потом вынимает меч. Таковы законы рыцарства в Германии. Похоже, монсеньор, во времена вашей молодости было по-иному.

– Понимаю и рад, что на месте одного из вас не оказался сарацин. Тому не знакомо понятие чести, он мог пустить стрелу или бросить пику.

– Исчадья ада, грязные приспешники сатаны! – заскрипела зубами Агнес, сжимая кулаки. – Наш дед всю жизнь боролся с магометанами, врезался на коне в их стадо и рубил до тех пор, пока не уставала рука, а такого с ним не случалось.

– Жаль, что лет двадцать тому назад ему не довелось побывать в Ахене, где случилось тогда омерзительное по своей сути событие, – подхватил Бруно. – Я расскажу о нем. Только что умер глава города, долгое время ему не могли найти замену. Наконец на собрании городских старейшин епископ выдвинул кандидатуру и утвердил ее. Главой города оказался… мусульманин.

– Святая Матерь Божья! – вскричал Ноэль. – Почему епископа не посадили на кол?!

– Некому было это сделать. Король Конрад к тому времени отправился в Рим, где папе Иоанну Девятнадцатому предстояло возложить на его голову корону императора.

– Но ведь епископ Ахена христианин! Как мог он позволить такое? Святой город, столица Карла Великого, колыбель Восточно-Франкского королевства! Ведь Карл воздвиг там монумент в честь павших в кровавых битвах воинов! Туда стекаются паломники, чтобы помолиться праху умерших христиан!

– Этот мусульманин, оказалось, приходился родней епископу по материнской линии, к тому же он, как уверяли, принял христианство. Но вот что из всего этого вышло. В город неожиданно, под видом рабочей силы, стали стекаться сарацины. С каждым днем их становилось все больше, им отдали все рабочие и даже торговые места, отовсюду слышалась их ужасная, дьявольская речь, куда ни глянь, мелькали их черные головы. К тому же они начали заниматься разбоем. Епископу подали жалобу, но он стал доказывать, что некому строить дороги, мосты, распахивать новые земли. Однако в городе и его окрестностях своей рабочей силы было хоть отбавляй.

Прошло какое-то время, и пришельцы стали плодить детей, таких же грязных и нахальных, как они сами. Число их угрожающе росло. Мусульмане стали строить для себя дома, появились улицы и целые кварталы, где не увидишь христианина и не услышишь родной речи. Дальше – хуже. Этим неверным понадобилось место для молитвы, и епископ приказал возвести мечеть. Но где?! У самой статуи Карла Великого, который нещадно истреблял этих вонючих псов, у монумента погибшим христианам!!!

– Кровь Христова! Смерть ахенскому епископу! – зарычала Агнес, хватаясь за рукоять кинжала у пояса. – Они что же, отец, все еще там, эти тюрбаны? И им воздвигли мечеть?!

– Да, дочь моя, но, благодарение Богу, весть эта дошла до императора Конрада, когда он вернулся в Гослар. А дальше… Боже, упокой душу нашего славного императора и храни жизнь его сыну! – осенил себя крестом епископ. Потом продолжал: – Конрад с войском ворвался в Ахен и первым же делом приказал повесить епископа. Узнав об этом, его ставленник пытался бежать, но его поймали и тут же, на месте, срубили голову. Мечеть сровняли с землей, а всем мусульманам император приказал убираться вон из города, дав им два дня. Срок истек, и город очистился от скверны, расцвел, заблистал, вновь явив жителям свой христианский облик и дух. Кое-кто из сарацин, тем не менее, не покинул город. Рассчитывал, видимо, остаться незамеченным. Их ловили и тут же убивали. Так Ахен избавился от неверных, исконных врагов христианства, а императора по всему городу носили на руках, женщины падали перед ним в пыль и плакали, а потом целовали ему руки. И целую неделю в Ахене не умолкал перезвон колоколов всех христианских церквей в память избавления от засилья мусульман.

– До какой же степени надо не любить свой народ, чтобы допустить такое осквернение его святыни! – воскликнул Ноэль. – Это я о епископе, монсеньор. Да и как можно было выдвигать иноземца на место главы города! Разве это не прямое оскорбление самих горожан? А мечеть? Возвести в христианском городе мусульманский храм! За такое преступление следует выкалывать глаза, обрезать уши и носы, отрубать кисти рук и ног, а потом сажать на кол!

– Наш император воздал по заслугам вероотступникам, – ответил Бруно. – Их пример показал иным нерадивым градоначальникам, как следует беречь христианские святыни. Отныне народ будет решать, кому править их городом. Так постановил император, и в этом я вижу указующую длань Христа.

– Слава императору Конраду! – И Агнес, вытащив кинжал, поцеловала у него перекладину, символизирующую крест.

– Долгие лета королю Генриху – его сыну и моему брату! – подхватил молодой граф, вытащив свой кинжал.

– Как, Ноэль! – округлил глаза епископ Бруно. – Наш король Генрих твой брат? Как же это? Объясни-ка мне, я должен понять… Но, дети мои, – неожиданно заулыбался он, поднимаясь с дивана, – надо признаться, я допустил оплошность. Вам следует вначале переодеться, умыться с дороги, принять трапезу, а уж потом вести разговоры. С этого и следовало мне начинать. Ну не старый ли я осёл, совсем выжил из ума.

– Этому есть объяснение, монсеньор, – встал на его защиту сын Эда, – ведь вы встретили свою дочь. Какой же нормальный человек после такого потрясения не потеряет рассудок?

– Ты прав, мой мальчик, – обнял его за плечи епископ, – известие и в самом деле ошеломило меня. Но мы тотчас исправим это.

Он схватил со стола колокольчик и позвонил.

Вошел служка, за ним еще один.

– Поручаю вам этих двух благородных рыцарей. Они с дороги. Займитесь ими и делайте все, как они вам прикажут. Их желания – мои желания.

Служки молча поклонились.

– Ступайте, – жестом руки отпустил гостей хозяин дома, – и, как только отдохнете, поднимайтесь ко мне. Полагаю, нам еще о многом надо переговорить.

И оба рыцаря, отвесив легкий поклон, вышли.

Глава 6. Незнакомка

Утром, после завтрака, оба – брат и сестра – вошли в кабинет епископа. Агнес преобразилась; теперь никто не сказал бы, что перед ним мужчина. На ней блио – женская туника из шелковой ткани, с поясом и короткими рукавами; на голове капор, на ногах кожаные сапожки. Ноэль одет в расшитую золотыми и серебряными нитями тунику.

Епископ ждал их, стоя у окна. Он смотрел туда, где река Мозель брала свое начало – на юго-восток. Там Эльзас и замок Эгисхайм. Возможно, Бруно вспоминал родителей, весьма набожных и образованных людей, но, не исключено, и свое детство. В пятилетнем возрасте его отдали на воспитание тульскому епископу Бертольду. Но это благодаря родственным связям: его отец Гуго по отцу приходился сводным братом последнему Людольфингу[15] и после смерти бездетного короля мог бы претендовать на трон. Но знать не допустила этого. Выбрали короля из Франконкского герцогского дома – Конрада II, положившего начало Салической династии. Так маленький Бруно оказался в Туле, ставшем для него отныне родным домом.

Будучи уже каноником, в 1024 году Бруно был представлен ко двору Конрада, своего кузена, и стал служить в часовне при соборе, а после смерти епископа Туля был назначен на его место. Теперь он – глава епархии, с ним считаются, его ценят, перед ним лебезят: еще бы, ведь он двоюродный дядя нынешнего короля!

Одет он так же, как и вчера. Он не баловал себя нарядами, противопоставляя, таким образом, духовное мирскому.

Услышав шаги за спиной, он обернулся. Эгисхайм тут же был забыт.

Дочь подошла и преклонила колено, но Бруно упредил ее, взяв за руку. Легкая краска смущения покрыла щеки Агнес; она улыбнулась. Ноэль хотел припасть к руке, но епископ лишь крепко обнял его за плечи, сказав:

– Всякий возвышающий себя будет унижен, а унижающий себя – возвысится. Не так ли сказал Христос в Нагорной проповеди? Я это к тому, что гордыня есть один из грехов человека. Тот, кто кичится своим величием, впадает в гордыню. Ее должно усмирять, особенно в отношении близких людей. Наше с тобой кровное родство, Ноэль, ничем не доказано, но ты троюродный брат моей дочери, а стало быть, что там ни говори, доводишься мне каким-никаким, а племянником.

– Отец, я так рада! – воскликнула Агнес, сжимая руку епископа. – Вообще, надо признать, в жизни много несправедливостей, одна из них – та, что я до сих пор ничего не знала о тебе. Однако я полагала, что ты попросту не желаешь знаться с кем-либо из родственников по причине нелюдимости, обиды или дурного нрава. Теперь я вижу, что ошибалась: мой отец добрейшей души человек, мил и весьма прост. Я рада твоему приему и тому, как ты отозвался о моем брате и друге. Если так, то, верно, ты примешь в нем деятельное участие.

– Охотно, – ответил епископ. – Но объясни сначала, Ноэль, как могло статься, что наш король Генрих оказался твоим братом?

– Двоюродным братом, – поправил его сын Эда и поведал перипетии своей родословной, начиная от короля Конрада Тихого.

Закончив рассказ, он выразил желание ехать в Гослар к королевскому двору. Бруно не удивился:

– Это похвально, что ты мечтаешь свидеться с братом, которого до сих пор не знал. Но не знал и он о тебе. Доставит ли ему такая встреча радость? Не увидит ли в тебе король, человек с властным, крутым нравом, того, кто жаждет по праву рождения предъявить права на трон? В таком случае вместо радушного приема он постарается избавиться от тебя. Тебе это не приходило в голову?

– То же говорил мне отец. Но, во-первых, я не собираюсь становиться королем. Вы верите мне, монсеньор?

– Безусловно, мой мальчик. Твои глаза глядят открыто, в них нет хитрости, они прямодушны и честны. Таким был и твой дед, можешь мне поверить. Но что же во-вторых?

– Вряд ли Генрих обладает характером легендарного короля франков Хлодвига. Человек властный и мнительный, тот одного за другим устранял своих родичей, видя в каждом из них посягателя на трон. Насколько мне известно, в этом смысле он был единственным из монархов. Что же касается германских королей, то в истории их правления, начиная с Людовика Немецкого, не наблюдалось подобной жестокости. Смею надеяться, нынешний король не выбился из ряда своих предшественников. Во всяком случае, молва хранит об этом молчание, а ведь он на троне уже семь лет.

– Согласен с тобой и решения твоего не могу не одобрить, – кивнул епископ. – Но вот что я хочу тебе сказать, Ноэль, и тоже в двух пунктах. Первое: я отправлюсь с тобой, вернее, с вами, ведь вы поедете вдвоем, насколько я понимаю? – И он поглядел на дочь.

– Отныне я не оставлю своего брата и последую за ним всюду, – с жаром ответила Агнес. – Я сделала бы это, даже если бы ты остался в Туле, отец, пойми меня правильно. Он стал частью меня самой, а я не собираюсь разбрасываться частями своего тела.

– Я отправляюсь в Гослар тоже по двум причинам. Первая: я лично представлю Ноэля королю Генриху, и это будет намного эффектнее, нежели он представится сам. Вторая: мне надлежит переговорить с королем о ситуации в Латеране: христианству угрожает серьезная опасность, папскому беспределу должен быть положен конец. Я давно уже собирался предпринять это путешествие, нынче случай сам идет в руки. Теперь о том, что так же беспокоит меня. Речь пойдет о религии, вере во Христа.

Твой дед, Ноэль, был безбожником, думаю, тебе об этом известно. Но не менее страшны и еретики. Если первые не верят ни во что, то вторые исповедуют ложные учения, искажающие текст Ветхого и Нового Завета, называемого Евангелием. И это более опасно, ибо секты еретиков плодятся, уводя христианство в сторону от учения, основанного на истинной вере. Выдвигать свои толкования Священного Писания, в отличие от авторитетных Отцов Церкви, начали гностики, потом ариане. Подумать только, они утверждали, что Сын Божий не равен отцу и не есть истинное божество, ибо имеет иную природу! За ними появились павликиане, евтихиане, багауды[16]; каждая секта со своими верованиями, отличными от установленных матерью-Церковью. Не упомнить уже названий ныне существующих еретических сект, они растут, как грибы после дождя. Под «дождем» я подразумеваю тысячный год со дня рождения Христова, когда не произошло всеми ожидаемого конца света.

Ветер подул с востока еще задолго до этого. Тамошние еретики называли Бога злым, а о Христе говорили, что он не богочеловек, а лишь принял образ человека. Византия расправилась с еретиками, но часть их поселилась во Фракии, потом они оказались в болгарском царстве и стали называть себя богомилами. Все эти иноверцы расселились в Италии и на юге Франции; оттуда вал за валом накатываются на христианство лжеучения против истинной веры.

– Разве только на юге? – вспомнил Ноэль проповедь священника в замковой капелле. – Я слышал, гностики появились на севере и даже близ Парижа.

– Верно, ростки ереси дали всходы в Орлеане и даже у норманнов, а потом и в Шампани, совсем рядом с нами. Появилась она и у нас, но я не преследую еретиков и не предаю их смерти. Ведь они просто заблудшие овцы, которых я обязан вернуть в стадо. В этом я следую примеру шалонского епископа Рожера, который запрещает заблудшим общение с истинными сынами Церкви, давая им время самим познать истину.

– Откуда же взялась ересь? Как появилась на свет? Что послужило толчком к этому? – полюбопытствовала Агнес.

– Она не родилась сама по себе, вследствие того, например, что прихожане начали сомневаться в каком-либо пункте Священного Писания. Увы, толчком к ереси послужило недовольство Церковью, ее порядком, устройством. Оно возникло еще пару столетий назад и достигло своего максимума перед ожидаемым концом света. Именно в это время в церковной структуре, в поведении слуг Церкви обнаружилась масса зол и вопиющих недостатков. Эти еретики, чего греха таить, подсказали о необходимости реформы Церкви, ее упорядочивания, очищения, о чем раньше попросту умалчивалось.

– Как еретики смотрят на папство? Что говорят о нравственном облике наместника Христа на земле? – спросил Ноэль. – Думаю, им не по нраву образ жизни римских пап.

– Они отвергают авторитет папства. Они подрывают фундамент Церкви, утверждая, что она не нужна: молиться Богу можно и без посредника, обратив взор на небо. Так же можно получить и отпущение грехов. Папство всеми силами пытается бороться с еретическими учениями, но, увы, его отвлекают еще и иные проблемы: борьба с империей не прекращается. Эта борьба и создает слабые участки, сквозь которые веет ветер ереси. Добавьте к этому папские интердикты[17], создающие весьма удобную почву для посева. Вот вам и путь для проникновения всякого вздора.

Ноэль подумал, что неплохо бы высказать свои атеистические взгляды, но это было равносильно тому, что они с епископом станут говорить на разных языках. Не следовало этого делать раньше времени, дабы не произошло нежелательного разрыва между ними. Переглянувшись с сестрой, он убедился, что и она придерживается того же мнения. Однако из всего сказанного хозяином дома он мало что понял, поэтому и перевел разговор на папство, о котором имел уже некоторое представление. Но епископ и сам не желал более распространяться на заданную им самим тему: обсуждение подобного рода вопросов предстояло проводить не здесь и не с теми собеседниками. Поэтому он сказал:

– То, что еретики подрывают авторитет Церкви, обрушиваясь на незыблемые догмы христианства, есть худшее из зол. Однако римские первосвященники своим образом жизни сами дают пищу огню, который от критики Аристотеля и ложных истолкований библейских текстов переходит к престолу наместника Бога на земле. О еретических учениях мы больше говорить не будем, вам сложно понять все это, но я могу рассказать о том, кто восседал на престоле святого Петра последние несколько десятилетий и как окончил свои дни каждый понтифик. Я уделил этому вопросу немалое внимание, в моем распоряжении была не одна монастырская библиотека. Стыдно о том говорить, но вы узнаете, сколь порочен трон апостола Петра, какие реки крови омывают его. Вот откуда неустройство церковного мира, который стараются сделать чистым и упорядоченным монахи из Клюни. Известно, сначала у рыбы тухнет голова. Эту голову и надобно отсечь, дабы не пропала она вся. За этим и поеду к королю. Ну, а о понтификах расскажу в свое время. В окна льет яркий солнечный свет, поют птицы, одевается зеленью земля – время ли теперь вспоминать о пытках, казнях, ядах и прочем, что выстилает путь к титулу главы вселенской католической церкви? Отдыхайте и веселитесь, дети мои, пока молоды. Отправляйтесь в лес, к реке, побродите по городу, да не опоздайте к мессе. Сегодня я сам, в вашу честь, проведу богослужение в церкви, что рядом с базиликой Святого Гангульта.

И епископ величественным жестом отпустил обоих.

Брат с сестрой вышли из дворца, сели на коней и отправились осматривать город.

Они проезжали по рынкам, любовались фронтонами дворцов и порталами церквей, глядели вдаль на реку Маас, которая угадывалась по густой длинной полосе кустарниковых зарослей на горизонте. Потом долго стояли на набережной у ворот де Мец, глядя на корабли, стоявшие на Мозели близ берега.

После полудня они отправились к мессе. По дороге к церкви брат спросил:

– Не мечтаешь побеседовать с отцом о наставлениях твоей матери?

– К чему? – пожала плечами Агнес. – Он посвятил этому свою жизнь, мои мировоззрения способны нанести ему удар, особенно когда он узнает, что думает о религии аббатиса. Либо он сочтет меня сумасшедшей, либо отлучит от церкви, что хуже всего в наше время. Я не сторонница лжи, но тут придется лукавить. Обрести отца и тут же его потерять! Нет, Ноэль, пусть он думает, что я такая же католичка, как и любой прихожанин.

– Что же ты будешь делать на мессе?

– Благоговейно внимать речам оратора и осенять себя крестным знамением всякий раз, как будет произнесено имя Бога или дьявола. Отец должен видеть нас с тобой среди паствы.

После окончания мессы, когда они проезжали по одной из улиц, Ноэль обратился к сестре, хмуря лоб:

– Скажи, откуда происходит вера? Античные боги язычников, бог христиан… Почему люди религиозны, что заставляет их верить в то, чего никогда не было и никто не видел? Ты утверждаешь, люди слепы. Как можно ослепить все народы?

Агнес ответила на это:

– Массовый психоз, запугивание, основанное на невежестве – вот что это такое. Однако, в конечном счете, все зависит от человека, его внутреннего состояния. Кто не захочет, не поверит ни во что. Но людская масса темна, к тому же морально труслива, это и заставляет ее обращаться к религии.

– Она просит Бога помочь, ведь он предназначил человеку райскую жизнь и создал его по образцу и подобию своему.

– Вздор! Лишь глупцы верят в то, что их создал Бог. Это люди выдумали Бога, похожего на себя.

– Зачем?

– Чтобы верить. Во что-нибудь. Вот и сочинили Библию.

– Если так, то откуда тогда взялся человек?

– Не знаю, но, во всяком случае, не из глины и не из ребра. Глупость! Но много ли надо грешному созданию, чтобы поверить в эту чушь? Стоит однажды рассказать красивую сказку, а потом пригрозить муками ада за неверие в нее, как человек становится податливее воска; церковь лепит из него то, что ей требуется. Отчего это происходит? Оттого, что человек не знает законов природы. Они неизвестны и церковникам, но те выдают их за деяния божьи либо в наказание за грехи людей, либо в ответ на дары и молитвы, обращенные к Богу. Весьма удобная позиция, которую необходимо защищать. Отсюда гонения на еретиков и подавление тяги к знаниям у народа. Таким образом, вера в божественное провидение и чудеса, ниспосланные с небес, крепнет в сознании людей, да так, что ее оттуда не выбить.

– Выходит, ты не веришь во все это. Но во что-нибудь ты все же веришь?

– Ни во что.

– Человек не может жить без веры.

– Может, если не слаб духом и умом. Возможно, когда-нибудь и я начну испытывать жажду в утешении, вот тогда и придется обратиться к религии. К тому времени я стану старой и дряхлой. А пока я не вижу, ради чего стоит молиться на иконы, ходить на проповеди и никому не нужные исповеди, придуманные хитрецами. А если кто посмеет указать мне на столь неблагочестивое поведение, горько пожалеет об этом: я раздавлю его, как клопа.

– Наш дед гордился бы тобой, Агнес.

– И я буду достойной этого, Ноэль.

– Я тоже, сестра!

Внезапно Агнес сжала губы, нахмурилась и с подозрением огляделась по сторонам. Обернулась, поискала кого-то глазами. Встретив вопросительный взгляд брата, пояснила:

– Мне все кажется, будто за нами следят. Чьи-то глаза неотступно буравят нас, а уши улавливают нашу беседу. Что скажешь на это?

– Женщины более эмоциональны, поэтому им всегда невесть что кажется. Что касается меня, то, во-первых, я ничего не заметил, а во-вторых, увидел харчевню прямо на нашем пути. Не хочется возвращаться во дворец и садиться за стол с казенным обедом и дежурными фразами. Где еще побеседовать по душам, как не здесь? Во всяком случае, тут нет слуг и некому перед тобой лебезить, а трактирщику вряд ли придет охота заглядывать тебе в рот. Словом, непринужденная обстановка – лучшее, что можно вообразить.

И Ноэль указал на двухэтажный дом с вывеской, на которой охотник нацелился стрелой в большого синего зайца, поднявшего лапы.

Сытно пообедав, оба встали из-за стола. Агнес вышла, а Ноэль задержался: ему вздумалось поинтересоваться у трактирщика, по случаю какого празднества их город столь наряден и чисто вымыт. Атмосфера других городов, в которых он побывал, не вселяла особой жизнерадостности.

Агнес это совершенно не трогало, и она, вскочив в седло, стала ждать брата на улице. И тут ей снова показалось, будто кто-то незримый присутствует рядом и пристально смотрит на нее, причем сзади и вполне открыто, не прячась. Положив руку на рукоять меча, она стремительно обернулась и от неожиданности даже привстала в седле. У крупа коня, левее, стояла преклонных уже лет женщина, похожая на нищенку. На ней было рубище, как на монахах, на голове капюшон, скрывающий лоб и часть лица. Но не глаза. Они были устремлены на всадницу.

– В чем дело, любезная? – спросила Агнес, грозно глядя на незнакомку сверху вниз. – Отчего ты следишь за мной, а теперь подходишь так близко, словно тебе есть что сказать мне, причем весьма важное. Говори же, если так.

Но старуха молчала, только с любопытством глядела на высокородную госпожу верхом на лошади, разглядывая ее с головы до ног. Все же она пыталась что-то произнести, это было заметно, но не решалась то ли из боязни, то ли не находя слов. Глаза ее искрились надеждой, она по-прежнему не сводила их с всадницы, и та, догадавшись, протянула ей золотую монету.

– Возьми, ведь ты нищенка, как я понимаю. Чего же молчишь тогда? Так и без куска хлеба останешься.

– Прости меня, вельможная госпожа, – не кланяясь и подходя еще ближе, с легким акцентом проговорила, наконец, незнакомка, – но не это мне от тебя нужно.

– Не это? – удивилась Агнес. – Что же тогда? Ведь я вижу, ты хочешь о чем-то попросить, но не решаешься. Уж больно робка для нищей. Впрочем, кажется, ты не из этого стада, если не берешь монету.

– Я не нищая, – ответила старуха голосом, в котором послышались нотки оскорбленного самолюбия, – и если я подошла к тебе, то вовсе не за тем, чтобы вымолить подаяние.

– Чего же тебе надо?

– Спросить хочу. Не сердись, когда задам свой вопрос. Поверь, это не из праздного любопытства. Словом… – ее голос неожиданно приобрел оттенок мольбы, – ответь, госпожа, коли не сочтешь это для себя слишком затруднительным, кто тот господин, что приехал с тобой, чью лошадь ты держишь за узду? Христом Богом молю тебя!..

– Спрашиваешь, кто он? – Агнес усмехнулась и ответила громко, не без гордости: – Мой брат!

– Похоже… очень, – согласилась женщина, виновато улыбнувшись и неожиданно промокнув платком уголки глаз. И быстро спросила еще, словно боясь, что ее больше не станут слушать: – А как его имя, не скажешь ли?..

– Вот еще, зачем тебе это? – передернула плечами всадница. – Сказано: брат – и всё тут.

– Не хочешь говорить, – тихо и печально протянула старуха, опуская голову. Потом встрепенулась: – Тогда ты сама… Не обессудь и не брани, но скажи, молю тебя, свое имя! Прости, что спрашиваю. Поверь, коли так, стало быть, очень надо мне…

– Я Агнес Регенсбургская, дочь Бригитты Баварской. Устраивает тебя?

Взгляд у незнакомки потух, едва она услышала это, пополз вниз, скользнул по булыжной мостовой и уперся в носки ее стоптанных башмаков. Потом, помедлив немного и вдруг, решившись, точно какая-то спасительная мысль внезапно пришла ей в голову, она с надеждой спросила:

– А брата твоего зовут случаем не…

Но не успела досказать: двери трактира раскрылись, и оттуда вышел Ноэль.

– Они ожидают приезда герцога Лотарингского, – объявил он, вскакивая в седло. – Туль, оказывается, его резиденция, любимое место отдыха; он любит охотиться в этих местах. А жителей предупредил гонец через городского старшину.

– Когда же он нагрянет сюда со свитой?

– Ждут к завтрашнему дню. Он им нравится: не тиран, налоги вполне умеренные… Но что это? – Взгляд Ноэля остановился на ладони сестры. – Отчего тебе вздумалось держать в руке монету?

Агнес обернулась, посмотрела по сторонам.

Незнакомка исчезла, словно ее тут никогда и не было.

Агнес хмыкнула, взгляд ее выражал недоумение.

– Представь, здесь только что стояла какая-то старуха. И вот теперь ее нет, как сквозь землю провалилась. Я хотела дать ей монету, а она вместо этого пожелала узнать твое имя.

Ноэль в ответ рассмеялся и тронул коня, но внезапно сильно натянул поводья. Конь встал, затряс головой.

– Агнес! – возбужденно воскликнул брат. – А как выглядела эта старуха? И куда она могла подеваться? Говоришь, она спрашивала мое имя? Но зачем? И что она сказала в ответ?..

– Ничего, потому что я назвала ей только себя. Кажется, это ее очень расстроило. Но отчего ты спрашиваешь? Что тебе в этой старухе?

Ноэль долго глядел на гостиницу и дома по обе стороны улицы. Мимо них в обе стороны сновали прохожие, каждые по своим делам. Он пытливо вглядывался в их лица, особенно женские, но читал на них только недоумение, вызванное непонятным интересом к ним неизвестного всадника. Он спросил сестру, не видит ли она на улице этой старой женщины или, возможно, кого-то очень похожего на нее. Но Агнес, снова поглядев по сторонам, пожала плечами.

– А впрочем, – задумчиво, с печальной улыбкой произнес Ноэль и легко тронул коня, – вряд ли это возможно. И если тебе это не показалось, то незнакомка попросту ошиблась. Может быть даже, она рассчитывала предложить свои услуги в качестве сводни одной из скучающих фей этого города.

– Не обольщайся. Клянусь, у нее на уме было совсем иное. Так не ведут себя сводни.

– Но и того, о чем я подумал, не может быть. Откуда ей здесь взяться, ведь она родом из Лана.

– О ком ты?

– О моей матери.

– Ах, черт возьми, я совсем об этом забыла! – воскликнула Агнес. – Прости, Ноэль! Мне надо было задержать эту женщину. Что если она и есть…

– Пустяки, – махнул рукой брат. – Мне показалось. Да и тебе тоже. Моя мать так стара, что едва ли уже ходит сама. Если жива еще.

– Случись ваша встреча, ты, вероятно, не узнаешь ее. Узнает ли она тебя? Как догадается, что ты ее сын?

– Придя со мной в замок, она указала отцу на большое родимое пятно у меня на плече и сказала, что меня уже ни с кем не спутаешь. Под ним ожог и три белых пятна – следы от зубов. В детстве на меня однажды набросилась собака. Я упал, и она укусила меня за руку. Ее отогнали, рану залечили, а след от зубов остался.

– Хороша примета под туникой и кольчугой! Чтобы быть узнанным, тебе придется обнажиться по пояс.

– Да, и только один раз. На плечо взглянет женщина, которая до этого в точности назовет приметы.

– Думаю, тогда тебе не придется раздеваться. Но ты сказал, она из Лана? Почему же не едешь туда?

– Потому что ее там нет. Отец наводил справки.

– Где же она может быть?

Помедлив, Ноэль с грустью ответил, указав рукой вниз:

– Вероятно, там, где будем и мы с тобой через много лет.

– Быть может все же, эта женщина, что подходила, и была твоей матерью? Что, если нам немедленно начать поиски? Она не могла далеко уйти.

– Нет, Агнес. Будь так, она тотчас открылась бы тебе и не исчезла бы, едва увидев меня.

Глава 7. Перед отъездом

После того, как прибыл гонец из Гослара, которого он посылал туда, епископ приказал собираться в дорогу. Ему не терпелось указать королю на недопустимость нынешнего положения дел в церкви, к чему призывали клюнийцы и о чем без устали вещали с кафедр монах Гильдебранд[18] и его горячий сторонник Дамиани. Их проповеди и воззвания вселяли, однако, и надежду, и страх. Чего хотели клюнийцы? Создать мощную церковную организацию с высокой дисциплиной и папой во главе ее. Запретить симонию[19], подрывающую авторитет церкви. В самом деле, что ни епископ или аббат – то светское лицо, купившее эту должность или получившее как феод от короля. И озабочено это лицо отнюдь не благочестием паствы; на уме у него охота, войны, оргии и открытый грабеж соседних угодий. А монахи? В их среде царит откровенная распущенность, они по большей части невежественны, а порою и вовсе неграмотны. Чему может научить прихожан такой монах, если сам не знает слова Божия? И клюнийцы призвали: повсеместно строить монастырские школы. Главную же опасность, по их мнению, представляла инвеститура – продажа духовных должностей вместе с земельными владениями.

Сидя в кресле с высокой спинкой и глядя, как невдалеке у стены собаки дерутся из-за костей, епископ Бруно Дагсбургский размышлял. Симония была выгодна королевской власти, это ее опора. Те, кому продана или пожалована должность и земля – верные вассалы трона. Их хозяин – король, а папа – всего лишь один из них, ему они не подчиняются. Клюнийцы восстали против этого обычая, идущего от Генриха Птицелова. Никакой симонии; назначать на духовные должности имеет право только папа, ему же обязаны подчиняться все: кардиналы, епископы, аббаты. Но это с одной стороны. С другой – если смотреть на дело с этой точки зрения, королевской власти грозит удар. Еще бы, ведь король лишается всех церковных владений, а они отнюдь не малы: треть земельного фонда государства! А белое духовенство попросту становится независимым от короля, лишь от папы. Становилось неизбежным столкновение двух титанов – папства и Империи.

Бруно глядел в угол комнаты, где по-прежнему рычали друг на друга псы. Вот они – тех двое и этих тоже, а кость, за которую они грызутся – власть в империи, а потом в Европе. И снова на уме бургундские монахи из Клюни. Многие государи все же поддерживали их реформу: церковь крепнет, а значит, укрепляется и королевская власть.

Епископ тяжело вздохнул, нахмурился: как посмотрит на дело Генрих Черный, король, без пяти минут император?.. Кто даст ему эту высшую власть? Папа. Для этого король должен ехать в Рим. Но какой же из пап? Есть ли среди них законный, настоящий? Ни одного. Марионетки в руках местных феодалов. Кто из них увенчает голову сына короной отца? Ответ очевиден: ставленник самого короля. Генрих знает это и выберет папу из местной знати, которая подчинена ему. Но это значит – отказ от реформы, борьба с ней, прежний консервативный подход, в основе которого все та же инвеститура. Почему бы и нет? Разве он, король, не может продать престол апостола Петра, как это делают сами папы в Риме, пуская трон с негласных торгов? Этот папа будет умнее своих предшественников. Поддерживать и укреплять королевскую власть – вот его задача. Другая сторона медали не менее важна: монархия – гигант, способный защитить Церковь от разбойных феодалов и выступлений крестьян.

Епископ покачал головой: та же симония и снова к обоюдной выгоде. Разница в том, что покупатель не платит деньги, а получает дар. Но если раньше король дарением или продажей феода приобретал всего лишь одного вассала, то теперь его вассалом становилась вся Церковь, весь колосс! Значит, Генрих поедет в Рим. Две выгоды у него. Первая: новый папа даст ему титул императора. Вторая: папский престол перестанет быть игрушкой в руках богачей, предметом купли-продажи с аукциона. Ну, а дальше?.. Но к чему заглядывать далеко в будущее? Пока довольно и того, что прекратится постыдный торг, роняющий моральный престиж Церкви.

Решив, наконец, для себя этот вопрос, Бруно поднялся с места, сделал несколько шагов к двери и вдруг остановился, пораженный неожиданной мыслью. Что сделал бы он сам, став папой? На миг ему даже стало трудно дышать. Воображение бросало его из одной крайности в другую, глаза возбужденно бегали с предмета на предмет; картина мирового господства заставила его выпятить грудь и высоко поднять голову. А с губ слетело волнующее, рвущее душу, затаенное в мечтах:

– Духовная власть выше светской! Папа, как наместник Бога – судья императоров и королей! Выборы папы – без вмешательства Германии и феодалов Папской области; совет кардиналов – вот высший орган избрания! Но для этого – морально уничтожить императора, сделать его слабым, лишить всего!..

Постояв еще немного в раздумье, словно упиваясь этой минутой торжества Церкви и всей его жизни, епископ сразу осунулся и, опустив голову, вновь побрел к дверям. Шагая, думал: не просто будет стать папой, даже несмотря на то, что он оказал когда-то важные услуги королю Конраду и его сыну Генриху. Для последнего он всего лишь двоюродный дядя. А на место папы найдется кандидат: среди епископов у короля много друзей, его ленников.

Он уже взялся за ручку двери, собираясь потянуть ее на себя, и вдруг снова замер, уставившись на эту ручку, словно прочел на ней что-то очень важное. Странно, отчего это все мысли крутятся вокруг папского трона, ни одна не вильнет в сторону? Поинтересоваться бы, к примеру, где дочь… Но епископ стоял, будто его приковали к двери, и читал, как пророк Даниил, начертанное на ручке Валтасарово пророчество. Хорошо, что не его изберут папой. Он даже будет всячески противиться, если об этом зайдет речь. Хитрость невелика: новому понтифику не прожить и полгода. Отравят, убьют или задушат. Кто? Те авантюристы, что роем вьются вокруг его трона. Им стоит лишь дождаться, когда король уедет домой. Вряд ли он снова вернется, получив скорбное известие. Пройти всю страну и перевалить через Альпы – не по тропинке прошагать к ближайшему колодцу. А новый папа не скоро найдется: святые отцы не глупы, задумаются. За это время убийца может многое успеть. А потом докажи – он или кто иной? А на трон сел, так потому, что тот оказался свободен.

Подумав так, Бруно облегченно вздохнул, улыбнулся и вышел из кабинета.

* * *

Сборы были недолгими; охрана – двадцать всадников. Они в кожаных куртках с медными бляхами, на головах шлемы с пластиной, защищающей нос, на ногах у некоторых металлические чулки, руки в перчатках. Те, кто познатнее, надевали под куртку кольчугу. Каждый вооружен мечом, копьем и топором.

Епископ восседал верхом на муле, его вооружение составляла лишь палица – необходимый атрибут. По статусу лицам духовного звания запрещалось проливать кровь, поэтому они не брали с собой ни меча, ни даже кинжала. Палицу – из дерева, обитую железом – можно и даже нужно.

Место епископа – позади повозки, в которой еда, шатер, теплая одежда, постель: путь неблизкий, как знать, доведется ли заночевать в монастыре или в городе. Что, если в дороге застанет дождь? На этот случай везли палатки.

Впереди повозки четверо всадников попарно, друг за другом, а за епископом – монахи, клирики, викарий, остальные воины, за ними конюхи в желтых колетах и перевитой ремнями обуви и еще кое-кто из прислуги.

Бруно пожелал по левую руку видеть Ноэля, по правую – Агнес. Она одета как рыцарь, не подумаешь, что женщина.

Оруженосец с копьями и шлемами, тяжело вздыхая, тащился позади хозяина. Благодарил Пресвятую Деву, что брат с сестрой избавили его от щитов; те были огромных размеров, защищали все тело.

Весь путь поделили надвое: первую половину предстояло плыть вниз по течению Мозели, для этого у пристани стояло наготове судно. От Кобленца до Гослара – уже на лошадях: здесь нет водных путей; единственная речка, впадающая в Рейн в этом месте, несудоходна, мелка.

Рано утром выехали из ворот де Мец и направились к набережной. Здесь, на глубоком месте, стоял корабль с перекинутыми на берег длинными сходнями. По ним и стали переправляться на судно путешественники, ведя коней в поводу.

Близ портовой таверны, в тени вяза стоял какой-то человек и неотрывно наблюдал за посадкой. Глаза его возбужденно бегали по сторонам, точно пытаясь кого-то отыскать в людской толчее. Наконец, они остановились на двух фигурах, самых крупных из всех, да так и застыли на них до того момента, пока обе эти фигуры не исчезли с глаз на борту корабля. Когда подняли якорь и, отдав швартовы, отчалили от берега, тот, кто стоял у вяза, поднес к глазам платок. И не отнимал его от лица до тех пор, пока судно не скрылось из виду на излучине.

Рядом с таверной двухэтажный дом. У дверей стояли двое мужчин и глядели на женщину с платком в руке.

– Гляди, кум, – сказал один другому, – опять эта старуха. Сама не знает, что ищет. Бродит из города в город, спрашивает о каком-то Эде, сыне герцога Германа. А о таком тут и не слыхивал никто. Наверное, она не там ищет. Да и зачем он ей? Ведь сын герцога! А кто она? Какая-то побирушка, вся в лохмотьях.

– Не скажи, кум, – возразил на это другой горожанин. – Не простая это старуха, слухи о ней ползут отовсюду. Уж не знаю, чего она ищет в этих землях, только говорят люди, руки у нее золотые, а сердце доброе. Многих из могилы подняла, страшными недугами мучились.

– Что же за недуги такие?

– Лихорадка, к примеру. Жар у человека, болит тело, мечется на ложе, а сам в бреду, сознанием не владеет. А она подходит, поит его какими-то настоями, читает молитвы или заклинания, уж не знаю что, только человек, глядишь, к утру уже здоров. Девицы к ней обращаются, как правило, поутру, после веселой ночи. Она дает им какие-то отвары – и нежелательного плода след простыл. Кроме того, гадает по руке, легко читает книги и пишет. Так говорят люди из других городов, где ее видели.

– Верно, знахарка, к тому же умна.

– А однажды она спасла мальчишку лет шести. Мать полоскала белье в реке, а он отошел от нее, да, как на грех, далеко. Стал взбираться на кручу, земля под ним и съехала, да прямо в воду вместе с этим малышом. Глубоко там было, он успел только крикнуть «мама-а…», побарахтался чуть, да и пошел камнем ко дну. И только это случилось, как кто-то прыгнул с моста в реку. Оказалось, эта женщина. Стояла на мосту и глядела себе вдаль. Чистая случайность, что она там оказалась. Вытащила мальчонку, а тут подбежала мать. Волосы на себе рвет: сынок-то ее без признаков жизни. А эта старуха взяла да и перевернула его на живот. Вода с него так и хлынула. А потом она заставила его дышать. Когда ребенок открыл глаза, мать бросилась целовать ноги этой женщине. А та с горькой улыбкой ответила ей:

«Не меня благодари».

«Кого же»? – не поняла мать.

И тогда старуха сказала ей, да так, что та ничего и не поняла:

«Одного нормандского рыцаря, который пришел однажды на землю франков»[20].

Повернулась и ушла.

– Ты-то откуда знаешь? Уж не сам ли там был?

– Эта мать сама и рассказывала. Много людей слушало ее. Они знали, о ком она говорит.

– Похоже, кум, у этой женщины нет дома. Отчего тогда она странствует?

– Должно быть, так и есть, – вздохнул собеседник. – Мало ли горя на земле.

– А как ее зовут, не знаешь ли?

– Вия.

Глава 8. Гослар

Через несколько дней прибыли в Кобленц, что стоит у слияния Мозели и Рейна. Сошли на берег, заняли каждый свое место и, благословясь, отправились дальше. Путь неблизкий, больше тысячи стадий.

Первый большой город, где намечено было остановиться на ночлег – Вецлар. Но до него не доехали, решили заночевать в аббатстве. Не успели сгуститься сумерки, как сюда, неведомо как прознав о тульском епископе, стали стекаться желающие получить благословение – богомольцы, странники и крестьяне. Епископа уважали. Даже здесь, во Франконии, знали, что граф Бруно Дагсбургский родственник короля. Событие послужило причиной толков: гадали, что заставило его преосвященство покинуть свою епархию и оказаться так далеко. Наконец дознались: прелат направляется в Гослар, где пребывает королевский двор в только что отстроенном дворце. И снова на лицах читалось недоумение: какова цель путешествия? Не начинается ли война? Не пойдет ли речь о каких-нибудь важных переменах? Не восстали ли жители Туля, выгнав главу города, отчего тот и помчался искать помощи у своего племянника?

Так ничего и не решив, жители окрестных деревень, поутру проводив глазами епископский поезд, вернулись к повседневным делам. И два рыцаря, с наступлением темноты попросившие приюта в аббатстве, простившись, тоже отправились куда-то на северо-запад, к Кёльну, гонимые нуждой и безысходностью. Долго глядели им вслед брат с сестрой. Бросив на них взгляд, Бруно, покачиваясь в седле, проговорил:

– Много странствующих рыцарей бродят по дорогам Европы. А ведь когда-то они жили в замках и были вассалами своего сеньора. Но, по-видимому, многие обязательства ими не выполнялись. Например, кто-то из них отказался оказать сеньору денежную помощь, когда тот попал в затруднение. Другой не стал держать гарнизон сюзерена в своем замке. Третий не пошел на войну по зову сеньора или не захотел выкупать его из плена. Таких вассалов вызывают на суд пэров и лишают феода, а договор о вассальном подчинении объявляют расторгнутым. Но виновный, как правило, не желает уходить с земли, и тогда сеньор идет на него войной, срывает его замок, а самого выгоняет. Да вот, смотрите, – епископ указал рукой вправо на вершину холма, где виднелись развалины, – разрушенный замок. Так местный граф расправляется с нарушившим присягу. Может быть, правда, здесь побывал сам герцог или король.

– А вокруг разоренные и сожженные деревни, голые поля, которые некому засеять, – подхватила дочь аббатисы, оглядывая местность окрест. – Жаль крестьян, бедняги. Бароны воюют, а страдают они. Но куда же они подевались? Ведь им надо на что-то жить.

– Ушли к другому господину или подались в леса, – ответил Ноэль. – Отец рассказывал, в их среде немало ремесленников; иные странствуют, но многие идут в город и остаются там. Тачают обувь, изготовляют оружие и предметы домашней утвари, ткут ковры, выделывают шкуры, шьют одежду. Их охотно принимают, и они объединяются в цеха. Живут такие люди в одном месте, и улицы, вдоль которых они расселяются, называются согласно их ремеслу: Ткацкая, Бочарная, Столярная и другие. Такие улицы мы встречали в Страсбурге, Меце и Туле.

– Однако их немного, основную массу трудового населения составляют крестьяне, – вновь продолжал Бруно. – Часто они бегут со своей земли не потому, что соседний барон, отчаявшись захватить замок, сжег их деревню и увел скот. Тяжелые условия жизни и нещадная эксплуатация господами доводят их до этого. Ведь они крепостные, а значит, в отличие от свободных, несут бесконечные повинности. Чем больше ртов в семье крестьянина, тем большим налогом он облагается. Вступая в брак, он вновь платит пошлину, причем немалую. При наследовании земли надо снова платить. Но все это не так часто. Страшнее другое. Сеньор облагает крестьянина в любое время и каким угодно налогом, называемым произвольной тальей. Что перед этим плата за вступление в брак или обязанность держателя земли идти со своим сеньором на войну!

– Бедный крестьянин, – вздохнула Агнес. – И ведь никому не пожалуешься. Наверное, истово молятся Богу, чтобы покарал ненавистных господ.

– Так и обстоит дело, – подтвердил епископ, – ведь к старым повинностям сеньор без конца добавляет новые. Он не ограничивается тем, что умножает поборы с вина, скота, птицы, покоса, зерна, а вводит новые подати, например, на выжимание сока из винограда, что растет на участке крестьянина. Я уже не говорю, сколько вытягивает господин из своего крепостного за помол зерна и выпечку хлеба.

– От такой жизни уйдешь, куда глаза глядят, – резюмировал сын Эда. – Наверное, так и происходит? – обратился он к епископу.

– Именно так, – кивнул тот. – Потом они останавливаются в каком-либо месте, желательно ближе к городу, и начинают выкорчевывать леса. Получается большое поле. Они засевают его. Но у каждой земли есть свой хозяин. Узнав о новом поселении на землях, которые не приносили раньше никакого дохода, бароны берут под свою опеку беглых крестьян. Оброк, правда, они тоже устанавливают, но совсем небольшой, как правило, продуктами. Франки называют таких крестьян госпитами. Эти госпиты нередко прибывают в окрестности Туля как со стороны франков, так и с германских земель. Я охотно принимаю их, и они безумно рады невысокому налогу и тому, что находятся под защитой городских стен. Каждое утро они везут в город продукты, которые обменивают или продают. Возвращаются в свои дома с новой одеждой, обувью или другими товарами, которые покупают у ремесленников. Таким образом, друзья мои, – широко улыбнулся епископ, – город Туль процветает, и его окружает столь большое число деревень, что им не видно конца с самой высокой сторожевой башни, где висят набатные колокола. Отсюда делаю для себя важный вывод: хочешь жить богато – не скупись, дай и людям, окружающим тебя, жить хорошо, они воздадут тебе за твою доброту сторицей.

На этом разговор закончился. Солнце палило немилосердно, и решено было переждать жару у Лана, правого притока Рейна. Заночевали в Вецларе, потом у самой границы Саксонии переправились на пароме через Везер. Здесь путешественникам повстречался странствующий монах в темной рясе. За плечами у него висела котомка с носильными вещами, в руке он держал посох. Увидев епископа, подошел, низко склонился, поцеловал руку.

– Издалека идешь? – спросил Бруно.

– Хожу по городам, проповедую слово Божие, – смиренно ответил монах.

– Не боишься лихих людей? Немало их бродит окрест в поисках добычи.

– Кто посмеет напасть на бедного инока, слугу Господа? А случись так – посох в руке у меня, что ни говори – оружие. Святые апостолы, спутники Христа, ходили по земле с посохом, а ведь мы, монахи, суть те же апостолы, коли проповедуем слово Христово.

– И будете вознаграждены за это в жизни вечной, – осенил инока крестом епископ. Затем спросил: – Далеко ли направляешься нынче? Вижу, нам по пути.

– В Гослар, ваше преподобие. Там моя обитель.

– А ну, приятель, расскажи об этом городе, – подъехав ближе, вмешалась в беседу Агнес. – Говорят, король нынче там?

Епископ бросил укоризненный взгляд на дочь и покачал головой. Потом, поймав взгляд случайного попутчика, милостиво кивнул:

– Говори. Вот мул, садись в седло. Негоже нам, верховым, слушать тебя пешего.

Путник ответил на это:

– Монах привык странствовать пешком, мул не для него. Но коли предлагают, ему дозволено сесть на осла. Сам Иисус въехал на осле в Иерусалим.

Бруно, улыбнувшись, велел подвести к нему одного из ослов, которых вели в поводу его слуги.

– Город совсем мал, – начал монах, устремив взор в сторону гор, куда они направлялись, – лежит у подножья массива, он называется Харц. С гор течет речка, русло ее прямо посреди города. Вода ее прозрачна, как янтарь, и сладка, как виноградный сок. Немногие, однако, посещают эти места. Здесь не увидишь ни одной повозки купцов и редко когда встретишь жителя одной из деревень: южнее города нет торговых путей, да и рек других тоже, кроме этой, которая несет свои воды на север, к морю.

– Как же так вышло, что король поселился в этом богом забытом краю? – поинтересовалась Агнес.

– Потерпи, сеньор рыцарь, скоро ты все узнаешь, – бросил на нее благосклонный взгляд монах. И продолжал: – Этот городок, который ты называешь забытым краем, по правде, богаче любого из тех городов, где ты, вероятно, уже побывал. История Гослара началась не так давно. Немногим больше века тому назад при Генрихе Птицелове здесь поселились крепостные крестьяне, бежавшие от своих господ. Сюда никто не захаживал, и жили они себе мирно до той поры, пока однажды волею случая здесь не проехал император Оттон со своими придворными. Увидев деревню, он остановился, а один из его слуг отправился по окрестностям в поисках пищи. И вот, подъехав к горам с луком в руке, он увидел горную лань. Она стояла на выступе скалы и гордо глядела на всадника, недоумевая, что ему здесь надо. Но едва он натянул тетиву лука, как лань бросилась наутек. Всадник дал шпоры скакуну, но конь его неожиданно заупрямился. Сколько рыцарь ни бился – конь ни с места; стоит себе и копытом бьет землю. Только звук какой-то странный при этом, будто не земля внизу, а металл. Подивился всадник, опустился на колени, да и поднял с земли кусок тяжелого белого камня, что конь выбил копытом. С этим камнем и вернулся обратно. Товарищи его вместе с императором накинулись на него, вопрошая, где же добыча, а он, опустив голову, рассказал им о своей неудачной охоте и о том, как его конь не пожелал преследовать лань. А потом показал тот камень, что подобрал. Император подозвал казначея, которого повсюду возил с собой, и спросил его, не знает ли он, что это за порода. Тот взял этот камень в руки, тотчас изменился в лице, затрясся весь и обратился к всаднику:

«Есть ли там еще такие камни? Много ли их?»

«Вся земля горит серебром в этом месте» – ответил ему тот.

«Это и есть серебро! – вскричал казначей. – Быть здесь городу, государь, и потекут отсюда деньги рекой в казну государства!»

И повелел император построить здесь имперский город, который стал самым богатым, богаче даже Ахена и Кёльна, поскольку кроме огромной серебряной жилы, здесь обнаружили залежи медной, железной и других руд.

Надо сказать, германские императоры часто объезжали территории для утверждения своей власти над подданными, и имели резиденции, где останавливались со свитой. Генриху Святому для этой цели служил Верл, но, видя, что Гослар на глазах превращается в процветающий и зажиточный город, государь перенес свою резиденцию туда. Еще бы, жить рядом с серебряными рудниками! С тех пор преемники Генриха подолгу живут здесь, бывает, что и годами. Отец нашего короля Конрад велел выстроить в городе самые красивые дома, какие и вообразить себе невозможно. Генрих Черный продолжает его дело, возводя новые здания, церкви и часовни. По красоте и величию с сими храмами божьими не сравнится ни один. Берусь смело утверждать это, поскольку побывал во многих городах. Сообщение же с Госларом происходит только через северные, западные и восточные ворота. Именно отсюда идут дороги, и здесь всегда людно.

– Где же обитает сам король? – спросил Ноэль. – Ведь ему подобает жить во дворце. А его двор? Дворец должен быть огромным, как в Ахене.

– Так оно и есть, рыцарь, – ответил на это монах, – только дворец в Госларе шире и красивее. Сам король велел возвести его, для этого позвал лучших мастеров. Его начали строить тому уже пять лет, и ныне он готов к приему гостей. Король переехал туда со всем двором, а строители начали добавлять пристройки – павильон, часовню и казармы для солдат. Скоро вы увидите этот дворец – чудо творения рук человеческих, свершенное волею небес. Уста немеют при взгляде на диво дивное, одобренное государем и освященное святыми отцами города. И, едва возвели это чудо, как город стали называть «домашним очагом» немецких королей.

Монах не обманул. Едва кавалькада миновала южные ворота города, обнесенного каменной стеной, как взорам путников предстали в большинстве своем двухэтажные дома – ровные, однотипные, с украшенными фасадами, сверкающие на солнце, будто жемчужины на нитке. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – башни, колокольни. Шпилей почти нет. Гослар, как и все города в XI столетии, строился в романском стиле. Однако готика, пока еще робко, но уже шла в наступление.

Вскоре показалась речка, о которой говорил монах, через нее были перекинуты мосты. Вот церковь святого Якоба – приземистая, с коротким нефом, расписанная красочными узорами. По фасаду стоят рядами фигуры святых, над порталом – Богоматерь с младенцем в обрамлении из дубовых листьев. Дальше высокий дом с выступающими один над другим этажами, за ним особняк с башенками и ряд домов, упирающийся в рыночную площадь с фонтаном. За этой площадью, в конце Мельничной улицы, кавалькада остановилась. Но не у монастыря, он остался левее, и монах, простившись, давно уже ушел туда. Перед путниками раскинулся вширь королевский дворец, подобно которому никому из них не приходилось видеть.

Здание поражало своей массивностью и великолепием. С первого взгляда на него казалось, будто в середине – тело грозного орла; портал – его голова с клювом, а по бокам – огромные крылья, которые он опустил навсегда, не в силах больше их поднять. По всему фасаду дворца тянулась галерея с арочными дугами, опирающимися на резные капители колонн с каннелюрами, что придавало зданию, наравне с орлом, вид аббатства. Главный вход был оформлен в виде двух далеко выступающих вперед каменных стен, между которыми в глубине чернели ворота. Над ними портал из двух рядов колонн с арками, друг над другом. Отсюда в обе стороны идут два крыла: левое – в сторону церкви с колокольней и арочным проходом, и правое, ведущее к парковому ансамблю.

Епископ послал доложить о себе. Ожидая ответа, обернулся к Агнес:

– Как тебе это чудо у подножья Харца, дочь?

– Похож на орла. Вылитый царь птиц.

– Скоро этот орел взлетит. Добыча далеко, но я укажу ему направление. Эти когти вырвут скверну из тела Церкви, тем самым исцелив его.

– Полетим и мы вместе с орлом, – прибавил Ноэль.

– Непременно, брат!

– Как! Вы оба отправитесь в Рим вместе с королем?

– Помощь никогда не бывает лишней, тем более, от своего брата. Полагаю, король будет только рад этому.

– Но ведь вы даже не знакомы! Как можно быть столь уверенным?

– Надеюсь, монсеньор, вы дадите государю добрую рекомендацию. Успеху дела послужит и то, что Генрих одинок, если не считать супруги и ребенка. Обе его сестры умерли, так что из всех родственников у него остались я, Агнес и его дядя. И хотя в жилах хозяина этого дворца нет нормандской крови, думаю, он окажет нам радушный прием и не сочтет нас узурпаторами. Я говорю это, прекрасно зная, что король вспыльчив и у него крутой нрав.

– Бывает, – согласился епископ, – если стать ему поперек дороги или ослушаться его приказаний. Но, в общем, он неплохой человек и даже веселый. Вы не раз убедитесь в этом. При общении с ним избегайте трех вещей, которых король не терпит. Впрочем, узнав вас обоих, могу с уверенностью сказать, что вам это не грозит.

– Что же это за три вещи, отец?

– Король не любит, когда ему или кому-либо в его присутствии льстят, лукавят и угождают.

– Тактика вонючих псов! – воскликнула Агнес, поднимая лошадь на дыбы. – Наш дед таких презирал, и мне нравится, что хотя бы в этом Генрих Черный похож на него.

– А что ты скажешь ему про свой пол? – обеспокоенно спросил епископ. – Не следует лгать королю, а ведь ни один смертный не скажет, что перед ним женщина. Придется тебе выдать себя, да еще и в присутствии придворных, которые будут на приеме.

Агнес не успела ответить: ворота раскрылись, и епископа со свитой пригласили во дворец.

Глава 9. В королевском дворце

Отпустив свой отряд, который расположился во дворе правого крыла замка, епископ Бруно в сопровождении двух рыцарей, оружие которых забрал Арни, направился во дворец.

Король Генрих Черный встретил гостей, сидя в кресле с высокой спинкой и подлокотниками из дерева в виде двух лежащих львов. По обе стороны от него стояли придворные, а у ног лежал огромный черно-пегий кобель. При виде вошедших он поднялся и зарычал, но Генрих, положив руку ему на загривок, успокоил его.

Трон стоял на возвышении, к нему вели три ступеньки. На самой верхней, прямо у собачьей морды, сидел человечек в шутовском колпаке с бубенчиками и с любопытством разглядывал гостей. На губах его играла дурацкая улыбка, да и лицом он явно смахивал на дурачка, но глаза у шута были умные, взгляд цепкий. Наглядевшись, он поднялся, подошел к королю и, придав себе испуганный вид, сказал:

– Братец, не пора ли нам с тобой улепетывать отсюда? Эти двое, что с епископом в митре, кажется, пришли, чтобы разломать твой дворец. Погляди, одному из них впору ударом кулака свалить Минотавра, а другому – махать ослиной челюстью, разя филистимлян.

– Успокойся, Полет, дядя не станет приводить в дом врагов, – улыбнулся король и, встав с кресла, пошел гостям навстречу.

Генрих Черный был плотный, среднего роста мужчина двадцати восьми лет. Лицо круглое, обрамленное прядями черных волос; завитые, они чрезмерно розданы в стороны, будто щеки у хомяка, и оттого голова его напоминает грушу. Усы густые, ровные, доходят до уголков рта. Нос прямой, глаза карие, излучают жизнерадостность. Они притягивают, в них хочется заглянуть. Любая женщина, отважившаяся на это, не преминула бы сказать: «Ах, государь, знаете ли вы, что у вас красивые глаза?»

На голове Генриха корона, на плечах мантия, расшитая золотыми нитями и украшенная драгоценными камнями. Походка у него ровная, уверенная, взгляд смел, горд, голову он держит прямо.

– Ваше преосвященство, я рад видеть вас у себя во дворце, – произнес король, припадая к руке епископа. – Вы первый гость, посетивший меня в новых чертогах, которые я недавно выстроил. Правда, они не совсем закончены.

– Перестань, Генрих, – едва заметно улыбнулся Бруно одними уголками губ. – Кого ты хочешь ввести в заблуждение относительно нашего родства, своих придворных? Только новички в этом зале могут не знать, что ты мой двоюродный племянник.

– Хорошо, пусть будет так, – сделал король величественный жест рукой. – Но ты все же епископ, дядя, лицо важное, первое после монарха. Столь высокий духовный сан порождает в человеке известную степень величия, притупляя порою дружеские и родственные чувства. Разве так не бывает?

– Не будем об этом, Генрих, ты прекрасно меня знаешь. Спросил бы лучше, все ли кости остались у меня целы, пока я добирался до тебя по ухабистой дороге. Впрочем, ее я не видел как таковую, вместо этого мой мул лавировал между рытвинами и буграми, стараясь не поломать себе ноги и не сбросить при этом седока.

– Что поделаешь, епископ, в южном направлении идут только паломники да бродяги, торговые же пути в другой стороне. Подожди, доберусь и до южных ворот, вот только закончу этот дворец. Как он тебе понравился?

– Выше всяких похвал. Я знал, что у тебя хороший вкус. Однако, государь, я к тебе по делу, ты, наверное, уже и сам догадался.

– Волнения в епархии? Туль готовит восстание против своего епископа? Одно слово, дядя, и я предам огню и мечу этот город. Я хорошо помню услуги, которые ты оказал в свое время моему отцу и мне. Именно твоей дипломатии обязан я тем, что мятежный князь Богемский принес присягу империи в Регенсбурге, и ныне он мой самый преданный вассал. Это позволило мне сплотить баварцев и богемцев в борьбе против крестьянского короля[21]. Так я стал сюзереном венгров и их государя Петра. Затем ты нашел князя Казимира, мы с тобой вернули ему Польшу, и теперь он тоже присягнул на верность германскому королю. Неплохой щит, черт возьми, на востоке от набегов славянских племен; и огромное войско там, которое я всегда смогу поставить под свои знамена. И вот теперь ты у меня, епископ, и просишь, как я догадываюсь, о помощи. А эти рыцари, что с тобой? Вероятно, они здесь затем, чтобы клятвенно подтвердить сказанное тобою? Говори же, чего ты хочешь от меня? Идти на Туль?

– Гораздо дальше, государь; Туль здесь ни при чем. А эти рыцари здесь для того, чтобы предложить тебе свои услуги.

– Полагаешь, у меня недостаточно своих? Или сомневаешься в этом?

– Эти двое заменят тебе добрую центурию[22], говорю тебе это как воин, ты ведь знаешь, при случае я могу неплохо владеть мечом.

Генрих внимательно поглядел на обоих рыцарей, подойдя к ним вплотную. Оба стояли с совершенно непроницаемыми лицами и бесстрастно глядели перед собой. Объект их взглядов – шут, который, строя забавные рожицы, тоже смотрел на них, больше – на Агнес.

Генрих славился своей силой, об этом знали все. Мог остановить коня на скаку и легко справлялся с тяжелым двуручным мечом, который обычный человек с трудом поднимал. И он решил убедиться, правду ли сказал епископ. Размахнулся и хлопнул Ноэля по плечу. Потом Агнес. Оба не шелохнулись. Шут подбежал и встал напротив них, качая головой из стороны в сторону, прикусов нижнюю губу и не сводя глаз с обоих.

– Добрые воины! – кивнув, воскликнул Генрих. – Ты привел их, чтобы они принесли мне присягу верности? Вот этот, например. – Он вперил взгляд в Ноэля. – Откуда ты, рыцарь? Где твоя башня?

– Мой отец Эд фон Верль, ныне Готенштайн, – с достоинством ответил молодой граф. – Я его единственный сын.

– Граф Эд? – сделал шаг назад король. – Сын Герберги Бургундской?..

– Именно так, государь.

– Черт возьми, что ты такое говоришь! Ведь Эд, сын графа Германа, по матери мне родной дядя.

– А ваша мать Гизела Швабская – его сестра.

– Но это значит, – король растерянно поглядел на Бруно, – что этот рыцарь – мой брат?!

– Вот та новость, что я привез тебе, Генрих, – улыбнулся епископ. – Надеюсь, ты не станешь меня ругать за это?

Король приблизился к брату, вновь пытливо вгляделся в его лицо и обнял за плечи, теперь, впрочем, уже не пробуя силу.

– Но, черт возьми, – удивлению Генриха не было предела, – каким образом? Как ты очутился здесь? Откуда знаешь епископа? Говори же, Ноэль, не молчи! Видишь, я помню твое имя. Будучи еще подростком, я приезжал с отцом в замок к герцогу Франконии и видел тебя там. Ты был пажом и, наверное, уже не помнишь. А я не забыл. Уже тогда ты отличался ростом и силой. Помню, это меня поражало; я не перестаю удивляться и сейчас, ведь у нас с тобой была одна и та же бабка, дочь короля Конрада Тихого. Потом мы расстались и, увы, надолго. Но как ты меня нашел?

– Отец сказал, что у меня есть брат. До каких же пор нам с ним жить в неизвестности и отчуждении? И я решил отправиться на поиски.

– И тебя не смутило, что твой брат – король?

– Признаюсь, поначалу это меня озадачило: вряд ли появление кузена вызовет у короля бурный восторг. Но потом я подумал, что у внука герцогини Герберги не может быть холодного сердца и дурных мыслей, связанных с моим посягательством на трон германских королей.

– И правильно подумал, клянусь своей короной! Знаешь ли ты, что Генрих – сирота? У меня никого нет, Ноэль, я один на этом свете, понимаешь, совсем один. Но ты прости, я забыл о твоем существовании: голова раскалывается от забот, все надо успеть, везде надлежит навести порядок. Бесконечные войны – то на востоке, то в своем же государстве, у себя под носом… Видел мой дворец?

– У меня нет слов, государь, выразить свое восхищение.

– Здесь я отдыхаю от дел, забываю обо всем. К тому же этот городок – настоящая жемчужина среди себе подобных.

– Я слышал эту историю, рассказывал один монах.

В это время шут вынырнул из-за спины Генриха и потянул его за руку. Король поглядел на него сверху вниз, поскольку шут был небольшого роста.

– Чего тебе, Полет?

– Ты нашел себе брата, куманек? – глупо заулыбался маленький человечек. – Поздравляю! А как ты думаешь, силен ли он, коли у него такой рост и такие плечи?

– Уверен. А ты, что же, думаешь иначе?

– Кто скажет про медведя, что он слаб, как заяц? Или я ошибаюсь, приятель? – обратился Полет к сыну Эда.

– Не думаю. Но если хочешь, можешь в этом убедиться, – ответил Ноэль. – Назначь мне какое-нибудь испытание. Вот, скажем, моя рука, – и он протянул ладонь. – Садись на нее. Представь, что это стул, даже лучше, ибо он мягче. Ну же, смелее. Полагаешь, я не удержу тебя?

Полет покосился на ладонь, повертел головой туда-сюда, разглядывая ее, и вдруг сорвался с места и убежал. Вскоре он вернулся, ведя за руку толстуху, еще меньше себя ростом, настоящую карлицу. В обхвате она, правда, была раза в два шире его.

– А ладонь? – спросил шут, искоса глядя на гостя. – Давай-ка ее сюда, дружок.

Ноэль, засмеявшись, протянул руку. Шут подтолкнул толстуху локтем.

– Смотри, Липерта, какой табурет! Мне предлагают сесть на него. Однако места здесь вполне хватит для двоих, таких, как я. Вот я и пошел за тобой. Но поскольку у тебя такой огромный зад, что ты, чего доброго, еще спихнешь меня, я предлагаю тебе сесть одной. Смелее, подружка! Но не засиживайся, как бы этому гиганту не надоело держать тебя.

Липерта поглядела на ладонь, потом окинула взглядом Ноэля, шута и остановила его на короле, словно спрашивая, не против ли он такого представления.

Генрих, от души смеясь, кивнул ей. Ободренная этим, она подошла ближе, но, прежде чем взобраться на такое «сиденье», поинтересовалась:

– А удержишь меня, рыцарь? Ведь если рука упадет, я ударюсь задом о плиты этого пола.

– Тебе это не повредит. Слон не страдает оттого, что падает на землю, – хихикнул Полет.

– Залезай смело, – подбодрил карлицу Ноэль, – я не позволю тебе упасть. Честь рыцаря запрещает мне это.

– Но не наглей, не на диване, – напутствовал подружку шут. – Засидишься – он выбросит тебя в окно, прямо в заросли тернового куста.

Вздохнув, собравшись с духом и заранее улыбаясь, зная, что в любом случае зрители захлопают в ладоши, Липерта повернулась и, задрав ногу, как ни в чем не бывало, уселась на ладонь.

Зал замер. Казалось, у людей остановилось дыхание, настолько все были поглощены небывалой сценой, развернувшейся на их глазах. Никто не произнес ни звука, все с интересом глядели на эту ладонь и на рыцаря с совершенно бесстрастным выражением лица. Ни один мускул не дрогнул на нем, и рука оставалась недвижной, будто не карлица, а годовалый ребенок уселся на нее. Наконец послышались охи, ахи, и по залу пробежал возглас восхищения. Кто-то негромко проговорил:

– Клянусь всеми святыми, в это невозможно поверить! Что же сделает этот человек с врагом, окажись тот в его руках!..

– Если бы кто стал рассказывать мне об этом, выдавая за чистую монету, я рассмеялся бы ему в лицо! – воскликнул другой.

Генрих и сам был удивлен, да так, что даже рот раскрыл. Епископ тоже выглядел довольно обескураженным и, цокая языком, покачивал головой. Одна Агнес осталась невозмутимой, с улыбкой глядя на брата. Глаза ее горели восхищением.

Наконец, почувствовав, видимо, как дрогнула рука рыцаря или вспомнив о терновом кустарнике, Липерта задвигалась и соскользнула на пол. И тотчас зал разразился овациями.

Шут, кажется, остался доволен, как могло показаться со стороны. Однако, схватив за руку подружку и потащив ее обратно, он сказал Ноэлю:

– Это не всё, Самсон. Не уходи, я подвергну тебя еще одному испытанию.

И они оба исчезли за дверями. Тотчас оттуда послышался шум, чья-то ругань, тяжелый топот множества ног. Потом раздался скрежет, глухие удары; что-то стали везти, царапая пол; казалось, несколько человек, кряхтя, тащат нечто увесистое, что невозможно поднять.

Двери раскрылись. Показался Полет, вернее, его спина. Пятясь задом, он волочил по полу какую-то вещь. Слуги, помогавшие ему, застыли в дверях, не решаясь войти. Он цыкнул на них, и они исчезли. А он всё продолжал тащить некий длинный предмет, вероятно, неимоверной тяжести. Вскоре все увидели: шут пыхтел над огромным двуручным мечом. Поднять это оружие было под силу разве что силачу. И драться тот мог бы, держа этот меч обеими руками. Понятно, попади лезвие в цель, оно разрубило бы человека вдоль, с головы до ног, точно щепку. Вне всякого сомнения, требовалось определенное время, чтобы поднять такой меч и взмахнуть им. Противники с таким оружием в руках походили на двух титанов. Встречаясь, клинки издавали звон, от которого человек мог оглохнуть.

Именно такой меч и приволок Полет. Оставив свою ношу у ног Ноэля, он вытер рукавом балахона пот на лбу и стоял некоторое время, переводя взгляд с короля на рыцаря и тяжело дыша. Генрих покачал головой: одной рукой этот меч никто не мог поднять, даже он с трудом. Длина клинка около пяти футов, ширина – с ладонь, толщина – с большой палец. Что же пришло в голову шуту? Негоже, если брату придется краснеть, не имея сил поднять эту игрушку, которая из-за неимоверной тяжести служила всего лишь наглядным пособием. И Генрих вздрогнул, услышав, как шут сказал, обращаясь к Ноэлю:

– Поднимешь одной рукой? Можешь не махать, лишь подними.

Генрих собрался встать на защиту брата и уже раскрыл было рот, чтобы обратить слова Полета в шутку, но не успел. Ноэль взял меч, вытащил из ножен, отбросил их в сторону одной рукой, а другой, подняв клинок, со свистом рассек воздух над головой и вокруг себя.

Шут едва успел увернуться и, пятясь, упал на пол, задрожав с головы до ног. Нахмурился и Генрих, непроизвольно отойдя на пару шагов назад. Придворных точно волной смыло с того места, где они стояли. Теперь они, расширив круг, жались к окнам и со страхом глядели оттуда на неизвестного рыцаря, о котором можно услышать лишь в сказках.

Долго висело в зале молчание, пока гость стоял с мечом в руке, гордо глядя перед собой. Все ждали, чем кончится сцена. Улыбнувшись и поглядев на Полета, который все еще сидел на полу, обескураженно хлопая глазами, Ноэль сунул меч в ножны и бросил его на пол, прямо к ногам шута. Тот проворно вскочил и кинулся бежать к своему господину. Укрывшись за его спиной, он тотчас выглянул оттуда, покосился на меч и, убедившись, что он уже не представляет опасности, вышел из своего убежища.

– Кум, – сказал он, обращаясь к королю, – я думал, у тебя во дворце только один дурачок. И ошибся. Оказывается, их двое.

– Кто же второй? – поглядел на него Генрих.

– Ты, куманек.

– Ах ты, негодяй, – для виду насупил брови король и взял шута за шиворот, – да как у тебя язык повернулся произнести такое! Дьявол тебя забери! Но коли уж сказал, то объясни, отчего считаешь меня дураком?

– Оттого, что ты до сих пор не знался со своим братом. Венгры сдались бы тебе гораздо раньше. Ты лев, а волк настигает добычу быстрее. Всегда побеждает тот, чья голова в дружбе с разящим мечом. Нехитра загадка, поразмысли над ней. Но вот тебе еще одна. В гостях у тебя не один рыцарь, а два. Кто тот, второй, как думаешь?

Генрих внимательно поглядел на Агнес, перевел взгляд на Ноэля, и снова – на Агнес. Пригладил усы, подумал. Потом обратился к шуту:

– А ты что скажешь?

– Сказал ведь: загадка. Для меня ответ ясен, подумай ты.

– Похоже, они братья, – в задумчивости провел рукой по подбородку король, – вот только не похожи; то ли по матери они в родстве, то ли по отцу.

– Мяч рядышком упал, а в лунку не попал, – развел руками Полет. – Промажешь и в другой раз. А скажи, умны ли твои придворные и нет ли среди них слепых? Предложи им эту игру, Генрих, поглядим, кто возьмет глазом да разумом. Отгадавшего сделай ближайшим советником – не ошибешься.

Генрих хлопнул шута по спине и предложил своей свите его загадку, сказав, что одарит особой милостью того, кто отгадает быстрее.

Епископ, усмехнувшись, переглянулся с дочерью. Та только повела плечом. Ноэль спрятал улыбку за ладонью.

Придворные тут же загалдели, высказывая свои ответы, которые в той или иной степени были схожи с мнением короля. Как только раздавался чей-нибудь голос, все тут же глядели на шута, стараясь уловить, отгадка ли это. Но Полет, глупо и загадочно усмехаясь, шагал от одного к другому и при каждом ответе качал головой, растягивая рот все в той же улыбке. Наконец, когда ему это надоело, он подошел к Агнес и пытливо заглянул ей в лицо. Она опустила голову и поразилась: в глазах шута светился тонкий ум, в них она прочла, что не смогла обмануть его, как других.

Наглядевшись вдоволь, Полет повернулся к королю.

– Братец, зачем ты держишь у себя слепых? Как поведешь ты их в бой, если они не могут отличить мужчину от женщины?

– Canis Mater![23] – воскликнул король, подходя ближе. – Что ты еще выдумал, слуга Люцифера? Ты смеешь утверждать, что перед нами женщина?..

Услышав это, свита дружно ахнула.

– Прости дурака, госпожа, – вскинул голову Полет, улыбнувшись, но теперь уже не растягивая губы, – видишь, ему самому пришлось давать ответ на свою загадку. Но я просто немного опередил тебя, ведь правда? Ты и сама хотела, но все не было подходящего момента. Я нашел для тебя его. Надеюсь, ты не рассердишься за это на дурачка?

Вместо ответа Агнес нагнулась и поцеловала шута.

Он молча опустил голову. Никто этого не ожидал. Все спрашивали себя: почему? Казалось бы, Полет тотчас должен развеселиться и отпустить по этому поводу какую-нибудь шутку, какие у него всегда имелись в запасе. Когда же он поднял голову, присутствующие и вовсе вздрогнули от неожиданности: в глазах шута стояли слезы.

Но он быстро вытер их пальцами и, рассмеявшись, схватил Агнес за руку:

– Пойдем, я представлю тебя королю. Куманек, – сказал он Генриху, – эта дама, как зовут женщин франки, и в самом деле доводится родней твоему брату. Рост обоих и стать говорят об этом. Из двух яиц, что высиживает орлица, ни в одном не может быть другого птенца, кем бы ни был самец.

– Спасибо, Полет, что вывел меня из затруднения, – произнесла Агнес. – Ты прав, я и в самом деле мучительно искала подходящего случая.

– Друзья должны помогать друг другу, – не сводил с нее глаз шут.

– Однако, черт побери, как же ты догадался, негодник? – Ухватив шута за плечо, Генрих легонько встряхнул его. – Клянусь, либо тебе это было уже известно, либо ты знаешься с нечистой силой. Как иначе объяснить, что ты один увидел то, чего не увидели все?

– Очень просто, кум, – хихикнул Полет. – Человек не зверь, распознать нетрудно. Женщина смотрит на мужчину взглядом самки, выбирающей самца. Она оценивает его, прикидывая, годится ли он для нее и какое от него будет потомство. Разве ты этого не заметил, когда оба рыцаря вошли в этот зал? Твой брат смотрел тебе прямо в глаза, а его спутник тем временем окидывал взглядом твою фигуру.

Агнес расхохоталась. Забавный малый этот шут. Она подумала, что он вовсе не так прост, каким кажется окружающим. В глазах ее засветился неподдельный интерес к этому человеку.

– Ну, а еще? – продолжал допытываться король. – Не хочешь же ты сказать, бездельник, что построил свое заключение только на основании этого?

– Когда мужчина стоит на месте, у него между ног может пролезть даже толстуха Липерта, – ответил на это Полет. – У женщины же не протиснется даже мышь.

Генрих хмыкнул, поскреб бороду. А ведь и верно. Как же это он сам так оплошал? Одно утешение: не он один. Да, но кто посмел бы подать голос?..

– Все, что сказал шут, истинная правда, – подтвердил епископ. – Те, которых ты видишь перед собой, король, – троюродные брат и сестра. Но степень родства с тобой у них различна: один – кузен, другая – нет. Позднее я объясню тебе, в чем тут дело. Сейчас скажу о другом. То, что тебе довелось узнать – не первое известие, с каким прибыл к твоему двору тульский епископ. Судьба щедра на подарки в канун праздника Тела Господня. Узрев твое высокое благочестие в вопросах веры, она дала тебе брата. Однако и меня, как слугу Божьего, не обошла вниманием.

– Что же преподнесла она тебе, дядя?

Бруно встал рядом с Агнес. Ничуть не смущаясь, дочь аббатисы взяла его под руку, словно возлюбленного. У короля и придворных от удивления глаза полезли на лоб. Но все разъяснилось, когда епископ объявил, лаская взглядом Агнес:

– Она подарила мне дочь, которую я, к стыду своему, никогда не видел. Ее мать – Бригитта Баварская, аббатиса регенбургского монастыря. Читаю удивление на твоем лице, племянник, и предвижу вопросы. Охотно отвечу на них, а также поведаю тебе об истинной цели своего визита, однако, полагаю, мы выберем для этого другое время.

– Выходит, есть другая цель, более важная? Что же может быть важнее того, о чем мне уже довелось узнать?

– То, что творится нынче у престола наместника Христа. Это не имеет права быть менее существенным, нежели все мирские дела, вместе взятые. Полагаю, до тебя доходили вести из Рима.

Генрих сдвинул брови, потемнел лицом:

– Кое-что я слышал, и это повергает меня в изумление. Тело христианства кровоточит, серьезная рана нанесена ему в лице торгашей, что смеют объявлять себя преемниками апостола Петра. Да так ли все, как мне описали? Не чересчур ли раздут мыльный пузырь? А ведь путь в Латеран неблизкий. Знаешь сам, нелегко перевалить через Альпы.

Епископ помедлил. Подошел, приблизил лицо, сощурил глаза, понизив голос:

– Разве корона императора не стоит того?

Генрих вздрогнул: епископ тронул больную струну. Вот уже сколько времени думает об этом германский монарх. Теперь он выскажет, что держит его.

– Принять корону из рук папы дело нехитрое, да только и папа не дурак. Слышал я, их там уже четверо. Дав мне высшую власть и дождавшись, пока я уйду из Рима, четверка эта еще пуще станет бесчинствовать, уповая на безусловно хорошие отношения с императором и грозя ослушникам моим именем. Что же, выходит, своей же рукой я стану расширять рану, о которой шла речь, и заставлю еще ниже опустить голову бедный, бесправный итальянский народ?

– Он будет стонать от гнета папства еще столько времени, сколько ты будешь готовиться к предстоящему походу. В твоей власти положить конец бесчинству пап и антипап, занимающихся не вопросами святой веры, а открытым грабежом народа, издевательством над ним и самим христианством. Они шатаются по кабакам в обществе друзей-пьяниц, устраивают оргии, проводят ночи с непотребными девками, оскверняя этим святыню – трон самого Господа! Долго ли это еще будет продолжаться? Ужели душа твоя не протестует, а рука не стремится покарать виновных? Только сильная власть императора способна остановить разгул бессовестных авантюристов, каждый из которых объявляет себя папой в зависимости от того, как того хочет местная знать.

– Что ты предлагаешь, епископ?

– На престоле нет папы. Тот, что сидит сейчас – полное ничтожество. Сбросить его оттуда и остальных вместе с ним – вот твоя задача.

– Кто же, в таком случае, сделает меня императором?

– Тот, которого ты возьмешь с собой и посадишь на трон. Этот человек, являясь твоим ставленником, наведет порядок в христианском мире.

– Уж не себя ли прочишь на это место, дядя? Говори смело, клянусь, я не имею ничего против этого. Не забудь только оставить преемника в тульской епархии.

– Нет, Генрих, – вспомнил Бруно свои недавние размышления по этому поводу, – я не гожусь для этой роли. Уверен, подумав, ты найдешь подходящего кандидата. Я помогу тебе, вместе мы обсудим этот вопрос. Понимаешь меня? – понизил он голос, испытующе глядя на племянника.

– Хорошо, – кивнул Генрих. – Отложим пока нашу беседу. Разговор серьезный, в одночасье такой вопрос не решить.

Епископ согласно прикрыл глаза веками, дав понять легким движением руки, что время и место для прений, разумеется, не совсем подходящие.

Генрих собрался уже отдать распоряжение относительно гостей, как вдруг придворные зашумели и, мгновенно замолчав, расступились в стороны. Герольд возвестил:

– Ее величество королева!

В зал вошла неторопливой походкой женщина в зеленой мантилье поверх кружевного блио. Рядом кормилица вела за руку годовалую девочку. Ребенок с любопытством озирался вокруг, семеня ножками, и вдруг резко остановился, от удивления положив палец в рот. Взгляд его был устремлен на двух рыцарей. Девочка никогда не встречала здесь этих людей, к тому же впервые видела таких великанов. Примерно то же произошло и с королевой. Увидев брата и сестру, она в замешательстве вперила в них любопытный взгляд, забыв даже припасть к руке епископа.

– У нас гости, Генрих? Почему ты не послал за мной? – не глядя на супруга, спросила королева, женщина роста выше среднего, зеленоглазая, тонкобровая, с припухлыми губами и большими серьгами в ушах. Голову она держала прямо, в волосах у нее пряталась диадема с ромбовидным изумрудом спереди. – Кто ты, рыцарь? – подошла она к Ноэлю.

– Мы прибыли ко двору германского короля вместе с его преосвященством, – ответил молодой граф, отвешивая поклон.

Королева стремительно оглянулась, шагнула в сторону.

– Прошу простить, епископ, – и коснулась лбом протянутой руки. – Зрелище столь необычное… – Она кивнула на обоих рыцарей. – Я много слышала о вас. Король хвалит, заявляя, что нет человека благочестивее Бруно Эгисхайма. Чему мы обязаны чести принять у себя столь высокого гостя? Туль не в двух милях, добраться до Гослара непросто.

– Его преосвященство уже посвятил меня в цель своего визита, – подал голос король, недовольный чрезмерной активностью супруги. – Подробности станут известны в самом скором времени.

Королева закусила губу. Надлежало ловко избегнуть наступившего молчания, и она о чем-то негромко спросила епископа; тот так же тихо ответил ей.

– Познакомься с моим братом. – Генрих положил Ноэлю руку на плечо. – Мы не виделись добрых пятнадцать лет. Он сын графа Эда, моего дяди.

Королева подошла ближе, глаза ее излучали интерес. Что сказать, она не знала. Как и о чем говорить с таким гигантом – не имела представления. Вместо нее заговорил король:

– Ты сын графа, Ноэль, а моя супруга дочь герцога. Ее отец – Гильом де Пуатье, правитель Аквитании. Так что королева Германии родом из племени франков. Женщины у них носят титул «мадам», иного дочь герцога Гильома не приемлет.

– Я запомню это слово, государыня, – слегка поклонился Ноэль. – Жаль, что оно не в ходу у германских женщин.

– Вряд ли оно подошло бы твоей спутнице, – сказала королева, переводя взгляд на дочь Бруно, – ведь она больше похожа на рыцаря, нежели на женщину. Как я догадалась? – игриво улыбнулась она. – Ну, здесь нет ничего мудреного для женского взгляда. Твое имя, женщина-рыцарь, и кто ты? Уж не доводишься ли сестрой своему спутнику? Но не похоже: разные лица. Скорее я могла бы предположить, что ты дочь епископа Бруно, я вижу у вас обоих много общих черт. Скажи, не ошиблась ли я, и если да, то в чем?

Дочь аббатисы поведала королеве все то, о чем всем уже стало известно.

– Так тебя зовут Агнес? – обрадованно воскликнула королева, держа радушную улыбку. – А меня – Агнесса. Всей разницы две буквы, забыв об этом, мы с тобой тезки.

– Я очень рада, государыня.

– Я тоже! Давно вы приехали? Ах да, я же знала. Боже, я так рада! Ваше преосвященство, позвольте попенять вам на вашу нерадивость в этом вопросе. Как, иметь такую взрослую дочь и не представить ее ко двору короля!

– Ваше величество, поверьте, едва я нашел свою Агнес, как тотчас тронулся в путь. Я предполагал, что вас обрадует это известие. И вот мы здесь! Король получил брата, а его супруга, смею надеяться, если не подругу, то приятную собеседницу.

– Да, епископ, именно так! – воскликнула королева и, уже не обращая внимания на супруга, принялась забрасывать дочь епископа вопросами: – А сколько тебе лет, Агнес? Правда? Мне показалось, ты намного старше, а ведь я всего на четыре года моложе тебя.

Услышав детский визг, она обернулась.

– Полет, негодник, что ты делаешь? Убери сейчас же Адельгейду со своей ноги, ты уронишь ее! Агнес, погляди, какая у нас замечательная дочь! Адель, девочка моя, иди сюда, я познакомлю тебя с женщиной-рыцарем…

Мужчины переглянулись. Каждый с улыбкой вздохнул. Генрих в ответ на взгляды развел руками:

– Что поделаешь, королева скучает. Каждое новое лицо при дворе – сродни революции. Что касается твоей дочери, епископ, то, ей-богу, дамы уже подружились или я ничего не смыслю в людях. Но оставим их, пусть сами решают свои дела. Мне же надлежит заняться вами обоими.

И Ноэль с епископом отправились вслед за королем.

Двор потихоньку стал разбредаться, обсуждая приезд гостей.

Женщины во главе с королевой, не умолкавшей ни на минуту, тоже направились к дверям. Шут и кормилица держали маленькую Аделаиду за руки с обеих сторон.

В дверях шут внезапно остановился.

– Кажется, мы кое-что забыли, покидая этот зал.

– Забыли? – вскинула брови Агнесса де Пуатье. – Что же именно, Полет?

– Меч Антея. Он так и остался лежать на полу. Кто теперь уберет его, а ведь это я его принес. Фрейлейн, – бросил он взгляд на дочь епископа, – не поможете ли вы бедному, слабому шуту?

– Охотно, – с улыбкой кивнула Агнес и, не успел еще Полет подбежать к мечу, как она взяла этот меч одной рукой и выбросила за дверь.

Брови у шута изогнулись дугой. Они до тех пор ползли кверху, пока его колпак с погремушками не съехал набок.

– Знаешь, какая у меня мечта? – спросил он.

– Перестать быть шутом?

– Ничуть не бывало. Я говорю то, что думаю, и если высокородным господам не нравится, получаю лишь ладошкой по затылку. Другие за такую же шутку удостаиваются удара топором. Всё же любой может обидеть шута, и некому пожаловаться. У кого станет искать защиты розовый куст? Он обороняется своими шипами; способный шут – своим языком. Но я боюсь, его могут отрезать. Вот если бы у меня был друг, готовый встать на защиту… Клянусь своими бубенцами, он не пожалел бы о такой дружбе. А если это к тому же будет женщина…

– А как же Липерта? Твоя подружка? – засмеялась Агнес.

– Эту тыкву никто не срывает, все только пинают ногой. К тому же она соня, целыми днями только и знает, что ест да спит. Я привел ее сюда, вытащив с грядки.

Женщины рассмеялись.

– Хорошо, Полет, пока я здесь, тебя никто не посмеет обидеть. – И Агнес ударила шута по плечу.

Бедняга свалился с ног и кубарем покатился по полу.

– Прости, дружище, я не нарочно, – подняла его дочь епископа и поставила на ноги.

– Могла хотя бы предупредить. Тигр – и тот рычит, давая знать, что он близко. Но вообще, ты мне нравишься: не из тех, что плюют в колодец, уверенные, что им не придется из него напиться.

– Это ты верно заметил, шут. А теперь признайся мне, ведь ты совсем не дурачок, верно? Пусть эта тайна останется между нами: мною, королевой и кормилицей.

– Дурачок тот, кто назвал меня так, – ответил Полет. – Это был не король, другой человек. Он мог бы приобрести друга, а нажил врага. Фигляр может быть очень хорошим приятелем, но не позавидуешь тому, кого он считает своим врагом. Его язык – что бритва: когда надо, она поможет отсечь лишнее, а от неосторожного с ней обращения рискуешь порезаться в кровь.

– Не всякий может высказаться столь мудрено. Кто тебя научил этому?

– Вздор! С чего ты взяла? Я всегда говорю лишь глупости. А знаешь, почему? Потому что вижу одних только красивых женщин.

Все трое переглянулись, пожали плечами. И уставились на шута. Должен же он пояснить. И он пояснил:

– Если женщина красива, она глупа. К чему вести с ней премудрую беседу? Ум с красотой не дружен. Павлин красив, но не может петь так, как серый соловей.

– Вот так-так! Выходит, я уродина, коли ты говоришь со мной серьезно?

– Где ты видела серьезных шутов?

– Ага, значит, я достойна мужского внимания?

– Как и любая. Среди женщин нет уродин, как нет их среди птиц. Все одинаковы. Разница в том, что одни красивы, другие не очень, на одних глаз отдыхает, на других закрывается.

– Слава богу, хоть так, – деланно вздохнула Агнес, переглянувшись с королевой. – Стало быть, я не из тех, при взгляде на которых хочется закрыть глаза?

– Разумеется, но и красавицей назвать тебя было бы несправедливо.

– Да, конечно… я знаю… – согласилась Агнес.

– Не огорчайся, фрейлейн, или, если хочешь, сеньора, – взял ее за руку шут. – Ничего в этой жизни не потеряно для тебя. Запомни лучше, что я тебе скажу и постарайся утешиться этим: если женщина не красива, стало быть, она умна, ибо спутником красоты всегда было легкомыслие. Лучше быть умным филином, чем глупым фазаном. Но, как и всякое, это правило содержит исключение; сюда я отношу нашу королеву.

И шут, выставив вперед полусогнутую ногу и раскинув руки, сделал почтительный поклон.

– Ах, льстец, – пожурила его Агнесса де Пуатье, – как тонко почувствовал момент для затрещины. А теперь уже и не за что давать ему подзатыльник; напротив, он видит во мне красавицу, к тому же умную.

Поглядев на нее исподлобья и искоса, шут засмеялся. Потом сказал:

– Жаль, что я не гадаю по руке. Мне кажется, Агнес, что тебя ожидает завидное будущее, но я не уверен. О ее величестве я не смею говорить: у царственных особ свои прорицатели.

– С чего же ты взял, что я буду счастлива? – спросила Агнес. – Как узнал об этом?

– Я ведь сказал: не уверен. Кто угадает, станет ли деревом маленький росток?

– И все же ты предположил.

– Я поглядел в твои глаза. Они излучают тепло, но в них много грубости и жестокости. И все же тепло победит. Есть где-то колдунья, которая безошибочно ответит тебе, сверив еще и с рукой. Хочешь узнать свою судьбу?

– Конечно, еще бы! – ответила за Агнес королева. – Говори скорее, Полет, как найти эту колдунью?

– Ответ знает только ветер, – вздохнув, сокрушенно развел руками шут. – Я никогда ее не видел, но люди говорят, она ходит по городам, чего-то ищет. Чего – не знает никто. Может быть, она забредет и в наш город.

– А кто она? Как ее зовут?

– Она появляется с ветром, а разве у ветра есть имя? Говорят, ей подвластны силы ада, но я бы вошел в сговор с чертями, если они пообещают избавить меня от любой хвори.

– Она, что же, еще и знахарка?

– Она – та, кто может поднять мертвеца из могилы, моя королева.

Глава 10. Место действия – трон наместника Христа

На другой день король пригласил гостей к себе в кабинет. Они с дядей уселись в кресла, брат с сестрой – на стулья. Слева от них – стол, камин, секретеры; справа – окно с цветными стеклами.

Епископ давно готовился к этому разговору. Ему надо было многое сказать. И монарх должен поступить так, как он, Бруно, решил. Вот для чего тульский властитель предпринял эту поездку. Он станет папой, но не сейчас, когда у него много конкурентов. Их надо убрать рукой императора, а потом и его самого низвести до положения раба. Но это после того как он, граф Дагсбургский, сядет на трон – свободный, без претендентов.

Поговорив о том о сем, поинтересовавшись урожаями, состоянием местной епархии и доходами с феодов в королевскую казну, епископ заговорил о главном, отвечая на вопрос короля о том, что беспокоит тульского пастыря:

– Центр христианства в Риме, а он болен. Его престиж после принятия клюнийской реформы об избавлении монастырей от епископской опеки вырос, а нынче упал. Клюнийцы настояли на том, чтобы монастыри не подчинялись никому, кроме папы. Однако лицо это обязано иметь авторитет, а тот падает изо дня в день. Монахи знают это и образуют автономные владения в каждой епархии, которая дробится на части, как и любое графство, где рыцари возводят свои замки.

– Это происходит лишь у франков, епископ, – недовольно возразил король.

– Но наблюдается и у нас! Монахи никого не слушают и никому не подчиняются, каждый монастырь живет обособленно. У него деревни, крестьяне, свое хозяйство. А римский епископ, который должен главенствовать над ним – лицо более светское, нежели духовное – проводит время в увеселениях, занимается разбоем на больших дорогах и грабежом собственных крестьян. Папы насилуют у себя во дворце крестьянских дочерей, а потом забавляются, глядя, как это проделывают их собаки.

– Вот даже до чего дошло?! – стукнул Генрих кулаком по столу. – Но я положу этому конец! Сколько там этих так называемых пап – трое, четверо? Мой брат Ноэль и его сестра выбросят их в окно одного за другим. Я лично прослежу, как папы, сверкая пятками, полетят из окон Латеранского дворца.

– И это ознаменует собой не такой уж скверный конец их понтификата: лететь невысоко, троица отделается лишь ушибами. Им могли бы позавидовать их предшественники, к несчастью своему, не умевшие летать в окна. Кончали они плачевно. Кровавый шлейф тянется за папским престолом, начиная со святого Петра, апостола, первого римского епископа. Рассказать обо всем этом невозможно, потребуется не один день, да и ни один человек не способен удержать в памяти историю пап, начиная с первого столетия. Но о недавних временах я могу поведать своим слушателям, если, разумеется, им будет интересно.

– Епископ, ты хочешь рассказать нам, как кончался понтификат иных пап? – спросил Генрих. – Что ж, любопытно будет узнать. Однако, думается мне, все дело в выборах, а неугодный епископам просто уходил…

– В небытие или, если хочешь, в вечность и нередко не успев закрыть глаза, – закончил за него Бруно.

– Хочешь сказать, что папы кончали так же, как римские императоры?

– А вот послушай, король, и вы, друзья мои, небольшую историю правления этих чудовищ, этих убийц, превративших трон римского первосвященника в грязный вертеп. Я начну с прошлого столетия. Его открывает Бенедикт Четвертый. Его нашли мертвым в постели продажной девки спустя три года после начала его понтификата. Врачи констатировали чрезмерное истощение сил. Следующий – Лев Пятый. У него был любимец по имени Христофор. Папа сделал его капелланом, а тот в благодарность задушил его ночью в спальне, чтобы самому сесть на трон. Но тут на сцену вышло влиятельное семейство Теофилакта, которое возвело на трон нового мерзавца – Сергия Третьего. А Христофора упрятали в монастырь, где он и умер с голоду.

Любовницей Сергия была известная римская куртизанка Феодора. Ее дочь Мароция тоже не отказывала папе в любовных ласках и имела от него детей. Но у нее были и другие любовники, которые мечтали о троне апостола Петра. Одному из них надоело ждать, и он попросту раскроил череп Сергию, когда тот трудился в спальне над мамой вместе с дочкой. Новый папа получил имя Анастасия Третьего.

Другой любовник тоже не сидел без дела. Он уговорил преемника Христа на верховую прогулку и устроил так, что тот рухнул в пропасть вместе с конем. Итак, Мароция вместе с Феодорой возводят на престол нового папу – Ландона. Но Мароция выносила в голове далеко идущие планы. Что ей Ландон, когда она готовилась возложить тиару на голову нового любовника – своего сына. Однако мать опередила ее и усадила на трон своего прежнего воздыхателя, с которым делила ложе в пору правления Сергия. Так на престоле появился Иоанн Десятый, которому поставляли любовниц каждую ночь, так что он потерял им счет. Разумеется, дела церкви его вовсе не интересовали, как, впрочем, и его предшественников. Однако Иоанну приглянулась Мароция, и он от мамы переметнулся к ней. Но у него было слишком много женщин, и Мароция, испытывая ревность, задумала отомстить ему. Она сообщила своему мужу, маркизу Гюи, что папа ей не верен. Маркиз с бандой убийц ворвался в Латеранский дворец и задушил Иоанна перинами.

Следующий папа – Лев Шестой. Этот оказался импотентом, и Мароция приказала отравить его. Новый понтифик начал было бороться за чистоту нравов духовенства, но однажды, проходя по галерее, он оступился и упал в чан с кипящей водой. Тот находился внизу, под этой галереей, как раз в том месте, где почему-то сгнили перила балюстрады. Так на трон взошел новый верховный пастырь – сын и одновременно любовник Мароции Октавиан. Его нарекли Иоанном Одиннадцатым, ему было двадцать пять лет. Но у Мароции был еще один сын и тоже любовник, некий Альберик, деливший ложе с Феодорой. А Мароция к тому времени, видя безволие Иоанна, отравила своего супруга и вышла замуж за короля Гуго. Тот, закрывая глаза на то, что его жена спала с сыном-папой, не пожелал закрывать их на любовную связь супруги с просто сыном и влепил ему пощечину. Альберик собрал войско, выгнал Гуго, а мать и сводного брата арестовал, после чего сделался властителем Рима. Потом сделал мать своей любовницей, а брата держал в заточении, где тот и умер от пьянства. Кстати, от этой связи Мароция родила еще одного сына, который впоследствии тоже станет папой – Иоанном Двенадцатым. И она опять же сделает его своим любовником.

Впоследствии этот Альберик сам назначал пап, по своему усмотрению. Их было несколько – безликих, тусклых, и они, не без помощи заинтересованных лиц, уходили один за другим, освобождая место для нового кандидата, который ждал своего совершеннолетия. Это был Иоанн Двенадцатый. Задолго до вступления на престол мать изнасиловала его и обрела нового любовника, а он, втянувшись в разврат, затащил к себе на ложе и свою тетку, Феодору-младшую.

Вскоре этот сын своего брата по матери и внук матери по брату превратил Латеранский дворец в публичный дом, где соблазнял женщин и насиловал тех, кто смел перечить ему. Однако он был еще и самодур, каких мало. Напиваясь до бесчувствия, он умудрялся в таком состоянии служить мессу, поднимаясь на трон перед алтарем и произнося первые литургические молитвы. Потом, после вечернего богослужения, пил за здоровье Вельзевула и во славу венериных полей, а наутро начинал продавать должности аббатов и епископов. Однажды, будучи пьян, он увенчал епископской митрой свою лошадь. Вылитый Калигула, который привел своего коня в Сенат и облек званием консула. Но это не значит, что он отличался веселым нравом. Когда его духовный наставник стал пенять ему на неподобающее для папы поведение, он приказал выколоть ему глаза, а одного кардинала, за то, что тот переманил у него любовницу, приказал оскопить, а потом собственноручно задушил.

– Бог мой, что за чудовище! – не сдержался король. – Как можно было терпеть такого папу! Надеюсь, он получил по заслугам и кончил так же, как и его предшественники?

– Если бы так, – покачал головой епископ. – Именно с этого времени, к которому я и подвел свой рассказ, начинается история Священной Римской империи, поскольку Оттон стал первым императором.

– Как же это случилось? – поинтересовался Генрих. – Признаюсь, я далек от подробностей. Не ошибусь, если скажу, что мой брат и твоя дочь, епископ, знают и того меньше.

Брат и сестра кивками выразили свое согласие с этим.

– А произошло это вот как, – продолжал Бруно, сомкнув кончики пальцев рук, что служило у него признаком напряженной работы ума. – Такая «деятельность» римского первосвященника, как легко можно догадаться, не вызывала восторга ни в народе, ни у духовенства, окружающего папу. Епископы и вельможи пожаловались германскому королю Оттону, обрисовав положение дел и попросив у него защиты.

– Почему же германскому? – спросил Ноэль. – Разве у них не имелось своих королей?

– Они были слабы. Кто из них посмел бы выступить против наместника Христа на земле? Оттон же был могуществен, его боялись. Однако он, получив послание, решил поставить свои условия. Он потребовал у папы, чтобы тот короновал его как императора, а Германская империя отныне стала бы называться Священной Римской империей. Неслыханное бесстыдство! Когда это Германия была империей и имела отношение к Риму, и разве были до этого императоры среди германских королей?

Тем не менее папа Иоанн выполнил эти условия, понимая, что иначе ему несдобровать, поскольку германский король стоял уже у границ Средней Италии. И в девятьсот шестьдесят втором году Оттон Первый был коронован в Риме, а римская знать вместе с папой принесла ему присягу верности. Так образовался союз светской власти и духовной. Однако на правах такого союза Оттон ввел инвеституру, перешедшую в симонию. Видя, как духовная власть в германских епархиях ускользает из-под влияния Святого престола, папа стал искать помощи против Оттона у других государей и даже у сарацин. Увидев в этом знак явного отступления от их союза, Оттон осадил Рим, и папа бежал. Император тотчас низложил его и усадил на трон нового понтифика – Льва Восьмого.

Кончив говорить, Бруно испытующе поглядел на племянника:

– К чему я рассказал обо всем этом, не догадываешься, король?

Нахмурившись, Генрих исподлобья взглянул на дядю:

– Отводишь мне роль Оттона, а беглец Иоанн – это та свора псов, что грызутся нынче у престола святого Петра?

– Разве не должен ты стать императором, как твой отец? Не этим ли пожеланием он напутствовал тебя перед тем, как отойти в мир иной? Что же, долго еще будешь тянуть, взирая на бесчинства нынешних пап? Они недалеко ушли от своих предшественников, о проделках которых ты теперь имеешь представление. А письма? Несколько посланий получил ты из Рима – от епископов, от знати и от горожан, задавленных бесправием и налогами.

– Откуда тебе известно?

– От моей епархии до границ Италии не так уж далеко. Чего бы я стоил на своем посту, если бы не знал, что происходит в соседнем государстве, мало того, у престола главы вселенской католической церкви!

Но Генрих не стал отвечать на прямо поставленный вопрос, во всяком случае, не пожелал этого делать сейчас. Вместо этого, бросив мимолетный взгляд на Ноэля и Агнес, он сказал:

– Выходит, папство совсем не безгрешно, как пытаются представить святые отцы Церкви. Однако, похоже, ты не всё поведал нам, епископ. Брат и сестра ждут твоего продолжения, не так ли? – поглядел он на обоих.

Те с готовностью выразили согласие.

– Что же дальше было с Иоанном Двенадцатым? А после него? Признаюсь, мне и самому стало интересно. Слушая рассказ, я восхищаюсь тобой, дядя. Какой памятью надо обладать, чтобы пересказывать историю правления пап на протяжении полутора столетий!

Польщенный похвалой, Бруно улыбнулся:

– Нечему удивляться, Генрих: монахи предоставили мне необходимые сведения. Однако я не стану продолжать: чересчур долгим окажется повествование. Скажу только, что Иоанн кончил плачевно, как и большинство его предшественников. Ему отомстил один из супругов соблазненных папой женщин: проломил ему череп тяжелым подсвечником. И все же я доведу свою историю до наших дней, но начну на сей раз с начала нынешнего века, точнее, с конца прошлого.

Первый папа – Григорий Пятый, мой тезка, кузен Оттона Третьего. И он же стал первым германцем, возглавляющим кафедру. Этот человек отличался высокой нравственностью, при нем утихли оргии, исчезли шлюхи, прекратился террор и грабеж народа. Новый властелин дал повод заговорить о себе во всю силу, когда отлучил от церкви французского короля Роберта за женитьбу на троюродной сестре. Заодно он отлучил и всех епископов, которые присутствовали на церемонии бракосочетания. Его ревностное исполнение своих обязанностей не вызвало восторга у семейства Кресченциев, распоряжавшегося святым престолом, и оно изгнало Григория из Рима. Но император Оттон вошел в город, схватил главу дома Кресченциев и отрубил ему голову, а папе Иоанну Шестнадцатому, которого тот посадил на трон, выколол глаза, отрезал язык, нос и уши. Горе-понтифика растерзала толпа на улицах Рима, а папой стал Сильвестр Второй, человек умный и ученый, истинный бриллиант среди остального дерьма. Однако в римском народе давно зрело недовольство засильем германцев, и он, под предводительством знати, поднял бунт. Оба – император и его ставленник – бежали, но вскоре умерли один за другим. При вскрытии в их желудках обнаружили медленно действующий яд.

После этого семейство Кресченциев вновь назначает пап уже без согласия с германскими императорами. Их было всего трое. Эта троица святых отцов продолжила преступное и безнравственное правление бывших ставленников римской знати. Одного из них, кстати, собственноручно задушил ваш дед, дети мои. Но вот власть перешла к другому могущественному дому – графов Тосканелли, потомков той самой, небезызвестной нам Мароции. Первая же их креатура – папа Бенедикт Восьмой – своими жестокостями и беззакониями вызвала недовольство не только в народе, но и у духовенства. Против него устроили заговор, и он бежал, а его место занял Григорий Шестой. Беглец обратился за помощью к королю Генриху Второму; тот выгнал Григория и в тысяча четырнадцатом году был возведен в императоры Бенедиктом Восьмым, человеком распутным, любящим больше юношей, нежели женщин.

– Вот она, Церковь! – не сдержалась Агнес. – Чего она стоит, если ее возглавляют мошенники, распутники и убийцы! Я говорю это, зная, что Бенедикт велел рубить головы всем римским евреям, чтобы не молились в синагоге, когда христиане поклоняются кресту…

Внезапно дочь аббатисы осеклась, поймав на себе далеко не безразличные взгляды присутствующих. Отец смотрел на нее с удивлением, брови короля тоже вопросительно взлетели кверху. Ноэль же нахмурился, в глазах его читалось осуждение. Именно этот последний взгляд заставил Агнес образумиться.

– Я не имею в виду, конечно, всех пап, и это понятно, – поправилась она с некоторым смущением, – я говорю про тех, о ком мы уже слышали. Но продолжай, отец, что же дальше? Златые чертоги вновь осквернили пьяные оргии папы Бенедикта?

– Отнюдь нет, и это, безусловно, вызывает удивление. Ставленник императора решил прекратить бесчинства, вспомнив, вероятно, что он все же первосвященник, возглавляющий апостольскую кафедру. Он ввел целибат и запретил святым отцам иметь любовниц. Император утвердил сие постановление, которое принял собор в Павии. Однако никто и не подумал подчиниться запрету даже под страхом суда, ведь тогда пришлось бы судить все духовенство – как белое, так и черное. Словом, собора будто и не было.

Вскоре Бенедикт умер от обжорства, а его место занял Иоанн Девятнадцатый. Это был год падения Людольфингов. К власти пришел Конрад Второй, твой отец, Генрих.

Иоанн своей алчностью превзошел всех предшественников. К нему даже приехал король Кнут[24], прося уменьшить налоги, которыми облагались архиепископы Англии и Дании. Этот папа умудрялся делать деньги из любой церковной церемонии, даже из отлучения. Наряду с этим он бражничал и забавлялся с девушками и юношами, которых каждую ночь доставлял ему клир. Мало всего этого, он занимался продажей церковных постов и санов, прелюбодействовал с женой своего брата и с собственной дочерью, совращал Христовых невест в монастырях, угнетал бедняков и был кумиром симонистов. Его откровенный грабеж народа, деспотизм и надругательство над чужими женами вызвали справедливый гнев римлян, и они подняли восстание. Иоанн тотчас сбежал к императору, а семейство Тосканелли – эти грабители, разбойники! – посадило на престол двенадцатилетнего племянника Иоанна. Его зовут Теофилакт, и он стал папой под именем Бенедикта Девятого. Он пробыл на своем посту двенадцать лет и за это время проявил все присущие прошлым папам пороки. Однако император благоволил графам Тосканелли, что и выразилось в столь долгом правлении их ставленника.

– Надо думать, мой отец руководствовался при этом некими политическими соображениями, – хмуро обронил Генрих Черный. – С чего бы ему тогда терпеть такого папу? А ведь он радел о чистоте нравов и всегда говорил, что над троном святого Петра веет дух святости.

– Знал бы он, что происходило на самом деле, прикусил бы язык. Этот мальчик вывалял упомянутый тобой трон в такой грязи, какую не смоет и всемирный потоп. Его изгоняли, он возвращался, его снова сбрасывали, а он вновь усаживался на теплое место.

– Было за что изгонять? – усмехнулась Агнес.

– Статую красит вид, а человека – его деяния, – ответил Бруно. – Они же были омерзительны. Он увлекался черной магией и колдовством, вызывал дьявола и беседовал с ним по ночам, приносил ему жертвы, убивая младенцев из крестьянских семейств, и вместе с ведьмами принимал участие в их шабаше. Натерпевшись от него грабежей, беззаконий, диких оргий и убийств, люди снова изгнали его из города. Трон занял, хорошо заплатив епископам и кардиналам, Сильвестр Третий. Бенедикт тем временем, собрав банду разбойников и с одобрения графов Тосканелли, принялся грабить жителей в пригородах и жечь их дома. Устав от его бесчинств и не находя нигде защиты, люди бросились к Риму, умоляя открыть ворота и впустить негодяя. Тот ринулся в город и осадил Латеранский дворец. И вновь начались оргии и издевательства над мирными жителями. Они снова подняли мятеж, и Бенедикт, поняв, что дело нешуточное, продал трон за пятнадцать тысяч ливров Иоанну Двадцатому и исчез. Происходило это в прошлом году.

Между тем свергнутый Сильвестр не дремал. Он также собрал банду головорезов и напал на папский дворец. Но тут вновь объявился Бенедикт Девятый. Оказалось, кончились деньги, и он рассчитывал продать тиару во второй раз. Так у папского престола оказалась трехголовая гидра. Каждая из голов обосновалась в своей церкви. Вскоре они заключили союз и поделили между собой церковные доходы со всех архиепископств Европы; доходы, – Бруно бросил выразительный взгляд на короля, – которые могли бы весомо пополнить казну германского монарха, если бы он не предпочитал закрывать глаза…

– Епископ! – вскричал король, ударив рукой по столу и вскочив с места. – Как смеешь ты уличать меня в потворстве шайке негодяев! То, что ты сказал, для меня такая же новость, как и для наших гостей. Ты сомневался в этом и решил выставить меня перед ними на посмешище?!

– Я всего лишь констатирую факт, государь, – ответил Бруно, – и никогда бы не осмелился говорить ничего подобного, если бы к тому не взывало твое бездействие. Не один уж день прошел с тех пор, как до тебя стали доходить слухи о том, что творится в Латеране.

– У меня много дел, ты же знаешь, – садясь, резко бросил король. – Моя внешняя политика, мои соседи! Они снова поднимают головы. Как могу я оставить трон, на кого? Хорошо рассуждать тем, у кого есть братья или сыновья-соправители.

– У твоего отца тоже не было братьев, когда он пошел в Рим за императорской короной, а тебе было тогда всего восемь лет.

Сжав кулаки и скрипнув зубами, Генрих отвернулся.

– Мне осталось досказать совсем немногое, – негромко проговорил епископ, не сводя глаз с племянника. – Кто бы мог подумать, но у гидры внезапно выросла четвертая голова! Любым наслаждениям, веселым пирушкам и разврату приходит конец, и случается это, когда иссякают средства. Увы, сокровищница святой Церкви опустела: поднесенные в дар любимчикам обоих полов, исчезли дароносицы, распятия, золотые оклады с икон, сосуды, драгоценные камни, даже потир и подсвечники! В поисках выхода из тупика, триумвират решает пустить трон с торгов, как мебель, как статуэтку продажной девки! И аукцион состоялся! Трон апостола Петра купил некий римский священник, ставший папой под именем Григория Шестого.

Нетрудно догадаться, какую сумму выложил троице новый папа. Однако расходы необходимо возместить; именно такую задачу поставил перед собой нынешний понтифик. Вот откуда непомерные налоги с церковных земель, вот почему ты, король, так часто слышишь жалобы духовенства на произвол, исходящий из Латерана. А из Рима к твоему дворцу несется стон знатных людей королевства, у которых папа отбирает имущество, а их самих пытает и казнит, дабы некому было жаловаться.

Богатые люди, пусть даже они из других земель, составляют опору любого трона, если он не отворачивается от них. Германскому королю, а тем более императору это сословие всегда окажет поддержку в случае нужды, об этом свято помнил твой отец, Генрих, которого считали великим правителем. Станет ли сын идти другим путем, умалив тем самым заслуги отца и заставив говорить о себе, как о Сауле, от которого отвернулся Бог!

Сжав губы, Генрих вперил в епископа немигающий взгляд. Глаза его, казалось, метали искры, желваки ходили на скулах, их широко раскрытых ноздрей с шумом вырывался воздух.

– Я не дам повода людям упрекнуть меня в бездействии, – едва разжимая челюсти, выдавил он из себя. – Я не позволю далее осквернять трон первосвященника и буду достоин деяний и имени своего отца. Ты прав, епископ: святая вера взывает к решительным действиям, и я немедленно двину войско в поход. На Рим! На Латеран! На защиту престола наместника Бога на земле!

Губы епископа тронула улыбка. Он был доволен. Рассказ возымел действие и понудил короля к решительным мерам. Этого и добивался Бруно. Но за первым действием следовало второе, откладывать которое было никак нельзя. Заломив одну руку, заламывают и другую: идущий к цели не останавливается на полпути. Однако присутствие посторонних теперь уже не входило в планы епископа. Дальнейшая беседа с королем должна быть строго конфиденциальной.

Он поглядел на брата и сестру и умильно улыбнулся им:

– Вот я и выполнил, дети мои, то, что обещал вам. Теперь вы знаете, что творилось веками у трона римских первосвященников. Обогатившись знаниями, с которыми отправитесь в поход на Рим, вы не станете церемониться с теми, кто называет себя наместниками Христа. Вам хорошо известны все четыре мерзавца, каждый в личине римского папы. Их не станет, король очистит трон от скверны и посадит туда достойного избранника, на этот раз германского происхождения. Выбором кандидатуры мы сейчас и займемся. Сомневаюсь, однако, чтобы это вызвало у вас обоих интерес. Да и, судя по вашим лицам, моя болтовня вам изрядно надоела. Удивляюсь, как вы еще не сбежали. – Епископ подкупающе рассмеялся. – В ваши годы меня бы здесь только и видели: велик интерес слушать о негодяях и следить за их преступлениями против святой веры и своего народа. Поэтому заявляю вам, что вы свободны. Как, Генрих, – он повернулся к племяннику, – отпустим брата и сестру? Долго ли им еще томиться, слушая наши скучные беседы?

– Епископ прав, – согласился король. – Лицо духовное, ревностный христианин и сторонник клюнийцев, он не преминет завести речь о реформе. Печальная обязанность монархов в том, что им не уйти от такого разговора, ибо того требует их положение. Не будь я королем, тотчас ушел бы шататься по городу с моими сильфидами. Бери свою фрейлину и отправляйся на прогулку, Ноэль, это самое лучшее, что я могу предложить моему брату и его сестре. Но не советую бродить дотемна: как только сгущаются сумерки, город отходит ко сну, а двери дворца запираются на засовы. Впрочем, если вы громко крикнете свои имена, вас впустят: стража будет предупреждена.

Коротко поклонившись, Ноэль и Агнес вышли из королевских покоев. Придворные, уже зная, кто эти двое, увидев их, расступались в стороны. Медленно проходя мимо них и отвечая на приветствия, Ноэль ловил на себе любопытные взоры дам, Агнес – внимательные взгляды мужчин. Одна из фрейлин усерднее всех сделала реверанс и так посмотрела на молодого графа, обворожительно улыбнувшись при этом, что он не мог пройти мимо, не остановившись. Конечно же, Ноэлю не следовало так поступать, поскольку он шел с дамой; извинением ему служило то, что дама была его сестрой.

– Сеньор, надо думать, скоро вернется и не преминет уделить небольшое внимание придворному обществу короля Генриха, которое я берусь ему представить, – дерзко проговорила фрейлина, пожирая рыцаря глазами.

– Фрейлейн так смела, что не думает об обиде, которую она может нанести своим заявлением моей спутнице? – ответил Ноэль. – Что, если она вызовет вас на поединок?

– Меня? Но почему? – не гася улыбки, удивленно спросила незнакомка.

– Согласно правилам этикета, женщина должна вначале заговорить с дамой, а уж потом, если та позволит, с ее кавалером.

– О, герр граф знаком с придворным этикетом? Представьте, и я тоже. Мы многое переняли у франков. До короля Гуго Капета они не отличались галантностью; сейчас европейские дворы учатся у французского двора. У королевского, разумеется, речь не идет о вассалах короны.

– Тогда, признаюсь, я в некотором замешательстве относительно вашей особы…

– Все объясняется просто, – сверкнула фрейлина глазами и перевела их на Агнес. – Я никогда бы не посмела нарушить этикета, если бы не знала, что дама рядом с вами – ваша сестра.

– А ты мастерица болтать, светлоокая русалка, – рассмеялась Агнес. – Научишь и меня этому?

Незнакомка удивленно вскинула брови:

– Разве женщину требуется учить такому искусству?

– Представь себе, милочка, если эта женщина никогда не бывала при дворе.

– Где же она была все это время? Если не жила в лесу, то, верно, в своем замке?..

– Нет, русая дева! Верхом на коне, с копьем в одной руке и мечом в другой – вот где я была. Конь был моим братом, земля – матерью, а ветер – отцом. Довольна ли ты таким ответом?

– Не знаю, что и сказать… – проговорила фрейлина. Вдруг в ее голосе послышались нотки восхищения. Ее взгляд, на мгновение потухнув, вновь загорелся. – Хотите поболтать? – внезапно спросила она и, увидев кивок, продолжила: – Я буду ждать вас… и вашего брата, – прибавила она, бросив на Ноэля многообещающий взгляд. – Меня зовут Гертруда, я живу в этом замке.

– А меня…

– Я знаю. Мне даже известно, что вы дочь тульского епископа, а ваш спутник – брат нашего короля.

– Черт возьми, вот так двор! – громко воскликнула Агнес, и от этого голоса у фрейлин вытянулись лица, а у мужчин зачесались затылки. – Как тебе нравится, Ноэль! Едва мы появились, о нас с тобой уже всё знают.

– Такова придворная жизнь, – мило улыбнулась фрейлина. – Я посвящу вас во все ее тонкости, как только мне представится такая возможность.

– Договорились, милая, по рукам! – И Агнес протянула свою руку.

У Гертруды округлились глаза. Но не оттого, что у дочери епископа повадки мужчины, а от вида ее ладони. Она даже отшатнулась, представив себе, как эта ладонь, упаси бог, ложится ей на горло. Боже, да у нее палец – что рукоять меча!

– Ах, да, – спохватилась Агнес, убирая руку. – Я, кажется, забылась, чтоб дьявол унес мою душу в пекло!

Что-то упало на пол рядом с ними. Обе повернули головы. Священник! Стоит на коленях и крестится, потом осеняет крестом женщину, упомянувшую князя тьмы.

– Ты что, монах? – рявкнула на него Агнес. – Какого черта тебе вздумалось бухаться на колени?

– Не надо было упоминать сатану, – пояснил Ноэль.

– И только-то? – расхохоталась Агнес. – А я подумала, ему стало плохо. Эй, святоша, – нагнулась она к священнику, – как же ты возьмешь в руки меч, если на тебя налетит сарацин? Станешь махать на него распятием? Но и его ты еле держишь в руке. А если твоя жена, лежа в постели, упомянет нечистого, что ты будешь делать? Вместо того чтобы пыхтеть над ней, станешь читать молитвы, лежа на полу?

И еще громче закатилась смехом. Брат, стараясь скрыть усмешку, взял ее за руку, и они направились к выходу из зала.

– Покайся! Покайся, грешница! – послышался с пола голос священника. Он поднял распятие: – Спаси свою душу!

– Пошел к черту! – крикнула Агнес, обернувшись, уже в дверях.

И они ушли. Вслед им – недвижимое, безгласное, глядело, разинув рты, придворное общество германского короля.

– Еретичка, – негромко проговорил один.

– Безбожница, – со страхом отозвался другой.

– Да, но… дочь епископа!

– Вот именно, дочь! Попробуй, скажи хоть слово…

Глава 11. Кто возглавит кафедру?

Как только Агнес и Ноэль вышли из покоев короля, епископ преобразился. Елейное выражение лица исчезло, явив взамен строго поджатые губы, ледяной блеск глаз и вертикальную складку промеж бровей. Безмятежно парящий в небе коршун вмиг превратился в стервятника, камнем несущегося к добыче, которую увидел на земле.

– К делу, Генрих! – подался вперед Бруно, буравя племянника жестким взглядом. – Пусть молодежь веселится, что нам до этого. У нас с тобой сейчас одна цель – спасти христианство. Мирской, преступный образ жизни пап подрывает авторитет церкви, а значит, колеблет фундамент веры. Римские первосвященники не вызывают в народе ничего, кроме ненависти и презрения к ним, что выливается в бесконечные восстания. Графы Тускулумские одержали верх над Кресченциями, но и этот забор давно прогнил: их ставленники пятнают позором святую Церковь. Григорий Шестой никуда не годен, его необходимо устранить. Что пишет тебе знать? Отвечай мне без утайки, как духовному отцу своему.

Генрих сдвинул брови:

– Я получил послание от кардиналов из Рима. Они в растерянности: никто не знает, что делать. Ни один не годится в первосвященники. Знать также в панике: они не могут найти кандидатуру, поэтому терпят Григория, зная, что на его место тотчас сядет молодой негодяй. Честное слово, так и чешутся руки скрутить башку этому Бенедикту.

Генрих был неискренен. Он благоволил Бенедикту IX. Тот избегал враждовать с императором, был всегда послушен его воле. Так советовали ему графы Тускулумские, сами поддерживающие с Конрадом хорошие отношения. Той же линии они стали придерживаться и по отношению к его сыну. Генрих не возражал: он продолжал политику отца и имел сторонника в лице могущественной римской знати. Это был его щит: поход в Латеран и коронация не за горами. Он имел тайную переписку с Тускулумским семейством, о чем епископ Бруно не догадывался, зная лишь то, что графы жалуются германскому королю на беспорядки, которые они не в силах устранить. Еще бы, новый папа Григорий – ставленник Кресченциев, которые вновь подняли голову. Борьба за власть вспыхнула вновь. Союзники нуждались в сильной руке короля. Его креатура должна победить, она же и сделает короля императором. Вот когда враги прикусят языки и падут в пыль. Настанет время вновь посадить на трон Бенедикта – того, кто им нужен. Что касается ставленника Генриха, то от него всегда можно избавиться, сославшись на несчастный случай или слабое здоровье.

Генрих не знал об этом, но догадывался. Он ничего не имел против хода предстоящей игры, однако не раскрывал карты дяде. Тот был ярым приверженцем клюнийской реформы, а значит, радел за папство без имперской власти над ним. Этот пункт Генриха не устраивал, и он решил быть максимально осторожным при выборе кандидатуры: монахи из Клюни грозили сильно пошатнуть престиж императора.

К тому же, если вспомнить о Бенедикте IX, король был обязан ему. Брак с Агнессой, дочерью аквитанского герцога Вильгельма, давал Генриху власть над Бургундией и Италией. Французский король Генрих I всячески противился этому браку, изыскивая средство помешать германцу. И нашел-таки. Некий аббат предоставил ему родословную Генриха Птицелова, откуда явствовало о близком родстве молодоженов. С этим протестом французский король отправил аббата к римскому папе с просьбой наложить запрет на не соответствующий церковным канонам брак. Бенедикт IX поддерживал хорошие отношения с германским королем, отцу которого всегда подчинялся. Выслушав аббата, он усмехнулся и… санкционировал брак. Французскому королю осталось скрипнуть зубами. Теперь он, сидя в Париже, со злорадством следил за борьбой вокруг тиары, искренне желая погибели своему недругу, против которого был бессилен. Однако он быстро помирился со своим германским тезкой, понимая, что враждовать с таким соседом означает верх глупости.

Но и епископ Бруно имел тайную переписку с Римом, о которой король, конечно же, не знал. Он узнавал настроения народа, духовенства, знати – словом, всех трех сословий. Он знал всё о каждом из пап и готовил почву для будущего владычества. Мировое господство в лице римского первосвященника – вот его вожделенная мечта. Путь к ней ему проложит племянник, который в общем-то одобряет клюнийскую реформу, не понимая, что этим роет себе могилу.

– Бенедикт уже не сунется на освободившееся место, – ответил епископ на признания короля. – Ты посадишь туда своего папу, германца, третьего по счету. Дальше кафедру будут возглавлять твои ставленники, а не графов Тускулумских.

– Итальянский народ не любит германцев; он хочет видеть на троне своего земляка.

– Его хочет видеть семейство тех графов, которые одержат победу, не так ли? Именно это ты хотел сказать? Но тебе же надлежит и расправиться с главой семейства, как это сделал Оттон. Только так станут бояться тебя и выполнять твою волю. С симонией будет покончено, разврату не станет места в Латеранском дворце, который возглавит человек императора, борца за чистоту Церкви, ее рядов. Что же касается народа, то он говорит так, как угодно господину, милостиво дарующему уму жизнь. Итак, каков же твой ответ, Генрих? Не время тянуть, пора решать.

– По-видимому, дядя, ты готов предложить кандидатуру? – сощурившись, спросил король. – Назови ее.

– Архиепископ Адальберт Бременский. Лучшего борца за веру не найти. Между империей и святым престолом установится твердый порядок.

С архиепископом у Генриха были натянутые отношения. Между ними часто возникали разногласия по поводу управления и налогообложения подданных. Бруно знал об этом и действовал наверняка. Адальберт мешал ему. Он стоял на его пути к всемирному владычеству. Рим расправится с архиепископом, граф Бруно позаботится об этом, отправив письма нужным людям. Теперь он ждал ответа, догадываясь, что король возразит, и уже зная, что сказать на это.

– Я не желаю видеть папой этого выскочку! – бросил ему в лицо Генрих. – Говоришь, он установит порядок? Напротив, он вознесется выше меня, потому что мне уже не стать императором.

– Он будет помнить, кто возложил на его голову тиару, – вкрадчиво заметил епископ. – К тому же твой ставленник положит конец самоуправству римской знати.

– Нет! – упрямо возразил Генрих. – Змея меняет шкуру, но не меняет натуру. Мы с ним на разных полюсах, наши разногласия обнаружились уже давно. Нельзя давать врагу в руки меч, которым он поразит тебя…

– … или твоих врагов, став твоим другом? Не лучший ли это способ, король, превратить врага в наперсника?

– Он не из тех людей, что не умеют разгадывать такие загадки.

– И все же попытайся. Не выйдет – всегда успеешь снять его, заменив другим. Сделаешь это, если он откажется короновать тебя. Помни еще: Бремен недалеко от Гослара, негоже тебе иметь под носом строптивого подданного. Уедет Адальберт – посадишь в город другого архиепископа, не столь упрямого. Так ты избавишься от врага, Генрих, а Латеран получит папу, который наведет чистоту в рядах духовенства. Понимаю, тебе нелегко сделать такой подарок бременскому прелату, но кто желает съесть орех, должен разбить скорлупу. Однако прежде чем отослать архиепископа, возьми с него клятву.

– Какую?

– Пусть поклянется на Библии спасением своей души, что коронует тебя главой империи, как только коснется своим задом кресла римского первосвященника.

Генрих предался размышлениям. Впрочем, они длились недолго.

– Адальберт не дурнее нас с тобой. Он узнает о нашей беседе и усмотрит в этом заговор. Травленый волк не полезет сам в западню. Я ему – трон, он мне – корону. Но корона сильнее трона, вот где западня.

– Попыток – не убыток, король. Отправь к нему гонца. Получив твое предложение, архиепископ может протянуть тебе руку дружбы, забыв о былых обидах. Человек слаб духом, тает, когда ему делают добро.

– Не всегда добро во благо, дядя. Человек слаб, верно, но он же и зол. Не делай добра человеку, если не хочешь получить от него зло. Но все же напишу Адальберту, как ты того желаешь. Причина проста: не вижу пока другого достойного кандидата.

И король отправил в Бремен гонца с посланием. Разумеется, на посвящение в сан понтифика надлежало получить согласие духовенства и самих римлян, однако никто не знал, как отнесется к столь заманчивому предложению сам архиепископ.

Через неделю гонец вернулся с пергаментом. Генрих развернул его, прочел и с негодованием бросил на стол.

– Он отказался! Его вполне устраивает нынешний сан, он не хочет быть папой!

– Нет, Генрих, – возразил Бруно, пробежав глазами послание – он не желает видеть тебя императором; именно это читается между строк.

– Меня коронует другой, разве он этого не понимает?

– Прекрасно понимает, но не хочет делать этого самолично. Кто станет рыть себе могилу собственной рукой?

– Он предпочитает, чтобы за него это сделали другие?

– Ясно одно: он не желает от тебя никаких подачек, вы по-прежнему на разных полюсах.

И тут епископ подумал, что недооценил противника: Адальберт оказался умнее. Он увидел ловушку. Папский трон – капкан, в который заманивают того, кто мечтает уйти сразу от трех охотников. Или от четырех. Папский трон – лезвие меча; пройти по нему, не порезавшись в кровь, невозможно. Но даже тому, кто пройдет, не гарантирована жизнь: меч любит поиграть, но никогда не остается в проигрыше. Того, кто прошел опасный путь, ждет неминуемый удар. И даже император окажется бессилен, пока четыре охотника стоят, склонившись над капканом. А исчезнет он тогда, когда не станет ни одного из квартета убийц.

– Я знал, что так случится, – проговорил король. – Архиепископ горд, принять подачку от короля для него неприемлемо. Он из тех, кто лучше умрет от голода, но не возьмет куска хлеба из рук недруга.

– Отчего вражда между вами? О духовном можешь не говорить. Догадываюсь, есть еще причина?

– Зол на меня не только Адальберт. Многие. Знать, конечно же. Она чересчур жирна, я заставляю ее худеть. Я урезаю их земли и отдаю их в качестве ленов своим рыцарям и служилым людям. Таким образом, я увеличиваю число своих подданных. Верноподданных, епископ! Знать кичлива и вероломна, никогда не можешь быть уверенным в ее дружбе, искренности, готовности помочь в трудную минуту. Те, кому я дарю земли, – мои слуги, динстманны[25]. Ловчие, лесничие, конюшие, сенешаль, камергер, камерарий и другие. Они охраняют мои замки, идут со мной на войну. Вот моя армия, а вовсе не знать – продажная, своевольная. Кроме того, у меня есть свободные земли. Порой вассал покидает меня во время битвы, и я лишаю его феода, который дарю или продаю другому. Многие недовольны моими действиями, в их числе и архиепископ. Он разжирел, его епархия не знает равных. Я прижал его, уменьшив доходы с земель, а половину их отдав своим рыцарям. Он рад бы, собрав шайку себе подобных, выступить против меня, но его останавливает священное помазание – неоспоримое свидетельство превосходства короля.

– И все же ты предпочитаешь не трогать епархии, – вставил Бруно, – мало того, осуществляешь инвеституру[26] епископов.

– Они, как и рыцари, составляют надежную опору королевской власти. Им я могу доверить даже трон. Тебе знаком Анно?

– Твой советник?

– И лучший друг. Он сын малоземельного рыцаря, из-за бедности подался в монахи. Помня услуги отца, я вытащил его сына из монастыря и дал ему место каноника при замковой церкви. Потом я забрал его себе, дал земли, титул, сделал своим советником. Его я оставлю наместником, когда отправлюсь в Рим. Теперь, когда на границах и в самом государстве царит мир, поход этот возможен. Со мной поедет епископ Бамбергский Суитгер, который исполняет обязанности канцлера. Он саксонец, сын графа. Епископство в Бамберге появилось не так давно, его основал в начале века Генрих Святой. Здесь же, в кафедральном соборе, он и похоронен. А граф Суитгер стал епископом шесть лет назад, до того был капелланом. Он весьма пригодится мне в Италии.

– К чему ты рассказал о нем? Какое отношение имеет этот человек к тому, что происходит в Латеранском дворце?

– Этот человек сядет на трон святого Петра.

Бруно некоторое время молчал. Он был мало знаком с саксонцем, если не сказать, что вообще не был. Встречались на похоронах короля Конрада, но и только. Знал, что Генрих высоко ценит епископа и поэтому не удивился, узнав о таком решении. Единственное, чего он не мог предугадать, – политику будущего главы Латерана, все остальное ему представлялось ясным, как и с неудавшимся кандидатом. И все же он установил для нового папы срок: полгода. Если в течение этого времени не случится перемен, он примет меры к тому, чтобы Суитгер освободил место.

Поэтому он не стал перечить, предлагая свою креатуру – епископа соседнего прихода, который устроил с ним тяжбу из-за сбежавших крестьян.

– Что ж, как решил, Генрих, так тому и быть, тебе виднее, – ответил он на заявление короля, хорошо зная, что перечить бессмысленно. – Важно, чтобы этот человек был сторонником реформы и не повторял богопротивных деяний своих предшественников, клеймивших кафедру римского первосвященника позором. Но что же он сам, согласен ли? Ты говоришь столь уверенно, будто беседовал с ним как минимум вчера.

– Так оно и было, дядя.

– Но ведь послание из Бремена пришло только сегодня. Как мог ты знать его содержание?

– Я догадывался, поэтому имел беседу с епископом. Он дал согласие, если Адальберт ответит отказом.

– Стало быть, граф Суитгер живет неподалеку?

– Его дом виден с верхнего этажа моего дворца.

Бруно улыбнулся, откинулся в кресле, сложил руки на животе:

– Коли так, я доволен, Генрих. Мне осталось выразить надежду, что ты не станешь терять времени: наступают холода, зима не за горами.

– Сборы уже объявлены, вассалы готовятся к походу; армия будет ожидать меня блиц Майнца. Немало рыцарей уже здесь, в Госларе и близ него, ты, наверное, заметил. От безделья они устраивают бои, которые называют турнирами. Поначалу хотели сражаться сидя в седле, на всем скаку, тупыми концами копий. Да я не позволил. Увы, у бойца остается незащищенным лицо. Отскочит копье от щита, да и угодит ему в шею, лоб или глаз. Хоть и тупой конец, а может причинить увечье, даже убить. Я запретил воинам калечить друг друга, тем паче убивать. Настанет время, и рыцарь наденет на голову металлический шлем, который будет закрывать ему лицо, вот тогда пусть дерутся, сколько угодно. А пока мне не нужны в походе ни мертвые, ни калеки.

– Увы, все от скуки. Теперь они дерутся на мечах. Я наблюдал из окна. Хорошо, что мечи тупые: удары бывают поистине страшны.

– Особенно ими славятся те двое, которых ты привел, дядя, – со смехом подхватил король. – Против твоей дочери не устоял ни один; она словно выкована из железа, разит без устали во славу своего деда, имя которого не перестает слетать с ее уст. Не останови ее и дай в руки настоящий меч, она уничтожит все мое войско.

– А твой брат? – не отставал от него Бруно. – Ведь это Геркулес! Ему впору биться с критским быком! Что ему меч? Ему в самый раз махать дубиной Геракла, которую не могли поднять двадцать человек. Я любовался, глядя, как он одерживает одну победу за другой.

– Он бился во славу дамы своего сердца.

– Моей дочери?

– Нет, епископ. В него без памяти влюбилась одна из моих фрейлин, Гертруда, дочь саксонского герцога. Дама бойкая на язычок, но неприступная. Красавица. Много желающих обладать ею, да все отходят ни с чем. Она лишь дразнит, смеется, но не дается никому. А тут скисла, причем в первый же день. Теперь это ее рыцарь, она глаз с него не сводит, не отходит ни на шаг.

– Ее счастье, что Агнес – Ноэлю сестра, – глубокомысленно изрек епископ.

– Однако твоя дочь не только хорошо владеет мечом, но и прекрасно танцует, – вспомнил Генрих. – На балу все рыцари восхищались ею.

– Ничего удивительного, ведь она воспитывалась в замке. Однако найдется ли тот, кто окажется достойным ее руки? Мне представляется это нелегким делом для мужчин.

– Увы, голой рукой огня не взять. Повезет тому, кто понравится ей самой, а не тому, кому понравится она. Но, похоже, дядя, ты не скоро станешь тестем, – рассмеялся Генрих.

Глава 12. Новая встреча с незнакомкой

Выйдя из дворца, брат с сестрой решили отправиться в путешествие по городу. Обоим хотелось как можно больше повидать, чтобы было о чем рассказать, когда вернутся домой. Арни вызвался сопровождать их.

– Какого черта! – проворчал Ноэль. – Не в сражение же мы идем! Оставайся здесь; наведайся на кухню, там полно смазливых поварих.

Но оруженосец стоял на своем. Что поделаешь, он мечтал покрасоваться перед горожанами рядом с такими высокородными господами, к тому же он намеревался рассказать своей подруге о Госларе, богатство которого должно было удивить ее. Ноэль долго не соглашался, пока на выручку не пришла Агнес. Получив ее одобрение, Арни низко поклонился ей. Ноэль хмыкнул и махнул рукой. Все трое отправились пешком; оруженосец шел позади.

– Кажется, на тебя уже положили глаз в этом дворце, – усмехнулась дочь аббатисы, искоса поглядев на брата.

– Ты о Гертруде?

– А, ты уже зовешь ее по имени?

– Она недурна. Кажется, мы найдем с ней общий язык.

– В постели? Не сомневаюсь. Но ее вид! Фи, какая-то бесцветная куропатка, – поморщилась Агнес. – Не будь мы с тобой в родстве, прихлопнула бы ее как муху.

– Слава богу, что ты моя сестра, – рассмеялся Ноэль.

– Жалеешь ее?

– Разве ее нельзя понять? Вспомни нашего деда. Едва его увидев, женщины торопились расстаться с одеждами.

– Радуйся; эта фрейлина – того же поля ягода.

– Она к тому же лучше других, потому что смелее. Смелая женщина – мечта любого воина. Разве дочери короля Конрада не были таковыми? Будь они похожими на весталок или на Лукрецию, ни ты, ни я не появились бы на свет. А ты сама, Агнес? Ведь именно благодаря твоей смелости мы встретились.

– Кажется, ты, не раздумывая, готов броситься в объятия этой Цирцеи, – мрачно процедила дочь тульского епископа. – Видела я, какие взгляды ты бросал на нее.

Ноэль рассмеялся:

– Тебе надо было смотреть не на меня, а на придворных. Ты заметила бы тогда, как смотрели они на нас обоих.

– И как же?

– На меня – с завистью, на тебя – с восхищением и вожделением.

– Еще чего! Полагаешь, поклянись мне один из них в любви, я тут же потороплюсь сбросить тунику? Что он будет делать со мной? Я и не увижу его у себя между ног.

И Агнес громко расхохоталась. Прохожие в страхе шарахнулись в стороны, прижимаясь к стенам домов и с ужасом глядя на рыцаря с кинжалом за поясом и огромным мечом на боку. Один Арни остался невозмутимым. Мало того, он был горд, что сопровождает господ, при виде которых горожане останавливались, в изумлении разевая рты.

Агнес оборвала смех:

– Пока что среди всего этого сборища меня заинтересовал лишь один мужчина. Похоже, он умнее многих, а они называют его шутом. Он мал и некрасив, но чист душой и кажется мне бриллиантом, сверкающим среди кучи навоза. Он отпускает соленые шутки, кривляется, раздирая рот до ушей, но его глаза не смеются. Они печальны. Я прочла в них глубокую грусть, Ноэль.

– Кто он, что за человек? Ты навела о нем какие-нибудь справки?

– Королева рассказала мне кое-что. Он из крестьян, сирота. На его глазах рыцари зарубили его отца и мать, а потом, спешившись, с хохотом грели ноги в их вспоротых животах. Хотели убить и его, уже замахнулись мечом, да тут на них бросилась собака, любимица мальчика. Они убили ее, а он бросился бежать. Они бы догнали его, если бы не колодец впереди. В него и упал малыш. Рыцари умчались, а крестьяне достали мальчика, опустив в колодец веревку с ведром. С тех пор он повредился в уме: беспричинно смеялся, болтал глупости, показывал людям язык.

Однажды, будучи уже взрослым, он спас священника, когда тот горел, а сам потом медленно умирал от ожогов в течение двух месяцев. Скажи, Ноэль, почему Господь не помог ему, ведь несчастный спас слугу Церкви, проповедника, несущего в мир слово божье! Ответ прост: ниоткуда помощь прийти не может.

– Но как же этот юродивый? Ведь он остался жив!

– Его спасла какая-то старуха, которую к нему привели. Она оказалась знахаркой: знала средства от всех болей, лечила лихорадку, варила приворотные зелья. С собой носила сумку со склянками и пучки трав. И они с умирающим остались вдвоем в жалкой лачуге на краю села. Она не оставляла его до тех пор, пока он одним прекрасным днем не вышел из дому. Походив по траве, поглазев на солнце и радуясь тому, что остался жив, блаженный вернулся в дом… а он оказался пуст. Старуха исчезла, будто ее здесь никогда и не было. Но он о ней не забыл, бросился искать. И кто бы мог подумать, что однажды он пришел к королевскому дворцу. Увидев короля, когда тот возвращался с охоты, Полет бросился ему в ноги, умоляя вернуть его мать. Королю это показалось странным, он попросил этого человека рассказать, отчего тот обратился к нему с такой просьбой. Юродивый ответил, что играл в шахматы с дьяволом, и тот, проиграв, указал ему на дворец короля, откуда тянется нить. Генрих нашел забавным этого человека и предложил ему поехать с ним во дворец. В ответ безумец заплясал на месте, затряс головой и принялся отпускать всякие забавные шутки. Так Полет стал королевским шутом.

– Думаю, к нему все же временами возвращается рассудок, – заметил Ноэль, – однако с выбранного пути уже не свернуть, вот он и выступает в роли дурачка.

– Он добрый, а его считают глупцом. Доброта не в чести в наше время. Легче умного назвать дураком, чем признать, что он умнее тебя. Вообрази, он назвал себя водой в колодце. Умного она излечит, дурака убьет.

– Как вода может излечить?

– Он уверяет, что никто не придумал еще лучшего средства.

– А как она убьет дурака?

– Очень просто. Бывает, и яд лечит, если его не глотать.

– Все так, но какова при этом его роль?

– Этого и я не пойму. Этот человек полон загадок, попробуй разгадай. Он сказал, что у шута может быть только один хозяин, нельзя быть дурачком для многих. Собака, которая бросается на всех, исключая своего хозяина, всегда плохо кончает. Потом добавил, что убежит из дворца, когда у Генриха появится фаворитка и сын с любовницей.

– Ну, это случится не так скоро, ведь сына у короля пока нет. Так что пусть не торопится. Однако к чему он сказал об этом, что за всем этим кроется?

– Об этом и я спросила, а он только рассмеялся в ответ и убежал. Потом остановился в дверях и крикнул напоследок: «Ответ второму франконцу даст шут второго саксонца».

– Ничего не понимаю; второй саксонец… Постой, да ведь это Оттон Первый, император! А второй франконец – Генрих Черный. Что между ними общего?

– Только то, вероятно, что оба вторые, каждый в своей династии.

– При чем же здесь шут?

– Тот же вопрос я задала королеве. Вот что она мне рассказала. Император Оттон имел сына. Его любовница повздорила с фавориткой отца и стала вынашивать планы мщения. Она вздумала ни много ни мало свалить наперсницу. Для этой цели они с сыном избрали шута; тот должен был очернить фаворитку в глазах Оттона, высмеять ее публично. Никто не стал бы ему мстить за это: с дурачка какой спрос? Однако шут не пожелал играть эту роль. Тогда сын императора пригрозил ему, что прикажет заточить в подземелье его мать якобы за то, что та оскорбила Светлейшего. Шуту ничего не оставалось, как подчиниться. Но после первой же его выходки фаворитка приказала своим слугам удавить шута. Вот Полет и намекнул: не случилось бы при втором франконце того, что случилось при втором саксонце.

– Да, но у того шута была мать. А у этого? Ведь она погибла.

– Он называет матерью ту, что излечила его от ожогов, буквально вытащив из могилы. Теперь, представь, он сказал, что нас с тобой ему послало само небо.

– Нас с тобой? Что за нелепая фантазия у этого малого! Почему он так решил?

– Он заявил, что мы поможем найти его мать.

– Черт знает что творится в голове у этого шута, – усмехнулся Ноэль. – Не удивлюсь, если он скажет, что вскоре ему предстоит рассмеяться, а потом плюнуть в лицо наместнику апостола Петра. Нынешний, кстати, этого достоин, как и его предшественники.

– Осуждаешь пап? И напрасно. А я приветствую. Зачем корчить из себя лицемера? Коли тебе дали власть, почему бы не воспользоваться этим и не пожить в свое удовольствие? Конечно, грабеж народа и прочие жестокости с их стороны не говорят в пользу их высоких моральных качеств, но во всем остальном они откровенно насмехались над Церковью и всем, что с этим связано. Именно этим мне и симпатичны эти пьяницы и развратники. Епископ, понятно, осуждает и ненавидит всех пап.

– Согласен, ведь то, что он рассказал, не может вызвать ничего, кроме презрения и справедливого возмущения образом жизни наместников Христа.

– Клюнийская реформа не выходит у него из головы. Сдается мне, он мечтает извлечь из этого для себя немалые выгоды, борясь за чистоту в церковных рядах, за порядок в Церкви и ее главенство.

– Не нам с тобой судить об этом, Агнес. Кто знает, чем закончится римский поход короля Генриха?

Так, беседуя, они дошли до трактира, у дверей которого, скрестив руки на груди, со скучающим видом стоял человек в переднике, как оказалось впоследствии, хозяин. Сюда редко захаживали по той простой причине, что эта часть города не посещалась ни путешественниками, ни лицами дворянского происхождения, жившими во дворце. Трактир находился в южном квартале, и заходили сюда пропустить кружку эля лишь местные рыбаки и ремесленники, с которых не особо разживешься.

И вдруг – два рыцаря и с ними оруженосец! Не похоже, чтобы они странствовали: лошадей у них нет, из оружия – только меч да кинжал за поясом. Значит, где-то остановились, а сюда зашли… чем черт не шутит, не в поисках ли хорошего ужина?

Подумав так, хозяин с самой приветливой улыбкой поспешил навстречу двум, несомненно, состоятельным рыцарям. Те не стали себя долго упрашивать: пустые желудки давно уже заявляли о себе, а до дворца было не так уж и близко.

Трактирщик засуетился и мигом сервировал стол. Арни помогал ему в виду отсутствия служанки, которую хозяину просто не на что было содержать. Так он сам выразился, хотя по его внешнему виду, убранству заведения, выбору вин и закусок никто не решился бы утверждать, что он беден.

Глядя на стол с едой, хозяин с удовольствием потирал руки: неплохую сумму пообещали ему рыцари за ужин. Если они к тому же надумают снять комнату… О, тут уж он не упустит возможности добавить весомый вклад к своим капиталам. Почаще бы заходили к нему такие постояльцы. Ну, а таким вот, как эта нищенка, здесь уж совсем делать нечего; принесла же ее нелегкая; и чего ей тут надо?

Последнее рассуждение трактирщика относилось, понятно, не к двум рыцарям, а к кому-то иному. Этим «иным» оказалась женщина – убого одетая, невзрачная и, судя по кислой физиономии хозяина, с одной жалкой монеткой в кармане. Она вошла, бросила цепкий взгляд на двух рыцарей за столом и медленной походкой направилась к другому столу. На ней был длинный балахон темно-серого цвета с длинными рукавами, голову прикрывал капюшон, закрывающий почти весь лоб. Длинные седые волосы падали ей на глаза, выбившаяся слева прядь скрывала почти половину лица.

Она тяжело опустилась на скамью и некоторое время не подавала признаков жизни, потом медленно повернула голову и стала украдкой наблюдать за первыми тремя посетителями.

Трактирщик нехотя подошел к ней, спросил, чего она желает. Нищенка подняла на него тяжелый взгляд и попросила кружку воды.

– Кружку воды? – вскричал хозяин. – Стоило тебе приходить сюда ради этого! Ступай к реке, там и напьешься.

Женщина покосилась на соседний стол. Те, что сидели за ним, привлеченные шумом, смотрели на них. Она отвернулась и торопливо проговорила:

– Тогда еще вина… немного… совсем немного.

– Сколько же? – хмыкнул трактирщик. – Чтобы хватило только смазать твои губы?

Женщина кивнула и положила на стол золотую монету. Хозяин вытаращил глаза, схватил деньги и, низко поклонившись, проворно отправился на кухню.

Брат и сестра переглянулись.

– Вот так заказ, – пробормотал Ноэль. – Судя по тому, как поспешно этот Ганимед схватил монету, эта женщина могла бы недурно пообедать.

– Не кажется ли она тебе странной? – спросила Агнес. – В самом деле, разве в трактир заходят для того, чтобы выпить воды, которая к тому же совсем рядом, чистая, течет с гор. Вокруг этой незнакомки, похоже, витает какая-то тайна. Что, если нам заговорить с нею?

– Арни, ступай, попроси эту женщину пересесть к нам за стол, – шепнул Ноэль оруженосцу. – И не уходи до тех пор, пока она не даст согласия.

Саксонец подсел к нищенке, сказал ей несколько слов. Она помотала головой. Он повторил просьбу, но с тем же успехом. Помня наставления хозяина, Арни не отступал. Наконец, женщина нерешительно поднялась с места. Не сводя глаз с сына графа Эда, она несмело подошла к другому столу и уселась с краю. А взгляд в том же направлении – на рыцаря, сидящего по другую сторону этого стола. Казалось, незнакомка порывалась что-то сказать ему, но не решалась; быть может, хотела спросить о чем-то или попросить, но неведомая сила мешала ей, держа уста на замке. Арни, потоптавшись на месте, не нашел ничего лучшего, как сесть рядом с ней, по правую руку от Агнес.

В это время вернулся трактирщик. Удивился, увидев необычную посетительницу за другим столом, но, не задавая лишних вопросов, поставил перед ней воду с вином и ушел.

Незнакомка сидела, опустив голову и еще ниже надвинув капюшон на лоб. Увидев кружку, она стала пить мелкими глотками, по-прежнему пристально глядя на рыцаря сквозь полуопущенные ресницы.

– Кто ты, женщина? – спросил Ноэль. – Похоже, ты не из этих мест, иначе трактирщик знал бы тебя. Где ты живешь?

– Не в Германии, – ответила нищенка, не опуская кружку, за которой прятала свое лицо.

– Как же ты оказалась здесь?

– По воле провидения.

– Оно играет с тобой злую шутку, отбирая приличное платье. Твое одеяние говорит о бедности, а монета на столе – о достатке. Одно противоречит другому. Не объяснишь ли это? Признаться, мы сгораем от любопытства.

– Чему ты удивляешься? – промолвила Агнес. – Твой дед Можер пришел в Лан в разодранной тунике, без штанов и босой. А ведь он был сыном герцога.

Женщина вздрогнула, рука ее потянулась к груди, словно она хотела унять сильно забившееся сердце. Она бросила быстрый взгляд на Агнес. Потом, пристально глядя на молодого графа, произнесла:

– Тот, кто пришел издалека, не может похвастать одеждами. Одиссей ушел из дома в одеянии царя, а вернулся в лохмотьях.

– Но ты швыряешь золотые монеты, значит, ты богата? – возразил Ноэль.

– Нет, рыцарь, я беднее его, – печально ответила незнакомка.

– Как же так, ведь он и гроша в кармане не имел, когда высадился на берег Итаки.

– Его ждала Пенелопа, отвергнувшая всех женихов. Иметь такую верную и любящую жену – не значит ли это быть богаче самого Креза? Золото веселит глаз и руку, а преданность и любовь радуют сердце, суля ему долгие дни. Не станет оно биться – к чему тогда глазу все золото мира?

Ноэль не нашелся, что ответить на это.

– Похоже, какая-то печаль тяготит твое сердце, женщина? – вступила в беседу Агнес. – Ты уже не молода, а желаешь быть богаче Одиссея, коли с сожалением делаешь сравнение. Что способно подарить тебе радость, которую называют счастьем? Ведь это его ты ищешь, бродя по дорогам Франции и Германии.

Незнакомка вздрогнула, снова потянулась за кружкой, которую перед этим поставила на стол.

– Кто тебе сказал, что я пришла из Франции? – спросила она.

– В замке герцога, где меня обучали военному искусству, нередко гостили франки. Иные говорили по-немецки. Я научилась подмечать разницу в речи германца и франка. Среди наших гостей были и северяне, из графства Вермандуа. Их язык и твой одинаковы.

Женщина не сразу ответила, похоже, размышляла. Наконец, согласно кивнув, коротко бросила:

– Ты угадала.

– Так что же ты ищешь на нашей земле?

– Не одна я ищу, – глухо молвила незнакомка, беспрестанно бросая пытливые взгляды на Ноэля.

– Кто же еще?

– Мало ли людей? Таких, например, как я.

– В этом ты права. Недавно в Туле мне довелось повстречаться с какой-то старухой. Подошла и стала выведывать наши имена. Уж не колдунья ли то была, Ноэль? Говорят, эти особы способны напускать порчу на человека, лишь поговорив с ним и узнав его имя…

Едва Агнес назвала брата по имени, кружка выпала у нищенки из рук и покатилась по столу. Бледная, без кровинки в лице, она не обратила на нее внимания, зато резко подалась вперед, точно хотела броситься через стол на рыцаря, сидящего напротив. Но взгляд ее тут же потух, и она приняла прежнее положение. Среди присутствующих лишь Арни заметил это и, с удивлением глядя на нищенку, молча поставил перед ней кружку.

– Постой-ка, – вдруг с подозрением поглядела на ее ладонь Агнес и тотчас перевела взгляд на лицо, – а не ты ли это случаем была, женщина? Голос твой мне будто знаком, да и родинка у мизинца такая же…

– Ошиблась ты, госпожа, – растерянно забегала глазами по сторонам незнакомка, убирая ладонь со стола. Голос ее задрожал: – У многих родинки на ладонях, да и голос у таких старух, как я, одинаковый.

– И все же… – Агнес продолжала сомневаться, – в таком же одеянии была и та, что в Туле, да и капюшон мешал видеть ее лицо…

– Видно, ты не встречала пилигримов, – ответила ей на это женщина, – они все в одинаковых одеждах, с капюшонами. Они и одели меня.

– Стало быть, – спросил Ноэль, – ты направляешься в святую землю поклониться Гробу Господню? Тогда ты перепутала направление, добрая женщина. Палестина в другой стороне.

Незнакомка долго молчала, казалось, не зная, что ответить. Наконец, снова устремив на Ноэля пронзительный взгляд, сказала, страдальчески улыбнувшись одними уголками губ:

– Может, я, как Саул, пришла в этот город к человеку Божьему, что укажет мне путь? Недолго ждать; выйдет ко мне Самуил, спустимся мы с высоты, и снизойдет на меня благодать Божья, ибо обрету вечную радость и покой. И скажет Бог тому, кто во тьме бродит: «Видишь ли, кого избрал я тебе? Подобной нет во всем народе».

Сказала так таинственная незнакомка и поднялась с места. Бросила последний взгляд на рыцаря, опустила голову, вышла из-за стола и исчезла в проеме двери.

За столом воцарилось молчание. Словно оракул возвестил приход того, кто давно ожидаем, но неизвестен и не виден пока никому. Объявил, но не обозначил срока. Возгласил, но не указал. И от этого, и оттого, что скрылся оракул внезапно, будто и не было его, а всего лишь привиделся он, наступившая тишина становилась жуткой. К тому же ни один из тех, кто сидел за столом, ни слова не понял из того, что сказала напоследок незнакомка.

Первым нарушил молчание Ноэль.

– Что ты поняла из ее слов, Агнес?

– По-видимому, как и ты – ничего, – пожала плечами сестра. – Саул, Самуил… Что-то из Библии.

– Да, там есть такой сюжет. Но что скажешь о ней самой? Не правда ли, весьма любопытная особа?

– Очень похожа на ту, из Туля. И все же это не она. Как могла старая женщина за столь короткое время оказаться здесь?

– Пожалуй, ты права. Однако незнакомка полна загадок. Что ей надо на землях империи? Из каких она мест родом, как ее зовут?

– Почему же ты не спросил ее об этом?

– Не успел. А что скажешь ты, Арни? Похоже, тебе она тоже показалась странной.

– Еще бы! Поглядев на меня, она посоветовала мне пить отвар из отрубей овса и листьев брусники; вообще побольше воды. Я, конечно, удивился, а она сказала, что у меня в почках песок или камни, об этом говорят мешки под глазами.

– И что же, она оказалась права? Ты и в самом деле страдаешь этим недугом?

– Откуда мне знать, сеньор? Только в боку у меня иногда покалывает, а ведь там, как она сказала, почки. И еще меня удивило, как она смотрела на вас – точно хотела съесть живьем. Весьма двусмысленный взгляд, сеньор; клянусь крестом Иисуса, здесь что-то не так.

– Пустяки, тебе показалось.

– Отчего же тогда она глаз не сводила с вашей милости?

– Может быть, она и по лицу Ноэля хотела обнаружить какую-то болезнь? – засмеялась Агнес. – Но, по-видимому, поняла, что нет смысла искать там, где и быть не может. Это тебе не приходило в голову?

Арни ничего не ответил на это, только тяжело вздохнул.

Вскоре они покинули трактир и отправились во дворец.

Глава 13. Ландыш и земляника

Во дворе между псарней и конюшней, прохаживаясь с молоденькой горничной вдоль кустов, Арни увидел любопытную сценку. Какой-то человечек в колпаке с бубенцами забавлялся тем, что бросал собаке мяч на резинке. Едва пес раскрывал пасть, собираясь поймать зубами этот мяч, как тот немедленно возвращался в руки хозяина. Лязгнув зубами, пес недоуменно провожал его взглядом, склонив набок голову, а человечек от души хохотал над его бесплодными попытками схватить мяч.

Заинтересовался Арни или ему тоже захотелось принять участие в забаве шута, только он оставил девушку, подошел ближе и принялся наблюдать за необычной игрой. Полет оглянулся и, увидев непрошеного зрителя, застыл на мгновение, забыв про мяч, болтающийся на резинке. Пес, улучив момент, подбежал, схватил мяч зубами и был таков. Резинка оборвалась и, поскольку была привязана к руке шута, другим концом больно ударила его по пальцам.

Полет взвыл, потрясая в воздухе ладонью. Потом уставился на незваного наблюдателя.

– Всё из-за тебя, – захныкал он, состроив обиженную рожицу. – Теперь Персей порвет мой мяч, где я возьму другой? Попрошу у братца Генриха, а он заругает меня.

И он, отвернувшись, уселся на траву, с огорчением глядя на резинку.

– Ты кто? – спросил Арни, заинтригованный этим человеком и подсаживаясь к нему. – А, верно, королевский шут?

– Нет, ты не угадал, племянничек, – ответил Полет, растягивая рот, что называется, до ушей. – Я рыба.

– Рыба?.. – вытаращился саксонец. – Вот так-так… А как тебя зовут?

– Глупый человек, разве у рыбы есть имя?

Озадаченный таким ответом, Арни, помедлив, вновь спросил:

– Ты служишь королю?

– У рыбы нет хозяев, даже король не властен над нею. Для тебя это новость?

– Но ее можно поймать, и тогда она в плену.

– Дай ей свободу, корми, заботься, и она станет служить. Свобода лучше службы, а служба лучше плена.

– Ты здраво мыслишь, иным позавидовать. Сколько тебе лет?

– Кто знает, сколько лет рыбе, пойманной в реке? А ведь она так же глупа, как и я, когда бросается на приманку и заглатывает ее вместе с крючком. Так попался и я однажды на глаза королю, когда был голоден.

– Выходит, ты и в самом деле похож на рыбу? Тогда почему она молчит, а твой рот, как мне кажется, никогда не закрывается?

– Она тоже не закрывает пасть, даже когда видит перед собой сеть. Поняв, в чем тут дело, она уходит молча, зная, что возражать бессмысленно. А я не ухожу и подаю голос только потому, что хочу предупредить другую рыбу, крупнее меня. Ведь ячейка рассчитана явно на нее.

– Стало быть, над кем-то нависла опасность, и ты здесь для того, чтобы уберечь от нее?

– Кто знает, не повелел ли дурачку Создатель сыграть другую роль взамен прежней?

– Значит, настал черед, напротив, кого-то заманить?

– Медведицу. Ангел, спустившийся с небес, поведал мне как-то, что бродит она неподалеку, разыскивая свое дитя. Говоря так, пальцем мне в грудь тыкал. Не к этой ли роли подводил бедного Полета?

– Это твое имя?

– Нет. Полет – дурачок; Полет – игрушка, которую, сломав, выбрасывают. Иные, подняв, пытаются починить. У Генриха доброе сердце, игрушка ожила в его руках.

– Кто это – Генрих?

– Еще один дурачок, который золотой короне предпочитает медную. Но вот налетел бык и поддал его под зад рогами. Получив удар, обернувшись и увидев у себя за спиной опущенную голову с красными глазами, медная корона подпрыгнула и помчалась к золотой, чтобы облачиться в ее шкуру. Сделав свое дело, бык уйдет, но вскоре вернется уже в другое стадо, где станет вожаком.

Арни смотрел на странного шута, хлопая глазами и явно не понимая ни слова. Но того, кажется, это вовсе не беспокоило. Стукнув собеседника по коленке, будто старого знакомого, он неожиданно воскликнул:

– А я тебя знаю! Ты – стена, на которой висит оружие рыцаря до тех пор, пока ему не придет охота снять его оттуда. Но, похоже, недолго простоять стене: рыцарей-то двое!

– У этой стены неплохая подпорка, клянусь туфлей папы! – подмигнул Арни. – Работы у меня удвоилось, это верно, но ем-то я, брат, тоже за двоих.

И он дружески хлопнул шута по плечу.

– К тому же, ты служишь женщине, и оттого не чувствуешь веса ее копья. Зато она сразу почувствует вес твоего, хотя оно совсем не из железа, – хитро улыбнулся шут.

Оба рассмеялись. Некий барьер отчужденности, всегда присутствующий между двумя незнакомыми людьми, вмиг исчез, как смытый волной.

– Странные люди в этом городе, – сказал саксонец, – не понять, что говорят. Ты, например, – поди разбери, чего наговорил? Про быка, медведицу, медную корону… Вот и та, что в трактире, тоже несла какую-то чушь, так что не только я, но и мои господа ничего не поняли. Одиссей, Саул… ждет Самуила, с которым спустится с высоты…

– Уж не ведунья ли? Они мастерицы говорить загадками.

– Нет, эта не пыталась гадать. Только всё прятала лицо под капюшон, да глаз не сводила с молодого графа.

– Ого! Похоже, вам попалась дуэнья, что ищет милого для своей козочки. Чем кончилось? Она предложила сеньору Ноэлю прогуляться вечерком к фонтану, где будет ждать его голубоглазая наяда?

– Ничуть не бывало; об этом даже речи не зашло. Зато я видел, как она смущалась и дрожали ее пальцы, так дрожали, что даже бокал выпал у нее из рук.

– Жаль, – горестно промолвил шут, – ведь в бокале было вино. А отчего же ее так трясло? Догадываюсь, юная самочка выпала из гнезда и отправилась в свой первый полет, да тут и повстречала самца, с которого, как ты говоришь, глаз не могла отвести. Видно, вино ударило ей в голову.

– Да нет же, вовсе она не молодуха, а в бокале, то бишь в ее кружке было не вино, а простая вода.

– Вода? В трактире? – искренне удивился Полет. – Ей мало той, что течет с гор?

– Ей принесли еще вина, но она к нему даже не притронулась, хотя и щедро расплатилась…

Саксонец продолжал еще что-то говорить, но шут его уже не слушал. Он вдруг поднялся с места и, отвернувшись, безмолвно уставился вдаль, туда, где темнела цепь гор, уходящая к Рейну, где нес свои воды вдоль границы с Францией бурный Маас.

– Ты что? – спросил Арни, удивляясь тому, как изменилось вдруг лицо шута, вмиг сбросившее маску беспечности. Теперь оно было серьезным, тревожный взгляд вопрошал, томимый желанным ответом.

– Говоришь, женщина эта пила только воду? – впился Полет взглядом в глаза оруженосца, неожиданно падая на колени рядом с ним.

– Вот именно, а пахло от нее, как ни странно, цветами…

– Цветами?.. – вскричал шут, вскакивая на ноги и отступая на шаг, потом другой. – Ты сказал, цветами?

Внезапно он обмяк, будто рыцарский щит свалился у него с плеч. Губы его тронула обычная улыбка, придав лицу выражение полного спокойствия.

– Что же в этом удивительного? – сказал он, пожимая плечами. – Или кто видел женщин, от которых несло навозной жижей?

– По правде говоря, это подошло бы ей больше, – усмехнулся саксонец.

– Отчего же? Она так дурна собой?

– Хуже. Она старуха! Видел бы ты ее тяжелый шаг.

– Старуха? – вновь с беспокойством переспросил Полет. – От которой пахло цветами? – Он живо присел на корточки и пытливо заглянул собеседнику в глаза, тряся его за плечи: – А какими?.. Скажи, Арни, какими именно? Ведь ты, надеюсь, разбираешься в этом, сможешь отличить сирень от розы?..

– Как же! Мне ли не разбираться в тех ароматах, которыми женщины умащивают свое тело, а главное, лицо и руки. Так вот, приятель, могу с уверенностью сказать: от нее пахло ландышем и земляникой.

Из горла шута вырвался сдавленный крик. Арни, недоумевая, глядел на него. С чего вдруг такая перемена? Только что улыбался, шутил, а теперь вдруг затих, упал, спрятав лицо в траву, и молчит, а руки царапают землю. Ба, да у него, кажется, плечи вздрагивают! Вот так-так!..

– Эй, эй, приятель, – он взял шута за руку, – подымайся, чего это ты?.. Господи, какой-то город сумасшедших!.. Может, тебе плохо? Хочешь, я позову кого-нибудь?

Приподнявшись, Полет помотал головой. Потом спросил с той же мольбой в голосе:

– А лет ей?.. Сколько, на твой взгляд, ей может быть лет?

– Этой женщине? Лет семьдесят или восемьдесят, никак не меньше.

Шут молчал, о чем-то размышляя. Казалось, его охватили какие-то далекие воспоминания, столь отрешенным был его взгляд, вновь устремленный вдаль.

Арни, видя, что тема эта вызвала у его собеседника такой живой интерес, счел нужным прибавить:

– А по виду не скажешь. Но я-то хорошо разбираюсь в женщинах. Как бы они ни молодились, морщины проступают из-под любой пудры. Я увидел их на шее, а вот на лице – так, самая малость, прямо удивительно. И руки не старые, будто ей не восемьдесят, а только сорок. А на мизинце у нее я увидел…

Шут бросился и закрыл ему рот ладонью:

– Не говори дальше, ты разрываешь мне сердце! Хочешь, я скажу тебе, что ты увидел? Родимое пятно! У самого основания пальца! Так?..

И он убрал руку.

– Верно, разрази меня гром! – воскликнул саксонец. – Откуда ты знаешь? Ведь тебя не было там.

– А не называла она своего имени? – продолжал Полет, пытливо глядя в глаза оруженосца. – Нет? Тогда скажи мне, где это произошло? И когда, давно ли? Скажи мне это скорее, Арни!

Саксонец, как мог, описал то место, где стоял трактир, и сказал, что прошло не так уж много времени.

Шут, не прощаясь, внезапно сорвался с места и побежал к воротам. И тотчас остановился, словно какая-то мысль заставила его сделать это.

– Так ты говоришь, она глаз не сводила с твоего хозяина? – спросил он, оборачиваясь. – А его имя она узнала? Да?! И что же?..

– Именно в этот момент кружка и выпала у нее из рук.

Полет отвернулся и побежал.

Он миновал улицу, пересек площадь с фонтаном, свернул на другую улицу и помчался мимо церкви. Прохожие, недоумевая, а иные смеясь, указывали один другому на невзрачного человечка, одетого в костюм шута, но он не обращал на них внимания, поглощенный своей мыслью, стремящийся к заветной, одному ему ведомой цели.

Едва кончилась ограда церкви, Полет увидел трактир, к которому вели два переулка. Подбежав, он схватился за ручку двери и уже хотел потянуть ее на себя, как вдруг застыл, точно в камень обратился. Некая неведомая сила – может, то был голос с небес – заставила его оглянуться и бросить взгляд на тропинку, ведущую через рощу к реке. Он вздрогнул. Там, в конце этой тропинки, прислонившись к дереву, похоже, даже обнимая его, стоял человек в невидимом пока одеянии. Голова человека была опущена, щекой он прижимался к стволу этого дерева и стоял недвижимо, точно прирос к нему.

Шут, не отрывая безумного взгляда от этого человека, сделал по тропинке шаг, другой, третий… Потом пошел быстрее, еще быстрее… Наконец, он побежал. Человек, услышав шаги за своей спиной, обернулся. Лицо его было мокрым от слез.

– Мамочка моя! – закричал шут, падая и обнимая ноги женщины.

– Полет!.. – нежно произнесла Вия, раскинув руки. И опустила их, обнимая рыдающего шута.

Глава 14. Сердце шута

– Говори! Говори же, как ты очутился здесь? Откуда ты взялся? – спрашивала Вия, сидя под деревом рядом с шутом.

Не сводя с нее глаз, полных обожания, граничащего с благоговением, Полет улыбнулся:

– Думаешь, дурачок не помнит, как пахнут лесной ландыш и земляника? А это?.. – он схватил ладонь Вии и приник губами к родимому пятну на мизинце.

– Какой же ты дурачок, если сумел отыскать меня? – ласкала она его взглядом. – Впрочем, этот колпак с бубенцами на твоей голове… Тебя подобрал король, сделав своим шутом?

– Я бы умер без него. Он мне как отец. Я пришел к нему, зная, что у него во дворце смогу найти ту, которую зову матерью. Дьявол допустил оплошность, позволив мне выиграть у него, но он не ошибся, указав мне путь. От дворца тянулась нить, что вывела меня к тебе.

– Какой дьявол? Какая нить? – не понимала Вия. – О чем ты, Полет?

– Надо мной посмеялись тогда, посчитав мою речь выдумкой, а я знал, что мой путь верен. Ты улыбнулась, мама Вия, значит, все еще считаешь меня дурачком?

– Нет, малыш, не считаю и никогда так не думала. Ты видел много горя; что удивительного, если временами от этого мутится рассудок?

– Слушай же тогда, лучшая из женщин, что я тебе скажу. Все бросили меня, отвернулись, оставив умирать, а ты спасла меня от смерти. Следы от тех ожогов остались на моем теле, напоминая о тебе и о моем долге. Шут помнит зло, но никогда при этом не забывает и добра. Я терпеливо ждал все эти годы, и вот мой час настал. Ты вернула мне жизнь, а я за это верну тебе твоего сына.

– Как! – В изумлении Вия прижала руки к груди. – Моего сына?! Моего мальчика, Ноэля?.. Святая Матерь Божья, я сойду с ума!.. Но как ты узнал?..

– Провидение открыло мне истину, облачившись в шкуру пса, который схватил мой мяч. Рыцарь долго упирался, не желая тянуть за собой хвост, но женщина всегда правит миром; так было и на этот раз. Твой сын, сам того не ведая, нашел свою мать.

– Это значит… о небеса! Полет, ты хочешь сказать, что это он отправил тебя ко мне?

– Нет, его оруженосец.

Вия взялась руками за голову:

– Боже, просвети мой разум, я ничего не могу понять. Выходит, оруженосец знает… но как это может быть? Ведь мы с ним не знакомы, откуда он догадался?

– Его заслуга лишь в том, что он рассказал мне о случае в трактире. Я понял, кто эта женщина, когда он упомянул о цветах и о твоем лице. Ты показалась ему старухой, когда он посмотрел на твою шею, но превратилась в фею, едва он увидел твое лицо, которое ты старалась скрыть. Одна из грай[27] с лицом Авроры – это ли не диво? Но мне известна тайна той, что плещется в родниковом ручье и умывается козьим молоком.

– Значит, ты все понял, Полет! Да ты умнее многих. Но он… Ноэль! Ведь он ничего не знает. Кто же тебе сказал, что он мой сын?

– Его сестра.

– Та женщина, что была с ним? Да, да, я знаю. Любопытно, от кого же это она?.. Но если так, Полет, как ты говоришь, значит, она обо всем догадалась, а поэтому не преминула рассказать брату? Почему же тогда я вижу не его, а лишь одного тебя? А может быть… скажи мне, Полет, мой сын не хочет видеть меня?..

– Стыдись, мамочка, таких слов. Он прошел уже половину Германии в поисках своей матери, он постоянно повторяет твое имя и грезит тобой, бессознательно протягивая к тебе руки, а ты смеешь говорить, что он не желает тебя знать…

Вия заплакала. Она почувствовала, как в это мгновение по ее сердцу будто провели зазубренным лезвием. Она мучилась, закрыв лицо руками и пытаясь понять, поймать ускользающую от нее нить.

– Почему же тогда он не с тобой? – с замирающим от волнения сердцем повторила она.

– Потому что он не узнал тебя.

– Как, ведь ты сказал, что сестра раскрыла ему глаза!

– Она в той же полосе тумана, что и ее брат.

– Полет! – вскричала Вия – Ты издеваешься надо мной! Хочешь разбить мое сердце, плетя сеть своих загадок? Да разве время сейчас для этого? И с кем ты шутишь, со своей подружкой? Отвечай мне сейчас же, кто тебе сказал, что Ноэль мой сын? Откуда ты об этом узнал?

Тогда Полет поведал, что вчера вечером, когда они сидели на скамейке в саду, он спросил у Агнес, отчего ее брат временами не весел и печален его взгляд? Это же интересовало и королеву. И тогда Агнес рассказала обо всем, описав те скудные приметы, по которым Ноэль мечтал найти свою мать. Она ни словом не упомянула при этом о родимом пятне на ладони, похоже, не знала, зато это хорошо известно было шуту. Часто, уже выздоравливая, он целовал руки своей спасительнице и знал, чтό она любила и как умела сохранить свежим пусть даже и не все тело, но хотя бы лицо. И лишь только оруженосец упомянул о странной незнакомке и о том, как она себя вела, как Полет тотчас обо всем догадался.

– Вот оно что, – протянула Вия, смущенно улыбаясь при воспоминании о недавней встрече в трактире. – Теперь я поняла: вместо Порсенна копье Сцеолы поразило его слугу[28]. Да и как иначе, ведь оруженосец сидел рядом со мной, а его господин с сестрой намного дальше.

– Одного не может понять бедный дурачок, которого ты когда-то заставила обогнуть Елисейские поля[29]: почему ты не открылась своему сыну, если твердо уверилась, что это он?

– Я не ошиблась, – не отвечая на вопрос, глухим голосом произнесла Вия.

– Сбылось собственное предсказание вещуньи?

– Нет. Я услышала имя того, кого любила. Он был моим первым мужчиной. Это нормандский граф, сын герцога Ричарда.

– Загадка усложняется. Что общего между этими людьми?

– Этот граф – дед моего сына. И они очень похожи, Полет. Одного я не знаю: что стало с отцом Ноэля, жив ли он еще?

– Но этот отец, – почесал затылок шут, силясь понять, – ведь он сын того нормандца, которого ты любила, верно? Если так, то Ноэль – твой внук, мама Вия, а вовсе не сын.

– Нет, Полет, – ласково улыбнулась ему Вия, – его отца родила другая женщина.

– Кто она, ты ее знаешь?

– Бургундская принцесса, герцогиня Швабская, дочь короля Конрада.

– Ого, вот так птица: высоко парила, не достать стрелой. Но этот нормандец достал.

– Теперь ты понимаешь, Полет, какая пропасть разделяет меня и моего сына? Нет мук горше для сердца матери, которая не может поцеловать своего ребенка и прижать к груди. Не сыщется пытки страшнее той, что испытываю я, когда гляжу на моего мальчика, не смея раскрыть рта. Но что бы ни сделала я, на что бы ни пошла ради того, чтобы он взял меня за руку, посмотрел ласково в мои глаза и произнес одно только слово, которое для меня дороже жизни, дороже всех сокровищ мира: «Мама!..»

Полет плакал, размазывая рукавом куртки слезы по лицу. Рядом с ним падали на траву горячие слезы Вии. Багровое солнце, застыв на краю тучи, словно задумалось о чем-то, печально глядя на этих двух людей. И, будто испуганные внезапно наступившей тишиной, умолкли птицы на ветвях, склонив головы и искоса поглядывая на двух человек внизу, под деревом, – мужчину и женщину.

Успокоившись, Полет решительно тряхнул головой и взял Вию за руку:

– Знаешь, где он сейчас?

– Во дворце, где же еще, – вздохнув, ответила она. – Его стены – преграда, которую мне никогда не одолеть.

– Вздор! Идем со мной, я проведу тебя к нему.

– Нет! – вскричала Вия, вырывая руку. И уже тише: – Нет, Полет, я не могу, не смею…

– Что за глупости! Ты не веришь Полету? Считаешь, дурачку взбрела в голову очередная, смеху подобная, блажь? Здесь не дворец и ты не король; шуту ни к чему кривляться перед той, что вернула ему жизнь. Королю Полет может лгать, матери – никогда; с королем он паяц, с матерью – ее сын, готовый умереть за нее. Скажи, что согласна, и ты доставишь радость шуту; отринь его просьбу, и ты увидишь его мертвым у своих ног.

– Перестань, Полет, только что ты был в здравом уме, и вот начинаешь говорить глупости.

– Скажи же, согласна ли ты? Да или нет?

Вия покачала головой:

– Поверь, прошу тебя, мне нельзя, я не могу…

– Ах, так! – Голос шута вдруг странно изменился, приобрел оттенок некой обреченности, переходящей в решимость. – Ты подарила мне жизнь, но зачем мне она, если взамен ты не хочешь принять от меня даже такой ничтожной услуги!

И Полет, вытащив из-за пояса маленький игрушечный нож, направил его лезвие себе в шею. Вия не успела опомниться, как из-под пальцев шута показалась кровь.

– Полет! – вскрикнула она, хватая его за руку. – Что ты надумал! Ведь ты чуть не убил себя!

– Лучше смерть, чем позор, – печально молвил шут, роняя голову. – Ведь я не могу вернуть свой долг, зачем же мне жить после этого?

– Глупый, – пожурила его Вия, и произнесла шепотом, еле слышно: – Но кто скажет, видел ли когда-нибудь глупость сродни благородству и самопожертвованию?

– Вот и ты, мать моя во Христе, считаешь меня дураком, – уныло молвил шут, безропотно отдавая нож. – И только двое увидели во мне человека, а не игрушку, говорили со мной как с умным, но не как с идиотом. Я дал себе слово сделать им что-нибудь приятное, хотя бы одному из них, тому, который и глазом не моргнул, держа у себя на ладони толстуху Липерту… Но у меня ничего не выходит. Я попал в положение путника, осел которого заупрямился и никак не хочет идти вперед, хотя за ним по пятам бежит огонь.

Вия с состраданием глядела на него.

– Пойми, Полет, как я могу показаться во дворце в таком одеянии? Ведь я нищенка, на мне рубище!

– А на мне дурацкий кафтан и колпак – не лучшая замена.

– Но ты королевский шут.

– А ты – моя новая подружка, велика ли разница?

– Ты живешь во дворце и в любое время можешь выйти из него и войти обратно.

– Теперь это сумеешь сделать и ты.

– Но меня не пустят, Полет! Стража рассмеется мне в лицо и не откроет ворота.

– Еще никто не осмелился поступить так с королевским шутом! Всем известно, как братец Генрих любит меня. Он добр и справедлив, но бывает не в меру зол. Попасться ему под горячую руку – все равно, что броситься с башни вниз головой. Эта горячая рука покарает того, кто посмеет обидеть его любимца; тому стоит лишь указать на обидчика.

– Но ты будешь не один! Тебя они пропустят, а я? Ведь меня не знает никто.

– Мамочка моя, не заставляй Полета думать, что ты глупее его. Я ведь уже сказал: ты идешь со мной, и это непреложно. Кто вздумает возразить? Кто хочет получить плетей или умирать от голода в холодной яме, которую называют «ямой смерти»?

– Всё так, Полет, мальчик мой, всё так, – никак не могла решиться Вия, держа замком ладони на груди, – только как же… Господи, просвети мой разум, надоумь меня… как же мы встретимся?.. Что я скажу, да и как сказать?.. А где? Ты приведешь меня в зал, а там придворные, там король… Они будут смеяться уже над обоими – тобой и мной! А мой сын… ведь ему будет стыдно! Бог мой, как ему будет стыдно за меня, Полет! И выйдет так, что ты, желая сделать добро, невольно доставишь Ноэлю зло, которое явится в моем лице… И разобьешь мое сердце.

– Вот еще выдумала, в зал! – хмыкнул Полет. – Была охота устраивать смотрины. Я найду подходящую комнатку, оставлю тебя и приведу туда своего братца.

– Братца? Какого братца? – не поняла Вия.

– Короля, черт побери!

– Святые небеса! Ты его так называешь?

– И это еще из милости. Иногда я зову его дурачком.

– Господь всевидящий! – уронила руки Вия. – Полет, в своем ли ты уме! Ты зовешь короля дурачком? Да ведь он отрубит тебе голову!

– Черта с два! Он не обижается, только улыбается в ответ. Ну, может еще дать хорошего шлепка под зад. Однако рука у него тяжелая, бывает, бедный Полет летит кубарем по полу до самых дверей. Так вот, я приведу к тебе короля.

– Но зачем?

– Все новости первым узнает Генрих. Кто нарушит это правило, попадает в опалу. Ты же не хочешь, чтобы король рассердился на Полета?

– Конечно, нет, как мог ты так подумать!

– Вот и хорошо, значит, ты согласна. Потом я выведу одного брата и вместо него приведу другого.

– Брата короля? Это еще зачем? Полет, ты собрался выставить меня на посмешище? Зачем понадобилось знакомить со мной принца?

– А, значит, ты еще не знаешь? Что ж, тогда я раскрою тебе еще один секрет. Правда, я собирался сделать это позднее. Тот, которого ты называешь принцем, – твой сын. Он брат короля.

– Ноэль – брат Генриха Черного, короля Германии?! – в ужасе воскликнула Вия, округлив глаза. – О Дева Мария, что я слышу! Полет, ты дьявол! Откуда ты взялся? Ты вознамерился убить свою бедную мамочку, прежде чем она прижмет сына к своей груди. Нет, положительно, ты посланец преисподней. Только оттуда могут явиться черти с такими вестями.

– Странный вы народ, женщины, – захихикал шут. – Когда вам преподносишь подарок, вы утверждаете, что он от дьявола; когда оглашаешь дурную весть, вы уверяете, что это воля небес. Вот и ты готова поверить, что я послан к тебе сатаной с дурными намерениями. Твой сын – брат короля, что может быть отраднее для матери? Что нашла ты здесь худого для себя, а тем более, для него?

– Нет, конечно же, это совсем неплохо, Полет, прости меня, – все еще не могла поверить в это Вия. – Ты, разумеется, прав, да и кому же об этом знать, как не тебе. Только ответь мне, как это возможно? Разве король Генрих сын графа Эда?

– Этого дурачок не знает, да и не желает знать. Он сказал то, что известно всему двору, а вскоре об этом будет знать не только Германия, но и Франция.

– Почему Франция?

– До Генриха Французского тотчас дойдет весть, что у императора появился брат.

– Полет, ты совсем хочешь заморочить мне голову. Ведь Генрих всего лишь король!

– Он готовится к походу в Рим.

– Зачем?

– За короной, черт меня подери! Он хочет дать хорошего пинка своре пап и вместо них возложить тиару на голову одного, которого сам усадит на трон.

– Откуда тебе известно? Кто посвящает тебя в такие тайны?

– Сам король. Полет всегда и везде с ним, даже на приеме послов. И у Полета есть уши и мозги. Пусть их мало, но они на что-то годятся, верно ведь? Что может быть отраднее для шута, чем мысль о том, что его больной ум может принести кому-то пользу?

Вия бросилась к нему и обняла, чуть не плача:

– Полет, мальчик мой дорогой, у тебя самый лучший ум на свете! Подумать только, какую радость готов ты доставить мне и моему сыну, которого я так долго искала! Какое торжество испытают наши сердца, ведь это будет счастье! Спадет колдовство, из Ниобеи[30] я превращусь в Евфрозину[31], а вместо вещуньи меня станут называть Алкменой[32].

– А твоего сына?

– О, я уверена, его называют Геркулесом! Да минет его плащ Деяниры[33], ибо он обретет родную мать!

– Слава богу, наконец-то я тебя уговорил! – ликующе возвестил шут, поднимаясь с земли. – Надеюсь, у тебя больше нет вопросов? Ты не задавала столько, вероятно, за всю жизнь.

– Да ведь такое случается только один раз, Полет! Согласись, тут можно потерять рассудок.

– Его теряют от горя, – мрачно молвил шут. – Счастье не наносит таких ударов.

– Я рада, что Господь посчитал преждевременным забирать твою душу себе, – ласково улыбнулась Вия. – Он знал, что настанет день, когда ты вернешь меня к жизни.

– Ты сама себе помогла. Как тебе удалось победить смерть? Ведь я умирал.

– Со мной были верные помощники: мед, творог, куриные яйца и еще одно растение, прозванное людьми «пальцами сатаны». Его листья мясистые и горькие, но их соком можно лечить всё или почти всё. Кроме того, у меня под платьем пояс, в нем измельченные сухие травы и корни. Они гонят прочь любую болезнь, надо только распознать ее и сделать тот или иной настой. Ошибка подчас приводит к гибели.

– Откуда же ты знаешь? Кто тебя учил?

– Моя мать. А потом жизнь. Сколько мне на вид, как думаешь?

– Около сорока, – сразу же ответил шут.

Вия снисходительно улыбнулась:

– На самом деле я в два раза старше.

– Ого! – присвистнул Полет. – Есть чему позавидовать. Это всё травы?

– И вода. Лучший лекарь и проводник в долголетие. Знай об этом люди, удалось бы сохранить много жизней. Например, король Конрад, отец Генриха. Ему не было и пятидесяти, когда Бог призвал его к себе.

– Отчего он умер?

– Подагра. Болезнь королей. Краснеют, пухнут и болят суставы, чаще – у основания большого пальца стопы. Это от кислоты, она может образовывать камни; те закупоривают каналы для удаления жидкости из организма, тогда – смерть. Я видела эти камни и эти каналы. Ему нельзя было пить вино и есть мясо; такие люди должны больше двигаться, есть творог, овощи, орехи и пить воду. Простую воду. Он кричал по ночам, не мог ходить. Никто не знал, что к суставам нужно прикладывать сырую рыбу и кусочки сала, а потом ложиться в постель, соблюдая полный покой. Вместо этого врачи пускали ему кровь…

– Откуда ты знаешь, мамочка? Кто научил тебя этому?

– Одно время я жила с палачом. Он разбирался в болезнях, лечил любую. Знал, что у человека внутри. Приносил трупы домой, вскрывал их и изучал. Понимаешь теперь? Бедный мой Полет, ты даже раскрыл рот. Но уже не удивляешься, надеюсь, что мне удалось поставить тебя на ноги?

Шут бросился к Вие и покрыл ее руки поцелуями.

– Счастлив сын, имеющий такую мать, – растроганно проговорил он.

– Однако он до сих пор в неведении. Подари же ему это счастье, Полет. Веди меня!

– Идем, покровительница шутов и лучшая из женщин!

И они отправились во дворец.

Глава 15. Мать и сын

– Ба, да это Полет! – воскликнул один из стражников у ворот. – Во дворце с ног сбились, разыскивая королевского шута, а он изволит себе гулять. А это кто? – кивнул он на Вию. – Куда ты, женщина?

– Она со мной, или ты ослеп? – бросил через плечо шут.

Их пропустили. Потом вслед послышались смешки.

– Гляди-ка, – подал голос другой стражник, – шут не терял времени зря, нашел себе новую подружку.

– Кажется, она слишком стара для него, еле передвигает ноги, – отозвался первый.

– Стара? Ничуть! Ей сорок, не больше того. Эй, Полет, поделишься добычей, когда тебе надоест? – крикнул стражник.

Шут остановился, обернулся:

– Мерзавец, как твое имя? Скажи мне его!

– Боишься ошибиться, вручив товар не по адресу?

– Нет. Король Генрих пожелает узнать, чью голову следует насадить на кол.

В ответ – застывшие в безмолвии фигуры. От ворот словно потянуло могильным холодом.

– Тебя боятся, – сказала Вия, когда они отправились дальше.

Ответ ее ошеломил:

– Покуда жив король. С его смертью падет и шут. Когда хозяин умирает, его игрушку в лучшем случае выбрасывают, в худшем – ломают.

Шут отвел Вию в молельню, пояснив, что сейчас там никого нет и не будет долго, а сам пошел за королем. Он встретил его в оружейной: Генрих как раз собирался наблюдать тренировочный бой двух групп рыцарей.

– Полет! – воскликнул он, хватая шута за шиворот. – Где ты был, сын сатаны? Почему я должен искать тебя? Обшарили весь дворец – шут как в воду канул! И вот ты здесь! Я решил тебя высечь и тотчас исполню это; впредь будешь ставить в известность короля о каждом своем шаге.

– Братец, видит бог, мне не по душе этот мидасов суд[34], – заверещал шут, пытаясь высвободиться. – Может, прежде позволишь дурачку сказать хоть слово в свое оправдание?

– Как, ты собираешься оспаривать мое решение? – нарочито грозно продолжал король, отпуская Полета.

– Генрих, не будь дураком, во дворце должен быть только один шут.

– Что ты хочешь этим сказать, бездельник?

– Если ты сделаешь, что задумал, то вместо одного дурачка станет двое.

– Выходит, по-твоему, я допущу несправедливость? Признайся, негодяй, ты опять выдумал какую-то каверзу?

– Каверза – стезя хитрецов, а бедный Полет всего лишь глупец. Но и глупец однажды может принести пользу.

– Кому же, своему королю?

– Или его брату.

– А, ты уже готов веселить своими дурацкими шутками не только меня, но и Ноэля?

– На сей раз это будет не шутка, Генрих, ибо весть моя вызовет не только улыбку, но и радость…

– Радость? Ого, что-то новое. Обычно от твоих шуток краснеют и хмурят лбы.

– Почему ты всегда меня перебиваешь, Генрих? Это неучтиво. Я принес хорошее известие для твоего брата, а ты мне и рта не даешь раскрыть. Мало того, собрался выпороть. Ты ведешь себя как Нарцисс[35] и рискуешь уподобиться Калигуле[36].

– Нет, Полет, но знай, единственной радостью для моего брата явится его встреча с матерью, которую он безуспешно пытается найти.

Полет сосредоточенно стал ковырять пальцем в носу.

– Генрих, что ты скажешь человеку, который найдет эту женщину и приведет ее во дворец? На твоем месте я от души похвалил бы его и сделал ему хороший подарок.

– Я подарил бы этому человеку лучшего коня из своей конюшни. Ты ведь знаешь, какие у меня прекрасные венгерские жеребцы!

– Черт возьми, зачем мне конь? – пробормотал шут, почесывая затылок. Потом бросил на короля хитрый взгляд: – Братец, а не поменяешь ли коня на пару больших золотых монет?

– Разумеется, но зачем?

– Мы с Липертой и Вией заказали бы роскошный ужин в одном знакомом мне кабачке.

– Кто такая Вия? О ком ты?

– Она мать того рыцаря, о котором мы с тобой ведем беседу.

– Как, Полет, – встряхнул король шута за плечи, – ты знаешь, где его мать? Ты нашел ее? Да отвечай же мне, приспешник Люцифера, отчего ты молчишь?

– Ты так тряс меня, куманек, что я чуть не потерял свой язык. Где же мне было отвечать, если я держал его зубами, чтобы он не улетел?

– Где эта женщина, Полет, ты догадался ее привести? Ну, говори же, где она?

– В молельне, мой Генрих. Она ждет тебя. А потом ты сам приведешь к ней ее сына.

– Черт побери! – воскликнул король. – А ты не врешь мне? Что если это одна из твоих глупых выходок? Но знай, вследствие этого твоя спина понесет справедливое наказание.

– Полет, конечно, дурачок, это всем известно, – ответил на это шут, – но даже он понимает, какими вещами не следует шутить. Ступай, Генрих, не томи больше мать нашего рыцаря. И не обессудь: она отнюдь не в праздничных одеждах.

С улыбкой кивнув в ответ и дружески хлопнув шута по плечу, Генрих быстрым шагом направился в молельню. А Полет, почесывая лоб и глядя ему вслед, с сожалением произнес:

– Ты и вправду без ума, фигляр: попросил две золотые монеты. Эх, надо было замахнуться на целую горсть. Клянусь своими бубенцами, братец не посмел бы отказать своему шуту.

К нему подошли двое, вооруженные мечами, в кольчатой броне с продолговатыми пластинами, в заостренных шлемах с затыльниками и наносниками, металлических перчатках и чулках.

– Что происходит, Полет? – спросил Ноэль. – Куда отправился король? Он мечтал выступить судьей на турнире.

– Его задерживают дела, но он скоро вернется за тобой, рыцарь, – поклонился шут, сдернув с головы колпак.

– За мной? Зачем я понадобился государю?

– Ты скоро узнаешь, брат, а пока разрешаю тебе снять с себя доспехи. В них тебе не будет нужды в ближайшее время. Ты, сестра, можешь последовать его примеру. Вряд ли твой брат не захочет разделить свою радость с тобой.

Оба рыцаря переглянулись.

Агнес присела на корточки, сдвинула брови:

– Полет, какого черта ты тут наплел? Турнир сейчас начнется. Какая радость ожидает Ноэля, если он снимет доспехи?

– Его ожидает другой турнир, где не надо махать мечом. Ему понадобятся лишь уши, глаза и крепкое сердце.

– Сердце? И, похоже, его копье? – еще больше нахмурилась Агнес. – Так, так. Догадываюсь, речь идет о женщине, верно? И ты, греховодник, взял на себя роль посланца, которые принес моему брату весточку от фрейлейн Гертруды? Признайся, так? Это она тебя послала?

И Агнес, схватив шута за шиворот, легонько приподняла его от пола.

– Да нет же, нет, госпожа! Отпусти меня, или я задохнусь! – взмолился шут. – И что сегодня за день такой: всем охота схватить меня за ворот! Первым был Генрих, теперь вот ты собралась вытряхнуть меня из моего кафтана.

– Тогда говори, что ты задумал, – смилостивилась дочь аббатисы, отпуская шута. – И посмей только сказать, что здесь не замешана женщина.

– Я и не собираюсь тебе возражать, потому что это правда…

– Ага, я же говорила! Отвечай, где она назначила встречу моему брату? Сейчас же пойду и сверну шею этой долговязой сороке!

– Помилуй, девочка, сорока здесь совершенно ни при чем, пожалей ее, ведь она так молода. И потом, где ты видела долговязых сорок? А, ты имеешь в виду ее длинный хвост? Тогда понятно. Но нам нет до нее никакого дела. Речь идет о старой, совсем старой птице. Ее уже не волнует весна, ибо в жилах ее не бурлит кровь; она не заглядывается на молодых самцов, потому что их зов не вызывает в ней ответного чувства. Ей остается одно – искать покоя, вспоминая о давно ушедших временах своей молодости.

– Боже, да это настоящая развалина! – рассмеялась Агнес. – И ты хочешь повести Ноэля к ней? Но что надо ей от моего брата?

– Об этом ему скажет братец Генрих, – снова низко склонил голову шут, на этот раз перед королем.

– Сними свои доспехи, Ноэль, – сказал Генрих, подходя и загадочно улыбаясь, – я поведу тебя туда, где они тебе не понадобятся.

Ноэль, не рассуждая, выполнил приказ, и они направились в ту половину дворца, где находилась молельня.

Шут, приплясывая, побежал за ними.

Агнес молча, со злостью глядела им вслед, до боли в пальцах сжимая рукоять меча. Когда они скрылись, она в ярости взмахнула клинком; стоявший вблизи стул разлетелся на куски.

Вия с трепетом глядела на дверь. Она уже вознесла подобающие случаю молитвы, поговорила со святыми, простерлась ниц у изваяния Христа, принимающего муки, и возблагодарила Пречистую Деву за то, что она помогла ей найти сына. Она часто молилась ей, прося помочь, она возлагала на Богоматерь свои надежды, уповая на то, что Царица Небесная не может не внять ее мольбам, которые слышит от матери, такой же, как и она сама. И та услышала, простерла свою всевластную длань, позволив ей найти сына. Она испытала страдание, ее сердце подверглось жесточайшей боли, когда она увидела своего сына на кресте. Теперь она молвила: «Надейся, сестра, вверь себя Богу, ибо сказал Он: «Тем, кто любит Меня и соблюдает мои заповеди, Я творю милость».

И Вия дождалась. Настал час. Сейчас он узнает, она расскажет ему все…

У нее дрожали пальцы; чувствуя это, она сложила ладони на груди. У нее подкашивались ноги; она прислонилась к стене, чтобы не упасть. А глаза устремлены на дверь, не видят больше ничего, и мысль бьется в мозгу, рисуя встречу, вызывая в памяти лики святых, которые устремлены на нее и дают силу верить…

Но вот двери раскрылись. Вошел король и следом… ее сын, ее Ноэль! Любопытная физиономия шута выглянула из-за его спины. Рыцарь вошел, расправил плечи, огляделся кругом и остановил взгляд на женщине, неподвижно застывшей у стены и не сводящей с него влажных, блестевших глаз.

Ноэль молчал, бесстрастно глядя на эту женщину, не понимая, как и почему она оказалась здесь. Ведь это та самая, что сидела с ними за одним столом, ошибиться невозможно. Но теперь капюшон откинут на спину, и лицо ее открыто. Отчего же вдруг сердце екнуло у него в груди? Что в этом лице почудилось ему давно знакомым, отчего его черты показались ему ласковыми, нежными, быть может, даже родными?.. И почему она молчит, а приглядеться – так словно стремится заключить его в объятья!

Он оглянулся. Что скажет король?

Генрих был немногословен. Подойдя, он положил брату руку на плечо и сказал:

– Брат мой, ты отправился в далекое путешествие, желая найти свою мать. Надежда не окрыляла тебя, ведь, по словам отца, ей уже много лет и вряд ли она жива. Но Господь даровал твоей матери долгую жизнь, ибо знал, что ей нельзя умереть, не увидев своего сына. И он соединил вас, надеясь, что вы так же усердно будете возносить молитвы Пресвятой Деве и во имя Святой Троицы, как делали это прежде. Ноэль! Эта женщина, на которую ты устремил взгляд и чьи глаза полны слез – твоя родная мать Вия.

Ноэль рывком шагнул вперед. Потом сделал другой шаг, третий – и вот он рядом, всего локоть[37] между ними, лишь протяни руку и коснешься той, которой грезил, которую искал…

А Вия смотрела и уже плохо видела сына сквозь слезы. Они мешали ей, она торопливо смахивала их ладонью, но они снова заволакивали глаза. Она хотела что-то произнести, но не смогла: дрожал подбородок, и губы никак не хотели раскрываться.

Ноэль не знал, на что решиться; во взгляде его читалось сомнение. Не ошибается ли король, ведь женщина не так уж стара? Не шутка ли это с ее стороны, попытка выдать себя за другую? Будь она матерью, почему не открылась ему раньше? Почему только теперь, в присутствии короля? А как она оказалась здесь, как попала во дворец?..

Вия все поняла. Она прочла в глазах сына колебание и заговорила первой, видя, как трудно это сделать ему самому. Голос ее дрожал, срывался.

– Прости, Ноэль, я должна была сказать тебе раньше, но я не смела, – тихо проговорила она, держа руки на груди. – Я понимаю, тебе трудно поверить, но… но я… боже, мой мальчик!.. – Она зарыдала, подняв руки, закрывая ладонями лицо. – Будь прокляты люди, разлучившие нас, клянусь мечом Роллона, как говаривал мой покойный возлюбленный Можер…

Ноэль порывисто обнял ее за плечи, взгляд его загорелся:

– Можер Нормандский! Сын герцога Ричарда!

– Да, сынок, это твой дед. Мы любили друг друга. Принцесса Герберга Бургундская родила от него ребенка, которого назвали Эдом. Когда он стал уже взрослым мужчиной, мы случайно встретились, и от этой связи на свет появился малыш. Я принесла его в замок графа Эда, и мы дали ему имя Ноэль…

Ноэль еще сильнее стиснул плечи Вии, а она продолжала:

– Отец, наверное, рассказывал тебе, как замок сожгли, а его самого вместе с тобой взяли в плен. Тогда он и подумал, что я сгорела вместе со всеми. Но я осталась жива. Потом, много лет спустя, я бросилась на поиски, но они ни к чему не привели. Отыскать следы графа Эда и моего сына мне так и не удалось… Много лет прошло с тех пор, сынок, очень много. Все эти годы я продолжала искать тебя, но кругом была война. В потоках крови и вихрях огня сотнями гибли люди, замки, деревни. Кто мог мне сказать что-либо о тебе? Никто. Каждый думал, как самому не попасть под жернова междоусобиц. К тому же ни один человек не помнил графа Германа фон Верль и, разумеется, ничего не знал о его сыне Эде. А тот, похоже, свыкся с мыслью о моей гибели.

– Я спрашивал отца, сможет ли узнать меня мать, если однажды встретит? – вспомнил Ноэль. – Он ответил, что если я сниму тунику, то на моем плече…

– Ты замолчал? – улыбнулась Вия, и пальцы ее рук мелко задрожали. – Хочешь, я продолжу? Мне ли не знать, о чем ты не договорил? На плече твоем овальная родинка, размером с перепелиное яйцо, а под нею следы от собачьих зубов и от ожога; в детстве ты ненароком обварился кипятком и чудом выжил тогда… Если бы я вовремя не подоспела…

– Матушка! Мама моя! – вскричал Ноэль, раскрывая объятья.

– Сын… мой Ноэль!.. – промолвила Вия, падая ему на грудь и уже не пытаясь сдерживать слезы.

Король, опустив голову, тихонько вышел, забыв про шута. А тот, забившись в угол, плакал, размазывая руками слезы по лицу.

Ноэль смотрел на мать и не мог наглядеться, будто не было трактира, и он видел ее впервые. Она также не сводила с него глаз, не двигаясь, ничего не говоря, положа руки ему на грудь, точно хотела согреть его своим теплом. Оба не знали, что сказать друг другу, о чем спросить: вопросов было не перечесть. Какой из них первый, самый главный? Но время для него еще не пришло, его место занимали изъявления чувств, объятья, улыбки и взгляды.

– Матушка, – шептал Ноэль, – вот, наконец, и ты… Я отправился в путь, чтобы найти тебя. Но сейчас мне кажется, я шел к тебе всю мою жизнь… И вот мы вместе… блаженный миг…

– Я знала, что найду тебя, – тихо отвечала Вия, мягко гладя ладонями его лицо. – Ангелы с небес возвестили мне, что ты где-то здесь, рядом и тоже ищешь меня. Разве могли мы после этого не встретиться?

– А отец говорил, что ты… что тебя, возможно, уже нет на свете, объясняя это преклонными годами. Но он ошибался, боже мой, как жестоко он ошибался! Ведь ты еще не стара и такая красивая!.. От тебя пахнет ландышем, словно я на лесной поляне. Он был прав, говоря об этом, но утверждал, как ни странно, что тебе уже почти восемьдесят лет.

– Не будем об этом, сынок. Жизнь не зависит от природы и ударов судьбы, она есть то, что человек из нее делает. Если он не желает стареть, так и не будет, важно хотеть этого, руководя собою, а не ожидая, пока кто-то сделает это за тебя. По утрам я купаюсь в холодном ручье – лучше, если родник рядом – и не пью ничего, кроме воды. Она лечит организм, тело, гонит прочь болезни и не дает стареть. Разве отец тебе этого не говорил?

– Говорил, мама, и ты права: лень – спутник человека на пути к могиле. Но скажи, как все произошло? Каким образом ты очутилась в том трактире, и кто привел тебя сюда? Именно привел, ведь тебя не пустила бы стража. И почему ты не открылась мне тогда, за столом, ведь ты уже знала, что нашла меня!

– Разве могла я открыться тебе тогда, сынок? Ведь ты такой важный сеньор, рыцарь, граф, а я всего лишь нищенка. Мне было стыдно. Мне и сейчас стыдно, что я столь неряшливо одета. Но так было проще путешествовать по стране. Временами я возвращалась в Лан, ведь там отчий дом, а потом снова отправлялась разыскивать следы графа Эда. А ведь я даже не знаю, жив ли он?

– Жив, матушка, но он теперь не Верль, а Готенштайн. Так называется замок, который подарила ему королева Гизела Швабская, его сестра.

– Вот оно что, – протянула Вия, невесело улыбнувшись, – выходит, вы с отцом теперь под другой фамилией…

– Но старая не исчезла, замок Верль недавно вновь отстроили, и там живет теперь со своим семейством некий барон, дальний родственник Германа Швабского и вассал моего отца.

Вия горестно покачала головой.

– Ты рос на этой земле, сын, Германия сделала из тебя воина, и теперь ты немец. Но твоя мать из племени франков, помнишь ли ты об этом? Я дала тебе французское имя, потому что по матери ты франк. Кроме того, в тебе кровь викингов, основавших герцогство Нормандию. Ах, Ноэль, мой мальчик, если бы ты знал, сколько слез я пролила, вспоминая свою несчастную жизнь и сетуя на то, что мы с тобой не во Франции. Там умер последний Каролинг, там могилы моей матери, отца и твоего деда… И это моя родина… Ну, да что теперь об этом? Ты, наверное, хочешь узнать, как мне удалось разыскать тебя?

– Да, матушка, расскажи мне всё! Но давай сядем на скамью, что под этим скупым оконцем.

Они уселись, и Вия повела свой рассказ, начав с того, как вышла замуж за барона, которого убил напавший на них его сводный брат.

– Они разорили замок и убили всех: сначала моего мужа, а потом детей… Их было двое, мальчик и девочка. Никто и не заметил, как они попали под лезвие меча; их нашли, когда стали обшаривать трупы. Я рухнула в беспамятстве, а когда пришла в себя, вокруг меня никого не было, а замок горел. Я взвалила на плечи моих бездыханных малюток и вместе с ними выбралась из пожарища. Там, неподалеку, я и похоронила их. Но не смогла отомстить: мне не у кого было просить помощи и убежища. Что было потом – долго рассказывать. Скажу лишь, что вскоре я вновь повстречалась с Можером и родила от него дочь. Узнав, кто напал на нашу семью, твой дед привел воинов из своего нормандского графства, и они камня на камне не оставили от замка обидчика, а самого повесили на дереве.

Моей дочери исполнилось пять лет, когда по земле франков пронеслась чума. Я берегла свое дитя, как могла, но однажды не уследила, и моя Мадлен убежала посмотреть на трупы, которые волочили по улицам неизвестные люди. А вечером я увидела, как у нее покраснело лицо, а потом и по всему телу пошла сыпь. Вскоре оно онемело, и моя девочка навеки закрыла глаза… Я похоронила ее и пошла куда глаза глядят. Хвала барону, моему покойному мужу: он был не беден и свой капитал прятал в лесу, неподалеку от замка. Я знала место и вскоре откопала горшок, завернутый в тряпку. В нем было столько драгоценностей, серебра и золота, что хватило бы не на одну мою жизнь. Время от времени я возвращалась на то место и брала, сколько нужно. Потом я отправилась в Германию на поиски графа Эда.

Я исходила немало дорог, побывала во многих городах, пока однажды мне не посчастливилось увидать купеческий караван. И тут один из торговцев по имени Ганс сказал мне, что повстречал рыцаря с оруженосцем, которые направлялись в Туль. Рыцарь этот огромного роста, обладает, по-видимому, недюжинной силой, а в родне у него какой-то нормандский герцог или граф. Так он мне сказал. Тут я и поняла: не иначе как сама Царица Небесная устроила мне встречу с купцом, который указал мне путь. Я пришла в этот город, сняла комнату и стала ждать человека, о котором говорил мне Ганс.

Затем Вия в подробностях описала встречу с Агнес у постоялого двора, а потом сообщила, что отправилась вслед за кавалькадой епископа Бруно и наняла лодку, которая и доставила ее к Кобленцу. Оттуда, расспросив жителей, она верхом добралась до Гослара.

Дослушав до конца, Ноэль бросился целовать руки матери.

– Все так и было, матушка, только перед Тулем мы с сестрой заехали в Мец. Вот почему тебе пришлось долго ждать.

Кивнув в ответ на это, Вия продолжала:

– Но меня все еще одолевали сомнения, даже когда мы встретились в трактире. Я ведь нарочно зашла туда, мне важно было услышать разговор: что если вы заговорите о вашем деде? И вы заговорили о нем. Однако я не знала, как зовут рыцаря, который сидел передо мной. Не другое ли у него имя? Но я не ошиблась. Твоя сестра назвала его, и все поплыло у меня перед глазами; помню, я даже выронила кружку. Больше я не могла сидеть за этим столом, у меня перехватило дыхание, затряслись руки, и я ушла, чтобы побыть одной и дать волю слезам. Тут меня и нашел Полет. Не будь его… Святой архангел Гавриил явился нам с тобой, Ноэль, в образе этого человека. Ведь это он догадался обо всем и привел меня сюда. Полет! – позвала Вия. – Добрый наш человек, ангел небесный, иди же к нам сюда, сядь и расскажи моему сыну, как вы с оруженосцем устроили нашу встречу.

Полет подбежал и, усевшись прямо на полу между матерью и сыном, рассказал, как было дело, не забыв упомянуть и о том, как Вия спасла его от ожогов.

– Черт возьми! – воскликнул Ноэль. – Выходит, во всем этом деле немаловажную, едва ли не главную роль сыграл мой оруженосец! А ведь я не хотел брать его с собой, но Агнес настояла… Господи, – продолжил он со смехом, – похоже, в этой истории все кругом взялись мне помочь, кроме меня самого. Но разве это плохо – когда тебе помогают друзья? Клянусь щитом моего деда, нет ничего лучше на свете, чем иметь преданных друзей!

Вия улыбнулась и уронила слезу, вероятно, тотчас предавшись воспоминаниям.

– Кто же она, твоя сестра, сынок? – спросила она. – Почему ты не привел ее с собой? Она у тебя такая милая, хотя, ты уж извини, несколько грубовата. Но мне так приятно будет видеть ее и говорить с нею. Я ведь даже не знаю, кто ее родители. Интересно, что она скажет, узнав во мне ту женщину в трактире?

– Полет, – позвал Ноэль, – ступай скорее и приведи сюда Агнес. Скажи ей, пусть снимет доспехи.

– Ага, ведь я предупреждал обоих, и ни один из вас не послушал дурачка, – затряс шут головой, отчего зазвенели бубенчики на макушке его колпака. – Нос у вас с локоть, а ум с ноготь.

Сын Эда топнул ногой, и шут мигом исчез.

Вечером, сидя у холодного камина при двух свечах, стоявших на столе, Ноэль с сестрой слушали рассказы Вии о временах последнего Каролинга и первых двух Капетингов. Здесь же, на коврике, в ногах у короля сидел Полет. Внимательно слушая, он мелко кивал головой и временами прерывал рассказчицу, вставляя удачную остроту. Генрих слушал молча, скрестив руки на груди и проявляя живой интерес всякий раз, когда речь заходила об императорах и Феофано – матери Оттона III и тетке Генриха II. Ноэль жадно ловил каждое слово матери, сидя рядом и держа ее за руку. Агнес глаз не сводила с Вии; они, что называется, «пожирали» бывшую незнакомку; дочь аббатисы хмурила брови, если кто-то безвинно погибал, неотмщенный, но тотчас ее лицо озарялось улыбкой, когда торжествовало добро. А едва речь заходила о сыне герцога Ричарда, Агнес преображалась. Воображение рисовало ей деда; глаза ее при этом, казалось, метали стрелы, кулаки сжимались так, что хрустели, белея, суставы пальцев, а из горла вырывался победный крик. Временами она, привставая с места, выхватывала из-за пояса кинжал. Никто этому не удивлялся, кроме Вии. Она впервые видела женщину, в глазах которой светилась воистину неземная любовь к тому, чей образ пленял ее. Она впервые видела человека, который слушал ее с таким вниманием и самозабвением, что, не контролируя уже себя, оказался у ее ног. И она не думала, что Агнес так горько заплачет, уронив голову ей на колени, когда рассказ дошел до смерти Можера, этого храброго и благородного, но страшного в гневе человека.

Прослезилась и сама Вия, кончая свой рассказ о Можере и его скакуне, настоящем друге храброго нормандца. Конь был тоже огромным и никого, кроме хозяина, к себе не подпускал. Они дружили уже много лет, и часто в походах всадник укладывался спать прямо у брюха своего верного боевого товарища. Прибыв в Латеран к папе Иоанну, Можер оставил лошадь у входа во дворец, даже не привязав. Она, не шелохнувшись, терпеливо ожидала хозяина, пока тот расправлялся с папой, а потом прокладывал себе дорогу назад креслом понтифика, которым разбил запертые кем-то двери. Когда нормандца похоронили, конь пришел к нему на могилу и околел там, в ногах у своего друга.

Глава 16. Поход на Рим

Беседа с Бруно не прошла бесследно. Несмотря на известные связи с римской знатью, Генрих решил покончить с ней, посадив на престол своего ставленника. Графы, конечно, поворчат для приличия, но очень скоро станут такими же послушными псами, как и при Бенедикте. С хозяином следует жить в дружбе, огрызаться на него – себе же во вред.

Через день во дворце собрался Королевский совет, на котором разрабатывался в деталях план выступления в поход. Приехал на муле епископ Бамберга, теперь уже канцлер, Суитгер – сорокалетний мужчина среднего роста, белокурый, круглолицый, с жестким взглядом серых глаз. Черты его лица можно было бы назвать правильными, если бы не нос, по ошибке сотворенный природой огромных, до неприличия, размеров. Казалось, будто на место носа водрузили увесистую грушу. Толкнув Агнес в бок, Полет не преминул высказаться по этому поводу – вполголоса, подождав, пока она наклонится к нему:

– Я не раз говорил Генриху: кто-то из родни епископа остался без носа.

– Любопытно, почему же это? – с интересом спросила она.

– Этот нос на двоих рос.

– Не вздумай сказать об этом самому епископу, малыш, – усмехнулась дочь аббатисы.

– За это, став папой, он отлучит меня от церкви? Немного же ему на это понадобится ума. Братца Генриха не с чем будет поздравить.

– Не волнуйся, этот человек достаточно умен, чтобы не обратить внимания на реплику шута. Но все же придержи язычок: улыбнувшись в ответ на шутку, он может затаить зло.

Вия, поглядев на епископа Суитгера, сказала сыну:

– Этот человек долго не протянет. Он болен.

Ноэль искренне удивился:

– Но ведь он совсем не стар. Посмотри на его здоровый цвет лица, живой взгляд, теплую улыбку. Кто скажет, что канцлер страдает от какого-то недуга?

– Я видела его походку. У него воспалена и кровоточит кишка, она заставляет его постоянно раздвигать ноги.

– Разве это может привести к гибели человека?

– Болезнь недавняя, это видно по лицу. Ее можно излечить, но нет ничего легче, как спровадить такого человека в могилу тому, кто хочет его смерти; достаточно рекомендовать от болей свинцовую воду – раствор, настоянный на порошке свинца.

– Полагаешь, у него есть враги?

– Найдутся, едва на его голове окажется тиара.

– Черт возьми, матушка, от твоих предсказаний веет холодом. Не думаешь ли ты, что следует предупредить епископа?

– И что ты ему скажешь? Чтобы он не слушал врачей? Нет, Ноэль, он не поверит. Лучшее, что за этим последует, пропустит твои слова мимо ушей; худшее – станет опасаться тебя, подозревая скрытого врага. Я ему никто, и мои слова для него – пустой звук.

– Что если сказать о твоих опасениях королю?

– Он только посмеется.

– А епископу Бруно?

– Идем к нему, – согласилась Вия, подумав. – Оба пастыря скорее поймут друг друга, к тому же, думаю, Бруно вполне устраивает такая кандидатура.

Вечером состоялась эта беседа, но Вия пошла одна. Когда она вернулась от епископа, сын удивленно воскликнул:

– Матушка, да на тебе лица нет! Что случилось? Граф Бруно отказался выслушать тебя?

– Напротив, – ответила Вия, устало опускаясь на скамью, – он сделал это с величайшим вниманием. Он так подробно расспрашивал меня про то, чего не следует делать канцлеру, что я засомневалась, верный ли сделала шаг. Он что-то говорил мне, а я долго смотрела на его лицо, казавшееся мне внушающим страх в отблесках пламени свечи. Потом я оглядывала его фигуру, глядела в профиль и в какой-то момент увидела на его голове…

– Что же ты увидела, матушка?

Вия в упор посмотрела на сына и произнесла голосом, который показался ему зловещим:

– Ноэль, это была тиара!

– У графа Дагсбурга? Значит, он станет папой?.. Но как же Суитгер?

– Он обречен. Рассчитывая подарить друга, я дала ему врага. Думаю, у Бруно найдется немало сторонников в Италии. К тому же, ты говорил, король Генрих приходится ему племянником? Вот и путь к трону. А если припомнить еще клюнийскую реформу, которую так некстати поддерживает твой брат и горячим сторонником которой слывет епископ…

– То что из этого? Не станут же враждовать дядя с племянником, если у одного на голове окажется корона императора, а у другого – тиара?

Помолчав немного, словно обдумывая ответ, Вия промолвила:

– Одно могу сказать: не стоит королю слишком доверять своему дяде. Речное дно обманчиво: кто сможет угадать, где омут? И глазом не успеешь моргнуть, как уйдешь под воду.

– Господи, матушка, что за зловещие у тебя мысли! Не ошибаешься ли ты, полагая, что реформа приведет к войне между светской и духовной властью?

– Подождем событий, Ноэль. Ни к чему заглядывать столь далеко. Пока жив твой брат, империя будет верховодить. Он сильный, его кнут заставит папство пасть на колени.

– А после него?

– Кто о том ведает?

– Долго ли проживет Генрих, как думаешь, матушка? Что говорит по этому поводу твоя наука?

– Для этого мне надо взглянуть на его ладонь, сынок.

– А по внешнему виду? Ведь ты говорила, умеешь распознать болезнь по морщинам, ногтям, опухолям… Не пойму только, как тебе это удается.

– Я ведь тебе говорила, что жила с палачом. Умный был человек, Ноэль; вскрывал трупы, разглядывал внутренности, а потом изучал кожу: пятна на ней, ямы, бугры и тому подобное. Например, если видел морщину поперек подбородка, говорил, что этот человек испытывал известные трудности в общении с женщинами или с женой, если таковая была у него, и, скорее всего, не имел детей. А если видел под глазами круги цвета дубовой коры, утверждал, что осужденный страдал болезнью печени. Однако, представь, обладая столь глубокими познаниями, он был абсолютно беспомощен против обыкновенной простуды. Я, конечно, обучила его, как уберечься от этого или бороться, если хворь все же одержала верх, но не смогла спасти от самой страшной опасности, какую только можно себе вообразить. Он шел Компьеньским лесом близ болот, и его укусила гадюка, на которую он случайно наступил. Он сделал все, что полагалось в таких случаях, даже вырезал это место ножом и выбросил вон, но, видно, промедлил и яд попал в кровь. Когда он вернулся домой, я увидела, что он обречен. Противоядия при этих укусах нет. У него посинела и отнялась нога, потом другая, затем низ живота, мозг и сердце… Мне пришлось одной рыть яму: люди сторонились палача, обходили наш дом стороной.

– Жаль беднягу, – огорченно произнес Ноэль. – Его познания пригодились бы иным медикам, которые мало что смыслят в своем ремесле.

– Они и приходили к нему и даже хорошо платили за мудрый совет, а потом торопились к больному, выдавая чужие познания за свои. А когда его не стало, продолжали наведываться ко мне… Да, но я отвлеклась, ты спрашивал о внешнем виде короля… Ничего не могу сказать тебе, но, – прибавила Вия с улыбкой, – твой брат проживет еще не один год, в этом можно быть уверенным, если, конечно, не вмешается случай, как это произошло с Людовиком Пятым. Что же касается нашего нынешнего разговора, то о нем никто не должен знать. Утес крепче любой волны, разбиваясь, она умирает у его подножья, а чем скупее язык на слова, тем целее твоя голова.

Гертруда, узнав о предстоящем походе, долго не отпускала Ноэля, обвив руками его шею.

– Возвращайся скорее, любимый мой, я буду ждать тебя. Жаль, что не могу поехать с тобой; переход через Альпы не для фрейлин, так сказал король.

– Мне не забыть наших ночей; они оставили в моей душе сладостные воспоминания.

– Не пойму, отчего меня невзлюбила твоя сестра. Косые взгляды, пренебрежительный тон… Похоже, она ревнует. Не собирается ли за тебя замуж?

– Мне об этом ничего не известно. Но с чего у тебя вдруг такая фантазия?

– Я не слепая. Мне даже думается, она мечтает меня убить.

Ноэль рассмеялся:

– Перестань! Агнес вообще не любит женщин, разве это не заметно? Твоя беда в том, что ты одна из них.

– А королева? Как они сдружились! Их то и дело видят вместе: в церкви, на охоте, за трапезой, даже на балу. С ними шут, кормилица и маленькая принцесса.

– Она ведь женщина, Гертруда, как ты не понимаешь! Не приходило тебе в голову, что ей тоже хочется иметь детей, быть матерью, любить, наконец…

– Любить? – насмешливым тоном воскликнула дочь герцога. – Да ведь она ни одного мужчину не удостоила взглядом! Впрочем, и они отвечают ей тем же, хотя проистекает это не в силу отсутствия интереса к твоей сестре, а из страха перед ней. Боже, у нее рука, что молот! Вчера священник пригласил всех в церковь поклониться челюсти осла, на котором ехал Иисус. Услышав об этом, она так хватила кулаком по столу, что он дал трещину. Хорошо, что за этим не последовал второй удар. А когда сын барона фон Шлицвига осмелился сделать ей комплимент и захотел поцеловать руку, она рявкнула на него, повернула на месте и дала рукой шлепок под зад. Бедный Гюнтер пролетел, наверное, с дюжину пертик и чуть не вышиб себе мозги, повстречав на пути колонну.

Ноэль от души хохотал, слушая Гертруду.

– О какой же любви она мечтает, – продолжала та, – если смотрит на мужчин, как на шкодливых школяров, которые только и заслуживают того, чтобы получить пинка под зад.

– Увы, ты права, моя Аврора, – заключил Ноэль свою возлюбленную в объятья. – Дочь Циклопа нуждается в себе подобном; она ищет силу, а не масленые глаза и слюнявые губы.

– И в этом подобном, догадываюсь, она видит тебя. Кого же еще? Где встретишь такого Атланта? Этой Фалестриде нужен Александр[38].

Жена короля Генриха, собираясь вместе с мужем в дорогу, напутствовала его перед отъездом такими словами:

– Не слишком задирай носа, ты все же будешь иметь дело с престолом апостола Петра.

– Не с ним, а с теми негодяями, что сидят на нем! – резко ответил Генрих.

– Все же постарайся быть мягче, ведь тебе лично, если разобраться, они не сделали ничего плохого.

– Народ Рима обратился с просьбой к королю Германии, он стонет от проходимцев и их бесчинств, от грабежей и убийств, оттого, что на его глазах оскверняют святыню, ибо Латеран превратился в лупанарий[39]. Что, по-твоему, должен я ему ответить? Что ничего не имею против продажи тиары мошенникам и лгунам? И предпочитаю пребывать в бездействии, видя, как вместо одного верховного епископа на троне сидят сразу четверо?

– Все же будь осторожен, не давай воли гневу. За каждым из самозванцев стоит известная сила…

– … которой я должен бояться?

– Всего лишь опасаться.

– Это недостойно сына Конрада Второго! Кто лебезит перед негодяем, остается в дураках; умный тот, кто действует грубой силой. Послушай-ка басню, которую рассказал мой шут. Некий бедняк всю жизнь молился деревянной статуе идола, прося сделать его богатым, но ничего не добился, а стал еще беднее. Обозлившись, он взял и разбил статую, а из нее посыпалось золото. Тогда бедняк воскликнул: «Ну и глупец же я! Вместо того, чтобы молиться, давно надо было треснуть тебя головой об угол».

– Постараюсь заслонить собою все углы, если тебе вздумается принять одного из пап за статуэтку идола.

Епископ Суитгер, пожевав губами и тяжко вздохнув, высказал некоторые опасения в связи с предстоящим походом:

– Путешествие будет долгим, в пути нас застанет зима. Люди начнут мерзнуть, да тут еще переход через Альпы… Не следует ли отложить поход до весны?

– Не волнуйся, епископ, немцу не привыкать к холодам, – поднял на него тяжелый взгляд граф Бруно. – А если тебя станет пробирать мороз, полезай в телегу и укутайся в шубу.

– Дойдем до истоков Рейна, будет легче, – поддержал дядю племянник. – Это у самых границ Италии, подножье Альп. Там морозы уже не свирепствуют. А перейдем горы – от нас и вовсе повалит пар. Шуба станет не нужна, ее заменит туника.

Суитгер в ответ развел руками и снова тяжело вздохнул.

Наконец, когда задули ветры и закружил в воздухе опавший осенний лист, король дал сигнал к отъезду. Рано утром триста всадников выстроились у западных ворот города и, благословляемые епископом Гослара и архиепископом Кёльна, тронулись в путь. Впереди – король верхом на белом идумейском жеребце, по левую и правую сторону его – герольды на венгерских лошадях со знаменами немецких городов. Следом рыцари, – герцоги и графы, – среди них Ноэль и Агнес; все с оруженосцами. За ними восседают на мулах отцы церкви: епископ Бамберга Суитгер, епископ Регенсбурга Гебхард и кёльнский архиепископ. Затем конная гвардия в кожаных доспехах, блестящих шлемах и коротких плащах. Позади них – обоз с палатками, шатром, провиантом, одеждой, походной кухней и женщинами легкого поведения – неизбежным атрибутом войска, в котором немало рыцарей из состоятельных семей. Замыкают отряд бароны и их вассалы, – нижняя ступень феодальной лестницы, – вслед за которыми растянулась легкая конница лучников.

Дворец почти опустел. Наместником короля был объявлен советник Анно, которого Генрих сделал канцлером вместо Суитгера. Бруно отправился обратно в свою епархию, а Вия поехала в обозе. Что ей было делать в Госларе? На обратном пути они втроем решили остаться в замке Готенштайн.

Войско по пути следования пополнялось рыцарями и даже монахами, которым, казалось, и делать здесь было нечего. Но их послали аббаты, желавшие знать подробности в связи с выборами нового папы и коронацией Генриха III как императора Священной Римской империи.

Миновали Фрицлар, Франкфурт, Страсбург и 2 ноября остановились в Констанце, откуда до Альп рукой подать. Это был день поминовения святых и усопших; в городском соборе святые отцы при огромном стечении народа отслужили мессу и прочли необходимые поминальные молитвы.

Агнес не пошла в храм, ограничившись разглядыванием фризов[40] со сквозными и глухими люнетами[41]; последние были украшены росписью и скульптурами, изображающими святых.

Подошел Суитгер, поглядел на нее и спросил:

– Отчего ты не идешь в храм молиться, дочь моя?

– Там душно, меня мутит, – отрезала дочь аббатисы.

Епископ назидательно молвил:

– Стояние на молитве поставляет молящегося перед лицом Бога.

Агнес открыла было рот, собираясь послать его преосвященство ко всем чертям, но брат толкнул ее в бок. Вздохнув, она поплелась за епископом к порталу. Ноэль следом. Шепнул на ухо:

– Не хватало тебе настроить против себя будущего папу.

– А почему он кривит душой? – взорвалась сестра, не стесняясь в выборе тона. – Терпеть не могу лицемеров.

Ноэль не стал отвечать: отовсюду на них устремились любопытные взгляды. Кротко улыбаясь, он взял Агнес за руку повыше локтя и сжал пальцы. Она только ухмыльнулась, позволив, впрочем, вести себя вперед.

11 ноября, в день святого Мартина, повалил крупный снег. Этот день считался началом зимы. Благоприятная дата, чтобы узнать свою судьбу. Этим и воспользовались все те, кто был знаком с Вией, вернее, знал ее как гадалку. Однако в этом деле предстояло общаться с темными силами, причем индивидуально и, желательно, тайно. Этому воспротивились было святые отцы, замахав распятиями, но Генрих возразил, заявив, что Богу и самому интересно будет узнать, что напророчит падший ангел вместе с его подопечными. Подобный интерес появляется у Господа раз в году, так отчего лишать его этого удовольствия? Не заплатил ли он за него смертью своего сына? Довод возымел силу: святые отцы, поворчав для приличия и держа распятия у груди, примолкли. Ссориться по этому поводу с будущим императором, а именно к этому шло дело, никто не захотел: себе дороже станет в дальнейшем.

Войско стояло у истоков двух больших рек: Рейна и Роны – одной немецкой, другой французской. Отсюда, из предгорья Альп, несли они свои бурные воды: одна – в Северное, другая – в Средиземное море. Здесь же, как в самом удобном месте с точки зрения высоты гор, предстояло совершить переход через Альпы.

Неподалеку, всего в двух галльских лигах[42], стоял замок Готенштайн. Ноэль знал об этом, но никому не сказал и сам не тронулся с места: не было времени, сразу же начался переход.

С божьей помощью перевалили, наконец, через горы, проехали равнину у предгорья, миновали два больших озера и ко дню святой Екатерины[43] вышли к Милану. Въехали в город, чтобы дать отдых людям и лошадям, а заодно поинтересоваться, каково архиепископу Ариберту управлять горожанами – купцами, ткачами, сукноделами и ремесленниками, бежавшими из деревень. Святой отец насупил брови: город бастует, люди возмущены налогами и грозятся изгнать архиепископа. Дошло уже до применения оружия. А началось все с раздоров между капитанами и вальвассорами (так называли в Италии сеньоров и вассалов). Теперь эти вальвассоры, а также купцы и менялы хотят взять власть в свои руки. Ремесленникам, похоже, это не нравится, они готовятся к решительной борьбе с купечеством и богатым духовенством. Их мечта – самоуправление, главой города они видят городского старшину, которого выберут сами.

Оставив Милан, войско направилось к Павии, где предстояло переправиться через реку По, разделявшую Италию и Ломбардию.

Епископ Суитгер трясся на муле между Ноэлем и Агнес и тяжело вздыхал. Еще бы, миланский правитель жаловался ему на еретиков; их публичные высказывания противоречат учению Церкви, которую снова лихорадит затихший было спор о Евхаристии.

– Всему виной Беренгарий[44] Турский со своим учением, – ворчал епископ. – Этот еретик утверждает, что хлеб и вино, после освящения, не есть истинное тело и кровь Иисуса Христа, а только таинство. Именно в нем Господь может быть осязаем и вкушаем устами верующих. Хорошо, что его изобличил Ланфранк[45], однако сколько волнений ожидается в связи с этим, и сколько уже ростков дали еретические семена! Ох, ох, быть новым спорам, преломится немало копий. Всё решит собор, но когда это еще его созовут? Ростки тем временем еще выше поднимутся.

– Как зубы дракона перед Ясоном, – вставила Агнес.

– Вот именно, драконовы зубы! – живо согласился епископ. – А ведь ересь зародилась здесь, на севере Италии, отсюда двинулась на Альпы, а оттуда захватила и юг Франции. Но дух заразы проник из Болгарии, и эти богомилы[46] и павликиане называются здесь булгарами. В той стороне, – вытянул он руку вправо, – недалеко отсюда, Турин. Они селились там десятками, сотнями с их семьями. С тех пор это поселение стало зваться Булгаро. Ныне гностические заблуждения этих еретиков заражают тело империи, и задача Церкви – выжечь эти очаги, дабы не рухнул весь колосс. Подумать только, они проникли уже в Реймс и его окрестности!

– Во что же они веруют, чему учат? – спросил Ноэль.

– Веруют в то, что противно учению Церкви. Они признают вечность злого начала, в то время как дьявол лишь сделался злым, тогда как раньше был добрым ангелом. Они делают различие между Богом Ветхого и Нового Заветов, в то время как Бог этот один и тот же. Наконец, они запрещают есть мясо и отрицают воскресение тел. Опасные мысли, тяжелые времена, – вздыхал епископ, кутаясь в плащ и поглядывая на запад, в сторону страны франков. – На юге Франции бурлит ересь, – снова затянул он прежнюю песню, – и занесли ее туда – кто бы мог подумать! – из Италии, страны, где восседает на троне глава вселенской католической церкви, преемник Христа, наместник Бога на земле!

– Зевс не допустил бы такого, молнией поразил бы ослушников, вероотступников, – ввернул веское замечание Ноэль, незаметно улыбнувшись сестре.

– Поэтому люди верили ему, боясь его, не позволяя себе даже в мыслях держать дурное и сомневаться в силе и могуществе верховного владыки. Ныне верует кто во что горазд, а иные и вовсе не признают власть Бога. Всё оттого, что трон святого Петра осквернен нечестивцами, торгашами и блудниками, которые ко всему прочему откровенно грабят свой народ, вызывая у людей гнев и презрение к верховному пастырю, желание восстать и свергнуть его. Тяжелые времена, тяжелые… – снова вздохнул епископ, устремив вдаль долгий неподвижный взгляд дымчатых глаз. Неожиданно оглянулся на обоих спутников: – Нехорошо, что вы оба в разговоре часто ссылаетесь на языческих богов и героев. Следует отказываться от античности, а примеры лучше брать из Священного Писания. Еще блаженной памяти папа Григорий Первый говорил: «Негоже одними устами возносить хвалу Юпитеру и Иисусу Христу».

– Полагаю, ваше преосвященство, – возразил Ноэль, – безоговорочное отрицание античного наследия немыслимо. Это история Священной Римской империи и культура ее народа. Разве можно вычеркнуть античность, ее героев и богов, которым поклонялись великие люди древности – Юлий Цезарь, Александр Македонский, римские императоры и, наконец, вся Европа? Нельзя сыновьям отрекаться от матери, которая их родила и взрастила, пусть даже ее вера объявлена языческой.

Опустив голову и уткнувшись носом в меховой воротник плаща, епископ Суитгер молчал, размышляя о божественности мироздания. Вместо него брату ответила сестра:

– О чем ты говоришь, Ноэль! Культура, наука, искусство – все это погибло, ибо так угодно церкви, предпочитающей держать людей в невежестве. К чему наука, если ее свет способен озарить человеческий ум, указав путь к правде – врагу всевозможных суеверий и чудес?

Епископ недобро покосился на еретичку, дерзнувшую бросить вызов Церкви, да еще и в присутствии… кого же? Его, епископа Бамбергского, будущего папы Климента! Что она себе позволяет, как смеет держать такие речи, ведущие к костру!

Ноэль подумал о том же и нахмурился. Агнес не сдержанна, в этом ее беда. Могла бы придержать язык. Останутся они вдвоем, без этого попа – пусть говорит, что хочет.

Агнес увидела его осуждающий взгляд, направленный на нее, и, прикусив губу, отвернулась, не желая продолжать опасную полемику, которой сама же и дала начало. Однако епископ был уязвлен. Ему надлежало сказать что-то в защиту, и он, стараясь оставаться спокойным, ответил:

– Чудеса творит Бог, дочь моя, это не требует доказательств, ибо является наивысшей правдой, ниспосланной с небес. Что же касается науки, то и тут ты не права, ибо в школах преподают такие предметы, как грамматику, арифметику, астрономию, геометрию, учат даже музыке.

И снова Агнес не сдержалась, хорошо помня уроки матери:

– Грамматика заключается в том, чтобы читать и писать священные тексты. Арифметика нужна для того, чтобы подсчитывать доходы церквей и уметь определять сроки наступления платежей и церковных праздников. Астрономия устанавливает календарь переходящих христианских дат. Геометрия весьма полезна для возведения храмов, а музыка учит петь церковные псалмы и сочинять религиозные гимны. Как видишь, епископ, ничего для людей, зато все для Церкви.

– А разве Церковь не для людей? – широко раскрыл глаза епископ.

– Нет, она для тех, кто…

– Агнес! – крикнул Ноэль.

Сестра метнула на него быстрый взгляд и сомкнула уста. Оставалось только догадываться, каков был бы ее ответ.

– Так для кого же? – продолжал допытываться будущий понтифик, сощурив глаза. – Отчего ты замолчала, дочь моя? Говори, не стесняясь, как если бы ты была на исповеди.

– Она для тех, – опередил сестру Ноэль, – кто в молитвах беседует с Богом, слышит его волю и доводит ее до паствы, справедливо утверждая, что нет иного пути к спасению и вечной жизни в ином мире, к чему и предопределен человек при рождении.

Епископ блаженно заулыбался сладким речам, кивнул несколько раз и перевел заметно подобревший взгляд с брата на сестру.

– Это так, дочь моя? Именно такие слова хотела ты произнести, но не смогла от переполнившего тебя благочестия?

– Да, святой отец, – выдавила из себя Агнес, едва удостоив епископа взглядом.

– Вот и хорошо, – уже совсем мягко проговорил тот, выпрямляясь в седле. – Поэтому не будем утверждать, что папа Григорий сказал неправду.

– И все же он был неправ, – на этот раз возразил Ноэль. – Можно возносить хвалу Иисусу Христу, помня о Юпитере, которого римляне восхваляли на свой лад.

– Оспариваешь решение наместника Христа, рыцарь? – упрекнул Суитгер.

Ничуть не смутившись, Ноэль ответил:

– Не ошибался лишь Господь, его наместнику это не заказано. История понтификата хранит множество тому свидетельств. Король Генрих, епископ Бруно и народ Рима могут поклясться в этом, приведя немало примеров.

– Надо думать, епископ, тебе и самому известно об этом не хуже любого, – язвительно прибавила Агнес. – Безгрешен лишь Христос, твой собеседник прав. Что касается папских грехов, то сам дьявол приходит в ужас, нанизывая их один на другой. Души многих пап оказались в преисподней на радость сатане. Ты же, епископ, уверена, не за этим едешь в Рим. Твое благочестие и усердие в делах веры по скончании дней твоих не смогут не способствовать тому, что Бог приберет к себе твою душу. А поэтому твои решения, конечно же, никто оспаривать не станет, ибо они будут стоять на страже веры Христовой.

– Sit ut est![47] – приложился губами к распятию Суитгер. – Да и может ли быть иначе, дочь моя? Король сделал свой выбор, и никто не посмеет упрекнуть его в том, что этот выбор оказался неверен.

– Что ты хотела ему сказать? – спросил Ноэль, когда епископ, устав трястись на муле, перебрался в повозку.

Подумав немного, Агнес негромко ответила брату, подъехав к нему как можно ближе:

– То, что людям, чьи рты на замке уже не одно столетие, хорошо известно. Христианство черным плащом невежества накрыло Европу, оно уничтожило философскую мысль античных авторов и явилось разрушителем языческой культуры. Исчезли все науки в пучине мракобесия, порожденного христианством. Исчезла литература, поэзия, их вытеснили дурацкие сказки о Боге, придуманные шарлатанами, не желающими работать. Куда ни кинь взгляд – повсюду распятия, церкви, иконы святых и больше ничего! Не поверишь, Ноэль, как ненавижу я Церковь – это чудовище, порожденное паразитами, чтобы одурачивать людей, держа их в страхе и питаясь их кровью, как клопы. Так и чешутся руки вымести с земли всю эту нечисть, именуемую духовенством.

– Этот дуб неколебим, его не свалит ни одна молния. Люди должны во что-то верить, и они приходят к нему, ища у него совета, утешения, веря ему, прося и молясь. Он священный, он некий тотем, как у дикарей. Так было и будет всегда у всех народов, будь то европейцы или сарацины.

– С теми легче, – живо отозвалась Агнес. – Мусульмане – люди со слаборазвитым умом. Обмануть их, наговорив им кучу небылиц о каком-то мифическом Аллахе, ничего не стоит, эти дикари легко верят во всякий вздор. Но европейцы! Как можно было ввести в заблуждение сотни тысяч умных голов, сделав их послушным орудием Церкви!

– Так же, как это было и в античные времена. Но довольно этих рассуждений, Агнес, им не будет конца. Догадываюсь, не своим умом ты дошла до них.

– Да, так говорила мне моя мать! – гордо вскинула голову Агнес.

Кивнув, брат с легкой улыбкой ответил:

– Хорошо, что ты не успела сказать всего этого епископу.

– Боишься, он отлучил бы меня от церкви?

– Он бы не успел. Бедняга не доехал бы до Рима, скончавшись от сердечного удара через несколько десятков шагов.

Глава 17. У трона римского первосвященника

8 декабря, в день Непорочного зачатия Девы Марии, войско короля Генриха Черного вступило на территорию Папской области. До Рима оставался день пути. У Сполето встретился конный отряд римских сенаторов числом в полтора десятка. Впереди – трое в богатых одеждах, вооруженные. Подъехав, низко поклонились Генриху, сразу угадав в нем короля.

– Кто такие? – коротко спросил он.

Они представились: граф и два барона, их замки близ Сполето, Флоренции, Пизы. Слух о приближении войска достиг Рима; в Латеране паника, папы прячутся по церквам.

– Защиты просим у тебя, государь, справедливости во имя Бога! – прибавил к сказанному граф. – Бесчинствует папа Григорий, разоряет наши земли и замки, солдаты убивают крестьян, угоняют скот, жгут поля. Казнят десятками, сотнями ни в чем не повинных людей. Грабеж идет по всей Италии, страна дошла до полного обнищания. Вера во Христа попрана, взламываются сокровищницы церквей, сдираются оклады с икон. Всё идет в папскую казну. Новый понтифик желает, видите ли, окупить затраты. Всем известно, что он купил тиару!

– Покарай, король, богоотступника и убийцу! – воскликнул, гарцуя на лошади, один из баронов. – Да не забудь про остальных: того же поля ягоды! Святой престол осквернен, на нем сидят пьяные шлюхи с тиарами пап на голове.

Генрих сжал зубы. Дядя говорил правду. Что же это и вправду делается? Глава вселенской католической церкви – с лицом похотливого негодяя и убийцы! Какой позор! Да и не одно лицо, а целых четыре у гидры!..

Король оглядел остальных конных, в их взглядах прочел надежду и доверие. Эти люди видели в нем освободителя, другого, похоже, не нашлось. Но имеет ли он право? И знают ли они, на что идут? Хорошо ли взвесили свое решение?

Он кивнул в их сторону, спрашивая у графа, кто они.

– Сенаторы, отцы города, знатные люди королевства, – был ответ. – Я говорю от их имени, а они – от имени народа Италии.

– Я уже имел беседу с посланцами от духовенства, – напомнил Генрих. – Задал им вопрос, но они, выслушав, опустили головы и преклонили передо мной колени. Теперь я задам тот же вопрос вам всем, здесь собравшимся, – громко сказал он, обводя взглядом всадников, в молчании слушавших его. – Вы призываете меня вступиться за народ Рима, сместив нынешних пап и избрав вместо них одного. Но я германский король! Какое право имею я вмешиваться в дела управления городом Римом и избирать первосвященника? Разве не вы сами обязаны делать это?

– Прости, король, но среди римского духовенства нет достойного, – сказал кто-то из конных, а остальные тотчас загалдели:

– Невежественные попы, не знающие законов Божьих! Обманщики! Прелюбодеи! Убийцы! Каждый монастырь – гнездо оргий, а папский дворец – логово разврата!

Выслушав их, Генрих ответил, подняв руку:

– И все же я, не желая нарушать ваших обычаев, сохраняю за вами право выбора папы. Говорите, кого хотите выбрать вы? Быть может, то будет не римлянин? Это вам решать, а не мне.

– Король, – произнес граф, переглянувшись с остальными, – дошел до нас слух, будто ты везешь с собой епископа, своего, немецкого, которого и хочешь сделать папой. Так ли это? Если да, то покажи нам его!

Генрих дал знак, и Суитгер выехал вперед – в митре и епископском облачении, гордый, с непроницаемым лицом и поджатыми губами. Перед собой он держал золоченое распятие.

И тут случилось неожиданное. Даже сам епископ широко раскрыл глаза. Всадники спешились как один, подошли, поглядели на него с немым обожанием и, ни слова не говоря, опустив головы, упали в пыль у ног его мула.

– Да будет так, король! – произнес граф, вставая. – А теперь веди нас! Твое слово для нас отныне – глас Господа!

– Что ж, коли так, будем действовать, как подсказывает разум, как хочет свободный римский народ! – провозгласил Генрих и дал знак трогаться в путь.

Полет поманил Агнес пальцем и, когда она нагнулась к нему, проговорил негромко:

– Сестричка, мы только что видели пятнадцать глупцов. Представляешь, сколько увидим еще?

– Почему, Полет?

Шут усмехнулся и еще понизил голос:

– Да ведь теперь они попадут в кабалу к германской короне! Вообрази, до чего их довели эти графы Кресченци, если они уступили Германии право на избрание пап! Пройдут годы, и они повесят головы от новой тирании. Когда птицу сажают в клетку, она перестает петь.

Войско, вздрогнув, снова двинулось вперед. Едва Сполето остался позади, как увидели монахов, шедших навстречу. Впереди – священник с распятием, которое он поднял над головой. Шагах в двадцати монахи остановились, попадали на колени, держа кресты у груди и с мольбой глядя на короля. И снова жалобы – те же, но уже с чудовищными подробностями. Папские солдаты ворвались в монастырь Христовых невест и всех их, включая испытуемых и послушниц, увезли в Латеранский дворец на потеху папам, епископам и графам Кресченци и Тускулумским – родственникам пап и господам над ними.

Генрих изменился в лице, побледнел. Потом кровь прилила, окрасила щеки, в глазах загорелась злость, рождающая месть.

– Головы рубить подлецам! – вскрикнула Агнес, поднимая лошадь на дыбы.

– Нет! Священный синод будет их судить.

– А потом? Каждого в ссылку, дабы в тиши своих угодий предавался сладким воспоминаниям? Жаль, нет на мне короны, ни один бы не ушел.

Но этим не кончилось. Монахи начали новую историю. Когда шайки бродяг стали расхищать церковное имущество, папа Григорий вмешался-таки, усмотрев в таких разграблениях покушение на собственную казну. Он опубликовал декрет и пригрозил отлучением от церкви за ослушание. Однако на частную собственность декрет не распространял свое действие, чем и воспользовались грабители-бандиты и бродяги всех мастей. Народ не выдержал и, собравшись перед дворцом, осыпал бранью первосвященника. Тогда тот отдал приказ перебить чернь. И началась резня. Реки крови потекли по улицам Рима. Придя в ужас, кардиналы и епископы отказались повиноваться папе и тут услышали, что к ним идет германский король. Они выслали к нему сенаторов. За ними поторопились священники и монахи. Король должен услышать о бесчинствах…

Вскоре сгустились сумерки, за ними пала на землю долгая зимняя ночь. Утром, едва горизонт окрасился лиловым, войско было на ногах. Рим уже близко, рукой подать. И вот он, наконец, некогда город императоров, сердце Империи, а ныне столица с грозным главой христианства – папой, преемником Христа на земле. Уже показались вдали купола соборов, колокольни, крыши дворцов и храмов античных богов, как из-за поворота дороги, скрытого от глаз крутым склоном холма, показался человек верхом на муле. На голове его – что-то похожее на тиару. Сам папа Григорий! Но не один, с ним епископ и клирик.

Когда расстояние сократилось до минимума, папа остановил мула и, не дожидаясь, пока припадут к его стопам, спешился и торопливо подошел к всаднику, увенчанному короной.

– Король Генрих, ведь это ты! – воскликнул он. – Хвала Создателю, я успел, потом было бы поздно.

Генрих понял, кто перед ним, тем не менее, остался в седле. Этот, что стоит в двух шагах от морды его коня и заискивающе смотрит в глаза, не есть римский первосвященник, а всего лишь торговец, выгодно купивший дорогой товар. Благочестием, делами веры тут и не пахнет.

– Король Генрих, – в голосе человека на дороге послышались нотки удивления, – ты, что же, не видишь, кто перед тобой? Почему ты смотришь на меня, как на врага? Ведь я Григорий Шестой, и я сам пришел к тебе, как послушный сын к своему отцу.

– Зачем? – коротко и холодно бросил монарх.

Человек продолжал торопливо и уже жалобным голосом:

– Я наместник апостола Петра, а они подняли восстание и выгнали меня из дворца, как простого монаха. А ведь я хотел людям только добра, молился о них, отлучал от церкви неугодных. Помоги же мне, король, одолеть моих врагов, а я за это, как только попадем во дворец, сделаю тебя императором.

И снова Генрих жестко сказал, как отрезал:

– Это может сделать лишь папа.

– Но ведь я же… – глупо заулыбался человек, подходя ближе, чуть не к самому стремени, – я и есть папа!

– Это он – Григорий! – воскликнул священник, указывая на него вытянутым пальцем. – Он, душегуб!

Вперед выехал граф, плюнул Григорию под ноги.

– Это тот самый жулик, что купил престол у другого такого же пройдохи, – сказал он Генриху. – Будь моя воля, я снес бы ему голову тут же, не сходя с места, но ты король, тебе решать. Ныне все в твоей воле, ибо без руки германского короля, похоже, не быть порядку на землях Италии.

– Не слушай их, король! – взмолился человек. – Они просто хотят меня убрать, чтобы посадить на трон другого, своего, из их клана. Но народ выбрал меня, я – римский папа!

– Ты самозванец! Папу выбирает совет епископов и кардиналов. Кто выбирал тебя? Те негодяи, карманы которых ты набил монетами?

– Я сделал это нарочно, ибо не было другого выхода. Ни один из первосвященников не думает о реформе, а я проведу ее в жизнь, перестрою Римскую церковь! Мною сделаны уже к этому первые шаги…

– … которыми ты рассчитывал окупить расходы на покупку места первосвященника? Для этого ты опустошаешь земли, разоряешь знать и казнишь непокорных! Для этого грабишь церкви и монастыри Европы, лишая денежного запаса королевскую казну всех государств, до которых достает твоя рука! Это ты называешь «первыми шагами по наведению порядка в церковном мире»? Ты будешь взят под стражу и судим мною, бывший римский священник.

– Но я папа! Ты не имеешь права, король… Я буду жаловаться!

– Кому? Господу Богу? Боюсь, он не услышит тебя, ибо ты стал папой, поправ канонические законы возведения на трон. Стража! – крикнул Генрих и вытянул руку, указывая на бледного, с трясущимися губами, Григория. – Взять этого человека и заковать в железо! В повозку его, на холодный щит! Жаль, нет клетки, народ поглядел бы на священника, продавшего душу дьяволу.

– Что же со мной будет?.. – завопил незадачливый папа, пытаясь вырваться от солдат. – Пощади, король, ведь я ни в чем не виноват, это всё они!..

– Твою участь, жалкий монах, решит суд. И благодари бога, если до того времени мне не придет охота отрубить тебе голову и насадить ее на кол в назидание другим. А теперь в Латеран! Срубим три остальные головы гидры!

Подъехав утром 15 декабря к замку Святого Ангела, войско переправилось через Тибр по мосту Нерона и вошло в город через северо-западные ворота, которые открыл народ, перебив стражу. Генрих въехал в Рим на белом в яблоках коне как триумфатор, под крики сапожников, кожевенников, ткачей и столяров, приветствовавших его. Они знали, что он идет к ним, и верили: германский король несет им великие перемены, с его приходом падет бесправие, гнет, высохнут слезы на лицах матерей и жен, уйдет в прошлое нищета и наступят лучшие времена. Он германец, король другого народа, но они рады ему. Кому же еще навести порядок в городе и самом дворце? Как жить дальше, если нельзя выйти из дому без риска быть ограбленным, избитым или убитым даже средь бела дня! А всё эти графы – Тускулумские и Кресченци! Никак не поделят власть и сажают на святой престол одного за другим откровенных подлецов, каждый из которых стремится перещеголять предшественника в грабежах и терроре населения. Но теперь этому конец. Пришел их освободитель, их король, которого они знали, им казалось, уже много лет. И люди, шумно выражая свой восторг, шли рядом с Генрихом, провожая его, показывая дорогу к ненавистному дворцу, где на престоле сидел все тот же негодяй, взращенный Тускулумским семейством.

– Скорее, король, дай им! Дай хорошего пинка под зад! – кричали римляне, раздирая глотки.

– Мы любим тебя, король! Мы ждали! Дай нам свободу! – выкрикивали из толпы их жены, матери, сестры.

– Мы с тобой, Генрих, знай это! – махали шапками торговцы с рыбного, мясного и хлебного рынков. – Мы за тебя! Дай нам своего папу – умного, честного, любящего Христа!

Так прошло войско, сопровождаемое горожанами и крестьянами, мимо терм Нерона, театра Помпея, мимо Форума, Большого цирка, Колизея и остановилось у ворот св. Иоанна, ведущих в Латеранский дворец. Через весь город прошел германский король, не встретив ни одного солдата, и не удивился, что ворота были раскрыты настежь. Прямо перед ним высилась громада дворца – с мраморными колоннами, аркадой с массивными капителями, с огромным фронтоном над всем этим, в глубине которого видны рельефные изображения диковинных зверей и людей с головами львов и собак. Перед порталом ступени, сколько – сразу не сосчитать, а сам дворец окружен зубчатыми башнями и остроконечными колокольнями.

Генрих, восседая на своем жеребце, остановился в пяти актах[48] от портала. Его окружили ремесленники, крестьяне и монахи; за их спинами теснились остальные.

– Скажи слово народу, государь, – поклонились королю монахи, – ведь он столько ждал тебя, вознося молитвы тайком, дома, а не в разграбленных и оскверненных храмах. Он верит: рука Господа направила тебя, как миропомазанника. Что сказал тебе Господь с небес, поведай! Как повелел поступить?

Генрих оглядел море голов, застывших в молчании. Отовсюду на него были устремлены взоры, искрящиеся надеждой, выражающие немую мольбу. И он сказал им, этим простым людям, ждущим от него, как от мессии, чуда:

– Граждане Рима! Братья и сестры мои во Христе! Долго терпели вы тиранию не святых отцов, а пособников дьявола, покуда не явился мне Господь и не сказал, указав рукой своей на юг: «Негоже тебе, король, бездействовать, тогда как у престола Господня мучают и убивают верующих во славу Христа. Возьми же в руки меч и накажи виновных, и будет это угодно небесам и народу божьему, который пойдешь освобождать от тирании». Так сказал мне Господь, ибо могу, как Моисей и Самуил, беседовать с ним. И указал он мне на епископа, коего повелел поставить над вами верховным пастырем, усадив на трон первосвященника. Вот этот человек! Бог дает вам его поводырем в Царство Небесное!

С этими словами король указал на Суитгера, восседавшего на муле по правую руку от него. И народ, запуганный, забитый, уставший от бесчинств, услышав такие слова, упал на колени перед епископом и склонил головы. Тот беспомощно поглядел на Генриха: что же ему делать? Да и чего они вдруг, ведь не папа еще, а они перед ним – лицами в пыль. И тут, вставая с колен, народ заревел на все голоса:

– Слава епископу! Слава императору! Слава!!!

– Я пока не император, а только король, – поднял руку Генрих. – Но скоро собор, а после него…

– Слава государю императору! – ревела площадь разноголосостью, не давая королю договорить. – Да сгинут проклятые графы! Да очистится престол святого Петра! Конец теперь беззакониям и отлучениям!

При последних словах Генрих нахмурился, переглянулся с епископом.

– О каких отлучениях вы говорите? – крикнул он в толпу.

Вперед вышел монах. Громко сказал:

– Совсем потеряли папы совесть, отлучают всех и каждого, кого захотят. Нашего аббата, к примеру. Он не пустил солдат грабить монастырь, долго держал оборону, а они ему за это – анафему!

– Кто это – они?

– Четыре папы. Один – Сильвестр – два раза садился на трон; теперь, узнав, что сюда идет германский король, заперся в церкви Святого Иоанна. Другой – Иоанн – купил трон у Бенедикта, а потом бежал, ибо Сильвестр напал на него с бандой разбойников и заключенных, которых он освободил.

– Где же он сейчас?

– В церкви Святой Марии. Не выходит оттуда. Эта троица продала трон четвертому папе – еще одному негодяю, который назвался Григорием Шестым. Он тоже бежал, узнав о тебе, король, и где он теперь, лишь Богу ведомо.

Генрих покосился на телегу, где ни жив ни мертв, укрывшись промеж щитов, лежал, бледнее восковой свечи, незадачливый папа Григорий.

– Нынче в кресле, стало быть, Бенедикт? – спросил Генрих монаха.

– Он, антихрист. Первый из негодяев. Самое мерзкое животное. Как понтифик – абсолютный невежда, да и епископы, что при нем, далеки от духовности. Ему бы тоже скрыться, исчезнуть с глаз, но он сидит себе на троне, будто ни при чем. Родичи, графы Тускулумские посадили его туда, от них, похоже, он и ждет помощи. Да только что-то не видно этих вельмож, прячут гнусные хари свои от народа.

– Выходит, теперь Бенедикт раздает проклятия?

– Он превзошел в этом своих собратьев. После аббата отлучил от церкви целую деревню. Потом замахнулся на женский монастырь в Регенсбурге. Одна из монахинь услыхала от настоятельницы нечто противное учению Церкви и доложила папе. Тот собирается предать аббатису анафеме…

И вдруг монах в страхе попятился, схватившись за распятие. Какой-то рыцарь вздыбил коня прямо у него перед носом и громко вскричал, перегнувшись с седла:

– Что ты сказал, монах! Повтори, что ты сказал! Папа хочет наложить проклятие на аббатису регенсбургского монастыря?!

– Да, дочь моя, – распознав во всаднике женщину, пролепетал монах, дрожа в испуге.

– Этот щенок мечтает отлучить от церкви мою мать?!

И Агнес резко дернула повод вправо, в сторону портала дворца. Монах успел увернуться, но споткнулся и упал, а Агнес, вонзив шпоры в бока лошади, бросилась к дворцу, крикнув напоследок:

– Подонок! Шкуру с него спущу!

Следом за сестрой поскакал Ноэль. Генрих поглядел на них, покачав головой, потом кивнул своим солдатам. Те немедленно тронули коней. Король направился за ними.

Агнес тем временем, погоняя лошадь и рыча, точно пес, готовый тотчас пустить в ход смертоносные клыки, одним махом взлетела по ступеням к порталу. У дверей стояли два воина с алебардами. Увидев всадницу, немедля скрестили древки, но она, соскочив с коня, взяла обоих за шиворот и отшвырнула в стороны, словно котят. Те, выронив оружие, покатились вниз, считая ступеньки.

– Ублюдок! Ты за все мне ответишь! – гремела Агнес, распахивая двери дворца и врываясь вовнутрь.

Присутствующие недоуменно воззрились на нее, пятясь, шарахаясь в стороны, крестясь. Она окинула их мимолетным взглядом: клирики, епископы, светские люди, их пажи. Ближе всех оказался какой-то аббат. Агнес схватила его за руку повыше локтя:

– Веди к папе!

Аббат вскричал и побледнел. Попытался вырваться, да не тут-то было. От боли глаза полезли из орбит. Поглядев на него, Агнес отпустила руку:

– Ну! Живей, святоша!

Аббат сжался, присел, руки потянулись к ушам: точно в набат ударили у него над головой. Рыцарь, подождав, потянул из ножен меч. Аббат наспех перекрестился и торопливо засеменил по коридору, без конца оборачиваясь, кидая испуганные взгляды то на грозного рыцаря, то на его меч. Им пытались преградить путь, но прямо перед лицами устрашающе сверкнуло широкое лезвие меча.

– Прочь с дороги! – крикнул другой рыцарь, догнавший Агнес. – Норманны не любят шутить, клянусь мечом нашего славного предка!

Какой-то солдат все же замахнулся алебардой; Ноэль тотчас рассек его надвое, словно перед ним положили на стол спелую тыкву.

Это было неслыханно! В папском дворце запрещалось обнажать оружие, тем более, предавать смерти. Но ничто не могло остановить потомков герцога Ричарда, и никто уже не решался им препятствовать. Оба меча сеяли смерть, а она не любит рассуждать, собирая свой страшный урожай.

Но вот еще двери, ведут в какой-то зал. Заперты. Перед ними стража. Копья наперевес, острия нацелены прямо в грудь огромному рыцарю, который остановился перед ними в недоумении. Но оно длилось недолго. Подняв визжащего аббата, Агнес швырнула его прямо на эти копья, потом схватила обоих стражников, стукнула их лбами и отбросила в стороны. Один уже не поднялся; второй вскочил и схватился за алебарду, но Ноэль пронзил его мечом насквозь.

Агнес раскрыла двери. Огромный зал, и в глубине его, на возвышении – трон с золотым крестом; на троне человек сидит недвижно, напрягшись, вцепившись пальцами рук в подлокотники. На голове человека – тиара, сам облачен в роскошное золоченое одеяние с разноцветными каменьями на оплечьях, груди, оборках рукавов и подола. Слева и справа – епископы и кардиналы в туницеллах[49], фелонях[50], митрах и шапочках. У каждого в руке – жезл с верхним концом из слоновой кости в виде змеи. Глаза у епископов широко раскрыты, на лицах недоумение, неподдельный страх.

Агнес быстро подошла к возвышению, побагровев, сжимая кулаки, шагнула через ступеньки и вперила немигающий взгляд в юнца, заерзавшего в кресле:

– Это ты – папа?

– Я… – пролепетал Бенедикт. И уже окрепшим голосом властно вопросил: – Кто ты такой, рыцарь? Что тебе здесь надо? Как ты сюда попал?..

– Так это ты вздумал отлучить от церкви настоятельницу регенсбургского монастыря? – грозно сдвинула брови Агнес.

– Как смеешь ты так вести себя у престола святого Петра? – повысил голос папа. – Кто надоумил тебя задавать мне вопросы? Не боишься кары Божьей?

– Отвечай, червь, когда я спрашиваю! – крикнула дочь аббатисы. – Так ли это? Правду мне сказали?

Бенедикт помедлил с ответом. Оглянулся по сторонам, увидел епископов, начавших подавать возмущенные голоса, и, осмелев, ответил:

– Именно! Она вела богопротивные речи, сомневаясь в божественности Пречистой девы. Я намереваюсь выдворить ее из стен монастыря и отлучить…

Агнес сделала еще шаг, потом еще и нависла всем своим громадным телом над тщедушным племянником Бенедикта VIII, снова в испуге взирающим на нее со своего места.

– Свинья! Что ты сказал в адрес аббатисы? И ты осмелился произнести такое о моей матери?!

Она протянула руку, повалила Бенедикта набок, другой рукой взяла его за ногу у лодыжки и, словно котенка, подняла в воздух.

Папа замахал руками и отчаянно завизжал, взывая о помощи. Лицо его быстро наливалось кровью и цветом скоро стало схожим с его пурпурно-фиолетовыми башмаками.

– Знаешь, что я сделаю с тобой за такие слова, недоносок? – бросила Агнес в лицо папе. – Не догадываешься? Душу из тебя вытрясу! А чтобы ей удобно было покинуть твое поганое тело, я разорву тебя пополам, как лягушонка, если ты не возьмешь своих слов обратно. Вот так я это сделаю, смотри!

И, ухватив папу за другую ногу, Агнес повела руками в стороны.

– Помогите! Спасите меня! – завизжал юный понтифик, дрожащий, вися вниз головой с налитыми кровью глазами. – Ко мне, охрана! Убивают наместника Христа!

Вперед выступили епископы, не все, правда, одна треть. Остальных, похоже, забавляло это зрелище. Так в одно мгновение обозначилась граница между сторонниками и противниками существующего порядка. Эта треть бросилась было на защиту своего благодетеля, но сверкнувшее перед ними смертоносное лезвие вмиг заставило их вернуться на место. Тогда они неистово замахали крестами и бросили красноречивый взгляд на четырех стражников, стоявших в отдалении. Те, вытащив мечи, двинулись к трону, но, как и епископам, путь им преградил огромный рыцарь в доспехах, шлеме, со щитом и секирой. Сделав шаг, он широко взмахнул перед собой мечом, описав лезвием полукруг. Солдаты попятились, натолкнулись на епископов, часть тех и других повалилась на пол.

– Первого, кто сделает еще шаг, я зарублю на месте! Клянусь рукоятью этого меча, и да услышит меня мой дед Можер! – громко крикнул рыцарь и, отбросив щит, другой рукой выхватил из-за пояса секиру.

Воины молчали, застыв истуканами. Ни один не решался выступить вперед: все они были без лат. Епископы и кардиналы бледнели на глазах, держа у груди распятия, и бормотали молитвы, взывая к Богу. Один все же набрался храбрости и попытался воздействовать словом божьим на наглеца, посмевшего коснуться папы, а потом и на другого, защищавшего его:

– Это святотатство! Неслыханное оскорбление! На того, кто обнажит оружие у престола святого Петра, апостола самого Бога, обрушится кара небесная! И не очистится его душа, и не будет ему спасения, и попадет душа его…

– Заткнись, старая церковная крыса! – вскрикнула Агнес, одной рукой по-прежнему держа за ногу трепыхающееся тело, а другую положив на рукоять кинжала. – Что ты называешь престолом Петра? Вот это ложе для седалища? – Она кивнула на трон. – Может быть, когда-то Петр и сидел тут, а сейчас оно служит удобным местом для шлюх, до которых этот червяк, которого я держу в руке, большой охотник.

Со стороны дверей раздался хохот. Ему вторил другой. Хохотали все рыцари, которых привел с собой король. Подбоченившись одной рукой, он с любопытством глядел туда, где стоял на возвышении осиротевший трон наместника Христа.

Епископы – те, кому сладко жилось при таком понтификате – устремили на короля удивленные взгляды и тотчас стали подавать негодующие голоса в защиту своего благодетеля и святой Церкви Христовой. Что же это делается? Налицо осквернение – нападение на самого папу в его дворце! А король? Ведь миропомазанник Божий! Чего же он не подаст возмущенный голос, не запретит, не пресечет этакое вопиющее бесчинство, надругательство над Церковью!

Но Генрих и не собирался вмешиваться. Его забавляла эта сцена. Подойдя ближе и скрестив руки на груди, он с улыбкой ждал, чем все кончится. Шут поглядел на него сбоку, хихикнул, побежал к епископам и присел перед ними на корточки.

– Что, собачки, поджали хвосты? – подмигнул он им. – Сейчас один медведь разобьет охотнику череп, а другой одним взмахом лапы выпустит его псам кишки. Будет на чем повесить их хозяина.

Святые отцы в бешенстве выкатили глаза, разинули рты. Святая дева Мария, как можно так с ними!.. И кому же? Шуту!!!

Полет тем временем взобрался по ступенькам и подошел к Агнес. Поглядел на холщовые чулки понтифика, сползшую до самых плеч альбу, повисшую столу, далматику[51], застрявшую на бедрах, и с издевкой промолвил:

– Хи-хи, вот так папа! Никогда не думал, что глава вселенской церкви ходит на голове, а думает своими пятками.

Король расхохотался, за ним – его свита.

Полет тем временем пригнулся, поглядел на лицо Бенедикта и неожиданно отвернулся, скорчив гримасу и зажав нос рукой:

– Сварили рака, но он оказался вонюч. Генрих, Полет не станет есть такую падаль.

– Слышишь, Святейший, даже шут презирает тебя! – громко крикнул король. – Вот до чего ты дошел, превратив трон первосвященника в объект купли-продажи.

Бенедикт, тихо постанывая, молчал.

– Братец, этот рак напоминает мне сказку про быка, – продолжал верещать шут, приплясывая у самой головы папы. – Тот, убегая от льва, забежал в пещеру с дикими козами, которые принялись его бодать. Увертываясь от них, бык стал оправдываться: «Я терплю это, потому что боюсь того, кто сильнее меня».

Потом он повернулся к святым отцам и, скрестив руки на груди, произнес:

– Плох, стало быть, вожак, коли от него отшатнулась стая. – И снова обратился к папе: – У старого волка стираются зубы и провисает спина, а у тебя, братец, похоже, стерся ум и прогнулись твои колени, коли ты вызвал гнев людей, а сам не умеешь стоять на ногах. Заплати мне, и я сделаю тебе ходули. Только не добавлю ума: нельзя добавить туда, куда он не поместится.

– Что, если мне отпустить его, Полет? – спросила Агнес.

– Получится любопытная картина: человек без головы и при этом ни капли крови.

– Как так? Куда же денется голова? – полюбопытствовал Генрих.

– Сейчас мы у нее спросим.

Шут склонился и сказал несколько слов. Бенедикт негромко проворчал что-то про кары небесные.

– Что же ответила тебе голова? – снова спросил король.

– Что она окажется в желудке. Ее съест собственное тело. Боюсь, однако, его вырвет при этом: во рту у этой дыни отхожее место для всех окрестных кошек и собак.

И тут зароптали епископы и кардиналы:

– Не пора ли прекратить издевательства над римским первосвященником, да еще и во дворце, у трона святого Петра? Стыдись, король, ты превратил его в посмешище! Грех кругом, не отмолить…

– Чем думал этот щенок, устраиваясь на столь божественном месте? – крикнул им Генрих. – Почему бы вам не спросить у него, что лучше: посмешище или голые задницы пьяных девиц? А на большее, сдается мне, он не потянет.

Агнес встряхнула папу, точно пучок с петрушкой. Бенедикт жалобно заблеял, как ягненок.

– Что притих, Святейший? Думаешь, я буду держать тебя до вечера? Сейчас же отрекайся от своих слов, не то я разорву тебя пополам, клянусь кулаком деда Можера! Я считаю до трех: раз!

– Помогите… – простонал Бенедикт, все больше темнея лицом. Попробовал было трепыхнуться, да уже сил не осталось. Только и мог, что глядеть в страхе снизу вверх на своего мучителя.

– Два!

Пальцы рук зашевелились, суставы побелели. Еще миг – и она сделает то, что задумала! Генрих нахмурился. Пора положить конец интермедии: норманны – народ неуправляемый.

– Агнес!

Она повернулась. Король сделал жест рукой, выставив поднятый вверх большой палец.

– Оставь его. Щенка скоро ожидает суд.

– А моя мать? Этот выродок собрался отлучить ее от церкви!

– Каюсь… Прощения прошу… – послышалось снизу, из-под ног дочери аббатисы. – Бес попутал. Беру свои слова обратно.

– Все слышали? – окинула Агнес грозным взглядом епископов и, даже не потрудившись перевернуть папу Бенедикта, так и швырнула его обратно в кресло, будто котомку с тряпьем. Потом отряхнула руки: – Скажи спасибо королю, не то твои две половины перегрызлись бы в борьбе за трон.

Папа не мог ей ответить: извиваясь змеей, он сползал с кресла, чтобы побитой собакой вновь забраться в него, но уже как положено, головой кверху. Без тиары, правда. Где же она? Ах, под сапогом у рыцаря. Вот незадача. Ну, да бог с ней.

Агнес тем временем склонилась над Бенедиктом и прошипела, едва не касаясь губами его носа:

– Еще раз скажешь дурное слово о моей матери, и тебя уже не спасет ни один король. Норманны не бросают слов на ветер, запомни это, вертлявый прихвостень сатаны!

Трясущимися губами юный понтифик пролепетал что-то в свое оправдание, потом забормотал молитвы.

– Довольно шлепать губами, пакостник! Можешь попрощаться с троном, ты больше не папа, клянусь гнилыми зубами Арахны!

Внезапно взгляд папы загорелся: какая-то спасительная мысль пришла ему в голову. Он повернулся к Генриху:

– Вспомни, король, ведь я помог тебе когда-то, санкционировав твой брак. А ведь он не соответствовал установленным церковным канонам. Что же, такова твоя благодарность мне?

Генрих сдвинул брови, потемнел лицом.

– Я пришел сюда не по своей воле, Теофилакт, – жестко сказал он, холодно глядя на папу. – Народ Италии привел германского монарха на свою землю, дабы он защитил его и восстановил справедливость. Я помню, что сделал ты для нашего брака, но чаша весов народного гнева перевесила, запретив мне вести с тобой торг. Клюнийская реформа требует порядка и чистоты в церковных рядах, так хочет Бог, а он любит свои создания, и я не вправе прекословить воле небес. Глас Господа указал мне путь, идти другим путем – значит, ослушаться веления Бога. Ты, как никто другой, должен это понимать. Свое прошлое благодеяние ты сам же и зачеркнул, забыв, кто ты и для чего посажен на трон апостола Петра.

Бенедикт поник головой. У этого короля душа из камня, его не купить на такой размен.

– А теперь в церковь Святого Иоанна! – воскликнул Генрих. – Там обосновался другой папа, такой же негодяй, как и этот. Ноэль, если тебе не удастся повесить следующего узурпатора на воротах портала церкви, разрешаю тебе бросить его в толпу. И это будет праведный суд над еще одним мерзавцем, оскверняющим своим задом святое место. Что касается этого, – он кивнул на бледного, сжавшегося в комок потомка графа Альберика, – то его участь, как и остальных, решит собор в Сутри. Твое счастье, Теофилакт, если останешься в живых. А вместо тебя и твоих приятелей на трон сядет новый папа, тот, которого я туда посажу. Вот этот сакс! Он и отпустит грехи всем, кому положено.

И Генрих вывел вперед Суитгера Бамбергского. Епископы со страхом, поджав губы, уставились на новоявленного наместника Господа на земле, ставленника германского короля. Новая метла… Как еще пометет? Не вымела бы. И перевели взгляды на Генриха, не сомневаясь уже, что перед ними без пяти минут император.

Поглядев с неприязнью на преемника, Бенедикт негромко произнес, покосившись на свое окружение, словно ища у него поддержки:

– Что еще скажет синод. Как посмотрит на иностранца народ Рима…

– Чистота Церкви во главе всего, ибо она непогрешима, жива верой и внушением от Бога, – не дав договорить, ответил ему на это епископ Суитгер. – Господь не любит несправедливости, убийства и осуждает плотские развлечения слуг своих. Ты же – тиран, идущий на поводу своей похоти, приказывающий убивать, красть, насиловать и обманывать. Гоже ли это для представителя Бога на земле, ведь ты его глас, деяния и помыслы! Выходит, каков слуга, таков и хозяин, ибо что остается думать людям о Творце, глядя на такое создание, как ты? Посему ниспровергнуть следует такого представителя, дабы не осквернял своим присутствием святой трон и не способствовал дурным помыслам о Создателе и промысле его.

Папа опустил глаза: возражать было бессмысленно. И услышал, как за его спиной глухо зароптали епископы и кардиналы, недовольные молчанием понтифика.

Окинув гневным взглядом святое окружение уже бывшего наместника Христа, король в сопровождении своих рыцарей стремительно покинул дворец.

– Не слишком ли ты круто с Бенедиктом? – улыбаясь, спросил он по дороге у Агнес. – Ведь могла убить.

– Пусть эти псы из его овчарни извлекут для себя урок, – ответила дочь аббатисы. – Каждый из них хочет стать папой, это написано на их хитрых рожах, но не каждому захочется снимать штаны и подставлять свой зад под плеть норманна.

Едва германцы покинули дворец, епископы окружили Бенедикта.

– Святейший, что же ты не подал голоса, ведь ты папа, а он всего лишь король, к тому же иностранной державы?

Бенедикт устало поглядел на них, невесело усмехнулся и ответил, отворачиваясь:

– Он не рискнул бы сделать такой шаг по своему почину. Народ позвал его, сенаторы, духовенство. А посему догадываюсь, что решит собор. Так к чему подавать голос, который никто не услышит?

– Да, но этот рыцарь… Всему же есть предел! Ведь на троне Христа!..

– А ведь то была… женщина! – неожиданно подал голос один из епископов, когда воцарилась гнетущая тишина.

Все повернули к нему головы. Граф Тускулумский, хлопая глазами, раскрыл рот.

– Как?.. – только и смог проговорить.

– Король назвал ее Агнес!

Епископы переглянулись. Только сейчас до них дошло.

– Святые небеса! – промолвил другой наперсник папы, осеняя себя крестом. – Что же это делается в Латеране?..

И все, как один, поглядели на Бенедикта. Тот обхватил голову руками и тихо простонал:

– Боже, какой позор!..

Ему подали тиару, смахнув с нее прежде пыль и грязь. Юный граф Тусколо в сердцах швырнул ее на середину зала.

Святые отцы молча смотрели на поверженный наземь конусообразный с золотым околышем атрибут римского первосвященника, наместника Господа на земле. Кто-то произнес со страхом, больше похожим на вызов:

– Эта женщина смахивает на еретичку. Она не боится ни Бога, ни черта.

И замахал распятием. За ним остальные.

На площади перед дворцом, собираясь сесть на коня, Генрих хлопнул шута по плечу:

– Молодчина, Полет! Ты от души позабавил своего короля. Скажи, чего хочешь от меня?

– Сделай меня папой, Генрих, – без тени улыбки на лице сказал шут.

Вокруг засмеялись.

– Какие же предпринял бы ты шаги в первую очередь? – спросил король.

– Изгнал бы всех мусульман, которых немало видел, когда мы проезжали по Италии. Кстати, они встречаются и в Германии.

– Они нанимаются в виде рабочей силы и много не просят. Но отчего ты к ним нетерпим?

– Ненавижу их наглые, бородатые рожи! Хорошо хоть, ты не строишь им мечети. Честное слово, Генрих, ты оказался бы глупейшим из монархов, я перестал бы тебя уважать и ушел бы к другому королю.

– В чем, по-твоему, я бы ошибся?

– Да ведь им протяни палец, они ухватят за ладонь, дай ладонь – оторвут руку.

– Полет, им ведь тоже, как и нам, надо молиться, а у них своя вера.

– Вот и пусть молятся, подняв зады и разбивая себе лбы, но только у себя. Зачем христианину в своем городе любоваться на этих пришельцев и слушать их поганый язык? Разве им здесь место? Прочь отсюда, грязные, вонючие собаки! Нет, Генрих, ей-богу, ты поступишь благоразумно, увенчав меня тиарой. Я смою грязь с тела европейских держав, и они больше не будут вонять и чесаться.

– Что ж, неплохо задумано. На этом, надеюсь, всё?

– Не совсем. Сарацин необходимо систематически уничтожать. Эта саранча весьма плодовита. Скоро они всё сожрут на своих землях и двинутся в поход на Европу. Трудно будет остановить эти полчища.

– Весьма любопытный и страшный прогноз, Полет. Но, полагаю, ты прав. Надо будет подумать над тем, что ты сказал.

И Генрих дал шпоры коню.

Глава 18. Возвращение

20 декабря 1046 года, в канун дня зимнего солнцеворота, в Сутри состоялся церковный синод, дабы законным путем очистить святой престол, ибо, согласно церковным канонам, папское звание является пожизненным. На собор пригласили всех пап и долго ждали, подавая возмущенные голоса и гремя стульями и скамьями, с которых без конца вскакивали, дабы указать присутствующим на неуважение к суду. Потом появились двое: Григорий и Сильвестр. Иоанна XX, который считался антипапой, ибо не был выбран, а всего лишь купил тиару, и след простыл. Куда бежал, никто не знал. Это никого не опечалило, и искать его не стали. Бенедикт тоже забился в щель и не показывал носа. Один из епископов сообщил, что юнец укрылся в родных горах Тускулума вместе со своими братьями. Сведения точные, получены от верных людей.

Накинулись всем скопом на Сильвестра, обвинив в симонии и подкупе избирателей, тотчас низложили его и сослали в монастырь, где он и умер (или был отравлен) через несколько лет. Затем настала очередь Григория VI. Тот честно рассказ, как купил себе престол, признал свою особу не заслуживающей папского сана и отказался от него.

Настал черед Бенедикта, которого Дамиани еще раньше называл «Дьяволом в образе духовного лица». Юного понтифика за глаза обвинили во всех существующих грехах. Епископ Бониций усматривал в его действиях прямое предательство интересов Церкви, напоминал о бесчисленных оргиях и кровопролитиях; остальные указывали на полное моральное разложение Бенедикта.

Немного погодя, в канун дня святого Стефана, перед самым Рождеством собор вновь собрался, но уже в Риме, в базилике Святого Петра, и вторично объявил о низложении всех трех пап. После этого Генрих предоставил сенаторам и духовенству выбрать папу по своему усмотрению. Однако всем уже было известно, кого он хотел посадить на трон первосвященника. Выскажи они протест, и король уедет обратно, но больше уже не вернется, как бы его ни просили и что бы ни творилось в Латеране. Поэтому римляне, заранее подготовив ответ, смиренно ответили германскому королю, что они не видят достойного в своих рядах и всецело полагаются на волю государя. Словом, на усмотрение монарха: как скажет, так тому и быть, за тем его и звали. И потом, как можно им выбирать в его присутствии?.. В итоге они покорно склоняют свои головы, признавая, что были глупцами, увенчивая тиарой кретинов и негодяев. Отныне Церковь предает себя в руки императора, уповая на него, как на своего защитника.

Генрих только и ждал этого. Он был готов к такому ответу. Графы Тускулумские здорово досадили римлянам, коли те уступили право выборов германскому королю. Право, которому нет измерения, ибо оно бесценно. И притом, без борьбы, которая в свое время стоила огромных усилий Оттону Великому.

Но римляне не ошибались в том, что не видели достойного лица для посвящения в папский сан. Епископы и кардиналы были в большинстве своем светскими сеньорами, заботившимися лишь о войнах и собственных удовольствиях, да и всё духовенство в основной своей массе вело распущенную жизнь и было глубоко невежественно, а порою и неграмотно. Такое наблюдалось и в Германии, поэтому Генрих долго размышлял, прежде чем остановил свой выбор на человеке, всецело преданном делу Церкви и не отмеченном ни одним из вышеозначенных пороков. Он и был избран папой под именем Климента II. Римское духовенство искренне обрадовалось освобождению от тирании знати. Что по сравнению с этим уступка свободного избирания папы? Оно пошло бы и на нечто большее.

25 декабря, на Рождество Христово, новый папа Климент короновал Генриха и его супругу. Церемония происходила в соборе святого Петра; по окончании ее папа надел Генриху на палец золотое кольцо, опоясал его мечом и возложил на голову корону Карла Великого. Отныне император получил в Риме такую же власть, какую имел Оттон Великий, и избрание пап происходило только с его согласия.

После праздничных торжеств по случаю коронации Генрих выразил беспокойство по адресу южных княжеств Италии. Герцог Салернский проявлял чрезмерное своевластие, подчинив себе Апулию и Калабрию; с этим нельзя было мириться, и император решил выступить в поход на юг, взяв с собой и папу Климента. Заодно он хотел принять вассальную присягу от местных нормандских вождей, уравняв их в правах с правителями лангобардского княжества, ибо видел в норманнах хорошего союзника.

Это путешествие не входило в планы Ноэля: он рассчитывал вернуться в родной замок вместе с матерью и сестрой. Агнес поддержала его, согласившись, побыв некоторое время в замке, отправиться вдвоем в новое путешествие – во Францию. Оба, брат и сестра, мечтали преклонить колени у могилы их деда; он упокоился в своем графстве Корбейль, что недалеко от Парижа, к югу, на реке Сене. Путь туда не так уж далек, да и где еще показать силу, как не на землях французского короля; говорят, там бесконечные войны.

Решено было выехать в дорогу после праздника Богоявления[52], когда в храмах совершаются святые мессы, посвященные крещению Иисуса Христа в водах Иордана.

Во время прощания Генрих долго смотрел на Вию, словно сожалея о расставании. Понять его было нетрудно. Недавно заболела Адельгейда, его единственная дочь. Она стала вдруг вялой, плохо спала, почти ничего не ела, а потом начала кашлять и тяжело дышать. Тело девочки горело, она бредила; врачи пустили ей кровь и изолировали от внешнего мира, заперев ее в мрачной комнате и наказав сиделке ставить холодные компрессы на тело, дабы снизить жар. Но состояние малютки не улучшалось, наоборот, с каждым днем ей становилось все хуже, она уже начала плевать кровью. И тогда Генрих, которому шут говорил о том, что мать Ноэля хорошо разбирается в болезнях и умеет их лечить, бросился к Вие. Узнав, что было предпринято врачами, Вия поспешила к девочке и, осмотрев ее, пришла в ужас. Воспаление легких! Как можно было этого не увидеть?! Она приказала немедленно вынести девочку на веранду – на свет, на свежий воздух! Кровь не пускать ни в коем случае! Остальное лечение немудреное: постельный режим, овощи и фрукты, мясные бульоны, горячее молоко с медом или малиной, чистая горная вода и соки из фруктов и ягод. А жар? Какой-то медик рекомендовал прикладывать лед. Вия бросила на него такой взгляд, что тот попятился.

– Хотите спровадить малютку в могилу? – холодно бросила она ему в лицо.

Медик побледнел, осенил себя крестом. Генрих, который находился тут же, приказал выдворить лекаря из дворца. Потом подошел к Вие, попросил объяснений.

– Жар – это борьба, – пояснила она. – Нет жара – нет борьбы, и это плохо. Горячка спадет, девочка поправится, организм сам убьет заразу, надо только помочь ему. А ты, – она перевела взгляд на сиделку, – каждый вечер перед сном окунай ножки больной в горячую воду, настоянную на травах, и сразу же – под одеяльце. Такие травы здесь растут, я назову тебе их.

И малютка Адельгейда, к бурной радости короля и королевы, начала поправляться. Прошел день, другой, третий – и появился аппетит, пропал кашель, кровяная мокрота. Еще через несколько дней малышка вполне выздоровела, но Вия предупредила, что лечение прекращать рано, болезнь может вернуться. И девочка еще некоторое время пролежала в постели при ярком свете и на свежем воздухе, дующем с гор.

Наконец настал день, когда она, визжа от радости, бросилась к своей спасительнице. Вия подняла девочку, и та доверчиво прильнула к ней, обвив руками шею. Агнес де Пуатье плакала, вознося хвалу святым, которым она молилась все это время. Король, вне себя от восторга, метался по комнате, не зная, как благодарить мать Ноэля, куда усадить, что сказать… Найдешь разве слова, способные выразить степень радости? И Генрих вместо слов горячо обнял Вию, а потом, преклонив колено, поцеловал ей руки. Полуторагодовалая Адельгейда или Аделаида, это уж как кому будет угодно, стояла рядом и во все глаза глядела на них. Через 16 лет она станет аббатисой кведлинбургского монастыря под именем матери Эльзы.

Теперь Генриха терзали муки сожаления, душевной боли. Словно эта женщина не дитя, а его самого подняла из могилы, и вот теперь он вынужден расстаться с нею, потому что не имеет права препятствовать ее желаниям. Высшие силы разлучают их. Понимая это, Генрих подошел и взял руки Вии в свои.

– Счастлив сын, имеющий такую мать, – коротко сказал он и прильнул губами к ее рукам. – Я мечтал оставить тебя при себе, ты жила бы подобно королеве, но нет силы, способной осуществить это. Судьба вернула матери сына, и у тебя впереди много радости, когда появятся на свет твои внуки, правнуки великого воина Можера Нормандского. Препятствовать этому так же невозможно, как повернуть вспять воды Мааса. Благословен тот день, когда ты появилась на свет, прекрасная женщина, и да продлит Господь твои дни. Ты давно хотела взглянуть на мою руку, но все как-то не выпадал случай. Вот она, возьми ее, прочти, что там написано. Не ради пустой забавы прошу: империя ждет наследника, и мне надлежит знать свое будущее: сумею ли я оставить преемника, успею ли?

И Генрих протянул свою руку.

– Когда-то меня просил о том же последний монарх из Каролингов, – промолвила Вия, держа его ладонь. – Но незачем было искать среди извилин его судьбу, смерть уже стояла над ним, ее источали его глаза. Твои глаза, император, горят жаждой жизни, смерть не скоро постучит в твою дверь, но вот рука…

Замолчав, она долго и пристально вглядывалась в широкую ладонь, словно перед ней лежала книга, страницы которой она медленно перелистывала и неожиданно остановилась на одной.

– Что же, линии на ладони противоречат глазам? – спросил Генрих. – Такое, полагаешь, возможно? Объясняет ли это твоя наука, мать?

– Одно скажу и знай твердо, государь: до седин тебе не дожить. Успеешь сделать то, что задумал, дашь империи наследника, но сам и оборвешь свою радость. Догадываюсь, что может произойти, а потому скажу тебе так: не от меча погибнешь и не от яда, а оттого, что не убережешься от болезни. Много еще походов у тебя впереди, и в одном из них может пристать к тебе зараза, от коей спасения нет. Поэтому не изматывай себя понапрасну, береги силы; ослабнув, они не смогут удержать ворот. Смотри, видишь: ногти твои прозрачны! Это оттого, что испытываешь много волнений, близко к сердцу берешь малейшую неудачу, даешь волю гневу. Это нервы, а их надо беречь. Других не будет, а без них – скорая гибель. Внемлешь моему совету – победителем выйдешь; растратишь себя, разбросаешь в походах – жди беды. Таково мое последнее слово тебе, король Германский Генрих Третий. А теперь, позволь, я благословлю тебя, как мать благословляет сына, прощаясь с ним перед его дальней дорогой.

И Вия, перекрестив, поцеловала Генриха в лоб.

Потом подошел Полет. Поначалу он заулыбался, растянув по статусу рот до ушей и строя забавные рожицы, но улыбка мгновенно исчезла, и уголки рта скорбно опустились вниз. Вия протянула ему руки. Полет бросился к ней и, зарывшись лицом в складки ее платья, горько заплакал.

– Славный мой малыш, – ласково проговорила Вия, гладя его по голове, – твое сердце кровоточит, но не горюй, рана скоро затянется. Помни, что я скажу: ты будешь жить еще столько, сколько отпущено твоему королю. Но после его смерти сразу же наступит и твой последний час.

Полет поднял на нее мокрые глаза, заморгал ресницами.

– Генрих проживет долго, ему всего двадцать восемь лет…

– Он скоро умрет, я вижу это.

– Генрих… мой Генрих?.. – задрожал шут с гримасой боли на лице. – А ведь я так люблю его, мамочка, ты же знаешь… Он подобрал меня, одел, дал кров, и без него я не встретил бы тебя… А ему, значит, ты говоришь, скоро умереть?.. – И слезы вновь заструились по его смешному от природы, но в чем-то очень благородному лицу.

– Тебя убьют, Полет, сразу же, – повторила Вия. – Слишком многим ты досадил своими шутками. Они не простят тебе. Уходи тотчас же, как только Генриха не станет.

– Куда? – растерянно спросил шут, а потом глупо улыбнулся и горько промолвил: – И зачем? Скажи, зачем мне жизнь, если не станет моего короля? Не лучше ли уйти вместе с ним? Монахи говорят, на небесах души встречаются. Как же душа Генриха будет там без меня? Кто будет ее смешить, рассказывать басни и строить забавные рожицы?

– Глупенький мой Полет, – промолвила Вия и вспомнила, как много лет тому назад ее возлюбленный нормандский рыцарь отзывался о святых отцах, вере в Бога и высказывал в связи с этим свои взгляды на религию. – Ты, стало быть, веришь монахам?

Полет сделал удивленные глаза и часто заморгал:

– А разве они не правы?

Вия вздохнула и заверила шута, что монахи, конечно же, не станут лгать. Но потом прибавила:

– И все же не торопись на небеса, малыш. Если хочешь знать, мне это вовсе не по нраву. Уверена, Генрих не будет без тебя скучать в райских кущах, а потому прошу как мать, даже приказываю: немедленно уходи из дворца… если успеешь. Поверь, душа Генриха будет только рада тому, что ты останешься в живых.

– Но куда? – снова спросил Полет. – Кому нужен убогий, глупый шут? И кого он сам сможет полюбить?

– А разве у тебя нет друзей? – улыбнулась Вия. – Или ты уже забыл? А я, Ноэль, Агнес?

Лицо шута расцвело в улыбке. Он смахнул слезы, поглядел по сторонам, увидел брата и сестру и рванулся к ним:

– Пойду попрощаюсь с ними и с Арни тоже. Он весельчак, залез не под одну юбку, пока хозяева развлекались во дворце и охотились на цапель и кабанов. А Агнес… – Глаза шута засветились счастьем, улыбка еще ярче озарила лицо и, склонившись к Вие, он горячо прошептал ей в самое ухо: – Она самая лучшая… и я люблю ее!

И тут же убежал. Вия с улыбкой глядела ему вслед.

Полет с любопытством уставился на Ноэля, когда тот сообщил, что они вдвоем с сестрой вскоре намерены отправиться в новое путешествие, но уже во Францию. Некоторое время он размышлял, задумчиво кивая головой и глядя на северо-запад, где, как показал Ноэль, было французское королевство, потом загадочно усмехнулся:

– Одобряю, ведь ни один из вас не похож на безрассудную лягушку.

Брат с сестрой переглянулись. Генрих, стоявший тут же, хмыкнув, развел руками: поди, мол, угадай, что выдаст сейчас этот маленький человечек? А «человечек» тем временем, насладившись произведенным своими словами впечатлением, стал пояснять про упомянутое земноводное:

– Две лягушки однажды отправились искать новое болото, поскольку старое пересохло. Набрели на колодец. Одна и говорит: «Давай прыгнем туда». Вторая ей отвечает: «Как же мы выберемся оттуда, если и этот колодец пересохнет?»

До императрицы, похоже, не дошел смысл басни:

– К чему ты рассказал об этом, Полет?

Шут хитро улыбнулся:

– Не стоит делать опрометчивого шага, не взвесив возможных последствий. Подумайте хорошенько, брат и сестра, прежде чем взяться за дело. Франция – глубокая яма, из которой можно не выкарабкаться.

– С нами Бог, Полет, вера в удачу и святое дело, которое и зовет нас в путь! – молвил Ноэль.

Агнес сочла нужным ответить похвалой:

– Ей-богу, малыш, к тебе надлежит приставить монаха с пером, чтобы писал за тобой. Многим такое чтение пошло бы на пользу.

– Благодарю тебя, сестренка, ты одна милостива к глупому шуту. Обычно наградой ему служат подзатыльники и громкий хохот. Но часто оказывается, что бык, хоть и силен, а глупее ежа, который обойдет болото, а не полезет напролом.

– Мы будем осторожны, Полет, обещаю тебе, – крепко сжала его руки Агнес.

– Возвращайся живой, – поднял он на нее печальные глаза, – мне будет очень больно, если с тобой что-то случится. – Губы его дрогнули.

Но, тут же овладев собой, он повернулся к Ноэлю:

– Береги сестру, рыцарь, ты за нее в ответе.

– Клянусь тебе в этом!

– И еще… – прибавил Полет и, поманив пальцем Агнес, тихо сказал ей что-то на ухо.

Для окружающих это осталось загадкой, за исключением Вии: она улыбнулась, увидев, какой взгляд бросила Агнес на своего брата, выслушав шута.

– Что такое ты шепчешь на ухо моей сестре? – попытался раскрыть этот секрет Ноэль. – Может, и мне расскажешь?

– Это наша маленькая тайна, – подмигнула Агнес шуту. – Настанет время, брат, и ты узнаешь ее.

Наконец, простившись с рыцарями, многие из которых к этому времени успели снискать дружбу потомков нормандского герцога Ричарда, маленький отряд из четырех всадников тронулся в путь.

Старый граф крепко обнял Ноэля, благодаря Бога, что сын вернулся, к тому же не один. Эд со счастливой улыбкой расцеловал Агнес и наговорил бог весть сколько лестных слов в ее адрес.

Наконец, он подошел к Вие. Взгляды их встретились. Долго они стояли, не отводя глаз друг от друга, словно спрашивая один у другого: помнит ли, не забылось ли прошлое, ведь минуло столько лет. Нет, не забыли ни он, ни она. Их глаза говорили об этом – влажные, грустные, обрамленные сетью морщин. Они уже никуда не звали и ничего не хотели, в них читались теперь только воспоминания о минувших временах, так безжалостно их разлучивших. Эти двое познакомились уже будучи в зрелых годах, а сейчас оба были стариками. Вия боялась, что он испугается ее вида, ведь она на много лет старше его. Стоя против Эда в одном шаге, она спрашивала взглядом, не противна ли она ему? Рад ли он, что они встретились или, быть может, сожалеет, ибо давно забыл и она ему больше не нужна, такая старая? В ожидании ответа она приготовилась ко всему и теперь мучительно размышляла, что ей делать, как поступить, если от их свидания повеет холодом и глаза Эда сверкнут недовольством. Но тут губы ее тронула нежная улыбка, и она облегченно и беззвучно вздохнула. Глаза старого графа источали радость, а молчание было красноречивее всяких слов; он обнял Вию за плечи и легко привлек к себе. Склонив голову ему на плечо, она думала о том, сколько же понадобится дней, чтобы каждому из них рассказать долгую, невеселую историю своей жизни.

А подружка Арни, в отсутствие своего приятеля, как оказалось, обзавелась любовником. Узнав об этом, саксонец потянулся было за мечом, но, здраво рассудив, пришел к выводу, что она совсем невиновна, как и ее ухажер. Почти год отсутствовал бравый оруженосец; как тут было удержаться от соблазна? Да и разве они давали друг другу клятву верности? А она, что же, не женщина или приняла постриг?

Подумав так, Арни пощадил насмерть перепугавшегося любовника, особенно после того, как юная дочь кастеляна напомнила бывшему возлюбленному, что перед отъездом он не ограничил ее свободу. Впрочем, вскоре всё вернулось на прежние рельсы: узрев в таком поступке Арни его огромное благородство, великодушие и поистине рыцарскую доблесть, юная Арлета этой же ночью вновь юркнула к нему в постель.

Часть вторая. Генрих I Французский

Глава 1. Все еще в Германии

В последних числах января 1047 года оба потомка герцога Ричарда решили отправиться в дальний путь. Однако Агнес настояла на том, чтобы вначале побывать в Регенсбурге; она мечтала свидеться с матерью, которой давала обещание вернуться вместе с братом. Крюк немалый. Подумав, граф Эд дал им в сопровождение четырех рыцарей и повозку с широкими полозьями, надетыми прямо на колеса. Путь неблизкий, мало ли что могло случиться в дороге, а в санях теплая одежда, провиант и оружие. Арни, воздев глаза к небу и перекрестившись, облегченно вздохнул: слава богу, он поедет налегке.

Перед самым отъездом собрались все вместе в одном из покоев замка. Вия, сидя в кресле у очага рядом с Эдом, напутствовала Ноэля и Агнес:

– Многое уже рассказано мною о земле франков, и все же я упустила главное. Агнес, тебе следует переодеться мужчиной, но не потому, что этот наряд тебе к лицу. Власть принадлежит мужскому полу, так решил Господь, ибо женщина слаба, стало быть, должна подчиняться. Женщин запрещено посвящать в духовный сан; исключение составляют монастыри. Недопустимо женщине владеть мечом. Церковь, однако, не может этому воспрепятствовать, не имея на то прав, но сам вид женщины с копьем в руке вызывает недоумение. Античность канула в прошлое, и амазонка с луком и стрелами за плечами указывает на нечто языческое. Тем не менее, вам обоим доведется встретить у франков женщин-воинов. Их мало, но они есть. Они рождены подчинять и властвовать, к тому же весьма сильны по природе. А иные, опять же не хрупкие и не изнеженные, берут в руки меч, движимые жаждой мщения за смерть кого-либо из родственников. Однако трудно распознать в рыцаре женщину; она бережно хранит свою тайну, боясь насмешек и зная, что враг откажется драться с ней. Женщин убивают, как и других воинов, не догадываясь, чье тело скрывают доспехи. Потом, если истина всплывает наружу, рыцарь проклинает тот час, когда поднял оружие против такого врага, и спешит в церковь отмолить свой грех. Потому, Агнес, если желаешь драться, не открывай своего пола. Позже – в замковой часовне, в конюшне, за столом – можешь поступать как угодно, но желательно, чтобы при этом тебя окружали только близкие люди. Случись рядом оказаться чужому, и тебя могут поднять на смех.

Таковы франки. Женщина для них – существо низшего порядка, не смеет не только держать в руке меч, но даже близко подходить к нему. Так учит Церковь. Духовенство у франков утверждает, что женщина – существо нечистое, самый след ее ног – греховная скверна. В иные церкви нас даже не пускают, вот до чего доходит.

– Невысокого же они мнения о своих прихожанках, – хмыкнула Агнес. – Я слышала, так заведено лишь у поганых мусульман, для которых враги христианской веры и своих подданных в иных местах возводят мечети… Но как же молитвы, отпущение грехов? Лично мне на это наплевать, но остальные? Как поступают с женщинами, если они, к примеру, пришли на богослужение?

– Они стоят поодаль, не смея войти в церковь.

– А грехи?

– Их отпускают второпях, стоя на некотором расстоянии и отвернувшись.

– Черт знает, что за королевство! – выплеснула негодование Агнес, сопровождая свое восклицание соответствующим жестом. – Как у магометан. Но, должно быть, такое наблюдается лишь у еретиков?

– Как раз наоборот, – мягко улыбнулась Вия.

– Что ж, поглядим. Тысяча чертей, во мне все сильнее горит желание побывать у франков, очень уж любопытными они кажутся людьми.

– И все же женщина у них, как, впрочем, и везде, в почете, но не потому что хрупка и нуждается в защитнике, а оттого, что рожает наследника и зачастую является носителем власти. Получить руку наследницы обширных земель и высокого титула – кто из рыцарей не мечтает об этом? Оспаривая это право, они убивают друг друга, причем не только на полях сражений и в поединках: имеет место удар кинжалом из-за угла или яд – просто и без лишней траты времени. Но впрочем, – неожиданно спохватилась Вия, – не тороплюсь ли я со своим рассказом? Ведь вы, наверное, завернете в замок, прежде чем направиться к франкам? Думаю, это будет разумно.

– Нет, матушка, мы решили не делать такого крюка, – похоронил ее чаяния Ноэль. – Побудем в монастыре, а потом поживем несколько дней в городе. У Агнес там свой дом, большой, настоящий дворец со слугами. Морозы к тому времени утихнут, и мы отошлем обоз вместе с теплым бельем. Скажи лучше, матушка, что еще ты можешь добавить о Франции? Говорят, там много странствующих монахов.

– Верно, вам с ними не раз доведется повстречаться. Их следует защищать, ибо своими молитвами они служат миропорядку.

– Монахи эти – бездельники! Церковные выкормыши! – не замедлила обозначить Агнес свое отношение к черному духовенству.

Пропустив ее выпад против братьев во Христе, Вия наставительно продолжала:

– Охрана монаха рыцарем приравнивается к его исповеди, ибо молитва человека божьего искупает проступки мирской души. От молитвы монаха зависит удача, здоровье и милость Господня.

– Моя матушка добавила бы еще, что эта братия денно и нощно сражается с силами зла молитвенными песнопениями и умерщвлением плоти. И вообще, монахи находятся на высшем духовном уровне развития человечества, ибо непорочны, – усмехнулась Агнес.

– А разве не так?

– Нудно и глупо, от этого гудит в голове. Не сердись, мать Вия, но вам бы сойтись вдвоем – неплохая вышла бы пара. Во всяком случае, настоятельнице монастыря тема эта весьма близка по духу. Честное слово, Ноэль, так и хочется взять с собой твою матушку: мило поболтав об основах миропорядка, угодных Господу, мать Урсула, думаю, кое о чем поведала бы своей собеседнице.

Выразительно посмотрев при этом на брата, Агнес тряхнула головой, словно избавляясь от ненавистного ей направления беседы, и заговорила о другом, в частности, о языке франков.

Вия сообщила, что во Франции, как и в Германии, много областей и в каждой свой говор, хотя, по сути, язык везде одинаков. По этому поводу она не беспокоилась, успев уже убедиться, что Агнес неплохо знает язык франков: в замке герцога Баварского долгое время жили несколько бургундов. Как и она, они были пажами, потом оруженосцами. Ноэль тоже неплохо изъяснялся на языке восточных франков: его матерью все же была француженка, к тому же в замке жил священник из Лангра, по просьбе отца дававший уроки молодому графу.

Говорили еще долго, пока не стали слипаться глаза, а утром – ясным и морозным – простились у ворот замка. Вия вручила сыну медную флягу:

– Возьми, Ноэль, пригодится. – И пояснила, указывая обоим на свой дар: – Здесь отвар из корней и плодов лечебных растений; вылей немного в бокал с водой и смело пей понемногу – снимает хворь. А это, – она протянула еще берестяную коробочку, – корпии, пропитанные ночной росой, настоянной на травах. Приложи к ране – вмиг заживет. Здесь же комок, темный, вязкий, похожий на тесто – чудодейственная мазь от воспалений, простуды, опять же лечит раны. Не думай, что я смеюсь. Многим спасла жизнь. Твоя бабка была знахаркой: варила всевозможные зелья, помогала женщинам избавиться от нежелательного плода, могла дать мужчине силу и отобрать ее, изготовляла вино от прострелов в спине и болей в желудке, могла избавить от лихорадки, пяточных и головных болей. Умение ее ко мне перешло, я была способной ученицей. А что могу гадать, заглядывая в будущее, так то у меня от предков по линии короля Пипина. Агнес, дочка, припрячь-ка ты это у себя, – протянула она свои снадобья сестре Ноэля, – так оно будет надежнее.

– Ноэль, у тебя мать – настоящее сокровище! – воскликнула Агнес, целуя руку Вие.

К другой руке припал губами сын.

Граф Эд обнял молодых людей, крепко прижав к себе, и расцеловал по очереди. Потом сказал, не удержав слезу:

– Летите, голуби, по белу свету. Волен ли кто удержать вас здесь? Нет такой силы, как нет над вами власти, сами себе вы господа. Один Бог властен над человеком. Не забывайте же возносить молитвы Христу и Пречистой Деве, матери Его, которые не оставят вас своей милостью.

С этими словами маленькая кавалькада тронулась в путь.

* * *

День выдался погожий, безветренный; морозило не сильно; снег искрился в бледных лучах висевшего над горизонтом ленивого солнца по обеим сторонам торгового пути на Констанц. Но уже на другой день, после ночевки в одном из забытых богом и людьми селений, заметно похолодало, завьюжило, и от этого холод пробирал до костей. Ехали, держась вех, которые купцы ставят по обе стороны дорог, пропадающих из поля зрения не только зимой, но и летом, когда буйно поднимаются травы.

Светлый день был короток, и путешествие длилось всего несколько часов, до наступления темноты. Не видя поблизости жилища, останавливались в лесу, ставили шатер, разводили огонь, а ночью охраняли стоянку от нападения непрошеных гостей и волков. Последние, впрочем, не решались нападать по ночам, ибо ярко горел костер, днем тоже держались поодаль. Однажды, правда, предприняли нападение небольшой стаей, но маленькое войско вмиг ощетинилось стрелами, метко разившими голодных хищников. Потеряв троих, волки отбежали и, когда всадники отъехали на достаточно безопасное расстояние, принялись пожирать своих собратьев.

Прошел еще день, а метель не унималась. Снег резал глаза, слепил, забирался под шубы, воротники. Мороз леденил носы, уши, пальцы рук, а колючие снежинки, гонимые ветром, жалили лицо. Кутаясь в шубу из волчьих шкур, Ноэль выразил неудовольствие по поводу столь спешного отъезда из замка. В самом деле, отчего было не подождать до лета? Хотя бы до весны?

– Мать стара уже, – послышалось в ответ из-под мехового воротника. – Умрет, не повидав меня – вовек себе не прощу. Она мечтает увидеться с тобой, я ведь говорила уже. Ради того, чтобы доставить ей радость, я отправилась бы в путешествие на край земли. Разве можно тянуть время, ожидая теплых дней?

– Проклятый ветер, никак не уймется, – пробурчал Ноэль, похлопывая рукавицами друг о друга. – Снег упорно бьет по глазам, обжигает, точно огнем. Кажется, все силы ада ополчились против нас, преграждая путь встречным ветром.

– Ты слышал слова старой ключницы, чтоб ей потерять последние два зуба! Она уверяла, что как минимум на неделю установится мягкая, безветренная погода без снегопада.

– Старая ведьма! И она еще утверждает, что умеет предсказывать холода, силу ветра и снежные метели!

– Говорит, будто за несколько дней до непогоды у нее начинают ныть колени. А поскольку они не ныли…

– Убей меня молния, если я еще поверю старой колдунье!.. А как там наш оруженосец?

Оба оглянулись назад. Пять лошадей шли без всадников, привязанные к саням. Арни сидел в них, закутавшись в шубу, и, натянув на уши заячью шапку, как ни в чем не бывало напевал веселую песенку саксонских крестьян. Из-под высокого воротника торчал только его красный нос. Остальные рыцари кутались в шубы рядом с ним.

– Молодец, он не унывает, – усмехнулась Агнес.

– Саксонцы привычны к холодам; такой мороз для него пустяк.

Наконец путешественники добрались до Констанца, где и переждали метель. И хотя она вскоре утихла, мороз не ослабевал. Однако это не помешало вновь отправиться в дорогу, теперь на Ульм – следующий город в трех днях пути. Еще через четыре дня вдали, на взгорье показался Эйхштадт, а вскоре, в середине февраля, путешественники уже въезжали в ворота Регенсбурга, стоявшего на левом берегу Дуная.

Город этот – крупный промышленный центр Баварии – стоит на пересечении торговых дорог. Проложенные войсками и купеческими караванами, они расходились отсюда во всех направлениях: в Саксонию, Голландию, Францию, Италию и славянские государства. Духовная власть в городе принадлежит епископу Гебхарду, мирская – герцогу Генриху VI, тому, кто ныне король и император Священной Римской империи.

Монастырь Святого Павла, отданный под начало сестры Генриха II Бригитты, ныне матери Урсулы, в этот февральский день напоминал растревоженный улей. Еще бы, приехала дочь аббатисы, да не одна, с ней рыцари! Мать Урсула, увидев Агнес, всплеснула руками и вместо благодарственных молитв и крестных знамений упала в объятья дочери. Ведь столько времени прошло, чего она только не передумала!..

Монахини и послушницы, стоя поодаль и наблюдая эту сцену, потянулись к нагрудным карманам за платками. Потом уставились на Агнес, не ожидая от нее, впрочем, бурного проявления чувств. Они знали: эта дева из камня, из нее не выжать слезу. Гораздо любопытнее было поглазеть на ее спутника: огромный, сильный, конечно же; настоящий медведь! И монахини застыли, раскрыв рты: они никогда не видели такого огромного воина! Склоняясь одна к другой, они возбужденно зашептались: не иначе как этот великан – брат Агнес! Кем же еще он может приходиться ей? Стало быть, оба одного роду: норманны! Наставница послушниц сестра Доротея в ответ на этот вопрос, обращенный к ней, кивнула: настоятельница как-то обмолвилась, что ее дочь после визита в Туль отправится искать кого-нибудь из своих братьев или сестер.

Аббатиса не удивилась, сразу поняв, кто перед ней. Подойдя, она жестом попросила Ноэля немного пригнуться и по-матерински расцеловала его по обычаю норманнов: в обе щеки и в лоб. Потом долго стояла, не в силах оторвать от него взгляда.

– Я нашла своего брата, матушка, – проговорила Агнес.

У старой аббатисы задрожали губы и увлажнились глаза.

– Ты привезла мне сына, – растроганно молвила она.

Забыв, что, согласно уставу, ей полагалось в таких случаях увести монахинь, сестра Доротея хлюпнула носом и полезла за платком.

Гостей, кто бы то ни был, опять же согласно уставу надлежало вести в приемную, но аббатиса, приказав наставнице послушниц позаботиться о спутниках дорогих гостей, повела Агнес и Ноэля в свою келью. Здесь, коротко расспросив их о самом главном, она отвела обоих в трапезную, что помещалась внизу. Не успели они снова подняться на второй этаж, как с колокольни ударили к вечерне. Отказаться нельзя было, и брат с сестрой, переглянувшись, направились вслед за аббатисой в церковь.

Прошел день, за ним другой. Жизнь в монастыре текла своим чередом: молитвы, песнопения, обедни, заутрени, а в перерывах монахини плели кружева, пряли, вышивали. Глядя на все это, Агнес хмурилась; скучал и Ноэль, зевая и откровенно признаваясь сестре, что готов отправиться в дорогу хоть сейчас.

– Едем, брат, я готова! – торжествующе воскликнула Агнес на третий день их пребывания в монастыре. – Я задыхаюсь в этой темнице! Пусть снег, мороз, пусть все ветра на свете встанут у нас на пути, но мы немедленно же покинем эту обитель печали. Здесь нет места земным радостям, лишь постные лики святых, будто из могилы глядят на тебя со своих икон. К черту эту юдоль тоски! На свет божий, к живым людям, в мир, где любят, живут, смеются и дерутся!

– А твоя мать? Ведь она мечтает, чтобы мы побыли с ней еще хотя бы неделю.

– Тогда мы раскиснем и превратимся в тряпки, а наши лица станут напоминать те, что намалеваны на иконах. Нет, брат, мы отправляемся в путь, пока не сошли с ума в этом гареме девственниц, которые возомнили себя невестами Христа. Нет больше моих сил слушать, как эти сумасшедшие беседуют о суетности земной любви и всех земных благ, точно сами прошли сквозь горнило жизни.

А аббатиса все никак не могла нарадоваться на «своих» детей и наговориться с ними. Выслушав рассказы об их приключениях и посетовав, что Вия осталась в замке, она снова пожелала послушать о том, что довелось повидать ее дочери за истекший год и как они с братом встретились. Наконец, поймав паузу в том месте, где упоминалось о Можере Нормандском, Агнес объявила решение тотчас же пуститься в путь. Мать запротестовала было, но дочь откровенно высказала ей все, что думает о своем пребывании в монастыре. Аббатиса не удивилась: Агнес никогда не кривила душой и рубила, что называется, сплеча, не выбирая выражений и не заботясь особенно о проявлении родственных чувств. Она всегда говорила то, что думала и делала так, как подсказывала ей совесть или, вернее, ее долг. Что поделаешь, в ней кровь норманнов, а они всегда прямы, смелы и не знают, что такое сентиментальность. Аббатиса вздохнула: ведь и сама она такова, чего же удивляться? Будь дочь иной, это вызывало бы, пожалуй, только удивление.

Она взяла обещание, что Агнес вновь непременно навестит ее, как только вернется из страны франков. Но не одна, мать вновь мечтает видеть их вдвоем. Агнес кивнула и многозначительно улыбнулась:

– Теперь, матушка, вам надлежало бы благословить нас и вознести молитву покровительнице монастыря, Пресвятой Деве. Не тратьте на это времени, поступите так, как подсказывает вам долг. Мой брат ничему не удивится и не осудит.

Аббатиса ласково поглядела на обоих. Потом перекрестила их и поцеловала по очереди. Без лишних слов, напутствий и молитв. Молодые люди склонились и припали губами к ее рукам.

– Агнес, ты все же будь осторожнее с папами, коли доведется еще раз побывать у святого престола, – пожурила дочь на прощанье мать Урсула. – Твое счастье, что рядом был император, кардиналы этого так не оставили бы.

– Когда я держала этого подонка за ноги, Полет поинтересовался, что произойдет, если я разожму ладони.

Аббатиса от души рассмеялась:

– Понтифик станет короче на голову, которую никто не станет искать, ибо она окажется у него в желудке.

– В следующий раз, матушка, узнав, что наместник Христа собирается отлучить мою мать от Церкви, я так и сделаю, только подниму его повыше, чтобы голова, чего доброго, не застряла между плеч.

Глава 2. На земле франков

Они покинули монастырь, но наведались вначале домой к Агнес, а потом направились в замок, где она обучалась воинскому искусству. Герцога Баварского там не оказалось: он сопровождал императора в поездке по Южной Италии, где тот принимал вассальную клятву от лангобардских князей и нормандских графов. Агнес знала об этом. Она просто заехала повидаться с друзьями, которых у нее было немало, и с челядью, любившей женщину-воина за доброту, смелость и честность.

В конце февраля путешественники простились с обитателями замка и взяли путь на Эйхштадт. Отсюда берегом Дуная они добрались до Ульма и повернули на Констанц, куда прибыли в середине марта. Здесь брат и сестра расстались с сопровождавшими их рыцарями и с обозом, надобность в котором отпала. Ни к чему, в самом деле, стало возить с собой теплые вещи: весна в этом году выдалась ранняя, и морозов, по всей видимости, уже не предвиделось.

Арни поглядел на копья и щиты, которые теперь предстояло везти ему, и тяжело вздохнул. Сеньор с сеньорой, переглянувшись, решили облегчить его участь: оба взяли копья и воткнули их вертикально в карманы у луки седла.

В сутках пути от Базеля путники остановились, зачарованные вскрытием Рейна. Лед трещал, словно сухое падающее дерево, кололся извивами, будто молния прорезывала устоявшуюся твердь. В предсмертной агонии, не желая сдаваться, он дробился на огромные льдины, которые будут жить дольше своих меньших собратьев и найдут свою гибель только когда налетят друг на друга и встанут ребром, брат на брата. Эти гиганты, кряхтя, слабо шевелились и тяжело вздыхали: им предстояла первая и последняя битва.

В двадцатых числах марта трое путешественников остановились ночевать на постоялом дворе в Базеле и поутру снова тронулись в путь. Местные жители сказали им, что удобнее всего добраться до Парижа через Эгисхайм и на Лангр. Дальше – либо по Марне до конца, где она впадает в Сену, либо до Труа, а там вниз по той же Сене. Однако дорогу эту найти не удалось: торговля зимой почти что замирала, и вех, обозначающих путь, не было. Во всяком случае, они не просматривались на видимом пространстве, как ни напрягай глаза. Зато дорогу на Безансон было видно хорошо. Этим путем и решили следовать, а потом повернуть на Лангр.

Но едва они выехали из Безансона, как резко осадили коней: по полю, прямо на них неслись всадники со щитами, копьями наперевес и с громкими криками.

– Вот то, о чем нас предупреждали, Ноэль, – промолвила Агнес, глядя на небольшой отряд из пяти конников. – Помнишь, нам сказали, что окрестности Безансона кишат шайками разбойников.

– Наши щиты, Арни, живее! – вскричал Ноэль, беря наперевес копье. – К бою, Агнес! Правду говорили: едва окажемся на земле франков, как меч надолго покинет ножны.

– Вперед, Ноэль! На врага! Нормандия и лев! – крикнула в ответ сестра, и оба всадника дали шпоры лошадям.

– Хитро идут, – прокричал Ноэль, перекрывая свист ветра в ушах, – по двое на каждого. Стычка будет с тем, что слева, правый в это время ударит в незащищенный бок. Резко поворачивай коня и бей его копьем! Неожиданность удара придет на помощь. Тот, что слева, растерявшись, промахнется. Дальше, если не удастся свалить первого, брось копье и свяжи их ближним боем. Эх, если бы не тот, пятый, что в центре! За этим трудно будет уследить.

– Я возьму его на себя, сеньор! – крикнул Арни, скакавший чуть позади. – У меня нет копья, но есть лук. Или вы забыли, как метко я бью в цель?

У Ноэля не было времени отвечать: расстояние сократилось уже до пятидесяти шагов. Все же он успел увидеть, как тот, что мчался в центре, пригнувшись в седле, вдруг резко выпрямился, взмахнул руками и уронил копье. Потом повалился набок, сползая с седла: стрела угодила ему в лоб, прямо между глаз. Брат и сестра тем временем круто повернули вправо и вступили в бой каждый со своим противником, угрожающим с этой стороны. Копья тех, кто уже изготовился к схватке, в результате этого маневра пронзили лишь пустоту. Опомнившись, всадники мигом повернули коней. Один из них опешил: огромный, как гора, воин с обнаженным мечом был уже совсем рядом! Отбросив бесполезное теперь уже копье и поглядев на корчившееся на снегу тело своего товарища, рыцарь схватился за меч.

Агнес не повезло. Тот, что справа, казалось, ожидал ее маневра и подставил щит. Оба копья со страшным стуком ударили в щиты, и одно из них – у нападавшего – сломалось. Не медля, он выдернул из ножен меч. Агнес быстро обернулась, и вовремя: ее левый противник уже нацелил ей в спину острие копья. Еще мгновение – и было бы поздно. Дернув поводья, она отскочила назад, и копье, едва не задев морду ее коня, устремилось прямо на другого всадника, который уже бросился на Агнес. Тот успел отскочить. Поняв свою оплошность, первый бросил копье и, выхватив меч, поспешил на выручку товарищу.

Теперь их было двое против одного. Силы неравные. Арни с обнаженным мечом поторопился к Агнес, но она воскликнула:

– Ни с места, приятель! Эта добыча моя! Будешь биться, когда дела мои совсем станут плохи.

И тут же поразила одного из нападавших. Тот свалился с коня, держась руками за шею и обливаясь кровью. Агнес издала победный клич. Щеки ее пылали, меч готов был снова разить, глаза горели жаждой битвы! Стукнув пятками в бока лошади, она взмахнула клинком и вновь устремилась на врага. Тот, оглянувшись по сторонам и поняв, что дело совсем худо, с криком: «Дьявол! Будь ты проклят!» рванул повод и бросился прочь с этого места. Агнес, охваченная азартом борьбы, устремилась за ним.

– Стой! Назад! – крикнул ей вдогонку Ноэль, но она не услышала.

Тогда брат, расправившийся уже к тому времени со своим вторым противником, дал знак оруженосцу, и они поспешили за Агнес. Осиротевшие лошади потоптались на месте, недоуменно поглядели им вслед, точно раздумывая, потом заржали и, подняв хвосты, понеслись догонять неизвестно куда умчавшихся всадников.

Догнать того, кто удирал, не удалось. Он вдруг резко повернул вправо в том месте, где начиналось болото, на что указывали кочки и стебли высохшего камыша. Расчет его был прост: преследователи бросятся ему наперерез и хрупкий уже лед подломится под ними. Увидев, что они не поддались на уловку, он снова повернул, потом в другую сторону и, наконец, бешеным галопом умчался в сторону леса, скрывшись там.

Агнес осадила коня. Преследовать дальше не имело смысла. Потоптавшись на месте, они вернулись на дорогу, которая, как им казалось, вела на Лангр. Однако ни один из троих не имел представления, в какую сторону ехать: с обеих сторон простиралась снежная пустыня. Повернули налево, рассудив, что если не увидят города, значит, направление выбрано верно. Проехали совсем немного и остановились, обескураженные: вдалеке показались башни города. Безансон. Другого поблизости нет, об этом еще раньше им говорили горожане. Выходит, надо поворачивать назад. Так и сделали, твердо уверенные, что впереди, в двух днях пути – Лангр.

– Река, – указал Арни влево, где и в самом деле по берегам какой-то реки, все еще спящей под ледяным покровом, тянулись деревья и кустарник. – Нас уверяли, что через день мы пересечем Сону, а между тем вот уже сколько времени мы тащимся вдоль нее. Уж не заблудились ли мы часом, сеньоры? Та ли это дорога, что ведет на Лангр?

– Еще бы, – уверенно отозвался Ноэль, – разве ты не видишь вех? Они бегут вперед, указывая направление.

– Откуда же здесь река?

– Вероятно, это не Сона, а другая, о которой горожане не сочли нужным напомнить.

– А как же Сона?

– Саксонец, ты метко стреляешь из лука, но не обладаешь воображением, – вмешалась в беседу Агнес. – Полагаешь, эта река так и потечет себе вперед, провожая нас до Лангра? Как бы не так! Увидишь, скоро она повернет. Здесь и надо будет переправиться через нее. Вероятно, в этом месте окажется брод, и дорога выведет нас прямо к цели.

Арни с сомнением покачал головой: ему по-прежнему казалось, здесь что-то не так. Однако река немного погодя и в самом деле стала круто забирать влево и вскоре совсем скрылась из виду. На ее излучине решено было стать на ночевку: быстро темнело, в таких условиях не мудрено сбиться с пути.

Наломали веток, высекли огонь и развели большой костер. Потом, поужинав, улеглись спать близ огня, прижавшись к лошадиным брюхам и через некоторые промежутки времени сменяя друг друга на посту. Нельзя было спать всем сразу: кому-то надлежало поддерживать огонь, отпугивая тем самым волков, и охранять стоянку от нападения непрошеных гостей.

Утром, когда сели на коней, Арни проворчал:

– Ничего нет хуже путешествия в такую пору: никак не дождешься, когда же кончится эта длинная ночь.

Вскоре дорога вывела путников к тому месту, где ее под прямым углом пересекала река.

– Ну вот, я же говорила, а ты мне не верил! – воскликнула Агнес, обращаясь к оруженосцу и указывая на противоположный берег, где вновь показались уходящие вдаль вехи. – А вот и брод, уже безо льда. Теперь переберемся через реку и утром следующего дня мы в Лангре! Там продадим наши трофеи: лишние лошади нам ни к чему.

Едва они перебрались на другой берег и проехали с милю, как, натянув поводья коней, встали на месте. Вдали, чуть в стороне от дороги, горели деревенские избы; гонимый ветром, по земле клубами стлался дым. Меж домов мелькали всадники; на всем скаку они взмахивали мечами и рубили что-то, не понять было, что именно: сами дома, скотину или людей.

– Кажется, там настоящее побоище, – заметил Арни. – Похоже, рыцари бьются друг с другом, выясняя, чья же это деревня.

– Зачем тогда они ее подожгли? – вполне резонно задала вопрос дочь аббатисы, хмуро глядя вдаль. Неожиданно она поднялась в седле, встав в стременах. – Нет, Арни, мы наблюдаем сцену зверства, которое учиняют рыцари над безоружными крестьянами. Видишь невдалеке замок? Ноэль, сдается мне, там живет враг того негодяя, что привел свору псов с целью разорить деревню, которая кормит сеньора. Брат, неужто мы станем немыми свидетелями этого злодейства, ведь гибнут ни в чем не повинные крестьяне, их дети, дома!..

– Нет, Агнес! – воскликнул Ноэль, хватая копье. – Клянусь честью и именем нашего деда, мы накажем грабителей, сколько бы их ни было! Никто, кроме нас, не отомстит рыцарям за их злодеяния, за безвинно пролитую кровь!

– Я горжусь тобой, брат! – вскричала Агнес, поднимая лошадь на дыбы и держа в руке копье. – Клянусь рукоятью меча нашего далекого предка, любой норманн поступил бы так же! Вперед же, на врага! С именем деда на устах и во имя справедливости, обагрим кровью наши мечи, карая зло!

И оба помчались туда, где метались в дыму и пламени люди, где слышны были торжествующие вопли рыцарей-разбойников и отчаянные крики людей. Их рубили мечами, кололи копьями, когда они выбегали из домов, пытаясь укрыться в лесу или под стенами замка, а их юных дочерей хватали и бросали поперек седла. Иные, нетерпеливые, насиловали женщин и молодиц прямо здесь же, на снегу, а потом с хохотом вспарывали им животы или отрезали головы. Детей на всем скаку насаживали на копья и швыряли в огонь.

Казалось, вакханалии не будет конца и нет силы, способной остановить эти зверства… И вдруг, никем не замеченные, ворвались в этот хоровод смерти два рыцаря и, крича что-то на языке норманнов, тут же ссадили копьями с седел двоих всадников. Третий защитник, похоже, их оруженосец, с ходу бросил легкое копье, пронзившее насквозь еще одного, и выхватил меч. Опомнившись, грабители схватились за оружие, но драться мешало награбленное добро: у кого-то поперек седла лежала туша козы или женщина, другой держал в руках свиной окорок, третий тащил за собой привязанную к луке седла корову. Когда всё это торопливо побросали и ринулись в бой, оказалось, что четверо уже убиты. Эге, да вон и пятый, а там и шестой!.. Черт возьми, похоже, сам Зевс с Палладой спустились с небес и принялись мстить людям за совершенные ими грехи, за не воздание ими искупительных жертв. И тот и другой рубят не разбирая, противостоять им – чистейшее безумие; в их руках не видно клинков, кажется, они мечут молнии, поражающие свои жертвы одну за другой. Да и третий, что с ними… охраняет их, не давая подобраться ни сзади, ни с боков. Гляди-ка, лук достал, стрелы летят… Вот еще один валится с коня! А нас-то…

Грабители быстро огляделись. Половины отряда как не бывало, семеро всего их осталось, а эти трое все продолжают рубить, топтать копытами лошадей, и не берет их ни меч, ни копье. Даже кони им помогают! Увидев нацеленное на его всадника копье, конь Ноэля поднялся на дыбы и обрушил на врага свой смертоносный удар передними копытами. Лошадь рухнула вместе с всадником; тот поднялся, замахнулся мечом… и упал, орошая снег кровью, хлеставшей из перерубленной шеи. Это Агнес пришла на выручку брату. Скользнув презрительным взглядом по голове, валявшейся в снегу рядом с телом хозяина, она вновь ринулась в сечу, разя, как и брат, направо мечом, налево секирой.

Немного прошло времени, и некого стало разить. Оставшиеся в живых несколько всадников поспешно покидали поле боя, удаляясь на север, где темнела полоса леса.

Битва кончилась. Все трое съехались вместе, оглядели друг друга; каждый был в крови, своей и чужой.

– Тысяча чертей с дьяволом в придачу, славная была рубка! – воскликнула Агнес, оглядывая брата. – Но ты, похоже, ранен, Ноэль! Плечо! Гляди, струится кровь…

– Достал-таки один мечом, – поморщился брат, силясь приподнять левую руку. – Боюсь, долго теперь не держать боевого топора. Но цела ты, сестра, вот что важно. Как я боялся за тебя…

– Пустяки, – отмахнулась Агнес и подъехала к оруженосцу бок о бок. – Арни, чего это ты держишься за щеку? А ну, убери руку! Думаешь, не вижу, как между пальцев сочится кровь?.. Так и есть. – Она сразу посуровела, нахмурилась. – Шрам глубокий, кожа расползлась. Зашить бы, да где взять иглу?

– Есть один дом, Агнес, на краю села, – указал рукой Ноэль на чудом не сгоревшую хижину. – Едем туда. Если там остался кто в живых, мы найдем у них иглу, а нет – придумаем что-нибудь сами.

Бросив последний взгляд на место битвы, усеянное телами убитых крестьян и рыцарей, истоптанное копытами лошадей и залитое кровью, все трое направились к одинокой лачуге в два окна, затянутые бычьими пузырями.

Дверь оказалась не заперта, но внутри никого не было. Гости стали посреди помещения, оглядывая его, строя догадки в отношении обитателей. Смотреть, собственно, было не на что: грубо сколоченный стол у стены, скамья, деревянная кровать с потрескавшимися спинками, сундук в углу да открытый очаг с заслоном из кож животных для отвода дыма кверху.

Агнес подошла, склонилась над очагом, протянула руку. Обернувшись, молвила:

– Огонь загасили второпях, чтобы подумали, будто дом нежилой. Но вокруг дома нет следов борьбы и крови, значит, люди где-то здесь.

– Может быть, убежали? – спросил Ноэль, усаживаясь на кровать и снимая доспехи, чтобы заняться своей раной.

– Нет, они не такое дураки, их тут же настигли бы всадники. К тому же у крыльца не видно следов.

– Зачем же тогда выбегали другие? Впрочем, догадываюсь: лучше смерть от меча или неволя, чем сгореть живьем.

Агнес метнулась в сарай, который примыкал вплотную к дому, но кроме двух коз и нескольких кур никого не обнаружила. Вернувшись, она остановилась посреди комнаты. Прямо перед ней – крышка погреба. Поглядев на нее, Агнес усмехнулась, вытянув руку:

– Вот и ответ на загадку. Вопрос теперь в том, как заставить людей выйти оттуда.

– Ты уверена, что они там?

– Им некуда больше деться. Не ангелы же они, чтобы воспарить к небесам.

– Пожалуй, нам этот люк не открыть. Нет ни ручки, ни кольца. Как же они сами поднимают крышку?

– Подсовывают пальцы, вот выемка. – Агнес нащупала ее рукой.

– Почему же нет кольца? Ведь так удобнее.

– Не только для хозяев, но и для незваных гостей, – отозвалась Агнес. – Поэтому придется стучать и долго объясняться, прежде чем те, кто в подполе, поймут, что мы не грабители и пришли с миром.

Все вышло так, как она и говорила. Немало времени потребовалось на то, чтобы убедить людей в своих мирных намерениях и уговорить их выйти из убежища. Их оказалось трое: крестьянин, его жена и мальчик лет десяти. Поначалу общение с ними оказалось затруднительным, но постепенно они разговорились. Собственно, относилось это к хозяину, его жена и сын помалкивали, во все глаза разглядывая рыцарей и прижимаясь друг к другу.

Однако прежде всего была оказана необходимая помощь раненым. Жена крестьянина достала из сундука металлическую иглу, выкованную кузнецом, и, быстро насучив из пряжи нить, ловко зашила раны на плече у Ноэля и на щеке у Арни. Кровь перестала сочиться, Агнес смазала швы бальзамом и наложила на них повязки, обмотав одну вокруг тела, другую вокруг головы. Женщина с любопытством наблюдала за ее действиями, потом пытливо поглядела в глаза тому, кто поначалу показался ей грозным рыцарем.

– Матерь Божья! Милая… как же это ты?.. – пробормотала она, прижимая руки к груди. – Ты женщина, я же вижу… ведь вон как пальцы твои ласкают тело… а ты с мечом… в крови вся…

– Или я первая, которая взялась за меч? – сверкнула на нее гневным взглядом Агнес. – Помолчи лучше и помоги мне, видишь, тампон сползает.

Потом, когда с этим было покончено, крестьянин, не слышавший этого негромкого диалога, сказал, что это повторный набег на их селение. В первый раз они не успели добежать до ворот замка, а там вовремя не подняли тревогу. Когда опомнились и решили выступить на защиту крестьян, было уже поздно: шайка грабителей быстро умчалась. После этого люди стали покидать свои жилища; они уходили к другому сеньору, который мог их защитить. Но половина осталась, поверив хозяину замка, что он тотчас начнет возводить вокруг деревни высокий частокол. Однако строительство по каким-то причинам застопорилось, что и привело к очередному набегу.

– Где же ваш сеньор? – спросила Агнес. – Почему не видно его воинов? Разве не должен он защищать своих селян?

– Опять уехал на войну, – тяжело вздохнул крестьянин. – Неподалеку отсюда замок барона, они враждуют уже не один год. Каждый хочет сжить со свету другого и захватить его земли. Война идет повсюду, господа режут друг друга, как поросят на бойне. А всё почему? Каждый хочет стать богаче. Только пусть бы себе воевали, но зачем трогать нас? К чему убивать корову, которая дает молоко?

– Зачем же они нападают на вас?

– Чтобы ослабить того, кого считают своим врагом. Уводят скот, вытаптывают поля. Обычное явление. Таков уклад жизни. Но это бароны, людей они не трогают. Зачем, если, захватив замок, собираются стать его хозяевами? Однако кроме них нападают обыкновенные разбойники, без кола, без двора. Тем и живут, скрываясь в лесах или чьих-то замках.

– Для чего сеньор держит при себе таких людей? Много ли богатства принесут они ему? Ничего, кроме позора.

– Грабеж нынче не считается позором, – грустно молвил крестьянин. – Наоборот, чьи люди наводят страх на окрестности, тот считается самым могущественным, его уважают и боятся.

– Кто же это, к примеру?

– По ту сторону Соны – граф Бургундский, по эту – герцог.

– Который?

– Тоже Бургундский.

– Его зовут Роберт?

– Откуда нам знать? – пожал плечами крестьянин. – Только слышал кто-то из наших, как господа в беседе между собой говорили, что он брат короля.

Агнес переглянулась с братом. Тот молча повел бровями в ответ на вопросительный взгляд сестры. Потом спросил:

– Но разве мы не на землях епископа Лангрского? Нам сказали, что за рекой его владения.

– Нет у нас никакого епископа, а только герцог, – молвил крестьянин. – Да и о Лангре этом мы слышим в первый раз. Однако ты говоришь, господин, – заторопился он вдруг, беспокойно глядя на Агнес, – они убили всех наших? Не щадили ни женщин, ни детей?.. – Он воздел глаза и руки к небу: – Боже, отчего ты не видишь? Где же твоя карающая длань, ведь ты справедлив и всемогущ! Почему же не покараешь злодеев, ужели тебе по сердцу то, что видишь, что происходит с нами?..

В углу всхлипнула его жена, крепче прижимая к себе сына. Поглядев на нее, крестьянин опустил голову, погрузившись в невеселые думы. Потом решительно встал, взял за руку жену:

– Поднимайтесь! Мы уходим отсюда.

– Куда же вы пойдете? – спросила Агнес. – А скарб, скотина? Да и кто вас примет?

– Будем строиться на новой территории. Так делают все. Станем рубить лес, пахать землю и сеять. Сеньор, который поблизости, увидит, что земля ожила и может принести ему доход. Будем надеяться, он нас защитит.

– Вам надо выбрать хорошего. Знаете вы такого? Куда пойдете, в какую сторону?

– Туда. – Крестьянин указал на запад. – Там живет женщина, хозяйка многих земель. Все идут к ней. Под ее защитой, как у Богородицы за пазухой. – Он перекрестился.

– И герцог не нападает на нее? Ведь земли эти по соседству с его владениями.

– Никто не нападает. Она миротворица, ее уважают и любят. И еще боятся.

– Любят? Кто именно?

– Сервы, кому же еще.

– А кто уважает и боится?

– Графы, бароны – все господа. Попробуй, тронь ее!

– Кто же она такая?

– Дочь покойного короля Роберта и сестра нашего государя Генриха.

– Вот оно что, – с любопытством протянула Агнес. – Значит, она – сестра того герцога, о котором ты говорил?

– Так оно и есть, вот он, думается, и не нападает на нее. Он хоть и негодяй, как известно, но побаивается. Король, говорят, очень любит свою сестру. Он, конечно, не очень силен, есть графы и герцоги сильнее его, но если кто обидит его родню!.. Король соберет все войско, что у него есть, и пойдет на врага. Слышно, он дружен с нормандцами, так те помогут ему. Не позавидовать тому, на кого пойдет норманн: смерти не боится, рубит беспощадно, смел и дерзок, как целая стая голодных волков.

– Недурной отзыв, – не смогла сдержать довольной улыбки Агнес. – Но если то будет родной брат? Неужели король пойдет на него войной?

– Он это сделает, – убежденно молвил крестьянин, несколько раз кивнув головой.

– Откуда же ты знаешь?

– Мимо нас нередко проезжают торговые обозы. Иные останавливаются на ночлег, окружив себя вооруженной стражей. Добрые люди, словоохотливые. Как не поговорить с ними? Они и рассказывают обо всем.

– Что же они говорят о королевском семействе? Верно, там нелады, если король может пойти войной на брата?

– Истинно так, – молвил крестьянин, снова кивнув. – Король ненавидит брата Роберта и, поговаривают, не знает, как от него избавиться. Да и можно ли любить мерзавца? Коли так, стало быть, ты и сам таков?..

– Это верно, – медленно проговорила Агнес, поглядывая на брата. – Но отчего о нем идет такая дурная слава? Кто он – душегуб? Насилует женщин, убивает детей, вешает селян?

– Не знаем мы этого, ваша милость, – ответил на это крестьянин, – да и ни к чему нам. Плохой человек, вот и весь сказ, а остальное не наше дело.

Так они проговорили еще некоторое время и, когда беседа подошла к концу, Агнес объявила, вытянув руку на запад:

– Ты показал в ту сторону, добрый человек, верно ведь? Я о той дороге, что вы избрали. Так мы отправляемся туда же. Тут неподалеку вехи, мы их быстро отыщем.

– Здесь проходят торговые караваны, – сразу оживился крестьянин. – Нам их видно отсюда. Я покажу, если… если…

– Мы станем вас сопровождать? – пришла ему на помощь Агнес. – Конечно, черт побери, ведь нам по дороге! День пути, и она приведет нас в Лангр, а там недалеко и до Труа.

– В Лангр? – переспросил крестьянин, и на лице его отразилось недоумение. – Как же это может быть, если там, – он кивнул в том направлении, куда показала Агнес, – вовсе не Лангр, а Отен?

– Отен? – изумились оба, брат и сестра. – Что это?

– Город, конечно. Купцы едут туда, оттуда и приезжают.

– А дальше? – оторопело глядел на него Ноэль. – Какой город следующий?

– Дорога поворачивает на Осер, а потом – вдоль Сены и до самого Парижа.

Брат и сестра переглянулись.

– Кажется, мы сбились с пути, – проговорила Агнес. – Всему виной стычка у Безансона. Догадываюсь, от города идут две дороги; та, по которой мы должны были следовать – на Лангр. Но черт дернул меня погнаться за тем всадником. Мало того, что ему удалось уйти, он еще и так запутал нас, что мы очутились на другом тракте.

– Наш саксонец был прав, сомневаясь в выбранном нами пути, – прибавил Ноэль. – Напрасно мы не послушали его.

– Как же, станут господа слушать оруженосца, – проворчал Арни, поглядев на обоих. – Говорил ведь, не по реке лежит наш путь, а пересекает ее; так нет, разве может оказаться прав бедный саксонец? Теперь вот щека ноет, да и рот как следует не открывается. Придется голодать по милости сеньоров. Этак недолго и ноги протянуть.

Агнес ласково положила руку ему на плечо.

– Не сердись, друг мой, так уж вышло. Впредь станем слушать тебя. Однако все, что ни делается, так или иначе оборачивается положительной стороной. Вот, например, эти крестьяне. Не подоспей мы вовремя, сгорел бы их дом, да и они вместе с ним, а нет – так нашли бы их в подвале и порубили на куски. Так ли говорю, приятель? – обратилась она к крестьянину.

Тот бросился на колени и стал целовать ей руку. Его жена, молитвенно сложив ладони на груди и взывая к Богородице, пославшей им этих трех рыцарей, схватила руку Ноэля и тоже стала покрывать ее поцелуями.

– Вот видишь, – вставая, сказал Ноэль оруженосцу, – стало быть, не напрасно мы спутали дороги. А та, другая ли – велика разница? Боюсь только, что избранный нами путь увел нас в сторону. Но, так или иначе, он тоже выведет к цели нашего путешествия, которое затянется всего лишь на день или два. Не так ли?

– Зато вы побываете во владениях графини Неверской, – ответил крестьянин. – Не знаю, каков другой путь, но, верно, он идет стороной, по землям герцога.

– Вот и отлично! – воскликнул Ноэль. – Поедем на Отен, раз дорога ведет туда. Ну, а дальше… – Он повернулся к крестьянам, сидевшим теперь вместе. – Вы покажете нам путь, что ведет к Парижу?

– Еще бы, ваша милость, ведь мы отправляемся туда же… то есть, я хотел сказать, останемся на землях графини, а они аккурат у вас на пути.

– Значит, после Отена нам надо повернуть?

– Похоже, что так, – неуверенно проговорил крестьянин, почесывая затылок. – Помнится, купцы называли город Осер…

– Ну что ты мелешь! – напустилась вдруг на него жена, для убедительности махнув рукой. – До Осера четыре дня пути, да еще и без остановки, ни единого города поблизости. – Она обратила взгляд на рыцарей. – Торговцы не дураки, станут они тащиться столько времени! Они едут прямиком до Невера, а уже оттуда поворачивают на Осер. Так говорили их женщины, я своими ушами слышала. Вот посмόтрите, вехи так и поведут прямо, к землям госпожи графини. А если бы на Осер, – повернулась она к мужу, – то надо было бы ползти по землям герцога. Кому же это охота попасть в лапы этого зверя?

– Ого, милое же прозвище дала ты, женщина, брату короля, – ухмыльнулся Ноэль. – Есть, стало быть, к тому причина?

– А как бы ты, господин, сказал о человеке, который вешает крестьян, причем своих же? И за что же? Они, видите ли, не вовремя и не полностью заплатили ему подать на землю, на воду, на право молоть муку на господской мельнице! Кто же он после этого? И это еще безобидное слово, есть и позубастее…

– Замолчи, жена! – прикрикнул на нее крестьянин. – Чересчур распускаешь язык. Собирайся-ка лучше в дорогу, да поживее. Или думаешь, господа рыцари будут тебя ждать? Им ведь тоже нет большой охоты рассиживаться тут с нами.

– Ничего, мы подождем, – сказала Агнес.

Вскоре крестьянин разыскал телегу, в которую впрягли одну из лошадей, оставшихся без всадников. Остальных решено было вести за собой. Когда нехитрый скарб кое-как разместился в повозке и крестьянин взял в руки вожжи, Ноэль дал знак трогаться в путь.

Местность вокруг вызывала интерес. То и дело по дороге на вершинах холмов попадались разрушенные замки, одни до основания, другие до половины или на треть. На это указывали груды камней или обгоревших бревен. Возле таких развалин, чуть левее торгового пути, Ноэль и Агнес остановились, молча глядя на то, что когда-то было замком, и гадая о судьбе его обитателей.

– Разбойничий вертеп, – послышался позади них голос Арни. – Отсюда нападали, грабили, убивали. Потом напали на них самих, взяли в плен, а замок сожгли. Взамен его где-то уже стоит новый. Не так ли, дружище? – обратился он к крестьянину.

– Замки растут, как грибы, – печально промолвил тот, – срежут один, растет другой. Торговцы видят их десятками на своем пути.

– И у нас наблюдается такая же картина, – сказал Ноэль. – Правда, теперь не часто.

И тронул лошадь.

В Отен прибыли уже затемно и остановились на постоялом дворе. Дорога, как и говорила женщина, и в самом деле шла прежним курсом, правда, под небольшим углом уходила вправо, и в первых числах апреля путешественники направились к Неверу, столице одноименного графства.

Глава 3. Безбородый бургундец

Они еще не успели выехать из Бургундии, как вдруг, обогнув лесной массив с подлеском перед ним, остановились. Впереди, в полумиле, их взорам предстало новое зрелище. На сей раз четверо всадников, окружив какого-то путника, измывались над ним, махая над его головой то ли мечами, то ли кнутами, не разобрать было. Похоже, то был монах в темной рясе, во всяком случае, мечом он не махал. Однако в руке держал оружие. Подвижный, с непокрытой головой, он едва успевал увертываться от ударов, отбивая их простой клюкой или посохом, как то принято у странствующих монахов.

– Неслыханно! – воскликнула Агнес, глядя на эту потасовку. – Совсем обнаглели местные рыцари на землях брата короля: вчетвером нападают на одного, к тому же пешего и безоружного!

К ней подъехал оруженосец, всмотрелся.

– Гляди, госпожа, как ловко он уклоняется и даже обороняется чем-то… Матерь Божья, да у него в руке обыкновенная палка!

– А ты думал, монах будет махать мечом? – обернулся Ноэль.

– Мы должны помочь ему! – решила Агнес. – Черт знает что здесь творится: нападают даже на слуг Божьих! Я, конечно, не могу похвастать излишней набожностью, но такого не потерплю! Возьми мой щит, Арни! Со мной меч и топор, – добавила она, обращаясь к оруженосцу. – Но что это ты скривил рожу? Думаешь, мы не справимся с очередной шайкой негодяев?

– Нет, сеньора, я так не думаю, упаси меня бог. Но ведь это новая свалка! Этак мы можем и не доехать до могилы вашего славного деда.

– Вздор! – крикнул Ноэль. – Не беспокойся, их не так уж много. Увидев нас, они тут же разбегутся, как мыши при виде кота.

– Но ваше плечо! Как вы будете махать топором?

– Мне хватит и меча, а рану прикрою щитом. Ты же оставайся здесь для охраны лошадей и этих бедняг. – Ноэль указал на крестьян, с беспокойством наблюдавших за тем, что происходило невдалеке, и с опаской поглядывавших на обоих рыцарей.

– Вот ведь треклятое королевство! – выругался саксонец, вздыхая и провожая взглядом Ноэля и Агнес. – Что ни день – обязательно на кого-нибудь нападают, грабят и убивают. И как они здесь живут, эти франки?

Он все еще ворчал, а оба рыцаря тем временем с громким криком бросились выручать монаха. Услышав этот крик, всадники обернулись, да так и застыли с раскрытыми ртами: Геракл и Голиаф неслись на них во весь опор, держа в руках мечи, огромные, как палица Самсона! Вот уж чего не стоило делать, так это ввязываться с ними в драку, тем более, что в плен взять ни одного из этих двоих наверняка не удастся; как бы самому не оставить здесь свою голову.

Быстро переглянувшись и решив от греха убраться восвояси, всадники торопливо повернули коней. Один из них при этом замешкался. Услышав его предсмертный крик, приятели обернулись и вытаращили глаза: тело их подельника, разрубленное почти надвое, валилось с седла. Все трое тотчас ринулись в бой, рассчитывая, вероятно, отомстить за товарища. Но тут еще один из них, выронив меч и с криком боли схватившись за плечо, поникнув головой, стал клониться к холке коня. Это отрезвило остальных. Вонзив шпоры в бока своих скакунов и ухватив за повод лошадь с раненым, они, не мешкая, умчались прочь. Преследовать их не было смысла, и оба рыцаря, с сожалением поглядев им вслед, повернули коней и спешились рядом с прохожим. Подали знак, чтобы их спутники подъезжали ближе. Потом стали разглядывать монаха.

Тот сидел на седле, которое, по-видимому, каким-то образом сползло на землю вместе с убитым всадником. Он был уже не молод. Лицо его, крупное, выразительное, с широко расставленными глазами, выглядело усталым, но во взгляде светился живой интерес, а на губах неожиданно заиграла слабая улыбка. Еще бы, ведь он не чаял уже остаться в живых! Кто мог знать, что на помощь ему придут эти двое – тот и другой словно скала верхом на лошади! Он с любопытством глядел на них, будто спрашивая: кто они, откуда, что заставило их вступиться за него – без видимой выгоды, с явным перевесом сил не на их стороне? А что как они из той же стаи: возьмут, да и потащат его в монастырь, требуя выкупа? Но едва ли. Эти и те, что напали – лед и пламень, небо и земля.

Вид монаха был жалок: ряса разорвана, посох сломан, исчезли нательный крест и котомка с носильными вещами и пропитанием. Кроме того, ему разбили в кровь лицо и повредили плечо: он тихо постанывал, с гримасой муки поглаживая предплечье, сгибая и разгибая руку в локте, потом осторожно приподымая ее и вновь опуская.

– Кто ты, и почему эти люди напали на тебя? – спросил Ноэль, в то время как Агнес вместе с саксонцем оказывала раненому посильную помощь. – Разве у франков принято нападать на монахов?

Услышав иноземный говор, незнакомец коротко кивнул, словно соглашаясь со своей догадкой. Потом произнес на франкском языке с наречием, свойственным жителям Бургундии:

– Меня зовут Рауль Безбородый, я младший сын барона де Глабер.

– Почему же ты без бороды в отличие от многих твоих собратьев?

– В уставе святого Бенедикта об этом ничего не сказано, а я не люблю выбирать из бороды крошки, – был исчерпывающий ответ.

– Ты, стало быть, без башни[53], как у старшего брата? – поинтересовалась Агнес, смазывая бальзамом раны на лице монаха.

– Удел мой – обычный у младших сыновей дворянских семей, – отвечал тот. – Наш замок в Бургундии, близ графства Невер, там же и монастырь, который после долгих лет служения Богу я решил оставить. Выполнив святой обряд и снискав благословение настоятеля, я покинул обитель и принялся странствовать. Пишу свои скрижали, только не на библейских каменных досках, а на пергаменте, и не заповеди туда заношу, а события, коих был очевидцем.

– Что руководит тобою при этом, какова цель у тебя? – спросил Ноэль.

– Познание Промысла Божьего, что движет людской историей, – все так же коротко отвечал монах.

– И что же, понял что-нибудь? Научили тебя люди? Познал ли Промысел Божий, каков он есть?

– Ты об этих, сын мой? – указал монах рукой в ту сторону, куда ускакали всадники. – Полно, не стоит и говорить. Еретики, безбожники, вот и напали. Думали поживиться, а потом решили позабавиться, споря, кто первым снесет мне голову.

– Что же не помог тебе Господь? Ведь вы, монахи, беседуете с Богом, – прищурилась Агнес. – Многие дорого дали бы за то, чтобы увидеть Создателя и поговорить с ним, но, согласно уставу, лишь смиренной душе, не думающей о богатстве, являет себя Бог.

Монах, с удивлением воззрившись на дочь аббатисы, не нашел что возразить. А она продолжала, глядя на него и то, что осталось от его посоха:

– Надолго запомнишь урок милости божьей, ведь ты, сдается мне, остался гол как сокол, даже костыль твой – и тот сломан. А в котомке, наверное, было все твое богатство. Кто станет кормить тебя в харчевне, когда ты зайдешь туда в поисках хлеба насущного? А твои раны? Кто впоследствии позаботится о них?

Подняв голову и отрешенно глядя в пустоту, словно видя перед собой строгого настоятеля, которому надлежало отвечать урок, Рауль Глабер со стоическим видом изрек:

– Какое дело монаху до преходящих и тленных земных благ, если он посвятил себя служению Господу, что есть высшее благо на земле? Мирские законы развращают и губят душу; они неведомы ему, ибо он дал обеты целомудрия и повиновения. Что же до здоровья, то, как сказал Иисус, «хворый и горемычный, имея в сердце своем веру в Меня, будут вознаграждены сторицей в жизни вечной».

Агнес поморщилась:

– Глупый монах! Ты что же, собираешься перейти ко второй жизни, на этот раз бессмертной? Зачем она тебе, если у тебя не будет тела? Да и как можно верить в эти глупые сказки?

Не глядя на нее и словно продолжая беседовать с невидимым аббатом, монах смиренно молвил:

– И сказал Иисус: «Истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Меня, если и умрет, оживет, обретя жизнь вечную». – Он перевел взгляд на Агнес и продолжал: – Твои же помыслы, сын мой, далеки от благочестия. Много похожих довелось видеть мне в долгих странствиях, и никого, как ни пытался, не удалось к вящему огорчению наставить на путь истинный. Однако не устану твердить, и тебя прошу запомнить слова мои, ибо греховность таят твои речи: «главное у мирян – при всяком деле доброе намерение иметь». «Каждый творит добро в меру сил своих, и да светит делами такими между малыми и большими звездами». Догадываюсь, сии изречения вам слышать не впервой, храбрые рыцари, коли спасли вы слугу Божьего от лихих людей, и рад тому. Теперь смиренно прошу вас обоих, сделав одно доброе дело, совершить и другое: отвезти меня в Божий дом, где брат мой, слуга Господа, позаботится обо мне. Рука моя ноет, а ведь ей предстоит много писать о том, что видел я на этой грешной земле.

– Успеешь еще к своим попам, а пока не разделишь ли с нами трапезу? – предложил Ноэль. – Признаться, мы порядком голодны, да и ты, похоже, не одну милю уже отмахал с пустым желудком. К тому же неизвестно, найдем ли мы вскорости священника, причетника или другое духовное лицо, близкое тебе по духу. Нам не знакомы здешние места, поскольку мы идем из Германии.

Рауль Глабер понимающе кивнул:

– То-то я гляжу, не похожи вы на франков. Они не странствуют, спят в замках да воюют друг с другом, а если и выезжают куда-то, то с солидной охраной. Неспокойная наша земля, никак не прекратятся на ней грабительские войны. – Монах тяжело вздохнул. – А ведь это грех. Епископы призывают гнев Божий на головы грешников, нарушающих дни перемирия, но им все нипочем. Никто не боится кары Божьей после тысячелетия страстей Господних.

Пока монах этаким образом сетовал на нравы, попутно бормоча молитвы, Агнес поманила крестьян. Сама тем временем вытащила из походной сумки и разложила на прошлогодней траве нехитрую снедь: вяленое мясо, сыр, оладьи, вино в медном сосуде, напоминающем флягу.

С аппетитом, не забыв перед началом трапезы прочесть короткую молитву, принялись за еду. Когда с этим было покончено. Агнес спросила, вытирая руки о штаны:

– Ты, Рауль Глабер, по-видимому, бенедиктинец, сторонник клюнийского движения?

Взгляд монаха застыл на ее лице:

– Из чего заключаешь это, сын мой?

– Черная ряса. Иного цвета вы не признаете. А с приором, пожалуй, ты на короткой ноге.

Собеседник помедлил, покосился, повернув голову:

– А об этом кто тебе сказал?

– Твой посох. Ведь это приор подарил его тебе.

Брови монаха дружно подпрыгнули, изогнулись домиком:

– Как догадался?

– Верхний конец посоха загибается внутрь. Таков жезл настоятеля.

– А епископа, к примеру?

– У того смотрит кверху.

– Верно, – прищурился монах и уже по-новому, с нескрываемым интересом стал смотреть на дочь аббатисы. – Откуда тебе известно? Об этом знают только священнослужители.

– Мне известно не только это, но еще и то, например, что клюнийские монахи борются против симонии. Что думаешь об этом ты сам?

Рауль Безбородый подумал, прежде чем ответить. Потом, заметно повеселев после трапезы, заговорил:

– Слышал я, купля-продажа церковных должностей процветает не только в Германии, но и по всей Италии, даже в Латеране. Сие бедствие и у франков приняло невиданные размахи, однако здесь это выглядит по-иному. Государи дарят должность или сан своим фаворитам, ибо получили от них когда-то в дар немалое подношение, скажем, хорошую любовницу или святую реликвию. Но чаще имеют место родственные отношения: правитель дарит замок или доходное место своему племяннику, кузену или зятю. Поэтому наша симония в отличие от вашей, скорее, семейная.

– Не выгораживай своих соплеменников, Глабер, – проговорил Ноэль. – Такой торг идет повсюду и Франция не исключение, хотя, признаюсь, Рим в этом отношении не уступит никому. Мы были там. Не поверишь, они торгуют даже престолом апостола Петра.

– Знаю, – кивнул монах. – Слух о том, как ваш король сбросил с трона трех пап и усадил туда германского епископа – поговаривают, своего родственника – прокатился по всей Франции. Еще говорят, какой-то рыцарь поднял папу Бенедикта за ногу и целый день держал его вниз головой, пока у того не лопнули глаза.

– Ну, это уже сказки, – убежденно возразила Агнес, переглянувшись с братом. – Люди преувеличивают. Такое под силу разве что Гераклу или Полифему.

– Теперь Генрих Третий стал императором, как и его отец, – продолжал Рауль Глабер. – Говорят, он перевалил через Альпы с огромной армией, а теперь ездит по Италии, наводя свои порядки. Вряд ли с ним всё войско, часть его, полагаю, он распустил. Любопытно было бы узнать, куда отправились его воины; не думаю, что все разбежались по своим замкам. Вот вы, например, вздумали путешествовать по Франции. Что побудило вас к этому? Захотели посмотреть, как живут франки?

– Не совсем так, – ответил ему Ноэль. – В этой земле, близ Парижа, могила нашего деда, сына герцога Ричарда Первого. Он был добрым воином, многие помнят его подвиги, ведь он часто сражался на стороне вашего короля Роберта, которому приходился троюродным братом. Его звали Можер. Не слышал ли ты что-нибудь о нем?

Монах загадочно улыбнулся:

– Не только слышал, но даже сидел с ним за одним столом и спал в одной походной палатке.

Агнес порывисто подалась вперед и схватила за плечи сподвижника своего деда:

– Расскажи нам о нем все, что знаешь! Говори без утайки, не уставая, ничего не упуская. Поверь, милее не будет для нас рассказа.

– Догадываюсь, – понимающе кивнул Рауль Глабер, – но сказать могу немного, хотя вы и приходитесь внуками Великому Можеру. Да, именно так его называли. О, это был беззаветной отваги человек – великодушный, благородный и огромный, как утес. Взваливал на плечи двух человек и шел с ними так, словно это были цыплята. Разил мечом врага, точно траву косил. Однажды он бился с рыцарем из войска Эда Блуасского, и случилось так, что его меч разлетелся на куски. А рыцарь, не обращая на это внимания, наступал. Тогда Можер, недолго думая, поднял свой огромный щит и обрушил ему на голову, придавив его к земле, а потом еще и встал ногами. Когда щит оттащили в сторону, ахнули: от человека осталось мокрое место, точно и не было его; только меч тускло светился в траве, да щит лежал рядом.

Агнес весело смеялась, как девчонка, а глаза ее искрились восторгом. В них читалось обожествление человека, равного которому для нее не существовало во вселенной. Отвергая религию, призирая иконы, она исступленно молилась бы на образ своего деда, будь он запечатлен неважно на чем, и встретила бы свой смертный час, прогнав духовника, но со священной для нее реликвией на груди.

Монах рассказал еще немного о любовных похождениях Можера при дворе короля Роберта, о его семье, детях, многочисленных битвах. Закончил он о нормандце, с умилением глядя на его внуков, такими словами:

– Весьма похвально ваше благородное стремление навестить его могилу, дети мои, ибо, в отличие от вас, наблюдаются повсеместно этакие «семейные бунты», «бунты молодых». Братья воюют друг с другом, дети восстают и совсем не почитают своих отцов и матерей, что уж говорить о предках. Я говорю о младших сыновьях, как я, например. Они всегда оказываются обделенными при наследовании и испытывают известные трудности при вступлении в брак. Отсюда ненависть, переходящая в насилие. Возможно, пошел бы и я по этому пути, если бы монастырь не раскрыл мне свои объятья.

Проблема отцов и детей всегда будоражила человечество; порою диву даешься, как сын мог пойти с мечом на отца, а брат мог отравить брата. Взять, к примеру, Людовика Благочестивого, достославного короля франков. Сколько войн затевали друг с другом его сыновья из-за клочка земли, сколько тяжб вели по этому поводу с собственным отцом и воевали с ним, устраивая кровавые битвы. Они прятали его в монастырь, принуждая постричься в монахи, лишали права носить оружие, даже сажали в тюрьму!

Но вот другой пример – граф Бодуэн Пятый Фландрский. Едва женившись на дочери нашего короля Роберта, он, по совету тестя, пошел войной на родного отца и выгнал его из графства, став полноправным его правителем. Для этого он организовал целое восстание. Но Бодуэну Четвертому помог герцог Роберт, прозванный Дьяволом, и мятеж вскоре был подавлен. Подобных случаев не счесть, стоит ли все перечислять? Суть их сводится к одному – жажде власти и богатства. Но мир – тлен, а самое великое богатство – не иметь нужды в богатстве, ибо и оно – тлен.

– Тебя послушать, и жизнь человеческая в том же списке, – усмехнулась Агнес.

– Несомненно, ибо что есть жизнь, как не ожидание смерти? Но, вкусив небесную радость слияния с Богом и пребывая в вечном блаженстве, познаешь смысл жизни, открывающейся в свете истины.

– Эту болтовню оставь для прихожан, – остановила Агнес движением руки религиозные словоизлияния собеседника, – достаточно наши уши наслышались всякого вздора. Расскажи лучше, как живут у вас крестьяне. Часто ли бегают от господ, как вот сегодня? Что пишешь ты о них в своих летописях?

Монах с видимой охотой отвечал на это; кажется, затронули тему, небезынтересную и для него самого:

– Крестьянин становится оседлым, по сути, уже не бегает с места на место, строясь то там, то тут, а сидит прочно и отстраивает себе крепкий дом с оградой. Теперь люди живут кучно, а не разбросанно, как раньше. У них общины под властью сеньора. Рождается новая деревня, настоящая, постоянная, с пахотными участками, пастбищами, хотя и не везде. Точка притяжения такого поселения, как правило, церковь, реже замок. Неподалеку и кладбище: к чему хоронить за одну-две мили?

Мертвецам, к слову сказать, оказываются ныне особые почести. В каждом приходе кладбища охраняются. Норманны не придерживались поначалу этого правила, часовни и погребения оставались без присмотра. Но однажды, когда Ричард Первый, возвращаясь с охоты, решил зайти в часовню, на него напал мертвец. Герцогу еле удалось вырваться от него. Выбежав, он услышал, как мертвец пригрозил всем живущим, что мертвые будут вредить живым, если те не приблизят к себе места погребения и не станут охранять покой усопших. Потом добавил, что не успокоятся тела, коли не будет на похоронах священника и не перестанут совершать на могилах языческих обрядов. С тех пор над кладбищами веет дух святости, они служат укрытием для тех, кто спасается от лихих людей, рыцарей и солдат воюющих армий. А кто осквернит захоронение, поправ закон святости, вовек не отмолит свой грех и умрет без причастия и покаяния, а покуда жив, будут преследовать его мертвецы, лишая здоровья и сна.

– Все ли придерживаются этого закона? – спросила Агнес. – Взять чужеземцев, тех же сарацин. Что стоит им осквернить могилы христиан, рубя кресты и топча их копытами своих коней! Эти чернобородые приспешники сатаны презирают нашу веру.

– На то и сеньор, чтобы стоять на страже веры и людей, которые кормят его.

– А что скажешь об этих крестьянах и владельце замка? – И Ноэль, указав на своих спутников, поведал о недавнем сражении в деревне.

– Плохой, стало быть, это сеньор, обыкновенный разбойник, живущий грабежом, – тотчас вывел свое заключение монах. – Говоришь, половина крестьян уже покинула селение? Значит, оказались умнее. Жаль, что другая половина не сделала этого раньше. Надо идти к тому сеньору, кто заботится о своих сервах, огораживает селения и кладбища крепкими заборами и устраивает ярмарки, доходы от которых немало пополняют его казну. Будучи умным человеком, он к тому же уменьшает налоги, людям становится жить легче, и на месте поселения нередко возникает городок, который при случае может даже обороняться. Так вырастают города.

– Что есть город? – заинтересовалась Агнес. – Как именно он появляется, и кто в нем живет? Как сам ты видишь это? И часто ли восстают у вас крестьяне?

– Случается и такое, – продолжал Рауль Глабер свой рассказ. – Незадолго до года страстей Христовых случился бунт в Нормандии. Герцог Ричард жестоко подавил его, отрубая виновным руки и ноги. Увидев такую расправу, крестьяне поутихли. Перед самой кончиной герцога имело место восстание в Бретани. Сервы убивали баронов и жгли их замки. А в год смерти Бодуэна Бородатого вспыхнул бунт во Фландрии. Случился неурожай, крестьяне голодали, да тут еще сеньоры с поборами; вот и взялся народ за оружие. Этот год, отмечу, был одним из самых «голодных». Я насчитал этих лет сорок восемь, от девятьсот семидесятого до тысяча сорокового года. Последним, пожалуй, следует вспомнить тридцать восьмой год. Вновь взялись за оружие задавленные налогами и бесправным положением крестьяне. Произошло это в графстве Берри, совсем недалеко от Буржа, а во главе восстания встал… кто бы вы думали? Архиепископ Эймон Буржский! Его епархию изрядно пограбили местные сеньоры, вот он и поднял сервов на борьбу. Те обрадовались; ну еще бы, такой покровитель с ними: сама Церковь встала на их защиту! Да только рано они ликовали: Господь отвернулся от них, и «нарушители мира», как назвал прелат баронов, жестоко расправились с крестьянами, рубя их и накалывая на копья. Были и другие выступления селян против «сильных людей», но незначительные по своим масштабам. Я, конечно, напишу о них в своей хронике, но сейчас говорить об этом не стоит.

– Пожалуй, – согласился Ноэль. – У нас тоже бастуют, но до крупных кровопролитных сражений не доходило. Сеньор хорошо понимает, кто его кормит. Если крестьянин недоволен, значит, сеньор плохой.

– То же происходит и на земле франков, поэтому восстания здесь не так уж часты, – встал на защиту соотечественников Рауль Глабер. – А в любом огороде как не вырасти сорняку – уродливому, алчному и злому, – поглядел он на крестьян. – Но, коли уж у нас с вами искренняя беседа, то, скажу прямо, я не одобряю восстания. На земле царит божественный порядок, и если заговорщики стремятся разрушить его, стало быть, их намерения порочные. Что же касается городов, то, по моим наблюдениям, вырастают они следующим образом. Крестьянин, будь то кожевенник, кузнец или плотник, производит излишек того, что ему самому необходимо. Значит, товар этот надо продать либо обменять. Так возникает рынок. Он появляется возле замков, на берегах рек, на перекрестках дорог. Но ему нужна защита, и его обносят стенами. Потом здесь строят жилища те, кто хочет производить товары только на продажу, а все остальное, нужное для жизни, человек может купить или обменять здесь же. Так появляются поселения торговых людей, вышедших из среды ремесленников – ткачей, мясников, кондитеров и других. Вот этаким-то образом возникают торговые центры, которые превращаются в города. Так всегда было, а сейчас процесс еще более пошел в гору, ведь крестьянин научился прицеплять к лошади телегу с помощью хомута. Крепление надежное, на такой телеге можно вывезти много товару.

Беседа затянулась. Монах долго еще рассказывал о странствующих ремесленниках, о причинах феодальных войн и о голоде с 1030 по 1033 год – биче, посланном Господом человечеству в наказание за его чрезмерную плодовитость. Затем он перешел к еретикам, указав на то, от чего они призывали отрешиться и вспомнив о соборе 1034 года в Лизьё, запретившем отправление культа, связанного с языческими обрядами. Далее он вернулся к 1000 году, заверив слушателей, что это монахи клюнийского монастыря отмолили у Господа прощение, не дав, таким образом, свершиться Божьей каре – концу света. Едва этот год миновал, как ослабли дожди, исчезли грозы, все покрылось зеленью, и деревья изобиловали плодами. В этом увидели благоволение Господа за веру и молитвы к нему, которые возносили люди и, самое главное, монахи. Отсюда небывалый подъем религиозного духа среди паствы. Могло ли это не сказаться на доходах церквей и монастырей?

Закончил монах всё теми же рыцарскими войнами и так называемым «Божьим перемирием». Запрещалось воевать в праздники и с вечера среды после захода солнца до утра понедельника, пока солнце еще не взошло. Назначено это было на период Рождества, Поста и Пасхи. Нарушившим это постановление грозил крупный штраф или даже отлучение от церкви. Такое перемирие постановил ряд соборов конца прошлого и начала этого века, затем соборы в Лиможе и Тулузе. Объяснялось это просто: бесконечные войны изрядно ударяли по доходам Церкви, ибо население доходило до крайнего обнищания. Мало того, рыцари стали наглеть до такой степени, что врывались в монастыри, грабили их, убивали монахов и насиловали монахинь. Закон утвердил папа. Тем не менее рыцари продолжали своевольничать. Не в Германии, а во Франции, где королевская власть была еще очень слаба.

Под занавес монах воздал хвалу Господу, в ком, как он выразился, «начало и конец всякого знания».

Просветительная беседа принесла свои плоды: Агнес живо поднялась с места, тряхнула головой, взгляд ее загорелся жаждой битв:

– Клянусь бородой нашего предка Роллона, эта земля – настоящий рай для рыцаря, борца за справедливость! Где еще показать силу и удаль, как не здесь?

– Франки не дадут скучать, – поддержал ее брат. – Уверен, нам предстоит еще не одно сражение.

– Даст бог, они не принесут вам несчастья, – напутствовал своих спасителей Рауль Безбородый. – Да не оставит вас своей милостью Царица Небесная, пока Богу угодно, чтобы вы жили на земле.

Он хотел тоже встать и уже приподнялся было, но снова сел. Повинуясь его жесту, Агнес и Ноэль устроились рядом. Помолчав немного, монах снова заговорил:

– Вам надлежит знать еще кое-что, коли вы на этой земле. Возможно, вам доведется побывать в королевском дворце или замке, где будут высокородные господа. Вы обращаетесь к своим женщинам «фрау» и можете говорить с ними на «ты», здесь же принято обращаться на «вы», а женщин называть «мадам». У франков можно сказать «ты» королю, но знатной даме – никогда; на это имеют право лишь близкие ей люди. Никогда не начинайте разговора и не садитесь раньше хозяина или, тем более, короля, дабы вас не посчитали невеждами. Таковы некоторые нехитрые правила поведения. Нарушившего их объявят варваром. Однако такого чужеземца, несмотря на все его промахи, часто начинают опасаться, догадываясь, что он прекрасно знаком с этими правилами. Такой человек либо слишком знатен и знает себе цену, либо безумец, который не признает ни бога, ни черта и дерется как лев. Как ни странно, но именно таких дочери Евы любят больше всего. Причина кроется в самом складе их ума, к тому же женщины нередко диковаты. Они уважают себе подобных и презирают порядочных и слишком вежливых, которых называют «мокрыми курицами».

– Недурные советы, – усмехнувшись, заметил молодой граф. – Воспользуемся ими, святой отец, коли выпадет случай.

– Вам не помешают и другие, – назидательно молвил монах. – Тема затронет искусство боя. Ты, рыцарь, – поглядел он на Ноэля, – в совершенстве владеешь оружием. Я говорю это, догадываясь, что ты ранен в плечо: рука у тебя почти что не двигается. Причин много: неравная схватка, полет кинжала или стрелы. С тобой, рыцарь, – обратил монах взор на Агнес, – дело обстоит по-иному. Твой удар силен, ты ловок в нападении, но не уделяешь должного внимания защите. Она уязвима, как Ахиллесова пята. Будь противник искуснее в обращении с оружием, тебе бы несдобровать. Не сомневаюсь, ты победишь в бою даже самого сильного недруга сокрушающей силой своего меча, однако есть один, которого тебе стоит опасаться. Я знаю его, видел его искусство. Во владении оружием ему нет равных, однако побеждает он не силой, а тем, что ловит противника на ошибке. Защита – вот слабое место воина, которого тут же и наказывает этот человек, лишая жизни. Но его можно победить, зная то, что известно мне.

– Кто же он, назови его, летописец! – воскликнула Агнес. – Как знать, не доведется ли нам с ним повстречаться на большой дороге? Встреча эта может пройти бесследно, но может и заставить обнажить против него оружие.

– Вот потому я и хочу показать тебе несколько приемов, коими в совершенстве владеет этот человек, а также указать на слабое место в твоей защите.

– Как же его имя?

– Роберт. Брат короля.

– Неплохо, клянусь рукоятью меча Роллона! – блеснув глазами, взметнула брови Агнес. – Однако не думаю, что мы увидимся с ним. Навестив могилу нашего деда, мы рассчитываем повернуть назад. Что нам за дело до Парижа, а ведь этот человек, как я понимаю, живет в королевском дворце?

– Не всегда. Он герцог Бургундский, вы стоите на его земле. Провидение слепо, а дорог в Бургундии не так уж много. Найти же повод для ссоры, чтобы, убив тебя, еще больше подняться в глазах своих вассалов, для герцога пара пустяков. К тому же, как знать, не приведет ли вас дорога от могилы вашего родственника прямиком в Париж. Пути Господа неисповедимы, и лишь ему одному известно, где пребывает ныне брат короля.

– Ты испытываешь к нему неприязнь?

Монах сверкнул глазами:

– Отчего ты так решил?

– С какой стати тогда тебе вздумалось помогать мне?

Помолчав, Рауль Безбородый многозначительно произнес:

– Я плачу свой долг людям, спасшим мне жизнь. Разве этого мало? А испытывать симпатию к человеку и желать ему добра – по-твоему, это противоестественно?

– Но если ты дашь мне несколько хороших уроков, я могу убить герцога. Не станет ли после этого тебя мучить совесть?

– Нисколько, но не потому, что ты не убьешь его, а почему – узнаешь сам.

– Считаешь, стало быть, что, коли мы сойдемся в бою, я подарю ему жизнь?

– Твои глаза светятся добром, в них нет жажды зла и насилия. У тебя благородное сердце, ему не чуждо милосердие. – Монах повернулся к Ноэлю. – Брат, дай мне свой меч. Впрочем, он слишком тяжел для меня. Возьму у твоего оруженосца. Становись против меня, рыцарь, и нападай, – встал он против Агнес с мечом в руке. – Сейчас ты увидишь, как Роберт Бургундский убивает своих врагов.

И он показал несколько искусных приемов нападения из ложной защиты, которыми в совершенстве владел герцог. Увы, ни брат, ни сестра таких приемов не знали. Оба были поражены: этому монаху учить бы молодых воинов и вести их в битву, а он вместо этого ходит по дорогам и ведет свою летопись! Владеет оружием так, что залюбуешься. Меч будто прирос к его руке, вертится змеей, блестя холодным металлом, так что и не уследишь – как, когда и откуда последует удар. И Агнес пропустила этот удар, за ним другой. Но наука пошла впрок обоим: теперь они знали секреты этих хитрых выпадов, направленных в слабое место противника.

– Клянусь Богородицей, Рауль, тебе больше подошли бы доспехи рыцаря, нежели сутана! – воскликнула Агнес, бросая меч в ножны. – Кто обучил тебя этому искусству, и почему ты стал монахом, если мог стать воином?

– Я обучался в замке отца и слыл лучшим бойцом среди всех его воинов и вассалов. Но мирское тяготило мою душу, ибо я с малых лет был склонен к благочестию, чтению молитв и пению псалмов. А тут еще старший брат. По закону, после смерти отца все поместье доставалось ему – грубому, бессердечному человеку. Что же мне было делать, вымаливать у него клочок земли и кусок хлеба? Не лучше ли вверить себя Господу и быть слугой его, а не своего брата? Все же я отправился на войну с Эдом де Блуа и вступил в войско тульского епископа Бруно Эгисхайма, а потом ушел к королю Конраду. Эд Шампанский бежал, бургунды принесли вассальную присягу Конраду, и он короновался их правителем. Тогда, бросив латы и меч, я пришел к настоятелю монастыря с просьбой принять меня в лоно святой обители, дабы я мог здесь вкушать радость поста и покаяния.

– И что же настоятель? Как принял тебя?

– Подошел, по-отечески обнял и сказал: «Счастлив ты, что бежишь от мира сего, греховного и несовершенного. Войди же в нашу обитель – и насытишься, утолив жажду поста и воздержания». Так я стал монахом. Потом какое-то время жил в Париже, в доме у каноника церкви Святого Элоа. Однажды мне довелось увидеть тренировочный бой, который устроили милиты герцога Роберта с палатинами короля[54]. И те, и другие дрались отменно, но я не увидел подлинного искусства, совершенного владения мечом. Наконец, когда герцог вышел против своего брата, я увидел истинное мастерство во владении оружием и оценил его по достоинству. Оба дрались как Гектор и Ахилл, но я видел слабое место в обороне короля и ждал, когда герцог нанесет свой удар. Тот не преминул это сделать, да так ловко, что я упустил этот момент. На мое счастье, король попросил брата повторить этот маневр, чтобы запомнить его. Этого оказалось достаточно, чтобы я понял секреты приемов, которыми владеет герцог, а теперь владеешь и ты, храбрый рыцарь. И все же, хоть душа моя и спокойна, я не желаю стычки с ним ни тебе, ни твоему брату по духу. Упаси вас обоих Господь от встречи с этим человеком.

– Но почему? – не могла скрыть своего любопытства Агнес. – Отчего ты так отзываешься о нем, словно он – исчадие…

Монах остановил ее движением руки.

– Не спрашивай меня больше ни о чем, – молвил он, – я и без того уже много сказал. Что будет дальше – лишь Богу ведомо.

И он, молитвенно сложив руки на груди, опустил голову.

Глава 4. Еще одна встреча с отрядом рыцарей

Дальше они отправились вместе с монахом, который погрузился в молчание. У истока Ионны, левого притока Сены, он попросил остановиться. Левее пути следования приютилось на склоне холма селение с церковью, куда он и указал рукой, проговорив:

– Деревня. Мы на землях графини Адвисы. Я найду приют в божьем храме, мне знаком местный священник. Путь недалек; снег, слава богу, уже сошел, я быстро доберусь. Подлечу свои раны и отправлюсь в Клюни. Через день буду там. Вам же, рыцари, поклон мой до земли. Да пребудет с вами Христос, дети мои, в помыслах и деяниях ваших, ибо они миротворны, а значит, угодны Господу, коего являетесь детьми. Сказано в Писании: «Как преступления вызывают наказание, так и благодеяния – вознаграждение». И сказал Иисус в Нагорной проповеди: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими». Я же, как слуга божий, отпускаю вам ваши прошлые грехи и будущие, коих не может избегать ни один праведник. Аминь! И да сопутствует вам удача, дети мои.

И монах, ввиду отсутствия распятия, рукой перекрестил обоих рыцарей. Потом повернулся к крестьянам:

– Проедете еще немного и увидите новые поселения, обносимые оградой. Там и оседайте. Земли много, а рук мало, поэтому гостям рады. Да и бегать больше не придется. Невер – не королевский домен, но под властью сестры короля; она не дает своих крестьян в обиду и сурово наказывает тех, кто прекословит ее воле. С Богом!

Очертив над всем семейством крест, монах отвернулся и торопливо зашагал в сторону церкви.

Проводив его взглядами, путники отправились дальше и, уже в сумерках, остановились на ночлег в одной из деревень. Судя по лесоповалу вблизи и свежим, недавно отстроенным избам, селение это было одним из тех, о которых говорил Рауль Безбородый. Здесь и решили остаться крестьянин с женой и сыном, так что поутру Ноэль с Агнес отправились в путь одни. По дороге сам собою завязался разговор о монахе, его рассказе и наставлениях. В связи с этим Агнес не преминула высказаться:

– Этот монах, безусловно, умен, таких не встретишь. Остальная братия – полная ему противоположность. Поверь, Ноэль, я знаю, что говорю. Они славословят Господа и Пречистую Деву, дают обеты, соблюдают посты, отмаливают людские грехи, но нередко все это для виду. Ибо кто идет в монахи? В большинстве своем жулики и лодыри, иными словами те, кто не желает работать. Зачем, если можно дурачить людей и жить за их счет в праздности и лени? Мало, что ли, дураков? Весь свет одурачен. Так почему бы этим не воспользоваться, выдавая безделье за покаяние, а обжорство за аскетизм? Голова на плечах не только для шапки и шлема. Хитрец не зря выбривает тонзуру – она научит его жить обманом. Понимаешь теперь, что такое монастырь? Сборище мошенников. Главный у них аббат, за ним епископ. Руководит всей этой шайкой самый крупный паук – римский папа. За примерами далеко ходить не надо, если вспомнить рассказ моего отца.

– Клюнийцы, думаю, выбиваются из общего ряда, – заметил брат. – Кто, кроме них, взывает к чистоте в церковных рядах, к борьбе с симонией, установлению целибата?

– Задуматься – так все это не без выгоды для Церкви, а значит, и для них самих. Чего хотят эти монахи? Увеличивать свои доходы; обогащаться, одним словом. Но этого не добиться сразу: престиж Церкви невысок. Короли продают церковные должности, и епископы подчиняются им, а не папе, деля доходы со светской властью. Купив землю, епископ получает кольцо и посох[55] от герцога, а не от понтифика. Почему напали на монаха? Почему вообще монахов нередко не почитают и даже отворачиваются от них? Потому что люди наблюдают падение нравов как в среде белого, так и черного духовенства. Епископ вместо заботы о пастве ведет светский образ жизни, думает лишь о войне, охоте и удовольствиях. Недалеко ушли и монахи: они предаются всевозможным порокам и плотским утехам, не соблюдают посты, обманывают прихожан всякими выдуманными чудесами, к тому же зачастую совершенно неграмотны и невежественны. Как видишь, все это не способствует поднятию религиозного духа паствы, а значит, увеличению доходов монастырей. Отсюда многочисленные еретические секты. Поэтому и мечтают клюнийцы навести порядок в своих рядах и выдвигают программу полного неподчинения мирскому порядку.

– Однако без сильной королевской власти им не обойтись, – возразил Ноэль. – Кто защитит монастырь от грабителей-феодалов и подавит сопротивление крестьян? Кто станет возводить новые храмы, делать щедрые пожертвования Церкви, преподносить дары? Поэтому – не в интересах ли духовенства укреплять светскую власть? Ведь при слабом государе монастырь становится беззащитным и его владения расхищаются. Помнится, об этом говорит Дамиани.

– Вокруг этих противоречий ныне и кипят страсти, – отозвалась Агнес. – Сами клюнийцы, похоже, разделились: одни ратуют за полное отречение от всего мирского, другие – за союз с государем. В конечном же счете сводится все к обогащению Церкви и подчинению единому хозяину – римскому папе. Чуть было и я не оказалась в рядах святош, Ноэль. Возможно даже, примкнула бы к клюнийскому движению, если бы не один случай…

– … который и заставил тебя скинуть монашеское платье и взять в руки меч?

– Да. Знаешь, когда я была девчонкой, – начала свой рассказ дочь аббатисы, – меня влекли приключения, походы, путешествия в неведомые страны, где другие люди, деревья, цветы… Потом мне ужасно захотелось выстроить дом в глухом лесу и жить там одной, а со мной вместе жили бы ручные звери, которых я бы сама приручила. В своих грезах я уже видела, как они берут пищу из моих рук, пьют воду из корыта и резвятся у моих ног. Мать готовила меня на свое место, а я бредила лесом и моими четвероногими друзьями.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы однажды поздним вечером в монастырь не попросились на ночлег два рыцаря. Им отвели келью для гостей рядом с приемной, и они стали беседовать. Нарочно или по забывчивости, но дверь они оставили приоткрытой, и я, хоть это и запрещалось уставом, затаившись, принялась слушать их. Один рыцарь хвастал перед другим своими победами. Сейчас ты узнаешь, что они понимали под этим словом.

У того, кто говорил, была сильная лошадь: ударом копыта убивала человека. Она даже помогала ему в битвах: всадник разил врага мечом, а его конь – копытом. И вот однажды этот рыцарь подъехал к реке и увидел деревенского мальчика, который удил рыбу. Всадник спросил, кто разрешил ему это делать, ведь река принадлежит сеньору и ловить в ней рыбу без его разрешения запрещено. Тогда мальчик, чуть не плача, сказал, что его мама тяжело больна и, поскольку живут они вдвоем, ему надо ее кормить, чтобы не умерла. Но кушать дома нечего, и он пришел сюда, чтобы не дать матери умереть с голоду. Выслушав его, рыцарь усмехнулся и, сказав, что не верит ни единому слову мальчика, принялся топтать копытами коня его нехитрые рыболовные снасти. Мальчуган залился слезами и промолвил, что у сеньора нет сердца и, наверное, он никогда не любил своей матери. Тогда всадник направил на него лошадь, подняв ее на дыбы, и она ударила этого малыша копытом в голову. Он упал на свои снасти и больше уже не поднялся.

– Будь проклят тот час, когда этот негодяй появился на свет! – скрипнув зубами, вскричал Ноэль. – Кто та мать, что воспитала такого зверя! Как смеет это чудовище ходить по земле и дышать одним воздухом с людьми!

– Так подумала и я, когда услышала это. Всё во мне закипело от возмущения, и я хотела уже броситься в келью, чтобы плюнуть в лицо этому извергу и проклясть его, как вдруг он снова заговорил. И я услышала еще одну историю. Охотясь в лесу со своими баронами, он увидел на поляне лань с маленьким олененком. Тот еле стоял на ногах, видимо, недавно родился. Припав к брюху матери, он сосал молоко. Слишком поздно заметила лань охотников: неслышно подкрались они к ней с подветренной стороны. Оставив детеныша, она бросилась в чащу, отвлекая людей на себя, а ее малыш, глупый, побежал за ней. Он то и дело припадал на передние ноги, вновь испуганно вскакивал и торопился за матерью, не понимая, почему она убегает от него. А она, без конца оглядываясь, не смогла уйти от охотников. Они взяли ее в кольцо. Стрелы вонзились в нее со всех сторон. Истекая кровью, она упала, но еще пыталась подняться, чтобы посмотреть, спасся ли ее малыш. Тогда рыцари сошли с коней и прикончили ее мечами, перерезав ей горло. В это время из кустов вышел олененок, подошел к матери и склонил над ней голову, недоумевая, почему она не облизывает его и не дает ему напиться молока. В нем совсем мало было мяса, поэтому он не вызывал интереса у охотников, но они все же подошли и хладнокровно убили его ударом кинжала в сердце. И малыш, широко раскрыв свои блестящие глаза, упал рядом с матерью…

Вообрази, Ноэль, что я испытала, услышав это. Не помня себя, я с криком ворвалась в келью, назвала этого человека мерзавцем и вцепилась ногтями ему в лицо. Оба вначале опешили, потом другой рыцарь грубо схватил меня и швырнул на пол. Я упала, а он стал хлестать меня по щекам, потом поднял и дал такого пинка, что я вылетела из кельи и снова растянулась на полу, но уже в коридоре. И тогда я поклялась стать рыцарем, чтобы отомстить за себя, за безвинные жертвы, чтобы мечом своим творить справедливость, а не насилие. Так я и крикнула тем двоим, что сидели за столом. В ответ они расхохотались. Вскоре я ушла из монастыря к герцогу Баварскому. Там, у него в замке, я навсегда скинула монашеское платье и облачилась в кожаные латы, побыв прежде пажом и оруженосцем. Я стала воином, чтобы бороться с беззаконием и рубить головы негодяям, в чьих жилах струится кровь критского Минотавра!.. Но что это? Погляди, Ноэль! – Агнес натянула повод и вытянула руку вперед. – Верно, кто-то снова собирается ввязаться с нами в драку. Видишь отряд?

Впереди, на лугу, хорошо различимые на фоне светло-лазурного неба над горизонтом, вырисовывались фигуры нескольких всадников. Разбойники? Не похоже: уж больно мирно стоят себе на месте, спокойно поджидая, когда путники подъедут ближе. Смотрят молча и напряженно, но не обнажают оружие, да и копий у них нет. А если еще припомнить, что дело происходит на землях сестры короля, известной миротворицы, противницы всяких войн…

Так и сказал Ноэль сестре, напомнив, между прочим, что нынче пасхальный четверг – день, когда, согласно «Божьему перемирию», запрещались всякие военные действия.

– Так или иначе, едем дальше, брат, – молвила сестра. – Мы с тобой не грабители, чтобы нападать первыми. Поглядим, что это за люди и чего они от нас хотят.

– На всякий случай, будь готова, положи руку на рукоять меча, – сказал Ноэль и повернулся к оруженосцу: – Арни… э-э, да ты у нас молодец; так и держи наготове лук со стрелой.

Улыбнувшись, саксонец кивнул в ответ.

Шагов двадцать уже оставалось до отряда из одиннадцати всадников, когда оба рыцаря остановились. Нельзя иначе: кто-то должен был начать разговор; это чувствовалось по тому, как франки без враждебности, но с видимым любопытством глядели на двух незнакомых рыцарей и оруженосца – явление, по-видимому, нечастое в этих краях.

– Привет вам, доблестные воины! – послышался женский голос из группы всадников. Ему вторили остальные.

– И вам мир, – с легким поклоном ответили брат с сестрой.

Вперед выехала женщина на белом жеребце. В нескольких шагах от обоих рыцарей остановила своего скакуна так, что три лошади едва не касались при этом головами.

Ноэль невольно залюбовался этой женщиной и деталями ее одежды. Походный костюм ее состоял из кожаного кафтана на меху, закрывавшего плечи и грудь, и длинного бархатного плаща оливкового цвета на левом плече. Голову украшала войлочная шляпа, наполовину покрытая мехом и обшитая павлиньими перьями. На ногах ее короткие сапожки с широкой тесьмой крест-накрест поверх плотно облегающих ногу штанов. Из-под плаща у этой амазонки виднелась рукоять короткого меча, а на поясе висел кинжал. Ноэль не удивился этому: времена неспокойные, надо и самой быть готовой к защите, несмотря на солидную охрану.

Осмотр длился лишь мгновение; сына графа Эда больше заинтересовала сама эта женщина, ее облик. Он отметил про себя ее царственную осанку, гордый взгляд, величественные движения рук, привыкших отдавать безмолвные приказы, и терялся в догадках, что за богиня предстала перед ним: Аврора или Афина-Паллада? Обе отличались красотой, и незнакомка не уступала им в этом. Ровные, идеальные черты лица с прямым носом, строго очерченным ртом и двумя стрелами бровей над зелеными глазами, искрящимися задором и любопытством, пленили его воображение. Он не мог глаз оторвать от этой Цирцеи. Объяснялось это, видимо, тем, что и она во все глаза глядела на него, во всяком случае, больше внимания уделяла ему, нежели Агнес. Он восхищался ее красотой, она – его статью. Он видел перед собой царицу амазонок, она – как минимум предводителя аргонавтов, имя которого вместо Ясона – Атлант!

Ноэль подумал о том, сколько этой женщине может быть лет. И горестно вздохнул, отказавшись решать эту задачу. Кто сумеет отгадать возраст женщины? Может, ей тридцать, а может, все сорок. Силясь назвать точную цифру, Господь Бог – и тот бы полез пятерней к затылку.

На Агнес же внешность этой красавицы не произвела никакого впечатления; дочь аббатисы смотрела на нее так, как если бы перед нею была простая крестьянка в лохмотьях. Однако, заметив упомянутую выше игру глаз своего спутника и этой дамы, она насторожилась.

Незнакомка тем временем продолжала пытливо разглядывать обоих путников, перебегая взглядом с одного лица на другое. Легкая улыбка тронула ее губы. Недоумевая, что это означает, Агнес вознамерилась уже было дерзко ответить на эту улыбку, которая показалась ей вызовом, как вдруг всадница произнесла:

– Кто вы, доблестные рыцари? Зачем пожаловали на земли франков? Нескольких слов, оброненных вами, оказалось достаточно, чтобы распознать в вас иноземцев. Вы от государя? Германский король Генрих Третий шлет послание французскому королю Генриху Первому? Или я ошибаюсь?

Ноэль собрался пуститься в объяснения, но Агнес опередила его.

– А ты кто такая? – холодно спросила она. – Почему мы должны отвечать на твои вопросы?

– Потому что я сестра короля и вы в моих владениях, – был ответ.

– Графиня Адвиса Неверская! – воскликнул Ноэль, едва не привстав в стременах.

– Вижу, вам доводилось уже слышать обо мне, – улыбнулась дочь короля Роберта. – Я польщена. Во всяком случае, уверена, меня не называют чудовищем и не плюют в сторону Невера. Не так ли? Отвечайте вы, красавец Аполлон, а потом уже со мной поговорит ваша спутница. Но сначала назовите ваши имена.

Ноэль на миг потерял дар речи. Он глядел на графиню, недоумевая: откуда ей известно? Но она только улыбалась, поглядывая на обоих. Столь же удивлена была и Агнес, что и выразилось в ее высоко подскочивших кверху бровях.

Ноэль тем временем поведал Адвисе Неверской, как лестно отзывались о ней те, кого они повстречали в пути, а Агнес, слушая его, беспокойно ерзала в седле. После того, как они представились, ее мучил рвавшийся с языка вопрос. Наконец она спросила, не скрывая удивления:

– Как вы догадались, графиня?

– О чем?

– О том, что я женщина.

– Это было не очень трудно, поверьте, – отвечала Адвиса, – просто я внимательно наблюдала за вами обоими. Вы ведь заметили, что я не сразу начала разговор. Подозрения мгновенно возникли у меня, а вскоре они перешли в уверенность.

– К чему же привели ваши наблюдения, перешедшие в подозрения, а потом в уверенность? Говорите, мадам, прошу вас. Вы должны меня понять: как женщине, мне надлежит знать мое слабое место.

И Агнес волей-неволей улыбнулась при этом, чуть тронув коня вперед, чтобы лучше слышать то, что предназначалось только для ее ушей.

– Взгляд твоего спутника выражает любопытство, вполне объяснимое для мужчины, – ответила графиня, кивнув и слегка приглушив голос. – На губах у него легкая улыбка, взор искрится желанием, которого, как ни пытайся, не скрыть. Он увидел женщину, возбудившую к ней интерес, поэтому испытывает вполне естественное влечение.

Агнес покосилась на брата.

– Кроме того, – продолжала Адвиса, повышая голос, – будь перед ним воин, его глаза посылали бы вызов, а ладонь сжимала бы рукоять меча. С другой стороны, окажись на моем месте невзрачная с виду особа с отсутствующим взглядом, приплюснутым носом и бледными, мясистыми губами, он глядел бы на нее, как на фурию. Но он смотрит на меня так, будто сама Диана предстала перед ним, выйдя из лесной чащи, из чего я заключаю, что нравлюсь ему. Что, права я, рыцарь?

И она одарила Ноэля лучезарной улыбкой. Ответом ей послужила такая же улыбка и пламенный взгляд.

Агнес хмыкнула, поглядев на брата, и снова обратилась к собеседнице:

– Что же, по-вашему, отличает меня от моего спутника? Мои брови не сошлись вместе, и на губах играет такая же улыбка.

Чуть качнувшись в седле и изучающе глядя на дочь аббатисы, сестра короля ответила:

– Путешествуя с мужчиной и встретив незнакомку, любая женщина прежде всего увидит в ней соперницу. Ее брови не сойдутся вместе, но во взгляде загорится холодная решимость, а ладонь, как вот у тебя сейчас, непроизвольно ляжет на рукоять меча. Ее губы, быть может, и попытаются изобразить улыбку, но чуть опущенные уголки рта выкажут презрение, а глаза и вся поза – настороженность. Помимо этого, взгляд твой не выражает любопытства, а небрежная поза говорит о том, что тебе совершенно безразлична особа, с которой ты встретилась, так как пол ваш одинаков. К тому же мужчина не стал бы бросать косые взгляды на своего спутника, вместо этого он во все глаза глядел бы на меня. Из всего этого я делаю вывод, что в седле женщина.

Агнес опустила глаза и поджала губы. Потом, оставив в покое меч и ухватив повод, негромко проговорила:

– Черт побери! Мне не избавиться от манер, присущих женскому полу, до конца моих дней.

– Они тебе очень пригодятся, Агнес, когда вместо шлема ты наденешь шапочку или шляпку, а, сняв кожаные латы и распустив по плечам волосы, облачишься в блио. Приняв облик женщины, ты сама удивишься, сколь приятно быть желанной для мужчин, которые вместо воина увидят красавицу.

– Я не собираюсь расставаться с мечом! – скривив губы, сверкнула глазами Агнес. – Слишком много на земле зла.

– Кто знает, – промолвила графиня, – возможно, не пройдет и года, как ты забудешь данный обет. «Неисповедимы пути Господа» – так ведь, кажется, говорят монахи? И не во власти ли Всевышнего играть судьбами людей, творя добро и борясь со злом?

– Человек сам вершит свою судьбу! – дерзко ответила на это Агнес. – Собственная воля или игра случая ведет его либо в рай или к вершине власти, либо в преисподнюю или канаву для нечистот. «Не сотвори себе кумира» – сказал Христос, а сам стал идолом, нарушив свою же заповедь. Как может он тогда вершить людские судьбы?

С любопытством глядя на нее, потом переведя взгляд на Ноэля, сестра короля внезапно спросила, тонко улыбаясь одними уголками губ:

– Так же думает и твой брат, сын графа Эда?

Агнес встрепенулась, глаза ее широко раскрылись; приподнявшись в стременах и не сводя с собеседницы удивленного взгляда, она воскликнула:

– Черт возьми, графиня! Колдунья вы, что ли, или в вас сидит бес, обладающий даром ворожбы? Как узнали вы, что это мой брат? Ведь мы не похожи. Клянусь секирой моего деда, такая задача простому человеку не по плечу!

– А между тем, она решается очень легко. – В глазах Адвисы Неверской заметались веселые искорки. – Оба вы из племени титанов, коих свергли в тартар боги-олимпийцы. Людей такого роста и телосложения совсем немного на земле, я бы даже сказала, число их ничтожно мало. Что за случай свел вместе таких редкостных, одинаковых людей? Мысль эта столь нелепа, что на смену ей просится иная, все объясняющая: поскольку эти двое не муж с женой, то это брат и сестра. Можно сделать оговорку: по всей видимости, они не родные.

– Ваша правда, мадам, – кивнул в ответ Ноэль. – Нас и в самом деле сближают узы родства. Нашим дедом был сын герцога Ричарда. Он погиб, сражаясь на земле франков. Мы едем поклониться его могиле. В пути мы перепутали дороги и вот оказались здесь, в ваших владениях. Впереди Невер, потом нам следует повернуть на север, к Осеру. Дорога ведет туда, как сообщили нам местные жители. А затем река сама выведет нас к графству Корбейль, где покоится прах Можера Нормандского.

– Нам надо торопиться, – добавила Агнес, – день короток, и мы должны попасть в город до закрытия ворот.

– Вы намерены ночевать на одном из постоялых дворов? Неужели вы оба допускаете мысль, что я отпущу вас, не предложив погостить в моем замке? И это после того как мы познакомились и столь мило побеседовали?

– Мы не смели просить вас об этом, графиня, – переглянулся с сестрой Ноэль. – Нам столько довелось повидать на земле франков, что мысль о радушном гостеприимстве как-то не могла зародиться в наших умах. Теперь мы убеждаемся в том, что слухи о благородстве и добром сердце графини Неверской нисколько не преувеличены.

– Но нам не хотелось бы обеспокоить вас, – бросила взгляд Агнес в сторону эскорта сестры короля, – ведь вы, судя по всему, едете как раз со стороны города. Значит, из-за нас вам придется возвращаться.

– Действительно, мы направляемся в замок Десиз, но завтра к вечеру вернемся в Невер. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я заставлю вас ждать целые сутки?

– О нет, мадам, как раз напротив, – поспешил обнадежить хозяйку замка Ноэль, – у нас будет время побродить по городу и полюбоваться вашим жилищем. Только как же мы попадем туда? Вряд ли в отсутствие хозяйки нам откроют ворота.

Адвиса сняла с левой руки перстень и, улыбаясь, протянула ему:

– Возьмите и покажите его тому, кто вздумает задержать вас. Этот перстень откроет перед вами любые ворота и двери. В замке вы найдете дворецкого, его зовут Жером. Скажите, что я велела ему позаботиться о вас. Увидите, вы ни в чем не испытаете недостатка. На этом я прощаюсь с вами, ибо тоже рассчитываю добраться до Десиза засветло. Поторопитесь и вы, дайте шпоры скакунам, и вас не застанет темнота. Но что это? Я вижу, ваш оруженосец держит в поводу пятерку хороших коней, да еще и с седлами! Догадываюсь, это трофей, но не удивляюсь: победить титанидов дело не простое, сама Мать-земля дает им силы.

– Не возьмете ли вы у нас этих коней? – спросила Агнес. – Нам они ни к чему, а бросить их на произвол судьбы не поднимается рука. Да они и сами не желают никуда уходить.

– С удовольствием! – воскликнула графиня, поворачивая коня в сторону своего эскорта. – Давно мне не делали таких подарков. Обещаю, друзья мои, вам не придется пожалеть об этом.

И все одиннадцать всадников, дав шпоры лошадям, берегом Луары помчались на юг.

– Понравилась тебе эта Пентесилея, Арни? – провожая взглядом отряд, обратился Ноэль к оруженосцу. – И как у Ахилла могла подняться на нее рука?[56] Что скажешь, каков, по-твоему, ее возраст?

– Полагаю, ей около тридцати, сеньор.

– А я думаю, ей едва за тридцать. Помири нас, Агнес. Женский глаз в этом отношении должен быть вернее мужского.

– Оба вы глупцы! – решительно и громко вынесла свой вердикт дочь аббатисы. – У тех, кому едва за тридцать, еще нет морщин в уголках глаз и на ладонях.

– У графини, что же, они есть? – растерянно пробормотал брат.

– Ты убедишься в этом завтра вечером, беседуя с ней с глазу на глаз, сидя у очага, – рассмеялась Агнес и взяла с места в карьер.

– А по мне так наплевать, будь она хоть старухой, – высказал свою точку зрения Арни. – Зато в ее замке мы отоспимся всласть и вволю наедимся, а это главное, не так ли, сеньор?

– Ты прав, мой друг, я подумал о том же. Но поспешим. Похоже, Агнес не меньше обрадована предложением сестры короля Генриха, чем мы с тобой.

И они помчались догонять Агнес.

Глава 5. В замке у сестры короля

Но, как ни торопились трое путешественников, к замку Невер они подъехали уже в полной темноте. Мост был поднят, и Ноэлю пришлось протрубить в рог, а потом крикнуть, что они посланы королем с важным донесением. Мост опустили. Из воротной калитки вышел начальник стражи с факелом в руке и потребовал представиться по всей форме и объясниться. Вместо ответа Ноэль показал ему перстень. Стражник торопливо юркнул обратно, и ворота тотчас раскрылись.

Мост снова подняли. Замок отрешился от мира, отделившись от него рвом.

Гости в недоумении переглянулись: где же башня? Перед ними внизу, в свете факелов и замковых огней, блестела вода. Второй ров! А за ним еще одна стена из камня, выше прежней. Но вот и подъемный мост, такой же, как и первый. Слева и справа от него натянутые цепи под углом уходят в стену по обеим сторонам ворот. Этот мост в мирное время всегда опущен, пропасть под ним разверзается только во время войны.

Копыта коней застучали по деревянному настилу. Агнес поглядела вниз. Лишь блики огней указывали, что там вода. Сколько до нее – неведомо; какой глубины ров – можно лишь догадываться. Берега глинистые, скользкие; оступись – обратно уже не выберешься. Не сам утонешь, так убьет камень, брошенный со стены.

Но вот мост кончился, и проехали сквозь другой проем под угрожающе устремленными на жертву остриями прутьев поднятой железной решетки. И тотчас двое стражников побежали искать дворецкого.

– Ого! – воскликнула Агнес, соскакивая с лошади и окидывая взглядом темную громаду зданий перед ней. – Сдается мне, Ноэль, мы попали в чертоги царя Соломона! Что было раньше: ров, насыпь, палисад, мост через ров, за ним двухэтажная башня. На верхнем этаже живет сеньор, внизу – конюшня, скот, склады. Вот и весь замок. Каково же по сравнению с ним жилище графини? Это же город в городе, Латеран в Риме! За нашими плечами остались ворота святого Иоанна; черт возьми, не хватает только храма Святого Спасителя рядом! Впрочем, кажется, я различаю колокольню меж крышами зданий.

– Жаль, что сейчас вечер, – отозвался Ноэль, пытаясь разглядеть при слабом освещении от факелов и свечей в окнах замковые постройки. – Наверное, здесь есть на что посмотреть. А сейчас слезай с лошади, кажется, они разыскали дворецкого. Вот он направляется к нам.

Действительно, это был тот самый Жером, о котором говорила Адвиса, – невысокий, полный, подвижный человек с живыми глазами, насколько это угадывалось при неверном освещении. Поглядев на перстень, он тут же отдал распоряжение насчет конюшни и корма для лошадей, а сам повел гостей в замок, попутно интересуясь всем, что касалось их неожиданного приезда.

Они поднялись по витой лестнице на третий этаж башни и оказались в просторном, но темном и сыром зале. Слуги, уже получившие распоряжения, торопливо разводили огонь в очаге и зажигали подсвечники на столе и двух тумбах по краям камина.

– Ужин нам сюда! Поживее, раззявы! – подгонял слуг дворецкий, он же сенешаль. – Да побольше дров!

Он оглянулся, набросился на тех, кто возился у очага, кроша поленья на мелкие щепы и борясь с дымом:

– Бездельники, опять принесли сырых дров! Вот я научу вас разводить огонь, всыпав каждому по двадцать плетей!

– Но, господин, в темноте не очень-то разглядишь, – попытался оправдаться кто-то из слуг.

– Какого черта тогда было гасить огонь? Пусть бы горел себе.

– Но госпожа графиня сказала, что вернется не скоро, и мы…

– А ну, марш отсюда! – крикнул Жером, видя, как пламя, наконец, принялось лизать поленья. – А почему не несут ужин, разве я не приказывал? Шайка воров и негодяев! У нас знатные гости, а им и горя мало! Вот вернется госпожа, скажу ей, чтобы задала вам плетей!

– Разве Адвиса Неверская бьет своих слуг? – изумилась Агнес, подсаживаясь ближе к очагу. – Никогда бы не подумала. Нас уверяли, что она весьма рачительная хозяйка, любезная и великодушная, как Веста.

Дворецкий, разинув рот, молча глядел на нее, стоя в нескольких шагах. Потом проговорил – негромко, несмело, не сводя глаз с гостьи, которая тем временем потянулась руками к шлему, собираясь снять его:

– И вас не обманули, клянусь вам! Но про слуг я, конечно, преувеличил, наказывает она их очень редко, только когда… когда…

В это время Агнес сняла шлем и тряхнула головой. Каштановые волосы, вырвавшись на свободу, заструились по плечам женщины-воина.

– Матерь Божья! – пробормотал Жером, отступая на шаг и расцветая лицом. – Так я и знал. Подумал вначале, что вы оговорились, мадам, а потом увидел, как вы подымаете руки… О, сколь изящен был этот жест!..

– Неужели? – бросила на него Агнес игривый взгляд. – Значит, друг мой, меня выдал жест? Плавное, кошачье движение моих рук? Впрочем, кажется, я действительно забылась, и тебе осталось только получить лишнее тому подтверждение. Что ж, значит, нечего таиться.

И Агнес назвала ему свое полное имя, указав на род матери (сестра императора Конрада) и упомянув родство с домом герцогов Нормандских. Бедный дворецкий, услышав, едва не упал на колени. Ноэль, увидев, как у него подогнулись ноги и отвисла челюсть, от души рассмеялся. Жером тем временем попытался что-то сказать, но вместо этого невнятно забормотал какие-то оправдания по поводу нерасторопности слуг и сырости в помещениях башни.

– Вы разве не разбрасываете по полу солому? – спросила Агнес. – Так поступают всюду, когда хотят избавиться от сырости.

– Увы, госпожа, мы так не делаем, – виновато развел руками Жером. – Башня ведь не жилая, в ней никто не спит, для этого существует пристройка с левого крыла. А в башне графиня развлекается со своими вассалами, принимает гостей и устраивает Советы.

– Так я и подумала, – сказала Агнес, кивнув на пол, выложенный разноцветными квадратами плит, чего она никогда не видела в замках баронов.

В это время раздался собачий лай; два огромных пса ворвались в зал сквозь раскрытые двери и тут же бросились в разные стороны. Послышался писк, за ним рычание, какая-то невидимая борьба в темных углах, снова рычание, звук погони и вновь борьба.

– Мыши и крысы, – пояснил дворецкий, удрученно разводя руками. – Чуют: где человек, стало быть, тут и еда. Управы на них нет, как попадают сюда – неизвестно. Вот держим обученных собак, истребляют эту заразу.

Но брата и сестру это нисколько не удивило: такое они видели не впервой, так же как и летучих мышей, которые время от времени проносились под темным потолком с балками крест-накрест.

– Да вы поближе к огню, сеньор, – обращаясь к Ноэлю, услужливо вытянул руки в сторону камина дворецкий. – Зал большой, его не обогреть. Тут и летом холодно: стены толстые, окна узкие, солнце не пускают. Да и темновато… Хотите, запалю факелы, их много на стенах. Станет светлее.

– Ни к чему, – махнул рукой Ноэль. – После ужина отведи нас на покой. Можешь не утруждать себя поисками отдельных комнат, мы разместимся в одной, если там две кровати.

– И если не холодно, – прибавила Агнес. – Нам столько пришлось выстрадать в пути, что как о манне небесной мечтаем о теплой постели, где можно выспаться всласть.

– Вам будет предоставлена лучшая комната, сеньоры, – угодливо поклонился Жером. – Она небольшая, и в ней тепло. Нет ни крыс, ни мышей. Госпожа графиня держит ее для почетных гостей.

– Именно про эту комнату нам и говорила графиня Неверская, – подмигнула Агнес брату. – Сказала еще, что спросит у дворецкого, так ли он поступил, как она пожелала. И если тот посмеет в чем-либо не угодить знатным господам, коим она велела дожидаться ее возвращения…

– Мадам, клянусь посохом папы римского, я сделаю все как надо. Вам не в чем будет меня упрекнуть. А вот и ужин! Стол вам поставят сюда, прямо к огню… А теперь, с вашего позволения, сеньоры, я оставлю вас, чтобы сделать необходимые распоряжения.

– А наш оруженосец? – кивнул Ноэль в сторону саксонца, жавшегося к камину. – Ведь он так же голоден, как и мы. Кстати, ему не на что сесть. Полагаешь, он будет есть стоя?

– Стул сюда, живее! – закричал дворецкий на слуг, расставлявших на столе всевозможные блюда и вино. – Олухи, вы что, ослепли? Не видите разве, что гостей трое?.. Стадо безмозглых ослов! Стойте здесь и исполняйте любое желание сеньоров. И упаси вас бог ослушаться или сделать что-то не так!

И дворецкий, погрозив слугам кулаком, исчез в галерее, которая вела в покои обитателей замка.

Ноэль проснулся первым. Открыл глаза и, не вылезая из-под одеяла, осмотрелся. Над ним невысокий сводчатый потолок, в изголовье – ромбовидное окно с цветными стеклами. Оно выходит на восток; солнечные блики играют всевозможными расцветками на противоположной стене, где камин. Кровать на шести ножках, под пологом; такая же у Агнес, что спит напротив, по другую сторону окна. В изножье каждой кровати по два стула со спинками. Пол устлан коврами. На стенах тоже ковры, на них вытканы библейские сюжеты, звездное небо, поля, леса с животными, океан. Над камином висит оружие, правда, его немного: два меча, кинжалы, алебарды. Между камином и кроватью Агнес – дверь, единственная; у этой двери, развалившись на шкуре, а другой шкурой укрывшись, посапывает верный оруженосец. Рядом с ним меч, за поясом кинжал. Невозможно войти, не наступив на него. Первым умрет, коли придут враги, зато сеньор успеет проснуться. Таков удел оруженосца, его правило. Арни никогда от него не отступал, был предан хозяину, как пес: не смыкал глаз всю ночь напролет, когда ночевали в поле, и свертывался калачиком у двери, если спали в помещении.

Ноэль встал, зевнул, потянулся, поглядел в окно и принялся будить сестру. Арни не нуждался в этом: вскакивал на ноги, как и сейчас, при малейшем шуме.

Они вышли в галерею, но не успели попасть в коридор, как их обступили слуги с тазами, водой, полотенцами. Кто-то побежал первым доложить дворецкому, рассчитывая тем самым заслужить похвалу. Так вышло или нет, не известно. Примчавшись, Жером любезно осведомился, чем угодно заняться господам. Агнес пожелала тотчас выкупаться. Ноэль одобрил, и для всех троих стали греть воду. Вымывшись и позавтракав, брат с сестрой в сопровождении неизменного дворецкого отправились бродить по замку.

Агнес надела женское платье, свободно распустила волосы. Жером на какое-то время будто окаменел, не в силах отвести от нее глаз. Глядел, правда, снизу вверх, но взгляд, помимо восхищения, выражал еще что-то, ускользавшее от Агнес. Она припомнила, что так смотрел на нее Полет, когда они прощались на землях Италии. Но шут боготворил эту женщину, может быть даже, был безнадежно влюблен. Агнес понимала его и простила бы ему всё. Но этот дворецкий!.. Какого черта он вытаращился на нее?

– В чем дело, приятель? – окинула она его насмешливым взглядом. – Ты уставился на меня так, будто увидел Химеру.

– О, скорее Афродиту, сеньора, – растянул губы в подобострастной улыбке Жером. – Если бы вы знали, как идет вам женский наряд… Но прошу простить, – внезапно осекся он, – я, кажется, забылся. Чего доброго, ваш муж рассердится…

– Муж? – изумилась Агнес. – Кого ты имеешь в виду, моего брата? – И она, расхохотавшись, взяла Ноэля под руку.

– Так это ваш брат? – не мог скрыть елейной улыбки дворецкий, бросая на Ноэля теперь уже вовсе не опасливый взгляд. – Ах, как можно ошибиться. А ведь я еще вчера подумал… Но что путного может прийти в голову при неверном освещении? К тому же за такое короткое время…

– Довольно болтать! – оборвал его Ноэль. – Кажется, ты хотел показать нам замок? Так показывай, пока нам не пришла охота отказаться от твоих услуг.

– Нет, нет, конечно же, – засуетился дворецкий, опасавшийся вызвать неудовольствие сестры короля, – вы мои гости, и я ни в коем случае не оставлю вас одних. А когда вернется госпожа графиня, тогда уж я, к моему сожалению, передам вас ей.

Они вышли из здания, и брат с сестрой принялись оглядывать замковый двор, огромный, будто маленький город.

Сразу за надвратной и сторожевой башнями в обе стороны тянулся поселок с крестьянскими хижинами, садами и огородами. Дальше шли хозяйственные постройки и конюшни, окружавшие рыночную площадь. Между двумя огромными башнями – казармы для воинов. За ними, отгороженное стеной, находилось жилище хозяина замка, домочадцев и челяди; оно состояло из женской половины и мужской. Здание в два этажа, с остроконечной крышей, длина его около двухсот шагов. Напротив – двор, огромный, с колодцем, домиком палача и местом для казни. Следом, если идти от стены к стене – пекарня, прачечные, кузница, мастерские. Все это из дерева, кроме стен, дозорных башен и донжона. Он высокий, квадратный, с массивными каменными стенами, в которых прорезаны узкие окна – бойницы. Увенчана башня зубцами, а еще выше – огромный остроконечный купол.

Во дворе шумно, рыночная площадь заполнена народом. Это горожане и крестьяне из близлежащих деревень. Они пришли сюда с целью что-то продать или обменять. Обитатели замка охотно покупают то, что им необходимо: продукты, ткани, горшки, блюда, шкуры домашних животных.

Таков замок вдовы Рено де Невера графини Адвисы при беглом осмотре, и таким его увидели сын графа Эда и дочь аббатисы Бригитты. Услышав внезапно звон оружия неподалеку, оба дружно повернули головы.

– Воины, – пояснил дворецкий. – Упражняются во владении оружием. Они бьются так каждый день, иногда насмерть, если что-то не поделили.

– Среди них и рыцари?

– Только служилые люди, милиты, а рыцарей нет. Что им здесь делать без хозяйки? Вот вернется, и они слетятся к ее двору, как саранча – за подачками, землями, доходными местами. А если ожидание затянется, помчатся грабить.

– Кого же? Своего врага?

– В большинстве случаев. Но вообще им все равно, лишь бы воевать. Таков рыцарь, ему нельзя сидеть без дела, он должен либо странствовать, либо нападать на соседние замки. Да и чем еще ему заняться, если прекратились набеги чужеземцев? Вот у вашей страны беспокойные соседи: венгры, чехи, поляки; тут не до междоусобиц. Император то и дело воюет с этими племенами, верно ведь?

Но говорить об этом не хотелось ни брату, ни сестре. Оба выразили желание отправиться на конную прогулку. Дворецкий одобрил и дал им в провожатые двух воинов, чтобы гости, чего доброго, не заблудились в окрестностях.

Вечером, в сгустившихся сумерках, вернулась графиня Адвиса. Войдя в зал и сияя приветливой улыбкой, она сразу же направилась к гостям, рассматривавшим висевшее на стенах оружие. Ее взор тотчас устремился на сына графа Эда. Глаза заискрились торжеством, улыбка стала еще ослепительнее. Потом она сделала комплимент Агнес по поводу ее дамского наряда и вышла, сказав, что должна переодеться и не забыв на прощанье подарить Ноэлю еще один пламенный взгляд.

Агнес, увидев этот взгляд, хмыкнула и пожала плечами. Потом, предоставив брату созерцать оружие, стала разглядывать ковры на выбеленных каменных стенах. Чего только не было изображено на этих коврах: и сцена битвы с драконом, охранявшим Золотое руно, и битва Ганнибала с римлянами при Заме, и сцены из Ветхого и Нового Завета. Кроме того, в этом зале напротив камина висел тканый гобелен с изображением вознесения Христа, а под ним – деревянное распятие высотой в рост человека. Агнес опустила голову и только теперь увидела на полу множество глаз, каждый из которых смотрел на нее. Она поневоле опешила, недоумевая. Потом вспомнила, что глаза эти принадлежат Аргусу; ими усыпано было все тело титана. Сколько их: сто, двести, тысяча? Она не помнила число, знала только, что служил многоглазый страж Гере, царице богов и людей. Глаз этих вчера она не видела: не позволяло освещение. Сегодня зал осветили от души.

Вскоре пришла графиня – в роскошном платье с диадемой в волосах, сияющая драгоценными камнями в браслетах, кольцах, на груди. Усевшись у камина, боком к нему, и пригласив гостей занять места напротив, Адвиса повела беседу. Она потекла в обычное в таких случаях русло: говорили о происхождении, о Германии, Риме, перипетиях путешествия. Не дожидаясь расспросов, дочь Роберта Благочестивого поведала о себе следующее: она мать Гильома I, графа Невера и Осера после смерти отца в 1040 году. Сын женат на дочери графа Тоннера Эрменгарде. Ему уже семнадцать, она на год моложе. Ныне Гильом с молодой супругой в Париже у дяди, короля Генриха. Кроме него, у Адвисы еще трое сыновей. Все они в Этампе, в замке дяди Эда. Самому старшему из них, Генриху, уже пятнадцать, он оруженосец. Его братья Ги и Роберт пажи.

После этого она выразила опасение за жизнь старшего сына, а потом и остальных, имея в виду непрекращающуюся войну с их дядей.

– Наша распря с братом Робертом Бургундским началась давно, не утихает и по сей день, – продолжала свой рассказ Адвиса Неверская. – Алчный, злой, честолюбивый, он решил отобрать у мужа половину Осера, хотя владеет огромной территорией от южных границ Шампани до графства Форэ, что соседствует с Аквитанией. Его герцогство больше Фландрии и не намного меньше Нормандии. Но уж таков этот гнусный стяжатель, единственный в своем роде из детей Роберта Благочестивого.

Словом, это и есть ваш сосед? Тот самый герцог Бургундский Роберт, о котором говорят, что он…

– Продолжайте, Ноэль, не стесняйтесь, – с грустью молвила графиня. – Ведь вы хотели сказать, что люди считают его отъявленным негодяем? Увы, это так. Нет человека, которого я ненавидела бы больше, чем своего брата, так же как нет никого, кто отзывался бы о нем более или менее лестно. Всему виной наша матушка Констанция Арльская. Жадная, мстительная, не особо привечавшая остальных детей, она вырастила из своего любимца порядочного ублюдка. Генрих, как старший среди сыновей, наследовал трон после смерти отца, а эта гадина, которая звалась нашей матерью и которую ненавидели все, вплоть до прачек и поварят, подговорила Роберта восстать против старшего брата и отобрать у него трон.

Началась война. Много воинов полегло в той битве. Генрих был разбит и запросил помощи у Роберта Дьявола. Тот подоспел, пока оба брата зализывали свои раны. А мамочка торопила, нашептывая сынку закрепить успех и сгноить брата в тюрьме. Роберт, наконец, вновь собрал войско и пошел на Генриха, никак не ожидая, что тому на помощь придут нормандцы. А когда узнал, было поздно. Испугавшись такой огромной силы, он бросился удирать. В этой войне Генрих победил, взяв Роберта в плен. Тот немедля поспешил вымолить себе прощение. Догадываясь, что дело этим не кончится, Генрих щедрой рукой сделал брата герцогом всей Бургундии. Роберт успокоился, окончательно помирившись с братом, но мамочка снова стала на него наседать, обещая подключить к делу графа Шампани и Блуа. Она и меня с Аделой и Эдом подговаривала сбросить с престола брата Генриха, выступив против него во главе рыцарей Невера и фламандских войск. Мы трое решительно отвергли ее предложение, и она, шипя на нас змеей, удалилась с угрозами в наш адрес.

– Будь я проклят, если смог бы прожить с такой женщиной хотя бы один день! – не сдержался Ноэль. – Как мог ваш отец иметь от нее семерых детей?

– Это и у нас вызывало недоумение, – ответила Адвиса, старшая из детей короля Роберта. – Мы видели, что он не любил ее, мало того, всячески избегал общения с нею. Тем не менее она рожала от него детей одного за другим. Но не потому он делил с ней ложе, что был малодушным и мягкосердечным; ему нужен был наследник, во имя этого он и жертвовал собой. Но поскольку дети во всех семьях нередко умирали, не оправдывая надежд родителей, то нашему отцу пришлось изрядно потрудиться на венериных полях. И это несмотря на то, что у него была любовница – бывшая его жена Берта де Блуа! Наша мать знала об этой связи, но спокойно закрывала на это глаза. Она, хоть и властолюбивая и жестокая, тем не менее не выказывала ревности. Ей важно было иметь детей и среди них выбрать одного, любимца. И поскольку супруг добросовестно выполнял свои обязанности, то все остальное для нее не имело значения.

– Такой тип женщины весьма редок, – заметила Агнес. – Попробуй закрыть глаза на то, как твой муж орошает своим семенем не только твое лоно, но и соседние поля любви.

– Их приходится закрывать тем, кто выходит замуж за королей, – возразила Адвиса. – Никому не хочется оканчивать свои дни в монастыре из-за собственного нытья. Но мы отвлеклись. Впрочем, должно быть, это вам вовсе не интересно…

– Нет, нет, мадам, продолжайте, мы просим вас, – горячо запротестовал Ноэль, все больше подпадая под чары дочери короля Роберта. – Вы замечательная рассказчица, и вам так идет эта диадема…

Агнес тихонько хмыкнула, украдкой бросив на брата снисходительный взгляд с оттенком иронии.

– Однако Генрих не единственный сын нашей почтенной матушки, которого она хотела сбросить с престола в пользу своего любимца, – продолжала графиня, чарующей улыбкой поблагодарив за комплимент. – Такие действия она предпринимала еще раньше, когда отец сделал соправителем своего старшего сына, Гуго. Интриги ее принесли свои плоды: оба брата, Гуго и Генрих, плюнув на мать вместе с ее сыночком, покинули дворец и отправились бродяжничать в качестве рыцарей-разбойников. Помню, вам немало таких приходилось встречать. В конце концов удача отвернулась от одного из братьев: в бою был убит Гуго, которого я очень любила за честность и доброту. Генрих остался один. Что ему было делать без брата? Он вернулся. Отец тотчас объявил его наследником и короновал в Реймсе. Что творилось с матерью, этой Ехидной, порождением титанового племени! Чем только она не угрожала Генриху, брызгая слюной и осыпая его проклятиями! Какие только кары не призывала на голову мужа, сделавшего сына королем! Как я уже говорила, после смерти супруга она два раза науськивала Роберта, и вот в третий раз бросилась к нему, уговаривая его восстать против старшего брата. Но Роберт отказался, дав клятву Генриху не притязать больше на трон. Узнав об этом, матушка слегла, а вскоре и скончалась, унеся с собой в могилу весь свой яд.

– Казалось бы, каждый получил свое и распрям должен наступить конец, – заметил Ноэль. – Однако Роберт, хорошо усвоив уроки матери, полагаю, мечтает-таки о короне, хотя и не подает вида?

– А пока он из кожи вон лезет, собираясь прибрать к рукам земли независимых графств, из которых, собственно, и состоит Бургундия. Шалон, Макон, Осер, Тоннер – вот эти графства. Что касается Осера, то эти земли принадлежали короне, и мой отец отдал их в приданое за мной графу Рено де Невер. Роберту не понравилось, что от него ускользнуло графство, которое он считал своим, и после смерти отца началась эта война. Она и свела в могилу моего незабвенного мужа. Семь лет уже минуло с тех пор.

– Вам известно, как это случилось? – полным сочувствия голосом спросила Агнес. – Догадываюсь, тут не обошлось без прямого вмешательства Роберта Бургундского.

– Моего мужа убил этот негодяй, ты права, девочка моя, – скорбно молвила Адвиса Неверская. – Они сошлись один на один в битве при Сеньеле, и герцог опасно ранил его. Рено упал с лошади, но все же попытался еще встать на колени, дабы помолиться перед смертью Богу и вручить ему свою душу. Но Роберт не дал ему сделать даже этого. Он соскочил с коня, подошел к поверженному противнику и хладнокровно всадил ему в сердце кинжал, а потом… потом…

Не в силах продолжать, графиня Неверская заплакала, спрятав лицо в ладонях. Слишком горестными были воспоминания о покойном супруге, которого она горячо любила, а люди знали как отважного воина, любящего мужа и хорошего отца.

Немного справившись с собой и утерев платком остатки слез, вдова досказала то, чего не смогла:

– Он отрезал ему голову и послал ко мне гонца с мешком, в котором лежала эта голова. Увидев ее и услышав слова, которые мой брат просил мне передать, я лишилась чувств. Должно быть, и сама бы ушла вслед за моим Рено, но Бог не позволил мне этого, напомнив, что я должна поставить на ноги сыновей.

– Что же сказал посланец? Какие это были слова?.. – вся подалась вперед Агнес, словно пытаясь прочесть в глазах рассказчицы страшный ответ.

И графиня проронила:

– «Не отдашь мне Осер, такая же участь ожидает и твоих детей». Вот что сказал гонец.

Тяжелое молчание воцарилось в зале после этих слов. Будто огромная человеческая рука написала это предостережение на стене и исчезла, как это случилось на пиру у царя Валтасара.

– Не человек, а настоящее чудовище, вышедшее на свет божий из тартара, – произнес Ноэль. – Что думаешь ты об этом, сестра?

– Я вспомнила монаха. Ноэль, не само ли провидение уготовило нам встречу с ним?

– Кто это был? Расскажите, – попросила Адвиса Неверская.

– Совсем недавно нам повстречался некий монах. Над ним решили поглумиться рыцари или попросту разбойники, догнав его, когда он шел по дороге. Мы помогли ему. Он рассказал нам кое-что из того, что видел, скитаясь по дорогам Франции. Его зовут Рауль Глабер.

– Знаю, – кивнула графиня. – Он из Клюнийского аббатства. Бродит повсюду, смотрит, делает выводы, а потом возвращается в монастырь и пишет, каким ему видится устройство мира. Приятный, начитанный, мудрый человек. Он гостил у меня в замке, мы имели долгие беседы об основах мироздания и о существующем порядке, нарушаемом рыцарством. Увы, это неизбежное зло нашего времени.

– В вашем замке совсем мало воинов, еще меньше рыцарей. Вассалы не хотят иметь своим сюзереном графа Неверского? – поинтересовался Ноэль.

– Все изменится, когда вернется Гильом, – с нежной улыбкой проговорила графиня, глядя в камин и думая, конечно же, о своем сыне, – а также в связи с наступлением весны. Чаще всего войны идут в апреле и в мае, и местная знать собирается у нас в крепости. Потом мы отпускаем вассалов, и они разъезжаются по своим замкам. Не думайте, что это всего лишь мелкопоместные бароны: среди предков этих знатных семей Каролинги находили будущих епископов и графов.

– Что же, графиня, потом, до будущей весны вы остаетесь в замке вдвоем с сыном?

– Никогда. С нами милиты – воины из дворянских семей. Они живут в тени нашего высокого титула, мы их кормим, одеваем, одариваем милостями, которые сами по себе стоят больше, нежели сам дар. Они учатся сражаться, и порой я нахожу для них жен, потом сажаю на землю и освобождаю от податей. В своей усадьбе этот милит – государь, имеет право судить, карать своих работников. Он зовется именем своей деревни, иногда не одной. Его потомки, имея в виду родословную, указывают на своего предка, который служил в доме графини Адвисы Неверской. Вот вам и новый дворянский род. Сколько таких по всей Франции, кто считал? Впрочем, зачем я рассказываю, разве у вас не так? То государство, это ли – уклад жизни повсюду одинаков.

– В этом нетрудно убедиться, – согласился Ноэль, вспомнив о жизненном пути отца и подумав о себе. Потом сказал: – Среди воинов в замке много молодых. Дети ваших вассалов?

– Беспокойная братия. Рвутся в бой, стремятся грабить и убивать, а сеньор должен думать о мире, который ему надо обеспечивать. Но я охотно беру этих юношей на воспитание, их присутствие – сила и слава замка. Столь же охотно они сами покидают родительские дома в надежде получить от сюзерена супругу и землю. В обмен на верную службу я даю им то и другое, что является для них основанием службы и любви.

– Ваши рыцари, надо полагать, выезжают из замка для грабительских набегов. Вы уже слышали о том, как нам довелось повстречаться с такими искателями приключений.

– Увы, как ни противься, беспорядок все же выходит за пределы охраняемых графом или герцогом земель. Рыцарю скучно, он ждет от сеньора удовольствий и развлечений. Когда ему этого не хватает, он вырывается из замка, стремясь показать свою удаль: напасть на кого-нибудь, избить или ограбить. Монахи называют такие стаи удальцов «исчадием зла». С такими вы, вероятно, и повстречались у границ моего графства.

Но пора было сделать перерыв. Графиня Неверская устала, это чувствовалось. Мило улыбнувшись гостям, она предложила им прогуляться – сначала спустившись по лестнице до подземелья, где держали пленников или узников, потом по саду, освещенному факелами. У Ноэля екнуло сердце: взгляд Адвисы снова остановился на нем. В который уже раз! Агнес будто бы и не было, все внимание хозяйка замка в основном уделяла ему. Догадываясь, что это означает, он поймал себя на мысли, что и сам испытывает к этой женщине симпатию и готов, кажется, немедля ответить на ее призыв. Что будет дальше, он себе не представлял, хотя воображение и начало рисовать воздушные замки. Не сделать этого оно не могло: графиня шла от него в такой близости, что их тела едва не соприкасались. Только хотел было Ноэль немного отойти в сторону, как почувствовал ее ладонь на своей руке. Потом снова. Кровь ударила ему в голову, он уже смутно представлял себе, где они, куда и зачем идут. А графиня тем временем, медленно убрав руку, что явно указывало на ее преднамеренные действия, принялась объяснять, что было изображено на том или ином гобелене или ковре в залах третьего и второго этажа.

Агнес, возможно, и обратила бы внимание на некоторую скованность в движениях своих спутников и на внезапно наступавшее временами молчание, но что-то мешало ей. Она не заметила даже, как заалели щеки у графини, так как чувствовала, что кто-то наблюдает за ними, причем открыто, не таясь. И, смотрит, похоже, на нее одну. Она оглянулась по сторонам. Никого. Потом, услышав за спиной шаги, насторожилась и стремительно обернулась. Тот, что шел позади, от неожиданности чуть не выронил факел. Дворецкий! Удивившись и едва не рассмеявшись, Агнес спросила его:

– Ты что же, сопровождаешь нас?

Не смея говорить в присутствии графини, г-н Жером лишь кивнул в ответ, растянув губы в угодливой улыбке.

– Каждого гостя в темное время суток всегда сопровождает слуга с факелом, – пояснила Адвиса. – Иногда эту обязанность берет на себя дворецкий, если… словом, если он весьма расположен к гостям и хочет подчеркнуть свое внимание к ним и уважение. Жером, понравились тебе господа, прибывшие к нам из Германии? – обратилась она к дворецкому, оборачиваясь на ходу. – Всё ли ты исполнял как надо? Не станут они мне жаловаться на тебя?

– О, мадам, клянусь вам, господа рыцари не найдут в чем упрекнуть меня, – послышалось в ответ. – Если они уедут не скоро, обещаю вам, что они составят об управляющем замка Невер самое лестное мнение.

Графиня снова обернулась на какой-то миг, чего никак не ожидал застигнутый врасплох г-н Жером. Он любовался Агнес, хотя бы со спины, зато открыто, никого не опасаясь, и тут вдруг хозяйка поймала его вожделенный взгляд, будто застала на месте преступления! Он тотчас опустил глаза, но было уже поздно. Догадавшись, в чем дело, Адвиса быстро отвернулась, и легкая улыбка скользнула по ее губам.

Весь вечер хозяйка замка не сводила глаз с сына графа Эда. Казалось, она хочет что-то сказать ему, причем наедине, но это ей никак не удавалось, и оттого она кусала себе губы. Ее придворные молоденькие фрейлины весело щебетали в коридорах, делясь новостями и бросая красноречивые взгляды на гостей из Германии. Они представлялись им существами из другого мира, возможно даже кентаврами, прибывшими с Пелиона, чтобы похитить их[57]. Таким, во всяком случае, они видели Ноэля. Агнес же была Меланиппой[58].

Однако все новое всегда вызывает к себе повышенное внимание. Фрейлины храбро выступили вперед и предложили гостям принять участие в их играх, которых они знали множество. Агнес согласилась, но не захотела идти одна, а решительно взяла за руку брата. Фрейлины захлопали в ладоши от восторга. Графиня смотрела на них, видела восхищенные взгляды, чарующие улыбки и руки, которые уже тянулись к Ноэлю, чтобы, пользуясь случаем, потрогать такого великана. Улыбка медленно сползала с ее лица. Она не могла принять участие в забавах молодых: не позволяли возраст и положение. Но и запретить гостям веселиться не представлялось ей разумным: это могло дать пищу дурным толкам о ней как со стороны наяд, так и брата с сестрой. Постаравшись как можно естественнее улыбнуться, она ушла, оставив молодежь развлекаться.

Удивительно, но откуда ни возьмись появился дворецкий. Узнав, что Агнес собирается принять участие в игре, он немедленно выразил желание присоединиться. На него посмотрели с недоумением: виданое ли дело, такого никогда не было! Смущенно улыбаясь, г-н Жером мотивировал свое решение внезапной размолвкой с супругой. Его просьба не вызвала у фрейлин большого восторга, но надо было видеть, какую радость доставило ему полученное-таки согласие. Но он не глядел на юных дев, не слышал их щебетания и невпопад отвечал на их вопросы по ходу игры. Его внимание было целиком и полностью поглощено дочерью германского народа. Он не отходил от нее ни на шаг, не сводил с нее влюбленных глаз, делал все возможное, чтобы обратить на себя ее внимание. Он даже осмелился как бы ненароком пожать ей руку и отпустить довольно банальный комплимент, да не один. Наконец, когда ему выпало бежать, а Агнес – догонять его, имитируя какую-то сцену из мифов, он нарочно упал. Вдруг она споткнется об него и тоже упадет? Тогда он, снедаемый пылом страсти, обнимет ее и поможет ей встать. А если не упадет, то сама поможет ему подняться. В порыве благодарности он сможет если и не обнять ее как бы невзначай, то хотя бы припасть к ее руке. Во исполнение столь дерзновенного плана, он упал, при этом больно ушибив коленку. Но что была эта боль в сравнении с тем, что рисовало ему воображение? И он сделал вид, что ему никак не удается подняться.

Агнес подошла и, подбоченившись одной рукой, насмешливо поглядела на него:

– Э-э, приятель, оказалось, ты никуда не годный бегун! Как же тебе удалось удрать от жены, а ведь именно в этом ты нас только что уверял. Ты так же неуклюж с нею и в постели, как сейчас корчишься в бессилии на полу?

Придворные дружно захохотали. Лицо г-на Жерома пошло пятнами. Но он продолжал свои бесплодные попытки, лелея все ту же смутную надежду.

– Ну, чего извиваешься, как вьюн на сковороде? Ждешь от меня помощи? Что ж, так и быть, помогу тебе подняться. Но не обессудь, друг мой, нежностям я не обучена.

С этими словами она легко, как щенка, подняла дворецкого за шиворот и обернулась к игрокам, словно спрашивая их, как ей поступить.

Гром оваций раздался вслед за этим, и тотчас послышались возгласы, полные мольбы и испуга:

– Да отпустите же его, Агнес!

– Бедняга, он сейчас задохнется!

– Вряд ли обрадуется его супруга, увидев вместо блудного мужа его холодное тело.

– И то правда, – согласилась Агнес и опустила бедного дворецкого на пол.

Вовремя! Лицо его уже стало темнеть, и глаза полезли из орбит. Он зашатался, собираясь вновь рухнуть, теперь уже вполне естественно, но Агнес поддержала его. Бережно обняв за талию незадачливого актера, она отвела его на место и усадила на стул. Удобный момент! Именно сейчас и надо действовать. Но, увы, дворецкому было не до того. Он чуть было не вознесся на небеса, и теперь благодарил Господа и Пречистую Деву, что они отсрочили сей незапланированный полет.

Однако это нисколько не охладило пыла г-на Жерома. Быстро придя в себя, он вновь принял участие в игре и добился немалых успехов: ручку он, правда, не осмелился еще поцеловать, но благосклонные взгляды Агнес, которые он воспринял как ответ на его пылкие чувства, пробудили в нем вулкан страстей. Он по-прежнему не отрывал от нее влюбленного взгляда, стоял или сидел всегда с нею рядом, держал ее пальчики в руках и восклицал, но тихо, чтобы она не слышала:

– Ах, какая женщина! Чего бы я не отдал за одну только ночь с этой Афродитой! Это будет почище всех подвигов Геракла, клянусь крестом Спасителя!

Ноэль, конечно же, все видел, но не придавал этому ровно никакого значения. Надо было знать Агнес, чтобы не сомневаться: такой таран не нанесет ни малейшего ущерба этой крепости. Агнес от души веселилась, и он был рад этому.

И тут, в разгар веселья ему показалось, будто кто-то смотрит сюда, стоя в дверях. Он повернулся и почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди: скрытая колонной от остальных взоров, там стояла графиня и глядела на него. Он незаметно оставил общество и подошел к ней. Сердце гулко стучало, в горле пересохло от волнения; рубиться с врагом легче, чем открыть свои чувства женщине, он готов был поклясться в этом. Стоял, смотрел на нее, а руки сами собой потянулись и нашли ее горячую ладонь, ответившую на страстный порыв. Но и графиня никак не могла решиться на признание, хотя всё – глаза, губы, руки – говорило о том, как хочется ей сделать это признание. Что-то заставляло ее молчать. Возраст? Положение хозяйки? Неподходящее место? Не скажет никто, только она. Но она молчала, говорили глаза. И не нужно было слов. Ноэль прочел в этих глазах, что эта женщина пришла к нему. Но когда взгляд ее неожиданно померк и тяжело опустился, он понял: она сдерживает себя, она не может себе позволить. Во всяком случае, не сейчас и не сегодня.

– Мадам… – глухо проговорил он, сжимая ее ладони и покрывая их поцелуями.

– Ноэль… – так же тихо произнесла она, глядя ему в глаза и гладя рукой по щеке.

– Вы пришли ко мне?..

– Да, рыцарь… Да, мой викинг, мой норманн!

Ноэль заключил ее в объятья. Она подарила ему долгий, горячий поцелуй, жарче которого ему не дарил никто. И зашептала в самое ухо, стоя на цыпочках, обвивая его за шею руками, пышущими жаром:

– Ты ведь не думаешь, что я стара для тебя? Скажи, я хочу знать…

– Мадам, вы так прекрасны, что немеет язык. Но я не придворный, я воин и не могу поэтому сказать всего, что должен был бы, потому что не умею. Меня учили убивать, а любить…

– Молчи, рыцарь, – закрыла она ему губы своими розовыми пальчиками, пахнущими хвоей, лесом и еще какими-то прекрасными цветами. – Не слов я жду от тебя. Достаточно слышала за свою жизнь.

– А вы?.. – Ноэль снова стал целовать ей руки. – О, говорите, говорите же! Я слышал звон мечей, стук щитов, треск копий и удары топора и забыл, как сладок бывает женский голос. Может быть, я слышу глас с острова сирен, сулящий мне погибель, но не все ли равно, если он принадлежит вам! И я готов отдать себя без остатка этой же ночью, сей же миг!..

– Не торопись, воин, всему свое время, – загадочно улыбаясь и даря еще один поцелуй, сказала Адвиса. – Набраться терпения, ожидая заслуженной награды – разве не учили тебя этому, готовя в рыцари?

– Значит, мне не на что надеяться, – с горьким упреком промолвил Ноэль, пытаясь поймать ускользающие от него розовые пальчики. – Но мне показалось… ведь я подумал, что вы пришли… разве не затем, чтобы…

– Я подарю тебе свою любовь, мой рыцарь, клянусь, но только не сегодня. Я ведь сказала, надо подождать…

– Но чего? – Ноэль все еще не выпускал ее из своих объятий. – И зачем?

– Ты получишь ответ на свои вопросы, когда седина тронет твои волосы, а на лице пролягут первые морщины. Сейчас же не спрашивай меня больше ни о чем и позволь уйти. Мне не хочется, чтобы твоя сестра видела нас вдвоем.

– Агнес? Но она…

– Она разыскивает тебя и уже направляется сюда.

Ноэль обернулся. Агнес – раскрасневшаяся, веселая – с улыбкой шла к нему.

– С кем это ты сейчас беседовал? Какая-нибудь нимфа?

Ноэль поглядел кругом. Он был один. Адвиса исчезла, будто и не появлялась.

– Ищешь ее?

– Кого?

– Графиню.

– С чего ты взяла?

– Благоухание от ее помад витает в воздухе.

Ноэль промолчал, вздохнув и с сожалением поглядев вглубь коридора, терявшегося во мраке.

– Идем спать, брат, поздно уже. Хорошо бы завтра отправиться в дорогу. Хотелось бы знать, что думает хозяйка по этому поводу. Долго она собирается держать нас у себя? Что думаешь ты сам? Она не говорила тебе?

Ноэль подумал о многозначительном намеке, сделанном графиней, и понял, что их отъезд, без сомнения, затянется. Откровенно говоря, ему и самому хотелось покинуть замок, но, вспомнив игривый взгляд и страстный голос, сулящий заманчивое будущее, он почувствовал, как это желание улетучивается. Он и сам не простил бы себе. Как, уехать, не отведав тела этой женщины, которая, к тому же, сама не прочь скинуть перед ним свои одежды!..

– А что говорит дворецкий? Он не отходит от тебя, как пришит.

– Не знаю, что у него на уме, но он мне порядком надоел, – поморщилась Агнес. – Его угодливые улыбки и масленые глазки вызывают у меня отвращение.

– Вздор! Он попросту не дает тебе скучать. Бедняга устал от семейной жизни, его манит перемена декораций. Так что он говорит?

– Завтра графиня собирается в гости к одному из своих вассалов, а потом мечтает устроить охоту. Надеюсь, она обойдется без нас.

Ноэль так не думал. Поэтому ответил:

– Кто знает. Она скажет об этом сама. Во всяком случае, ее гостеприимство выше всяких похвал. Что, если она будет настаивать, не желая так скоро нас отпускать? Боюсь, я не смогу отказать ей.

– Ты становишься сентиментальным, брат. Пленили зеленые глаза Цирцеи, поющей к тому же голосом сирен?

– Как бы там ни было, заманчиво поохотиться в лесах Франции. Ах, Агнес, выпадет ли нам с тобой вновь такой случай? Ну, неужели ты со мной не согласна?

Он приподнял ей голову за подбородок и поцеловал в губы. Агнес улыбнулась в ответ.

– Что ж, пожалуй, ты прав. Но напрашиваться не станем, пусть предложит сама.

– Договорились.

Едва легли спать, Ноэля стали терзать противоречия. Что, если это всего лишь игра и графиня ждет его? Допустим, она решила подождать еще один день, но ведь она женщина, это племя непредсказуемо и неуправляемо. Сказав одно, она может иметь в виду совсем другое. Как часто именно таким образом женщины любят терзать мужские сердца, не желая выказывать свою слабость и предпочитая подчиняться грубой силе. Или эта дама не из того же теста? Что скажет она ему завтра, не дождавшись его ночной порой? Вернее, подумает, и об этом скажут ее глаза. Что испытает он, увидев в них укор, сожаление или… (его даже бросило в дрожь) насмешку?!

Как иглой кольнула эта мысль в мозгу. Не колеблясь больше, Ноэль решительно поднялся и шагнул к двери. Обернулся, поглядел на Агнес. Спит. Он пошел дальше, забыв про оруженосца, и в темноте наступил на него. Черт, только бы не закричал! Но Арни не спал, казалось, зная, что именно так все и произойдет.

– Сеньор, – прошептал он, – дело ваше, конечно, но я бы не советовал.

– Чего не советовал? – склонился к нему Ноэль, спрашивая тоже шепотом.

– Ходить на свидание.

– Ты спятил? Какое свидание? Что это взбрело тебе в голову?

– Для чего же тогда вы поднялись?

– Негодяй, по-твоему, я должен тебе докладывать? Или ты сам не понимаешь?

– Я, конечно, понимаю, только вот что скажу. Перед покоями графини стоит стража. Двое с факелами. Я сам видел. Станет ли женщина, которая ждет любовника, ставить караул у своей спальни? Скорее, она его уберет, а дверь оставит незапертой. Есть, конечно, потайные двери, но вам о них не известно, из чего можно заключить, что вас не ждут. Во всяком случае, этой ночью.

– Арни, ты исчадье ада! Откуда тебе обо всем известно? Целый день ты не показывался мне на глаза.

– Глаза есть у многих слуг, которые прислуживают вам с сестрой. Обладательница одной пары этих глаз раскрыла мне некоторые секреты. Она видела, как вы тайком пожимали друг другу руки и посылали пламенные взгляды.

– Черт побери, – пробормотал Ноэль, – есть ли что-либо на свете, способное укрыться от женских глаз? Но скажи мне, сын Ехидны, с какой это стати она вдруг так разоткровенничалась перед тобой?

– Известно ведь, женщины не выдают своих секретов, зато охотно рассказывают о чужих.

– Да, но такое возможно лишь в постели.

– Так оно и было, сеньор.

– Как, мерзавец, ты уже забрался под чье-то платье?

– Чем же мне еще здесь заниматься, сеньор? Вы разгуливаете себе по замку, любуетесь природой, слушаете трескотню… я хотел сказать, рассказы госпожи графини, а я, по-вашему, что должен делать? Ваши доспехи начищены, мечи и шлемы блестят, колчан полон стрел, так почему бы, черт возьми, не завалить в укромном уголке красотку, которых здесь с избытком?

– Что ж, твоя правда, Арни, плут ты этакий, – рассмеялся Ноэль и, немного поразмыслив и со вздохом поглядев на дверь, вернулся обратно.

Оруженосец, покряхтев, повернулся на другой бок.

Утром Ноэлю показалось, будто графиня смотрит на него с укором. Мысленно выругав себя, он тут же поклялся поколотить саксонца. Немного погодя он снова поймал ее взгляд. Тот же самый! Сдвинув брови, он хотел уже отправиться на поиски оруженосца, но тут графиня подошла к нему и, чарующе улыбаясь и пользуясь отсутствием Агнес, взяла его за руку:

– Благодарю тебя, мой славный рыцарь. Ты умно поступил. Прости меня, но я была не готова. Сегодня вечером, полагаю, ты получишь ключи от ворот города. Понимаешь, что это означает?

Ноэль готов был расцеловать Арни. Адвиса между тем продолжала:

– Нынче я еду в гости и намерена взять вас обоих с собой. Отказов я не потерплю. А завтра мы отправимся на соколиную охоту. В окрестностях полно рябчиков и куропаток. У меня есть любимый сокол, ты увидишь, как он умеет хватать добычу, камнем падая с неба. Скажи, ты согласен?

– Я? Согласен ли я? – вскричал Ноэль. – Вы еще спрашиваете, прекраснейшая из женщин, царица Олимпа!

Поманив, чтобы он немного пригнулся, Адвиса поцеловала его в губы и шепнула на ухо:

– Я знала, что не смогу не влюбиться в тебя.

Стали собираться в дорогу. На крыльцо высыпали фрейлины, наблюдая за сбором участников. Любуясь Ноэлем верхом на чалом жеребце, одна из них не преминула высказаться:

– Могу дать ему оценку, если вас это интересует. Он бесхитростный, прямой, презирает опасность, коварство и ложь. Настоящий рыцарь, не чета многим.

– Ого! – отозвалась другая. – Вот так заявление! Как это тебе удалось, милочка, за один вечер составить о нем такое лестное суждение? Уж не затащила ли ты его этой ночью к себе в спальню?

– Успокойся, дорогая, это есть кому сделать и без меня.

– Соперница? И ты готова уступить ей?

– Увы, она не из нашего круга. Эта птица парит высоко, туда не подняться ни одной из нас. Она с вершины Олимпа. Сильфиды, как известно, молчат там, где лиру берут в руки дочери Зевса.

– Так это графиня?

– Я видела, как они целовались, стоя у колонны, а ведь это их первая в жизни встреча!

– Не удивительно. Вспомним, сколько времени постель графини покрыта инеем. Семь лет! Пресвятая дева, тут не то что на первого встречного рыцаря, на истопника кинешься.

– Что ж, опустим крылышки, пока их нам не опалили.

– Нам и без того не удалось бы ими взмахнуть. Этот рыцарь из рода нормандских герцогов, которые, как известно, в родстве с королями, а его брат – сам император.

– Генрих Черный? – воскликнула еще одна фрейлина. – Ну и ну, вот так птица к нам залетела. Но откуда такие сведения? Кто мог тебе рассказать?

– Моя горничная. Она спит с его оруженосцем.

Замолчали. И снова восхищенные взгляды – на Ноэля.

– Настоящий античный титан, – нарушила молчание еще одна из фрейлин, наблюдая, как Ноэль гарцует на лошади, пересекая двор. Потом прибавила, вспомнив, видимо, с чего начался разговор: – Титаны тоже могучи, сильны, никогда не лгут и не изворачиваются.

– Ко всему тому, – подхватила первая, – он горяч и неуправляем, точно Зевс, а меч в его руке – молния царя богов!

– Титаны тоже были неистовы, отличались безудержностью страстей.

– Любопытно, каков он в любви?

– Вероятно, такой же, как Атлант и другие: если любит, так безоглядно, если борется и страдает, так до конца.

– Однако участь этих великанов незавидна: их превратили в чудовищ и оклеветали, внушив к ним ужас и отвращение. Одному Прометею удалось сохранить о себе добрую славу. Но это благодаря Эсхилу[59].

– Надеюсь, этого титана и без Эсхила минует чаша людской зависти и ненависти, что плодит врагов.

Наконец, кавалькада рыцарей тронулась в путь и задолго до полудня прибыла в замок Ланталь, где жила подруга Адвисы Леонора, сводная сестра графа Рено де Невер и мать виконта Жерье.

Глава 6. Назойливый влюбленный

Вечером в начавших сгущаться сумерках Адвиса Неверская вернулась в замок. И первым, кто их встретил у ворот, был… дворецкий. Но его не интересовал ни один из участников похода, за исключением одной всадницы, к которой он тут же подошел и, сияя улыбкой, помог спешиться. Агнес закатила глаза к небу, потом так посмотрела на г-на Жерома, что тому стало не по себе. Он весь сжался, ожидая раската грома, и дождался.

– Какого черта, Жером! – загремела Агнес, отдавая поводья конюху. – Полагаешь, без твоей помощи я не смогла бы соскочить с коня?

– Конечно же, кто может сомневаться, – залепетал дворецкий, виновато улыбаясь, – но я полагал, вам доставит удовольствие видеть рядом вашего покорного слугу и немого обожателя. Быть может, вам будет неприятно это слышать, но я ожидал вас. Поверьте, никто еще так не ждал. Даже сама Пенелопа…

– Не собираешься ли ты, почтенный Демосфен, декламировать мне поэму Гомера? – довольно грубо оборвала поток его словоизлияний Агнес. – Уволь! Лучше распорядись накрыть стол: я голодна, как немейский лев. Но поскольку ты не Геракл и у тебя нет с собой меча, я тотчас же наброшусь на тебя и сожру вместе с ключами, что гремят в твоем кармане, если ты немедленно не исчезнешь. Ну, что ты стоишь, будто обратившись в соляной столб?

Г-н Жером был наслышан о прожорливости немейского льва, поэтому, откланявшись, побежал отдавать распоряжения.

После ужина графиня пожелала помузицировать в обществе фрейлин, а потом позвала гостей к себе в кабинет, увешанный коврами, оружием, уставленный бюстами и статуэтками античных богов и героев. И потекла неторопливая беседа о покойном муже Адвисы, ее детях, о королевском семействе, о Роберте Капетинге и его трех женах. Потом коснулись императорского двора и семьи самого Генриха, перекинулись на Гослар, Туль, Констанц и вскоре заговорили, как мысленно подвел черту Ноэль, черт знает о чем. Стараясь всеми силами поддерживать беседу, он внимательно следил за графиней. Подаст ли она ему какой-нибудь знак? Покажет ли жестом или взглядом, что помнит их недавнюю беседу и готова принять его в своих покоях? Но лицо Адвисы оставалось бесстрастным: приветливая улыбка ни к чему не обязывала, а взгляд никуда не звал, ничего не обещал. С полной невозмутимостью он так же был устремлен на Агнес, как и на ее брата.

Ноэль терялся в догадках, мысль билась в поисках разумного решения. Разумеется, он не был робок с женщинами и всегда легко мог получить от них то, что хотел, отбрасывая прочь деликатность, нежность и прочие атрибуты галантного поведения. Но перед ним не кухарка, не служанка и не фрейлина. Дочь короля! И если его одолевали еще некоторые сомнения тактических соображений, то она сама своим поведением подсказывала ему нужный к ее сердцу путь. Она не могла в присутствии Агнес дать ему какую-либо надежду взглядом или улыбкой. Ноэль понимал это и решил, что, женщина умная, она найдет способ шепнуть ему то, что он так жаждал услышать. И не ошибся. Впрочем, делу помог г-н Жером. Когда они вышли из покоев, он тотчас завладел вниманием Агнес, любезно извинившись при этом и отойдя с ней в сторону. Улучив момент, графиня сжала руку Ноэля, придвинулась к нему и зашептала:

– Сегодня ночью я отошлю стражу. Дверь будет не заперта. Слушайте удар колокола к полуночной[60], мой кавалер.

В это время вернулась Агнес.

– Что-нибудь случилось? – спросила у нее графиня. – Мне показалось, господин Жером хотел сообщить вам нечто важное.

– Как всегда, молол какой-то вздор, – махнула рукой Агнес. – Будто я и без него не знаю, что назавтра назначена охота. Подумать только, он посоветовал мне теплее одеться, словно на дворе зима, а я – его ближайшая родственница!

– Забота о гостях целиком и полностью входит в его обязанности, – пояснила Адвиса, бросая в сторону дворецкого недвусмысленный взгляд, выражающий одобрение.

Г-н Жером, тонко улыбнувшись, так же выразительно прикрыл веками глаза. Он выполнил поручение хозяйки и понял, что она довольна.

Втайне ликовала и графиня: ах, как кстати, что ее дворецкий увлекся сестрой Ноэля!

В ночной тиши, когда обитатели замка давно уже спали в своих постелях, послышался негромкий, словно бы осторожный, удар церковного колокола, возвещавший полночь. Ноэль вздрогнул. Наконец-то! Осторожно переступив через оруженосца, который молча улыбался, Ноэль тихо отворил дверь и исчез в глубине слабо освещенного факелами коридора…

Утром Агнес проснулась, сладко потянулась и повернула голову, собираясь пожелать брату доброго утра… Да так и замерла с раскрытым ртом. Постель напротив была пуста.

Она догадалась. Впрочем, быть может, Ноэль только что встал и вышел? Если так, матрац и одеяло должны хранить его тепло. Она протянула руку и пошарила под одеялом. Постель была холодна.

Покачав головой, Агнес усмехнулась. Поглядела в сторону двери. Оруженосца на месте не оказалось. Не найдя этому разумного объяснения, она встала, открыла дверь, вышла в коридор… и застыла, словно невидимый маг коснулся ее волшебной палочкой, способной обращать всё живое в камень: саксонец спал в коридоре на одной звериной шкуре и завернувшись в другую. Все так же, как и в спальне, только теперь уже в коридоре. Агнес медленно и молча кивнула, объяснения ей не требовалось: верный пес охранял обоих хозяев, обе спальни; расстояние от него до той двери и другой – одинаково.

Она сделала шаг. Арни тут же вскочил на ноги: в одной руке меч, в другой – кинжал. Поглядев на Агнес, улыбнулся, убрал оружие и стал сворачивать шкуры.

Охота удалась на славу: вернулись в замок с добычей. Кроме того, собаки загнали двух зайцев и лису. Все были довольны: лицо Ноэля выражало восторг, графиня не сводила с него влюбленных глаз; Агнес, поглядывая на них, тоже улыбалась. Улыбка, впрочем, медленно стала угасать, как только у стремени ее лошади выросла фигура дворецкого.

– О боже! – простонала вконец измученная дочь аббатисы и решила, что этому нужно положить конец. Не сейчас, позже, как только настанет удобный момент.

За этим дело не стало. Ноэль не отходил от графини, вид которой не вызывал сомнений в том, как она довольна этим, и Агнес почувствовала себя одинокой. Однако г-н Жером вовсе не собирался давать ей скучать. Тотчас оценив все выгоды создавшегося положения, он теперь и подавно не давал проходу Агнес. Стоило ей на какое-то время остаться одной, он был уже тут как тут, то предлагая свои услуги в качестве прожатого или забавного рассказчика, то интересуясь, не надо ли ей чего-нибудь. Наконец, она не выдержала. Если раньше это ее забавляло, то теперь она в несколько грубоватой форме дала ему понять, что не собирается отвечать ему взаимностью. Однако дворецкого это не смутило. Увидев, что он внезапно исчез, Агнес хотела уже подняться к себе, как вдруг снова обнаружила его рядом. Пылкий влюбленный, улыбаясь, протягивал ей букетик первых весенних цветов.

Она взяла у него эти цветы, понюхала.

– С ума ты, что ли, сошел, Жером? – И удивленно поглядела на него сверху вниз. – Где ты достал это чудо?

– О, сеньора, для вас я готов на любой подвиг! – с жаром воскликнул дворецкий, приложив руку к груди. – Прикажите, и я вырву свое сердце, чтобы бросить его к вашим ногам.

– Сердце? – Агнес расхохоталась. – Оставь его себе. Должно же хоть что-то остаться у тебя, коли ты растерял где-то свои мозги. Я воин, друг мой, запомни это, и эти цветы не для моих рук, которые привыкли держать щит и меч.

– Ах, сеньора, – пробормотал вконец смущенный г-н Жером, переступая с ноги на ногу, – ведь я от всей души… Не мужчина же вы, в самом деле, и мне так хотелось сделать вам приятное…

– Тогда вместо этого букетика принеси мне череп Юлия Цезаря! Я буду пить из него вино, как это делал Навуходоносор.

– Череп Юлия Цезаря? – вытаращил глаза бедный влюбленный. – Да ведь это все равно что попытаться взобраться на небо!

– Тебя пугает расстояние? Тогда меч Александра Македонского! Это не так уж далеко, на севере Греции, тебе надо идти на юго-восток.

Сделав страдальческое лицо, г-н Жером опустил голову и вымолвил:

– Никто не позволит мне раскапывать могилу великого полководца, а ведь его меч лежит рядом с ним.

– И щит, Жером!

Дворецкий только вздохнул.

А Агнес продолжала насмехаться:

– Другого мне ничего не надо. Что касается этих цветочков, то отдай их своей жене. Клянусь, лучшего применения для них и придумать невозможно.

– Вы думаете? – поднял на нее грустный взгляд дворецкий.

– Уверена.

– И вы, значит, не обидитесь?

– Нисколько, чтоб мне никогда больше не сидеть в седле.

И Агнес уже повернулась, собираясь уйти, как вдруг услышала:

– Да, но моя жена сама дала мне эти цветы. Поднеси, говорит, их сеньоре, женщины это любят.

Супруга, кстати, прибавила еще: «Так-то оно вернее будет, быстрее ключик подберешь. А там, глядишь, дама эта замолвит за тебя словечко, и графиня повысит тебе жалование. Да подружись с ее оруженосцем, он поможет».

Однако г-н Жером, понятно, об этом умолчал и ждал, что же скажет ему его Психея.

Сделав всего шаг, Агнес остановилась. Оборачиваться и отвечать уже не было сил. Расхохотаться? Это не действует. Уйти, не отвечая? Это показалось ей неудобным. Повернув голову, она устало оглядела с головы до ног своего воздыхателя с букетиком цветов в руках.

– Чего ты хочешь от меня, Жером?

– О, мадам, – смутился дворецкий, – если бы только я мог это сказать… Нет, конечно, я скажу, отчего же… вот только язык проклятый никак не поворачивается… Словом, сеньора, я знаю одно удобное местечко, и если бы вы не были ко мне так строги, то увидели бы, как умеет любить человек, который все это время был вами осмеян и отвержен.

– Так ты, значит, хочешь завалиться со мной в постель? – Растянув губы в улыбке, Агнес глядела на дворецкого, как на нашкодившего щенка. – Надо думать, при этом ты станешь искать мои губы? Как же ты дотянешься до них, если ростом едва достаешь мне до груди? А? Хочешь сказать, мы найдем другую позицию? Но иной я не приемлю. Так как же насчет поцелуев? Что молчишь?

На бедного дворецкого жалко было смотреть. Красный, как цветок мака, он молча переминался с ноги на ногу, не зная, в какую сторону глядеть, куда девать свои руки. Такой ответ ошеломил его. Он никак не ожидал, что язычок у этой дамы окажется острее лезвия ножа.

– Послушай-ка одну басню, – продолжала Агнес. – Стоит лошадь, видит, заяц рядом, любуется ею. «Хочешь меня?» – спрашивает она. «Конечно!» – отвечает заяц. «Так чего же медлишь, действуй, пока я добрая». – «Не могу» – вздыхает заяц. «Почему?» – «Целоваться далеко бегать».

И, в восторге от своей шутки, нарочито вызывающе покачивая бедрами, Агнес направилась к башне.

Сглотнув слюну, г-н Жером с вожделением глядел ей вслед. И никак не могла подумать Агнес, что столь откровенный диалог лишь подхлестнет дворецкого, еще более усилив его желание. Весь день, а за ним и вечер он по-прежнему не переставал надоедать ей, недвусмысленно намекая на сближение, и в конце концов довел ее чуть не до истерики. Наконец она сказала ему, что любая кровать и без того скрипит под нею, а если еще рядом ляжет он, кровать как пить дать развалится. Пусть г-н Жером делает выводы. Сказав так и оставив дворецкого в задумчивости, Агнес обрела, наконец, свободу.

Немного погодя она вошла в спальню, село поверх одеяла и безмолвно уставилась на стену с ковром, где был вышит Иисус, несущий крест на Голгофу.

Вошел Ноэль. Сел напротив, весело заглянул сестре в глаза:

– В последнее время ты какая-то невеселая, Агнес. Что происходит?

Не выдержав, устав бороться, она чистосердечно поведала о своих мытарствах.

Ноэль расхохотался:

– Вот неугомонный! Позволь ему хотя бы поцеловать у тебя руку.

– Полагаешь, он на этом остановится?

Ноэль захохотал еще громче.

– Что ж, ответь ему.

– В своем ли ты уме?! – вскипела Агнес. – Он пригибается от одного моего взгляда! А если я еще положу на него свою руку? Да и в этом разве дело? Как можешь ты советовать мне отвечать взаимностью какому-то жуку, у которого жена и трое детей!

– А, значит, тебя останавливает именно это? – продолжал насмехаться над сестрой ее брат.

– Прекрати издеваться, Ноэль! Я вовсе не намерена выслушивать твои дурацкие шутки.

– Бедняга дворецкий, – сокрушенно промолвил Ноэль, еле сдерживая улыбку. – Он, вероятно, в мечтах уже видит тебя… точнее, себя в твоих объятьях, мысленно сравнивая такую Аврору со своей женой.

– Сравнение явно не в пользу его дражайшей половины. Если бы ты ее видел! Пустая бочка из-под огурцов вызывает к себе больше уважения.

– Это должно тебе польстить, Агнес.

– Хорошо тебе смеяться, а у меня так и чешутся руки схватить за шиворот этого Дафниса[61] и дать ему хорошего пинка под зад. Боже, и надо же такому со мной приключиться! – ворчала Агнес. – Да хоть бы видный мужчина, рыцарь, к примеру, а то ведь комар, мечтающий переспать с коровой! Сказать, что ли, его жене? Пусть пройдется оглоблей по хребту любвеобильного супруга, авось отпадет у него охота к любовным играм на стороне. Впрочем, – припомнила дочь аббатисы, – кажется, она сама выстилает мужу дорожку, не пойму только, с какой целью. Представь, она посоветовала ему преподнести мне цветы.

– Цветы? Неужели? И он решился на это?

– Я чуть было не бросила их ему в лицо.

Скрывая усмешку, Ноэль заметил:

– Хорошо, что ты этого не сделала, ведь, как мужчину, я его понимаю…

– Да? Весьма мило с твоей стороны! Может, предложишь мне задрать перед ним тунику? Да я после этого уважать себя перестану!

– Думаешь, он не справится с задачей? Быть может, ты его просто недооцениваешь?

И Ноэль снова расхохотался. Глядя на него, рассмеялась и Агнес.

– Черт бы побрал этого паука, – подсев к брату, немного погодя снова заворчала она, – проходу мне не дает. Куда ни взгляну – вижу эту слащавую рожу и глаза, которые буквально раздевают меня! Не удивлюсь, если он стоит сейчас за дверью и ждет, когда я выйду.

– Ладно, – обнял Ноэль сестру, – поговорю с ним.

– Нет, Ноэль! Ну что ты… Считаешь меня неспособной справиться с этим воздыхателем? Только как бы ненароком не зашибить беднягу до смерти. Что я тогда скажу графине? И где она найдет себе другого дворецкого?

– Положение не из легких, – вздохнув, посочувствовал брат, – ведь тебе ничего не стоит вышвырнуть его в окно или уложить на месте одним ударом. Похоже, он этого не понимает, испытывая твое терпение.

– Будь он неладен, этот осел! Кому сказать: возмечтал стать моим любовником! Услышав об этом, захохочут куры всего графства Невер. Тоже мне, посланник Амура! Нет, надо немедленно что-то предпринять: этот остолоп совсем не понимает слов. Сегодня же спрошу у графини, долго ли еще она собирается продержать нас в своем доме и этим вконец отравить мое существование. Впрочем, – Агнес игриво поглядела на брата и толкнула его в бок, – тебе это сподручнее будет сделать, братец мой, ведь ты теперь с хозяйкой на короткой ноге. Она прямо-таки вся тает, завидев тебя.

– Ну, это ты преувеличиваешь… – Улыбнувшись, Ноэль щелкнул сестру по кончику носа. – Но напоминать ей об отъезде мне кажется несколько преждевременным…

– Ну еще бы! Сравнишь разве твой холодный матрац с горячей постелью госпожи Адвисы! Не пойму только, что ты в ней нашел? Ведь она гораздо старше тебя, чуть не в матери тебе годится.

– Не тот стар, Агнес, кто далек от колыбели, а тот, кто близок к могиле. И потом, она совсем не стара, сказала, ей только тридцать пять.

– Какая же женщина скажет свой истинный возраст? Вот мне, например, двадцать шесть, но я любому скажу, что мне едва исполнилось двадцать.

– Зачем?

– Так уж устроена женщина. Боже, какие вы, мужчины, глупые. Запомни, наша сестра всегда хочет выглядеть красивой, а возраст женщину не красит. Понятно тебе? Теперь о графине. Так и быть, я сама с ней поговорю. Понимаю, как тебе хочется подольше погостить в этом замке. Не возражай, вижу. Однако поделюсь с тобой одной мыслью. Мы забыли о нашем оруженосце. Чего проще подключить его к этому делу? Пусть потолкует с мужем этой предприимчивой особы, что зовется его женой. Малый он неглупый, сумеет поставить на место любителя полакомиться женским телом. Ну, что скажешь?

– Браво, Агнес! – воскликнул Ноэль. – Наш Арни – именно тот человек, что поможет тебе. Как это я сам не догадался? Дай я поцелую тебя, моя прелесть. Ты самая лучшая сестра на свете!

Глава 7. Как оруженосец исполнил поручение

Арни вышел из сарая, отряхиваясь от сена. Вслед за ним в дверях показалось раскрасневшееся личико одной из прачек, потом выплыла и она сама. Зорко оглядевшись по сторонам, девица послала своему кавалеру полный немого обожания взгляд и, подобрав юбки, торопливо покинула обитель неги и любви.

Саксонец направился было в сторону оружейной, но тут перед ним неожиданно возникла фигура дворецкого.

– А-а, господин Жером, вот кстати, а я вас искал. Верите ли, но у меня есть к вам дело.

– Да ведь и у меня к тебе дело, милейший Арни, – обрадовался дворецкий. – Как хорошо, что мы встретились. Обошел все кругом, но тебя и след простыл. Дай, думаю, поверну к сараям, и вот…

– Представьте, я тоже ходил у сараев, пытаясь повсюду вас найти. Воистину, эта лужайка, куда выходят двери этих двух риг, – место встреч. Однако что вы хотели мне сказать? Впрочем, не утруждайте себя, речь пойдет о моей сеньоре, госпоже Агнес, не так ли?

– Боже мой, как ты догадался?

– Или вы думаете, у меня нет глаз? А у других? Полагаете, все кругом слепые? Ай-ай-ай, господин Жером, как не стыдно вам в ваши-то годы бегать за молодыми женщинами, да еще волоча за собой такой солидный семейный хвост? Над вами уже посмеиваются, не замечали?

– Посмеиваются? Неужели?.. Вот так-так…

– Ведь вы даже похудели, вот до чего дошло. За эти несколько дней вы стали похожи на умирающего кентавра, когда тот бродил по горам в поисках Асклепия[62].

– Увы, мой друг, – печально вздохнул дворецкий, – меня постигла горькая участь отверженного скитальца, пораженного стрелой Амура: я влюблен.

– В мою госпожу? Вы? Влюблены?! – с удивлением, переходящим в возмущение, вскричал саксонец, для убедительности приложив руки к груди. – Дурную же шутку сыграл с вами бог-проказник. Нет, положительно, ваше счастье, что мы встретились. Благодарите Бога, господин Жером, что вам посчастливилось свернуть на эту тропинку, которую я как раз хотел покинуть. Знаете ли вы, на что себя обрекли? Понимаете ли, в какую ничтожную сумму оценили собственную жизнь?

– Н-не понимаю, – проговорил растерявшийся дворецкий. – Но что же тут такого? Разве отныне запрещено влюбляться?..

– Для вас – да!

– Но почему? Разве я… Ведь я…

– Святая простота! Вы – всего лишь старший среди слуг. Виданое ли дело, чтобы слуги влюблялись в господ? Скажу яснее, если вам непонятно: с каких это пор дворецкий позволяет себе влюбиться в племянницу императора?

– Как!.. – опешил г-н Жером, отступая на шаг и меняясь в лице. – Госпожа Агнес – племянница императора Генриха?..

– Нет, его предшественника. Она ведь говорила, или вы забыли? Что касается нынешнего императора, то моя госпожа – его сестра.

– Сестра… – промямлил г-н Жером. Ему вдруг стало душно; он рванул ворот нижней рубахи. – Значит, – произнес он слабеющим голосом, – и господин Ноэль тоже?..

– Император Генрих Черный – его брат.

– Всевидящий Господь! – перекрестился дворецкий, в испуге глядя на собеседника, как на судью, оглашавшего смертный приговор.

Саксонец решил усилить эффект.

– А знаете ли, кто отец той дамы, на которую посмел упасть ваш недостойный, похотливый взгляд?

Жадно ловя воздух раскрытым ртом, несчастный г-н Жером застыл, не смея вымолвить слова и со страхом глядя на оруженосца брата самого императора.

– Кто же?.. – наконец выдавил он из себя, уже заранее трепеща.

– Сам папа римский! – выпалил Арни, не догадываясь, что был недалек от истины.

Вконец сраженный дворецкий упал на колени, сложив молитвенно руки на груди и воздев глаза к небу. Потом медленно перевел взгляд на собеседника. В глазах его читался ужас. Казалось, скажи Арни еще какое-нибудь веское слово, и бедный дворецкий в панике бросится бежать не только с этого места, но и вообще из замка. Понимая это, но желая «добить» незадачливого влюбленного, саксонец продолжал, смело переходя на «ты»:

– Тебе ведь известно, приятель, что император посадил на трон святого Петра нового понтифика? (Не закрывая рта, дворецкий быстро кивнул.) Так вот, новый папа, сам понимаешь, ищет выгодную партию для своей дочери. Представляешь, если ему расскажут о твоих домогательствах? Знаешь, что он с тобой сделает, узнав, что ты посягал на честь госпожи Агнес? Не догадываешься?

– Я не посягал, клянусь! – стоя на коленях, с мольбой протянул руки к собеседнику вконец раздавленный дворецкий. – Я только… я хотел… – Губы его затряслись: – Господи, прости мне, как прощаешь всем! Ведь я не имел никаких дурных намерений. Всего лишь раз я посмел коснуться руки дочери Святейшего…

– Этого достаточно для того, чтобы папа бросил тебя в темницу. И это еще в лучшем случае, клянусь тиарой на его голове!

– А… в худшем? – с замиранием сердца пробормотал несчастный дворецкий, не сводя глаз со своего «судьи».

– Посадит на кол! – вынес тот свой безжалостный и окончательный приговор. – Или прикажет распять. Может еще бросить в костер как еретика.

Дворецкий задрожал, повалился вперед и, уткнувшись лбом в землю и раскинув руки, забормотал начальные слова молитвы о спасении души. Бедняга, он уже представил себе, как его привязывают к столбу, а под ногами у него палач разводит костер.

– Пресвятые угодники, – прошептал он так тихо, что Арни не услышал его, – а ведь я предлагал ей укромный уголок… И как только язык мой повернулся! Не иначе как дьявол нашептал мне… Теперь, заикнись она только об этом, и с меня могут живьем кожу содрать…

– Увы, мой друг, – печально вздыхая, продолжал между тем саксонец, – но этот орешек оказался не по твоим зубам. Хорошо, если она простит тебя, а если затаит зло, собираясь отомстить? Ей-богу, приятель, на твоем месте, я предпочел бы быть повешенным, чем поджариваться на костре.

Дворецкий припомнил недавнюю сцену с участием нимф графини Адвисы.

– Арни, друг мой, веришь ли, она и в самом деле чуть не задушила меня совсем недавно.

– И это была бы самая легкая и лучшая для тебя смерть, – невозмутимо ответил оруженосец.

– Тогда я подумал, что чудом остался жив. Я видел уже, как спускаются ангелы с небес, чтобы забрать мою душу и вознестись с нею на небо.

– Жаль, они не успели, – сочувственно промолвил Арни. – От скольких мук ты избавился бы тогда. Но что подтолкнуло ее на такой шаг? Ты досадил моей госпоже? Сумел вызвать ее гнев?

– Да нет же, это всего лишь была игра. Я упал, а она подняла меня с пола так, словно это было полено для растопки очага, а потом держала на весу. Святой боже, как может женщина обладать такой силой! Не удивлюсь, если она своими руками может извергать молнии.

– Это еще что! – хмыкнул саксонец. – Подумаешь, подняла с пола, и ты повисел немного между небом и землей. Я видел, как она таким манером держала сразу двоих.

– Двоих?! – в ужасе выпучил глаза бедный Жером. – В одной руке?

– Нет, конечно же, в каждой руке по одному.

– Боже мой, я чудом остался жив, ведь стоило ей подержать меня подольше…

– Твое счастье еще, что тебе не пришлось биться на мечах с моей госпожой.

– На мечах?! Упаси меня Бог! А к чему ты об этом сказал?

– К тому, что она одним ударом разваливает всадника пополам, от шеи до самого седла.

– Господь да сохранит мою душу! И ты сам это видел?

– Чтоб мне провалиться на этом месте. Но чему удивляться: эта женщина из племени титанов. Лишь Зевс мог бы справиться с нею, послав молнию с небес. Больше некому, поверь мне. Она непобедима.

– Ах, друг мой, – печально вздохнул г-н Жером, – как ни прискорбно мне это говорить, но есть один человек, против которого твоей госпоже не устоять. Я сам не видел, но слышал, что это лучший боец во всем королевстве. Так говорят воины и вассалы графини Неверской.

– Неужели есть такой? Впрочем, я догадываюсь: ты говоришь о брате короля.

– И нашей графини. Упаси бог мадам Агнес от такого свидания. Но, если честно, – дворецкий оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто их не подслушивает, продолжал, – то я молил бы Бога о такой встрече, будучи уверен, что герцог получит свое. Ведь он, прости господи, поганец, каких мало. Во всяком случае, ни один человек не слышал, чтобы о нем отзывались по-другому. Однако, как это ни прискорбно, нет бойца, равного ему, а уж сколько раз он бился на поединках, о том скажет любой рыцарь в нашем графстве и его герцогстве.

– Выходит, дружище, – уже мягче заговорил Арни, – ты желаешь моей сеньоре добра и стараешься уберечь ее от поединка с этим герцогом? Поэтому и говоришь мне об этом в надежде, что, поведав обо всем госпоже Агнес, я вымолю тебе прощение?

– Ах, как бы мне хотелось, чтобы все было именно так! – радостно воскликнул дворецкий. – Больше всего на свете я желаю, чтобы сеньора не таила на меня зла, а еще больше – чтобы Бог даровал ей крепкого здоровья и счастья. Она такая славная, а я… – г-н Жером опустил голову и постучал себя костяшками пальцев по лбу, – просто старый, выживший из ума чурбан.

Арни был растроган. Дворецкий и в самом деле раскаивался, об этом говорило всё – его голос, глаза, его поведение. Поэтому, решив кончить эту своеобразную экзекуцию, саксонец успокаивающим голосом проговорил, похлопав собеседника по плечу:

– Так и быть, я постараюсь вымолить тебе прощение. Впрочем, почему постараюсь? Вымолю, черт побери! Госпожа все для меня сделает, ведь она меня так любит.

– А я, Арни, со своей стороны, не останусь у тебя в долгу, – переходя на полутон, подмигнул дворецкий. – Здешние красотки – не из знатных семей, разумеется – все в моем подчинении. Тебе стоит только захотеть, а мне приказать – и в твоей постели окажется любая! Их тут сколько хочешь: и прачек, и швей, и кухарок.

– Черт возьми, приятель, что же ты раньше не сказал об этом? Вот уже сколько времени я скучаю, не зная, куда себя деть.

– Это потому, что мы до сих пор не встречались на этой лужайке, – с улыбкой ответил повеселевший дворецкий.

– Это правда, – кивнул Арни. – Ну что ж, думаю, наша встреча не прошла впустую ни для одной из сторон, не так ли? А потому расстанемся на этом. Что касается твоего предложения, друг мой, то оно весьма заманчиво, клянусь золотым луком Амура и его стрелами. Жаль только, что скоро нам придется покинуть этот замок. Впрочем, до этого времени, полагаю, мне не раз представится возможность воспользоваться твоими услугами.

И, раскланявшись, как добрые старые друзья, весьма довольные результатами встречи, собеседники расстались.

Поздним вечером Арни передал брату и сестре содержание своей беседы с дворецким, не забыв упомянуть о родственных связях дочери аббатисы с преемником апостола Петра.

Агнес всплеснула руками:

– Арни, ты плут из плутов, клянусь Фемидой![63] Сам Гермес[64], узнав о твоей смерти, воздвигнет тебе изваяние.

– Хотелось бы на него поглядеть, – ухмыльнулся саксонец.

– Однако с папой ты переборщил, не находишь?

– Подумаешь, епископ, папа – не все ли равно? Оба из одного котла. Вся разница лишь в том, что у одного на голове митра, а у другого тиара. Зато как эффектно, сеньора! Видели бы вы при этом лицо бедного дворецкого! Оно выглядело так, будто он наступил на раскаленные угли.

– Вот и настал конец твоим мучениям, – подытожил Ноэль. – Однако помни, сестра, что с легкой руки нашего оруженосца ты отныне принцесса королевского дома и дочь главы римской церкви! Титулы выше, нежели у графини Неверской, поэтому будь готова к тому, что тебе станут кланяться до земли, обнажая головы. Это случится уже на следующий день: вряд ли господин Жером сумеет удержать язык за зубами, ложась в постель с супругой. А это значит, что наутро об этом будут знать все обитатели замка.

– Не хотелось бы обманывать графиню.

– Согласен. Посвятим ее во все детали. Уверен, она с интересом примет участие в этой игре. Она по сути веселая и жизнерадостная женщина, терпеть не может скуку. Вот что она сказала мне как-то: «Ленивая и праздная жизнь – то же, что невозделанная нива, на которой кроме сорняков ничего не растет». Разве она не права?

«Дипломатия» Арни не прошла бесследно, как и предсказывал Ноэль. Утром следующего дня перед дочерью аббатисы стали расступаться, уступая дорогу, кланялись до земли и обращались не иначе как «ваша светлость». Дворецкий в этом не отличался от остальных, но если Агнес отовсюду видела раболепно устремленные на нее взгляды и угодливые улыбки, то у него это получалось каким-то вымученным, жалким. Улыбаться он не смел, а, поклонившись, долго не мог потом поднять на дочь верховного пастыря настороженного взгляда, в котором сквозил страх.

Наконец, поравнявшись с ним как-то в одном из коридоров, Агнес ободряюще сказала, хлопнув его по плечу:

– Успокойтесь господин Жером, я вовсе не сержусь на вас. Забудем то, что было, и останемся добрыми друзьями.

Лицо дворецкого засветилось счастливой улыбкой, и он благоговейно припал к руке сестры императора и дочери наместника Бога на земле. С его плеч точно балкон свалился, который он, как атлант, держал на своих плечах. И поцелуй, который он запечатлел на руке Агнес, явился теперь всего лишь проявлением слуги своих верноподданнических чувств.

Однако это произойдет несколько позднее.

Глава 8. Божий суд

На другой день после того как оруженосец выполнил возложенное на него поручение, Агнес проснулась от необычного шума, раздававшегося во дворе, прямо под окнами. Оттуда доносился визг пилы, стук молотков, топоров, голоса рабочих. Недоумевая, Агнес открыла глаза. В это время вошел брат.

– Ноэль, что там происходит? – недовольно буркнула сестра, указывая рукой на окно. – Похоже, строят эшафот. Кого-то собираются казнить?

Ноэль подошел, растворил створки, поглядел во двор.

– В самом деле, рабочие что-то мастерят. Пока не могу сказать, что это. Впрочем, по всей видимости… Черт возьми, или меня обманывают мои глаза, или они сооружают огромную кровать…

Сестра никак не отреагировала на это сообщение, лишь сладко потянулась после сна. Как вдруг, точно подброшенная пружиной, она вскочила и уставилась на брата:

– Кровать?! Ты не ошибся? Да он что, рехнулся, этот ненормальный! Идиот, я его задушу!

И она бросилась к окну.

– В чем дело, Агнес? – не понимал Ноэль. – О ком ты? Кого собралась задушить?

– Дворецкого!

И она поведала брату о том, что сказала г-ну Жерому вчера на прощанье. Ноэль расхохотался, да так, что рабочие внизу подняли головы.

– Успокойся, девочка, я так не думаю, – немного погодя сказал брат, – не сумасшедший же он, в самом деле? И потом, окна графини выходят во двор. Не думаю, что она погладит по головке своего управляющего, узнав о его безумной выходке. Да и вряд ли он решился бы на это: надо совсем быть без головы… Ну вот, видишь, я не ошибся, смотри! Твоя воображаемая кровать на глазах превращается в трибуну для зрителей.

Агнес поглядела. И вправду, рабочие ставили ступенями длинные скамьи, перед которыми подручные палача раскладывали костер. Такие же скамьи, но меньшим числом, возводились по другую сторону этого костра.

– Кажется, кого-то собираются сжечь живьем, – высказала предположение Агнес. – Черт бы их побрал, не нашли другого места.

– Будь так, врыли бы столб для осужденного. Или ты думаешь, они бросят его в огонь, как чурку? Нет, Агнес, здесь что-то другое; скорее всего, произойдет «Божий суд». Одевайся скорее, нам предстоит стать свидетелями любопытного, но и отвратительного по своей сути зрелища – ордалии, испытания огнем.

– Кого же будут судить и за что?

– Этого я не знаю. Спустимся к завтраку и узнаем у Адвисы.

Но та и сама толком не знала, в чем там дело. Его огласит судья, едва зрители займут свои места, а хозяйка замка подаст сигнал к началу судебного процесса.

И он начался, когда люди расселись на заготовленных для них скамьях. Судья вызвал истца и попросил его предъявить обвинение ответчику, своему соседу. Вперед, пред глазами графини и судей, вышел высокого роста, плотный человек. Как два огромных маятника, висели вдоль тела его волосатые руки с массивными кулаками; как котел для варки каши, на котором вырезали два хитрых глаза, широкий рот и крупный нос, покоилась на плечах огромная голова с рыжей шевелюрой.

Надменно выпятив нижнюю губу и поглядывая то на судью, то на графиню Неверскую, человек этот стал обвинять своего соседа в том, что тот ударил его по лицу, при этом разбил нос и выбил два зуба. И указал рукой на ответчика – человека ниже среднего роста, худощавого, бедно одетого, бледного и, чувствовалось по всему, напуганного предстоящим судилищем. Рядом с ним стояла его жена, держа на руках младенца. Их второй сын, мальчик лет шести, недоуменно взирал на господские трибуны и, держа отца за руку, время от времени бросал на него вопрошающий взгляд.

– За что ты ударил этого человека, разбил ему нос и выбил зуб? – спросил судья.

– Два зуба! – поправил истец.

– Пусть будет два. Говори, суд слушает тебя.

– Он лжет, – громко сказал крестьянин, бросив полный ненависти взгляд на своего зажиточного соседа. – Я всего лишь дал ему пощечину. Нос остался целым, да и зубы тоже.

– А я утверждаю, что он ударил меня кулаком, да еще изо всей силы! – повышая голос и брызгая слюной, гремел сосед. – У меня есть десять свидетелей, они подтвердят, вот они. – И он указал на нескольких человек, стоявших у него за спиной.

– Врешь, Жиль! – вскипел вдруг крестьянин. – Никого рядом не было! Как могли они видеть? Негодяй, веревка по тебе плачет! Сколько народу уже обидел, скольких по миру пустил, отбирая у них землю! И у нас хочешь отобрать. Всё тебе мало, никак не набьешь свое брюхо и карманы нашими деньгами! Но Бог видит, он отомстит тебе за все!

– Суд не интересует образ жизни подателя жалобы, и он не разбирает такие дела, – бесстрастно произнес судья. – Отвечай, за что ты ударил его?

– За то, что он назвал мою жену нищенкой и шлюхой с выводком недоносков, вот за что.

– Это правда? – обратился судья к богатому соседу?

– Да не есть мне три дня, если это было так! – возмутился тот. – Я всего лишь посочувствовал, как ей, бедняжке, тяжело вести хозяйство и кормить двоих детей, а он набросился на меня.

– Чтоб отсох твой лживый язык, поганец! – вскричала вдруг жена крестьянина, чуть не бросаясь с кулаками на обидчика. – Бог свидетель, ты обозвал меня потаскухой, да еще плюнул в мою сторону! А наши детки? Ты назвал их недоносками, мерзавец!

– Врешь, женщина! – сверкнув на нее злобным взглядом, с презрением скривил губы сосед. – Не говорил я этого…

– За это муж и влепил тебе пощечину, – продолжала крестьянка, – но зубов не выбивал и не разбивал носа. Клянусь в этом Христом Спасителем и Богородицей! – закончила она, последнюю фразу адресуя судье и осеняя себя крестным знамением.

– Есть ли у тебя свидетели, обвиняемый? – обратился судья к ответчику. – Может ли кто-нибудь подтвердить, что эта женщина говорит правду, а твой сосед лжет?

– Вот мой сын. – Крестьянин вывел вперед мальчика, поставил перед собой. – Он все видел. Пусть он скажет. Скажи, Поль.

– Так и было, как сказала мама, – негромко проговорил мальчик, опустив глаза, – я сам видел. Потом папа ударил этого Жиля по щеке, а он как заорет… Кричал, что отдаст папу под суд за нанесение побоев.

Судья, переглянувшись с помощником и священником, многозначительно изрек:

– Один человек, к тому же близкий родственник, согласно закону франков не может быть свидетелем. Представь пятьдесят человек, которые заверят суд, что ты не мог нанести увечий этому человеку, и пусть каждый из них в знак истины поклянется на распятии и заплатит, согласно закону, по двадцать денье[65].

Желающих не нашлось, хотя истца многие ненавидели за грубость, хитрость, коварство. Но взнос был велик: на двадцать денье можно купить козу. Да и как дать такую страшную клятву, не зная самому правды? Грех велик, не отмолишь потом.

– Стало быть, – продолжал судья, – ты не можешь доказать свою невиновность? Ведь у тебя нет поручителей, в то время как обвинитель их предоставил.

Крестьянин молчал. Что он мог сказать? Правда куплена, он это видел, но заставить ее всплыть не мог. Поглядев на ухмыляющуюся физиономию соседа, потом на непроницаемые лица судей, он в отчаянии устремил взор на хозяйку замка. Его взгляд застыл на ее лице. Он умолял, он требовал, вопрошал: где же правда? Скажи же свое веское слово ты, женщина в нарядных одеждах, в шапочке с павлиньими перьями, окруженная воинами с мечами и кинжалами за поясом! Разве ты не видишь, что творится беззаконие?

Адвиса поймала этот взгляд.

– Если обвинитель утверждает это, пусть покажет свои два зуба, – громко сказала она. – Чем иначе он докажет свою правоту?

– Покажите суду зубы, – попросил судья.

Богач изменился в лице. Дело принимало нежелательный оборот. Где он возьмет их, если их нет? Но куда же они делись?.. Упали на землю, конечно, вместе с кровью! Почему же тогда он их не поднял? Вопрос остался без ответа, и истец сказал первое, что пришло ему в голову:

– Удар был таким сильным, что я их проглотил… Но я могу показать, где они были.

И он широко раскрыл рот, показывая судье два пустых места на нижней челюсти. Судья заглянул ему в рот и повернулся к трибунам:

– Двух зубов и в самом деле не хватает.

– А вот платок. Он в крови! – продолжал обвинитель, заметно приободрившись и показывая всем платок в красных пятнах. – Я держал его у разбитого носа.

Судья посмотрел, кивнул и снова повернулся к хозяйке замка.

– Как ты докажешь, что эта кровь именно из носа? – спросила Адвиса. – Быть может, твоя жена в это время резала во дворе кур?

– Моя жена, многоуважаемая сеньора, в это время ходила на базар, а сам я кур не режу, – как можно мягче ответил истец. – А если бы я, к примеру, только поранил палец, то крови столько не было бы. Для этого его надо отрубить.

– Я полагаю, вина ответчика вполне доказана, – устремил судья взгляд на графиню, – а потому суд присуждает его к уплате ста сорока денье за разбитый нос и по восьмидесяти денье за каждый выбитый зуб. Итого обвиняемый должен уплатить сумму в триста денье или в пятнадцать унций серебром.

– Но у нас нет таких денег, где мы их возьмем?! – заголосила жена крестьянина. – Ведь это цена целого стада коров! Да и за что мы должны платить, если мой муж отвесил оплеуху негодяю, оскорбившему его жену!

– Значит, – заканчивал свое разбирательство судья, – обвиняемый по-прежнему считает себя невиновным?

– Да, я невиновен! – высоко поднял голову крестьянин. – Все, что говорил тут этот человек – выдумка!

– Нет, ты виновен! – бросил ему в лицо его оппонент.

– Ты лжешь, хитрый Жиль!

Ряды зрителей пришли в движение, зашумели. Отовсюду слышались гневные выкрики. Однако нетрудно было понять, на чьей стороне симпатии: большинство ругало богатого соседа, указывая на него пальцами.

Судья поднял руку, призывая к молчанию, и объявил:

– Поскольку обвиняемый не желает признавать свою вину, то мы решаем доверить это дело Божьему суду, как это и было уже решено до повторного процесса. Господь укажет, виновен ответчик или нет. Обвинитель, какой вид испытания назначаете вы ему?

– Ордалия! – выкрикнул тот и вытянул руку, указывая на костер. – Пусть возьмет железо!

Над костром тем временем уже висел котел, в котором закипала вода. Рядом стоял палач, держа в руке клещи с зажатым в них слитком металла. По знаку священника он должен опустить этот слиток в горящие угли и достать, как только тот раскалится докрасна или до той степени, какую укажет представитель духовенства.

Священник, уже освятив к тому времени огонь, держа в одной руке Евангелие, а в другой распятие, обратился к присутствующим:

– Братья и сестры! Поскольку мирская власть в силу греховности своей затрудняется вынести справедливое и мудрое решение, обратимся к власти духовной и ее закону, заключающему в себе надежду и прощение грешников. Истинно говорю вам: остерегайтесь делать зло ближнему и становиться сообщниками чужих злодеяний, ибо написано: «не только творящие зло, но и соучастники их будут осуждены».

Затем он обернулся к крестьянину:

– Сын мой! Если ты виновен в преступлении, которое тебе вменяют, то я запрещаю тебе переступать порог церкви и общаться с христианами, что равносильно, как ты сам понимаешь, отлучению. Но ты избегнешь сего наказания, когда очистишься публичным испытанием. Видишь слиток в руках у этого человека? Сейчас он положит его в огонь. Когда железо раскалится до определенной степени, ты должен взять его в руку и пройти с ним пять шагов, а потом бросить. Вслед за этим твою руку обвяжут материей, которую снимут через три дня. Если ты невиновен, то на твоей руке не останется следа от ожога; так свершит свой справедливый суд Господь наш всемилостивейший. Виновным же окажется твой обвинитель, который уплатит штраф. А если рука покроется волдырями, то ты будешь изгнан со своей земли и презираем всеми за то, что пытался обмануть правосудие. Доверься же Богу, сын мой, ибо ему с небес виднее, где истина.

– Но как же… да ведь это же… – пробормотал бедный крестьянин и со страхом уставился на железо, которое палач по знаку святого отца положил на раскаленные угли.

Священник в это время, не слушая больше ни крестьянина, ни завываний его жены, поднял распятие и, держа его на уровне глаз, промолвил:

– Умоляем тебя, Владыка Небесный и спаситель наш, чтобы человек этот, коли невиновен, не получил ожоги.

Затем отвернулся и вместе с монахами затянул псалом, после чего, махая кадилом над костром, стал читать молитвы.

Едва палач сунул железо в огонь, Агнес, сидевшая рядом с графиней Неверской и внимательно наблюдавшая за всем происходящим, не выдержала:

– Это черт знает что такое! Где мы: в обществе людей или на острове дикарей? Франция – поистине варварское королевство! В Германии давно покончили с этим пережитком каролингских времен, а здесь эту навозную жижу нюхают, закатив от умиления глаза. Как жить здравомыслящему человеку в мире мерзавцев и остолопов!

– Твое возмущение мне понятно, но всем руководит Церковь, – попыталась графиня успокоить дочь аббатисы. – Кто посмеет подать голос против, не рискуя оказаться в числе изгоев или сгореть на костре?

– Я подам этот голос, – решительно заявила Агнес, – ибо кроме меня, вижу, это сделать некому. Вы боитесь Церкви, как владыки небесного, чье влияние на умы непреложно. Но что исходит от нее? Одно мракобесие! Что есть такое судилище? Безраздельная власть господина над рабом. Ведь ясно, что это всего лишь чудовищная комедия, которую разыгрывают на потеху себе эти святоши с откормленными рожами плутов. Они чувствуют себя господами, любой человек для них всего лишь раб, поэтому они все больше наглеют, а раб еще ниже опускает голову.

– Агнес, но ведь это Божий суд! Господь решит, виновен этот человек или нет, и подаст людям свой знак.

– Господь?! – вскричала Агнес, и лицо ее от гнева налилось кровью. – Который же, папа или сынок? Тому и другому начхать на крестьянина, который, оставшись калекой, будет к тому же объявлен виновным. Или на руке этого бедняги железная перчатка? А может, то не раскаленный слиток, а всего лишь щепка, которая по воле Бога не горит в огне, да еще и остается холодной? Когда же святоши перестанут морочить людям головы всякой чепухой? До каких же пор Церковь будет продолжать подавлять дух человека, а потом убивать его?! И это по-вашему, мадам, борьба со злом, которую ведет Бог? Ставлю это под сомнение, ибо он, похоже, всего лишь насмехается над человеком. Позвольте же мне самой разобраться в этом деле и прекратить беззаконие, до которого Творцу нет никакого дела.

– Не встревай, Агнес. Не пытайся что-то изменить, – попробовала остановить хозяйка замка несостоявшуюся монахиню. – Они все равно сделают по-своему, даже я тут бессильна…

– Не мешай ей, – взял ее за руку Ноэль. – Или ты забыла, кто у меня сестра?

И он подмигнул графине.

В это время палач по знаку священника вынул щипцами из огня раскаленный слиток и протянул крестьянину. Тот, смертельно побледнев и с ужасом взирая на этот символ божественного правосудия, дрожа, как в лихорадке, медленно стал тянуть к нему свою трясущуюся руку. Еще мгновение – и ничем не защищенная человеческая плоть коснется раскаленного металла, приготовившегося оставить на ней свое страшное клеймо!..

И вдруг раздался громкий голос с трибун, заставивший замереть в нескольких дюймах друг от друга бездушного убийцу и его жертву:

– Остановись, палач! Приказываю тебе немедленно же прекратить!

С этими словами Агнес покинула трибуны и подошла к месту истязания.

На миг воцарилась тишина. Зрители дружно ахнули и с недоумением воззрились на человека, посмевшего нарушить процедуру Божьего правосудия. Палач часто моргал, озадаченно переводя взгляд с неожиданного заступника на священника, затем на слиток, который по-прежнему держал перед собой. Священник сделал шаг назад и застыл с распятием в руке, словно увидел перед собой дьявола во плоти.

– Что такое? – негромко проговорил он, меняясь в лице. – Что тебе здесь надо, женщина? Почему ты вмешиваешься в дела Церкви и мешаешь свершиться Божьему правосудию?

– Потому что оно торопится убить человека, указав на его вину, которой нет и в помине.

– Ты смеешь оспаривать решение судьи? Идешь наперекор правде? – грозно вопросил служитель церкви. – Опомнись, безумная, одержимая бесом, ибо будешь наказана Господом! Кара Божья настигнет тебя: испепелят молнии, низринутые с небес!..

– Закрой рот, святой отец, ибо молнии эти поразят тебя самого, в чем ты скоро убедишься, – крикнула Агнес, одаривая священника презрительным взглядом. – Я поговорю с тобой немного погодя, а сейчас потолкую с этим наглецом, смеющим называть себя судьей!

Судья к тому времени уже отошел на некоторое расстояние от костра и стоял у первых рядов зрителей. Не успел он опомниться, как Агнес взяла его за шиворот, подняла, как младенца и поставила на землю рядом с палачом. Потом приказала тому вновь положить слиток в огонь. Палач повиновался.

– А где этот боров, что хнычет от пощечины руки правосудия? Пусть подойдет ближе, если он мужчина, а не сопливый ребенок, у которого отняли игрушку.

«Боров», неодобрительно косясь на Агнес, медленно вышел вперед и стал на некотором расстоянии, недоумевая, что за спектакль с его участием хотят тут разыграть.

– Ближе! – крикнула ему дочь аббатисы. – Еще ближе! Сделай еще шаг, чтобы я могла заглянуть в твои глаза, сын Лаверны![66] Что медлишь? Боишься женщины? Осуши слезы, я не собираюсь посягать на твое целомудрие.

По рядам зрителей пробежал смешок. Они во все глаза глядели на площадку перед костром, гадая, что же произойдет дальше.

Пригвоздив взглядом «борова» к месту, Агнес взяла за руку крестьянина и поставила его рядом с ним. Трибуны заволновались, вновь послышался смех, перемежающийся возмущенными возгласами.

– А теперь скажи ты, блюститель законности, – обратилась Агнес к судье, – как мог такой слабак одним ударом разбить этому верзиле губы и нос? Какой Голиаф, видя перед собой такого Давида, стерпел бы это? Да он просто прибил бы его на месте одним ударом или отвесил бы такую оплеуху, что тот летел бы до соседнего графства. Тебе это не приходило в голову, служитель Фемиды?

Судья молчал. Возразить на это было явно нечего.

– Скажите, люди добрые, или я не права? – обратилась дочь аббатисы к зрителям.

С трибун донеслись вначале робкие, потом стремительно приобретавшие уверенность голоса одобрения.

– А он сам? – Агнес вывела вперед крестьянина. – Как мог бы он поднять руку на этакого Циклопа, заведомо зная, что путь до дома из соседнего графства вовсе не близок? А его кулак? Взгляните! Можно ли таким кулачком разбить рожу этакой колоде, до которой ему, кстати, явно не дотянуться? Что скажешь, судья? – вперила Агнес жесткий взгляд в лицо вершителя суда. – Не знаешь, что ответить? Такие возражения не предусмотрены были в плане комедии, которую ты тут разыграл?

Трибуны загудели. Послышались обмены мнениями. Иные удивлялись, как это судье и им самим ничего подобного и в голову не пришло.

– А платок? – громко крикнула Агнес, стараясь перекрыть гул голосов и глядя на богатого соседа. – В чьей он крови: твоей жены или той девки, к которой ты бегаешь тайком? Почему суд безоговорочно верит заявлению обвинителя и вовсе не слушает обвиняемого? Только потому, что ему нечем заплатить или сумма ничтожно мала?

И вновь зароптали трибуны, заколыхались, как поле ржи, волнуемой ветром.

– Это неправда, клянусь! – бурно запротестовал судья, в смятении бегая глазами по рядам зрителей. – Правосудие неподкупно, разве тебе, женщина, это не известно?

– Правосудие в твоих руках столь же продажно, как мешок яблок в базарный день, и твоя лживая душа предстанет перед Богом в день Страшного суда. Что ответит она Создателю? Вряд ли ей удастся обмануть его, как сумел ты обвести вокруг пальца всех этих людей.

– Правда, правда! – донеслось с задних рядов трибун. – Говори дальше, народный судья, и пусть Святой дух поможет тебе!

– Он указывает мне на рот этого человека, в котором, как он утверждает, отсутствуют два зуба. Чтобы удостовериться в правдивости его слов, я прошу уважаемую сеньору графиню дать мне в помощники двух человек крепкого телосложения и лекаря. Стой, ни с места! – крикнула Агнес, увидев, как обвинитель пятится, стараясь скрыться. – Если ты сделаешь еще шаг, клянусь посохом Вседержителя, я зарублю тебя на месте!

И она наполовину вытащила меч из ножен.

Истец остановился, со страхом взирая на блеснувший клинок и тяжело дыша. Лоб его покрылся испариной. Тем временем по знаку графини рядом с Агнес встали два дюжих воина и с ними придворный лекарь.

– Держите этого плута с обеих сторон, – сказала она им, – не давайте ему вырваться. Сейчас я открою ему пасть, чтобы убедиться в том, правду ли он говорит.

Воины схватили обвинителя; Агнес подошла к нему и, видя, что он плотно сжал губы, вытащила кинжал. Верзила побледнел и перестал оказывать сопротивление. Агнес раскрыла ему рот и, держа его в таком положении, подозвала лекаря.

– А ну, Эскулап, загляни в эти врата Левиафана[67]. Думаю, тебе не составит труда распознать, давно ли здесь отсутствуют два зуба на нижней челюсти. Говори правду, это желание Господа и приказ сестры миропомазанника Божьего!

Врач внимательно посмотрел, покачал головой. Взглянув на Агнес, хотел ответить, но она приказала:

– Говори так, чтобы слышали все! Люди должны знать правду.

И в наступившей тишине врач громко объявил:

– В самом деле, отсутствуют два зуба там, где и говорил этот человек. Но по тому, как зарубцевались десны, можно с уверенностью утверждать, что этих зубов он лишился как минимум год назад. Следов свежих ран нет.

Трибуны взорвались взрывом негодования, обращенным на обвинителя. Лицо у того пошло пятнами, он ни на кого не смотрел, лишь раз бросил полный ненависти взгляд на разоблачителя его уловки.

– Отпустите его, – махнула Агнес рукой, и воины, оставив «пленника», вернулись на место. – Полагаю, всем теперь ясно, кому в действительности следует взять в руки раскаленный металл: тому, кто ложно обвиняет или тому, кто не может защитить себя. Я предоставляю судить об этом сестре короля, владелице этого замка. Надеюсь, она вынесет справедливое решение, заставив этого человека заплатить бедному крестьянину за оскорбление его жены и ложный донос.

Все взгляды устремились на графиню Неверскую. Она кивнула. С трибун раздались рукоплескания.

– А чтобы у кого-то из присутствующих все же не возникло дальнейших, даже самых малых сомнений, вспомним слова этой женщины. – И Агнес указала рукой на жену крестьянина. – Она публично поклялась Христом Спасителем и Его Матерью в том, что говорит правду! Разве может быть такая клятва ложной? Станет ли говорить такие слова человек, знающий, что за обман лишится покаяния, и душа его, не спасенная и не принятая Богом, попадет в ад на праздник слуг Люцифера?

Жена крестьянина от смущения покраснела. Прижимая к себе ребенка, истово осенила себя крестом. То же сделал и ее старший сын, глядя на мать.

Публика ревела от восторга, хлопала в ладоши, крестилась. Одни кричали, требуя загасить костер, другие предлагали поменять местами обвинителя и обвиняемого. На мать и сына смотрели теперь как на жертвы произвола. К ним подошли, повели, усадили на лучшие места.

Агнес подняла руку, призывая к молчанию, и, когда оно воцарилось, подошла к священнику.

– Теперь я разберусь с тобой, святой отец. Ты все еще считаешь, что Божий суд необходим? Не веришь, значит, честным людям, зато всегда готов идти на поводу у лжецов и подонков? Что ж, не стану тебе препятствовать. Учиним Божий суд по справедливости. Но прежде чем начать, я хочу спросить тебя: вправе ли Церковь причинять страдания безвинному человеку?

– Церковь никогда не предпринимает таких шагов.

– Почему же ты хочешь сделать это сейчас, когда выяснилось, что этот человек чист перед небом и людьми?

– Если он и в самом деле невиновен, процедура очищения ему не повредит, – убежденно произнес священник.

– Значит, на его руке не останется следа от ожога?

– Не останется.

– Для чего же тогда ты собираешься обвязать ему руку?

– То есть, след, конечно, останется, – поправился святой отец, – но у невиновного он исчезнет за три дня.

– А до этого человек испытает страшную боль, верно ведь? К чему же подвергать его этой пытке? Не ты ли утверждал, что Церковь не причиняет страданий безвинному человеку? И не будешь ли после этого считать виновным самого себя?

– Нет, ибо это Божий суд!

– Значит, в любом случае ты снимаешь с себя вину, возлагая ответственность за это на Бога? Тогда, как человек невиновный, возьми в свои руки это железо и подай обвиняемому. Уверена, он с готовностью возьмет его из твоих рук.

– Я не стану этого делать, – побледнел священник, поневоле делая шаг назад.

– Почему?

– Потому что я получу ожог.

– Разве? Но ведь ты ни в чем не повинен.

– Ожог появится независимо от того, кто возьмет в руки этот металл.

– Он исчезнет через три дня, ты сам говорил. Так докажи людям, что это бесспорная истина.

– Я не могу, Церковь запрещает мне, – дрожащим голосом, отступив еще на шаг, в ужасе глядел священник на нежданного судью.

– Вот я и поймала тебя на лжи, ибо такого запрета не существует, – с презрением молвила Агнес.

– Откуда тебе это известно, женщина?

– Ты вскоре узнаешь об этом, поп. Так как же? Ты по-прежнему отказываешься? – И Агнес выразительно кивнула в сторону костра.

– Я не имею права… Я всего лишь слуга Бога…

– Ага, ты, стало быть, боишься ожога?

– Мне это вовсе ни к чему.

– Но ведь ты святой человек, лицо, беседующее с Богом и являющее людям его волю. Так что тебе стоит сотворить чудо или попросить о нем Господа? После этого, уж поверь мне, обвиняемый, не раздумывая, возьмет в руки раскаленный слиток. А уж Всевышний разберет, в чьих руках его остудить, а в чьих нагреть. Тогда этот крестьянин узрит твою святость и поверит в то, что Бог сотрет с его ладони следы ожогов.

– Уходи отсюда, женщина! – Лицо священника налилось кровью, распятие дрожало у него в руках. – Как смеешь ты мне, служителю храма, указывать путь! Деяния слуг Божьих неподвластны мирскому и не обсуждаемы им!

– Врешь, поп! – вперила в него немигающий взгляд Агнес. – Ты не тот, за кого себя выдаешь. Бог всегда помогает духовному лицу. Убеди же нас в том, что ты слуга Божий. Господь не позволит, чтобы на тебя возвели напраслину, и сотворит чудо. Железо не причинит тебе вреда, если ты ни в чем не виновен, в частности, в том, что хочешь погубить этого крестьянина.

С этими словами Агнес выхватила из рук палача клещи, вытащила из огня раскалившийся докрасна слиток металла и протянула его священнику. Тот шарахнулся в сторону, замахав руками и в ужасе глядя на этот брусок, точно перед ним разверзлась пропасть, явив врата адовы.

– Нет, нет, я не возьму! – закричал он, и, словно из этих врат показалась улыбающаяся харя самого сатаны, неистово замахал перед собой распятием.

– Значит, – продолжала Агнес, которая стала уже казаться священнику посланницей Вельзевула, – ты намеренно желаешь ему погибели, ибо заставляешь его сотворить чудо, то есть то, что под силу только тебе? Но раз чуда не свершится и в твоих руках, оно не произойдет и в руках обвиняемого, ибо он – лицо не духовного звания, поэтому не умеет беседовать с Богом, а тем более просить его о чем-то. Следовательно, он невиновен, поскольку ты и сам уже не хочешь доказывать его вину. В противном случае, ты взял бы в руки этот кусок железа, что показало бы людям твою святость и непогрешимость перед Богом. Но ты боишься, потому что не можешь сотворить чуда и знаешь, что получишь ожог, который не пройдет даже через неделю. Как же ты хочешь, чтобы этот человек верил тебе и этому испытанию? Ведь взять из твоих рук – значит, взять из длани самого Господа, с которым ты общаешься. Почему же ты думаешь, что Бог не остудит это железо в твоих руках, коли ты с ним в такой тесной дружбе? Ты не веришь Богу?..

Священник выпучил глаза. Что же это? Как смеет она так с ним?.. Кто это – смертный, посланец с небес или и в самом деле сам сатана предстал перед ним в облике женщины? Уверившись в этом, поскольку другого разумного объяснения не находилось, святой отец завопил, рубя воздух распятием и играя на публику:

– Сгинь, нечистый! Изыди, сатана! Да низринут тебя силы небесные в ад!..

– Отсюда вывод, святой отец, – продолжала Агнес, не обращая внимания на беснования священника, – ты не духовное лицо и не имеешь права подвергать человека испытанию огнем. Кто из вас, – обратилась она к стоящим тут же лицам нижнего духовного сана, – осмелится взять это железо и явить людям чудо? Ты, монах. Если обвиняемый виновен, возьми в руки этот брусок.

Монах попятился, замахав руками.

– Ты, клирик.

Тот вобрал голову в плечи, отступил на шаг-другой и замотал головой.

– Ты, причетник.

Служитель, обуян страхом, юркнул за спину монаха, не подавая оттуда признаков жизни.

– Боитесь, Бог не поможет вам? Или считаете обвиняемого святым, коли он может сотворить чудо, либо остудив железо, либо излечив свою руку за три дня? Если так, то кто дал Церкви право судить святого?

– А ты сама, женщина? – неожиданно подал голос священник, желая поднять пошатнувшийся престиж. – Кто ты такая? Имеешь ли право подвергать сомнению законы Церкви, нападая на ее слуг? Коли ты не дьявол, я наложу на тебя проклятие от имени Бога, которого ты оскорбляешь своими речами!

– Кто я, спрашиваешь ты, святоша? – сверкнула глазами Агнес. – Ты желаешь это знать? Что ж, будь по-твоему. Но не пожалей потом и не ищи оправданий, взывая к моему милосердию. – Она обернулась, поискала кого-то глазами. Найдя, крикнула: – Господин дворецкий, подойдите сюда.

Дворецкий тотчас торопливо спустился вниз, скосил взгляд на представителей духовенства и, любезно улыбнувшись Агнес, склонился перед ней.

– Объясните этим людям, кто я такая и какое имею право вмешиваться в дела Церкви. Да только не во всеуслышание, ибо имя мое и миссия должны держаться в секрете. Вина в том, что я невольно раскрываю его, ляжет на голову попа и его слуг.

И она бросила в огонь щипцы вместе с металлом.

Г-н Жером подошел к священнику и что-то быстро зашептал ему на ухо. По мере того как он говорил, глаза святого отца все больше увеличивались в размерах, а руки затряслись. Он выронил распятие, и оно упало на землю. Едва дослушав последнюю фразу, он бросился на колени перед Агнес и припал губами к ее руке, держа ее благоговейно, не отпуская, не смея поднять глаз и умоляя простить его. Увидев такую удивительную метаморфозу, трое его приятелей, обгоняя друг друга, устремились к другой руке Агнес. Им не надо было ничего объяснять. Священник мог так низко пасть только перед самим понтификом. Значит, женщина, что перед ними – равная ему, во всяком случае, обладает неограниченной властью, исходящей от святого престола. Одно ее слово – и в лучшем случае любого ждет проклятие; в худшем – слетит с плеч голова. О ужас, как они себя вели в ее присутствии! Что болтал этот олух, под чьим они началом! Святые небеса, не избежать кары! Только бы простила им всем! Молчать, не перечить ей ни в чем, если надо, ползать в пыли у ног посланницы самого папы! И, видя, как она убрала руку, но так же не смея поднять на нее глаз, троица застыла, стоя на коленях и потупив взоры.

Агнес расправила плечи, высоко подняла голову, оглянулась на трибуны и чуть не ахнула от неожиданности: места опустели; люди стояли перед ней на коленях, склонив головы до земли.

Невозмутимыми оставались лишь трое. Ноэль, преисполненный восторга и обожания, любовался сестрой. Адвиса, приветливо улыбаясь, незаметно помахала ручкой возмутительнице спокойствия. Арни, беззаботно разглядывая плывущие в небе караваны облаков, почесывал затылок и ковырял в носу, словно все происходящее его ни в малейшей степени не касалось.

Казалось бы, на этом все должно закончиться: каждый получил свое, согласно все тому же суду Божьему. Однако Агнес не торопилась покидать поле битвы, из которой вышла победительницей, повергнув своих врагов. Она пожелала до конца испить хмельную чашу триумфатора, громко обращаясь то к духовенству, то к народу:

– Решать споры следует не огнем и железом, а с помощью свидетелей и доказательств. Евангелие учит любить врагов, а не убивать их. Помните, люди, что не всегда одерживает верх невинная сторона. Но это не значит, что Бог не может спасти невинных, ибо промысел его неведом смертным. Поэтому ни один христианин не должен верить, что Богу угодно открывать людям свои тайны через кипящую воду или раскаленное железо. Нигде в Библии не дозволено прибегать к таким методам, поэтому кто так поступает, тот следует закону греха и смерти, вопреки закону духа и жизни. Так учит Агобард, епископ Лионский[68], и мнение его подтверждено всеми преемниками апостола Петра, возглавляющими римскую кафедру. Может, кто-то из присутствующих сомневается в моих словах? Коли так, мне нетрудно послать гонца в Рим с вестью о семенах ереси, готовых дать ростки в замке де Невер. Осталось узнать имена тех, кто желает быть отлучен папой от Церкви за свои действия, противные высказываниям верховных епископов. Я жду!

Могильное молчание было ей ответом. Бледные, искаженные страхом лица взирали на нее с трибун, озноб бил квартет священнослужителей, державших молитвенно руки у груди; даже палач – и тот пал на колени, уронив голову на грудь.

Агнес посмотрела на священника, подошла ближе, сурово сдвинула брови:

– Кажется, это ты, святой отец, противишься наставлениям Агобарда, одобренным Святым престолом? В Риме я расскажу о том, свидетелем чего сегодня была.

– Каюсь! Видит Бог, виновным себя вижу, – забормотал священник, ползая перед Агнес и благоговейно целуя нижний край ее одежды. – Бес попутал, исповеди прошу, отпусти сей грех рабу недостойному твоему!..

– Так-то ты испытываешь терпение Бога, негодный червь? – продолжала Агнес, наслаждаясь унижением «противника». – Пытаешься своим нечестивым умом проникнуть в тайны Создателя? Нарушаешь библейские заповеди, согласно этому следуешь законам греха и смерти вопреки закону духа и жизни, о коем радеет Христос и за который пролил свою кровь? Знай же, тебя ждет проклятие и преисподняя! Что касается остальных, то судью распнут на кресте, а монахов замуруют заживо в стенах монастыря.

Священник упал, распластался на земле и, бормоча молитвы, стал тянуться руками к ногам Агнес, стремясь поцеловать ее башмаки. За ним устремились его приспешники.

Агнес помедлила, с бесстрастным лицом сфинкса глядя, как все они ползают у ее ног, потом отошла в сторону и приказала священнику:

– Встань! Ты не в Древнем Риме и не раб мой. Ты слуга Церкви! Иди, яви себя пред лик Христа и молись ему, прося простить тебе твои прегрешения и заблуждения, кои терзали мои уши. Так и быть, умолчу о твоем греховном падении, но коли узнаю, что ты вновь умыслил развести костер, дабы гневить Бога…

– Клянусь не гневить больше Господа!.. – залопотал священник, пятясь от Агнес. – И да падет на мою голову проклятие, коли нарушу я эту клятву.

– Прости нас, Светлейшая! Клянемся не гневить Бога! Прости!.. Клянемся!.. – зачастили его помощники и судья.

Агнес царственным жестом протянула к ним руку и молвила, словно Христос, исцеляющий бесноватого отрока:

– Идите и впредь не грешите.

Все пятеро, видя, что дочь наместника Бога на земле отвернулась от них, поспешно поднялись на ноги и исчезли в направлении церкви.

Однако «мессия» не всех простил и изрек напоследок:

– Что же касается того, кто оскорбил женщину с детьми, а ее мужа оклеветал, то я… – Поискав глазами и не найдя уже на месте бывшего обвинителя, Агнес публично вынесла ему суровый приговор: – Я поджарю его на костре как еретика, вздумавшего вводить в заблуждение и испытывать терпение самого Иисуса Христа, спасителя человечества.

Она повернулась и пошла прочь с этого места. Ей молча, с трепетом глядели вслед, будто это и в самом деле теперь уже не сын, а дочь Божья, и идет она не по суше, а по воде.

Она сделала уже несколько шагов, но вынуждена была остановиться: жена крестьянина распростерлась перед ней, обнимая ее ногу и благодаря, точно богиню или святую, сошедшую с небес. Ее муж, не смея коснуться святой, раболепно стоял рядом, склонив голову. Их сын, держа за руку годовалого брата, взирал на Агнес глазами ангела, устремленными на Вседержителя.

– Встань, мать. – Агнес подняла женщину, поставила на ноги. – Негоже тебе лежать в пыли. Это нам следует кланяться тебе, ибо кормишь людей трудом своим и растишь сыновей. Кто знает, возможно, они станут воинами.

Она потрепала старшего по волосам, присела на корточки и, с улыбкой глядя на малыша, погладила его ладошку.

– Матушка… царица… – всхлипнула радостная мать, сложив молитвенно руки на груди, точно перед ней и в самом деле стояла Пресвятая Дева. – До смертного часа молиться за тебя будем, и детям своим закажем… Матерь Божья, уж не во сне ли все это видится… Разве бывают такие господа?.. Уж не с небес ли ты сошла?..

Агнес не знала, что ответить этой женщине. Подумала только о том, сколь груб и жесток с бедными мир богатых, сытых, упивающихся своей знатностью феодалов. Иного отношения к низшему классу нет. Нет и у того ни веры в господина, ни любви к нему. Одно утешение в жизни – религия. Инструмент, на котором виртуозно играют те, кто не желает держать в руках лопату и ходить за плугом.

Она подняла голову, поглядела по сторонам. И вновь люди поклонились ей, не желая уходить, ибо такого чуда им никогда больше не увидеть. И смотрели, напрягая глаза, нет ли крыльев за спиной у этой женщины, и не улетит ли она сейчас, не исчезнет ли навсегда, чтобы уже не вернуться?

Она поняла это, вздохнула и направилась туда, где ждали ее брат с графиней, а люди, перешептываясь, с немым обожанием глядели ей вслед.

Адвиса с улыбкой подошла, взяла руки Агнес в свои:

– Боже, какая ты умница, Агнес! Дай я тебя поцелую! Ты избавила меня от стольких хлопот. Если бы ты знала, как надоели эти Божьи суды: то утопят человека, то заставляют его шагать босым по раскаленным угольям, или вот этот слиток металла… Отныне, думаю, святые отцы присмиреют, а я в своих действиях буду ссылаться на учение епископа Агобарда.

– Боюсь, вам одной не справиться, графиня, особенно если вашим противником в споре окажется епископ, умный, конечно. К счастью или нет, но таких не так уж много как в нашей стране, так, по-видимому, и у вас. То воюют, то предаются разврату, будучи полными невеждами как церковники.

– Увы, в этом ты права, – вздохнула Адвиса Неверская.

И они направились в сторону донжона. Агнес повернулась к брату:

– Что скажешь? Удалось мне сыграть роль, которую написал для меня наш оруженосец? Надеюсь, ты не слишком скучал, слушая мои откровения. Впрочем, ты к ним уже привык.

Брат от души обнял сестру:

– Ты была неподражаема! Клянусь сандалиями Иисуса, из тебя вышел бы недурной судья или проповедник. Воистину, церковь потеряла в твоем лице лучшего своего слугу.

– Не могу не согласиться с твоим братом, Агнес, ибо умом ты превзойдешь любого церковнослужителя, – сказала графиня. – Где ты обучалась? Кто научил тебя так рассуждать?

– Моя мать! – с гордостью ответила дочь аббатисы. – Чего бы я стоила, если бы не смогла заставить людей уважать ее в своем лице, благоговея перед ее светлым умом. И потом, – прибавила она с улыбкой, переглянувшись с братом, – разве могла бы я совершить все это, не будь на то соизволения Господа нашего Иисуса Христа? К тому же, кто посмеет возразить дочери верховного епископа?

И она озорно подмигнула оруженосцу, молча шагавшему позади.

Наконец решили отправляться в дальнейший путь. И тут Адвиса Неверская неожиданно вызвалась сопровождать своих гостей. Причин к тому было несколько. Во-первых, из Этампа приехал ненадолго ее сын Генрих. Он намеревался пробыть в Невере около месяца на правах полноправного хозяина. Во-вторых, графиня мечтала повидаться со старшим сыном Гильомом, а заодно погостить у своего брата в Париже. В третьих, она попросту обезумела от любви к сыну графа Эда, хотя была уже далеко не молода. Но что такое возраст? Имеет ли он какое-нибудь значение, если в груди бушует тайфун страстей, глаза источают пламя любви, а губы жадно ищут поцелуев? Ко всему прочему, графиню сопровождал внушительный эскорт, а это, по ее словам, отнюдь не маловажное обстоятельство в дальнейшем путешествии.

Графство Корбейль, где могила его основателя, – вовсе не домен короля; чтобы попасть туда, надо пересечь сначала графство Гатинэ, дорога туда идет правым берегом Луары. После Гатинэ начинается полоса королевских владений, но на этих землях тоже неспокойно: бароны грызутся друг с другом, попутно нападая на странников и торговцев. Разбойничьи отряды бывают численностью до двух десятков человек. И графиня сказала, что ее эскорт будет не меньшим. Помимо этого, она напомнила, что была знакома с покойным Можером Нормандским, первым владетелем этого графства, которое ему подарил Роберт Набожный. Правда, ей не пришлось присутствовать на похоронах сына герцога Ричарда, но им без труда удастся найти его могилу: с мадам де Корбейль Адвису связывают дружеские отношения, и она, разумеется, проводит гостей к фамильной усыпальнице.

И в середине апреля маленький отряд, состоявший из двадцати пяти всадников, тронулся в путь.

Глава 9. Фамильный склеп графства Корбейль

Путешествие прошло без каких-либо приключений, если не считать нескольких разбойничьих отрядов, явно намеревавшихся произвести нападение. Но количество всадников внушало опасение, и отряды эти так же внезапно исчезали в лесах или скрывались за холмами, как и появлялись. Наконец в двадцатых числах апреля, проехав через Гатинэ и узкую полоску королевских владений восточнее Блуа, кавалькада попала на земли маленького графства Корбейль.

При Гуго Капете эта территория принадлежала графу Блуа, но один из вассалов короля построил здесь замок и при поддержке суверена сумел отстоять деревню Корбейль и угодья вокруг нее. Но вскоре он погиб, а жена умерла от болезни, и хозяйкой замка стала их дочь. Можер Нормандский, к тому времени овдовев, встретил ее как-то в Париже, куда она приезжала по случаю бракосочетания одного из своих родственников. У Луизы де Корбейль, надо сказать, было немало претендентов на ее руку и сердце. Можер знал об этом. Ее уже хотели было сосватать за некоего состоятельного барона, однако нормандец расстроил эти планы. Убедившись, что прелестная графиня испытывает к нему симпатию, он, недолго думая, пошел к королю. Роберт, горячо любивший своего троюродного брата и помнивший все его заслуги, немедленно дал согласие на брак, перечеркнув этим самым матримониальные планы барона. Тот пожелал биться с Можером, хотя и король, и друзья не советовали ему вызывать на поединок такого бойца. Их опасения оправдались. Можер ранил соперника, но из великодушия не стал его добивать. Тот, оправившись от раны, подослал к нормандцу наемных убийц и сам же их возглавил. Можер зарубил всех четверых, а барону напоследок снес голову с плеч.

Так он стал хозяином Корбейля, оставив замки Мортен и Бовэ, после смерти первой жены Изабеллы, взрослым уже сыновьям. Луиза де Корбейль родила ему сына и дочь, которая к этому времени была замужем за виконтом де Шавено. Ее брат Эрман был оруженосцем у графа Шампанского.

Каково же было удивление Луизы, когда она узнала, что стоящие перед ней два рыцаря – внуки ее покойного мужа. Однако ее поразило не то, что оба они огромного роста и обладают, несомненно, недюжинной физической силой. Ее сын и дочь, оба статные, роста выше среднего, тоже пошли в отца, в этом не оставалось сомнений. Но она прямо-таки всплеснула руками, узнав, что эти двое прибыли из Германии. Они поведали ей свою родословную, и она долго еще смотрела на них широко распахнутыми глазами. Она знала о любовных похождениях Можера при дворах короля Гуго и герцога Ричарда, не удивлялась его изменам, уже будучи за ним замужем, но пришла в изумление, узнав, что ее покойный супруг не обделял своим вниманием и соседнее королевство. Правда, тогда он был еще молод.

На кладбище, что близ церкви Сен-Бенуа, в день св. Георга было совсем немного народу: моросил дождь, временами налетал ветер. Средь могил, в самом центре захоронений высилась фамильная усыпальница графов Корбейль, где покоился вечным сном родоначальник династии – Можер Нормандский, сын герцога Ричарда Бесстрашного.

Перед входом все четверо – Луиза, Адвиса, Ноэль и Агнес – остановились, осенили себя крестным знамением, оглядели фасад гробницы. В длину она тянулась примерно на полтора десятка футов, была увенчана фронтоном[69] с глухим люнетом, в глубине которого виднелась скульптура, изображающая архангела Михаила, покровителя Нормандии. По всей длине фриза – гипсовые изображения голов животных, перемежающиеся с различными арабесками[70]. Между двух колонн по бокам, увенчанных остриями копий, под фризом, высотой в рост человека – три пилястры с каннелюрами[71]. Меж пилястр – глухие полукруглые арки, называемые еще ложными. Справа от последней арки, на расстоянии фута от угловой колонны – дверь, над ней тимпан[72] с гербом Нормандии – двумя леопардами в червленом поле. К этой двери и подошли все четверо, один за другим.

Едва вошли, тотчас встали в ряд, глядя на стену. На ней высечены в камне имена нормандских герцогов, начиная с Роллона. А в левом углу в свете факелов выступило его изваяние во весь рост, в полном боевом снаряжении: с мечом в правой руке, щитом в левой и боевым топором за поясом. Хрольф Пешеход[73] смотрел вперед, и глаза его, полные решимости и словно бы живые – такое подобие придал им неизвестный ваятель – горели силой воли и жаждой подвига. Казалось, покоритель Нормандии сейчас взмахнет мечом и, издав боевой клич, поведет своих воинов в битву. Мятущиеся блики от факелов перебегали по этой фигуре, освещая то меч, то грудь, то строгий анфас, и люди застыли на месте, словно загипнотизированные этим гипсовым человеком, который, даже будучи бездушной статуей, словно диктовал им свою волю. Не в силах противиться магнетизму взгляда своего предка, который следил за ними, куда бы они ни двинулись, Ноэль и Агнес схватились за мечи. Еще мгновение, и они взмахнули бы ими, готовые идти за своим вождем! Но не успели: Адвиса мягко опустила свои ладони на рукояти этих мечей, и те со стуком вернулись на место.

Луиза указала на люк, ведущий в склеп. Брат с сестрой без труда сдвинули крышку в сторону. Свет от факелов выхватил из мрака лестницу, ведущую в подземелье. Ноэль стал спускаться первым, за ним Агнес, следом – обе графини. И тут, осветив склеп, они увидели слева огромный саркофаг из мрамора. Он был один. Площадка справа от него пустовала. Вдоль стены лежали пустые его собратья, терпеливо поджидающие будущих погребений.

Саркофаг, который обступили присутствующие, представлял собой высокий, продолговатый каменный ящик с плоской крышкой. Обе стороны его украшала затейливая резьба. Все четыре угла были снабжены пилястрами, от одной до другой в длину – маленькие колонны, меж которыми помещались полукруглые ниши. Всё так, как и на фасаде гробницы, с той разницей, что ниши здесь были заполнены миниатюрными горельефами Христа и его апостолов.

Рассмотрев эти творения рук человеческих, все устремили взоры на крышку, вернее, на то место в изголовье, где явственно различалась надпись на языке франков. Под нею – золотой крест. Поднеся факел ближе, голосом, дрожащим от волнения, Ноэль прочел:

Здесь лежит Можер Нормандский, славный рыцарь, сын третьего герцога Нормандии Ричарда Бесстрашного, граф де Мортен, де Бовэ и первый граф де Корбейль. Мир праху его.

Он выпрямился. Взгляд упал на Агнес, стоящую напротив. Губы у нее дрожали, глаза блестели и были устремлены на эту надпись; ничего другого они не видели. Но крышка… Что под ней? Неужели?.. Но нет, там гроб. Оба знали, что тело лежит в деревянном или свинцовом гробу, который станет виден, если оттащить крышку в сторону.

Поймав их взгляды и без труда поняв их значение, графиня Корбейль молча кивнула, отходя на шаг и боязливо прижимая руки к груди. Адвиса приникла к ней с левого боку. Обе с волнением взирали на крышку, которая медленно, со скрежетом, точно противясь тому, что ее собираются потревожить, нехотя поползла к изножью. Потом брат с сестрой повернули ее, и она легла поперек, став, таким образом, перекладиной огромного креста.

И тут Агнес ахнула, едва не вскрикнув, а Ноэль поневоле отшатнулся: на крышке гроба, в ногах, лежал огромных размеров щит. Обычному человеку такого не поднять. Это было под силу только тому, кто лежал здесь, под этой двускатной крышкой. Надо думать, таким же тяжелым был и его меч. А посередине этой крышки, по всей ее длине тянулась зубчатая планка, изображавшая змею. По углам этого гроба стояли точеные бруски с полукруглыми навершиями и пазами, в которые вставлялись стенки: две боковые и две с торцов. Сооружение напоминало кровать: приделать ножки, стойки для балдахина – не отличить.

Агнес не сводила глаз с этой крышки. Воображение рисовало ей образ ее героического деда, которого давно – пятнадцать лет минуло с того дня – положили в этот гроб, а мысль подсказывала, что теперь там лишь его прах. Не думая об этом, она снова мысленно перенеслась во времена правления Гуго Капета и Роберта Набожного, и образ Можера вновь предстал перед ней таким, каким рисовали его те, кто видел его при жизни. Она давно уверилась в том, что лучше ее деда не было воина во всех королевствах. Она знала, каким он был храбрым, сильным и справедливым, как любил женщин и с каким восторгом брал в руки меч, идя на битву против сарацин или за то дело, которое он считал правым. Она знала обо всем этом и теперь, очутившись рядом с прахом своего идола, не могла оторвать взгляда от его гроба и кусала губы, чувствуя, как глаза застит пелена.

И тут в полной тишине Луиза повела свой страшный рассказ о том, как умирал этот человек и как его похоронили.

Это случилось во время второй битвы Генриха с братом Робертом за трон отца, умершего в 1031 году. Войска Генриха вместе с нормандцами уже одерживали победу и погнали неприятеля с поля боя, как вдруг Можер, возглавлявший небольшой отряд, напоролся на засаду из лучников. В их сторону тучей полетели стрелы. Пригнув голову к шее коня, нормандец бросился на врага, но так и не успел взмахнуть мечом: в него впились сразу три стрелы. Многие из его отряда тоже полегли, остальные быстро расправились с горсткой засадных воинов и вернулись к своему командиру, надеясь помочь ему. Они нашли его на опушке леса. Сидя в седле, он обнимал руками дерево и глядел в небеса, а из-под разодранных доспехов текла кровь на седло. Его конь, повернув голову, смотрел одним глазом. Потом пал на передние ноги, давая возможность хозяину сойти на землю. Но Можер, бледнее все больше, печально улыбнулся ему и остался в седле. Попробовал выдернуть хотя бы одну из стрел и не смог: сил вдруг не стало, да и засело острие глубоко, прямо под сердцем. Вторая стрела торчала в животе, третья – под ключицей. Надо думать, пожалел Можер в то мгновение, что не надел кольчугу: солнце палило нещадно, ветры где-то заснули; пот лил градом с воина, кожаные доспехи – и те впору снять. Вот и поплатился, понадеявшись на удачу, сопутствовавшую ему всегда. Сидел теперь, без кровинки в лице, мелко дрожа, и глядел недоуменно на три оперения, торчавших из его тела. И уже поплыло все перед глазами, и с седла сползать начал, но тут подоспели его ратники, сняли вождя с коня, бережно уложили на телегу и повезли в лагерь. Невыразимые страдания испытывал раненый: стрелы качались в его теле, царапая остриями внутренности. Увидев это, воин, что сидел с ним рядом, сломал все три стрелы и выбросил оперения. Можер скосил на него глаза и поблагодарил, прикрыв их. Потом повел зрачками в другую сторону и снова смежил веки, с теплотой подумав о верном друге: конь шел рядом, опустив голову, и в углах его больших глаз стояли слезы.

В палатке к раненому кинулся лекарь и ужаснулся, застыв на месте. Потом услышал, склонившись, как нормандец просит его вытащить острия. Врач изменился в лице, замахал руками: нельзя, немедленная смерть! Так и повезли Можера в замок, с этими тремя обломанными стрелами в теле. Жена, увидев, дико вскричала, бросилась к мужу и вдруг остановилась; взгляд застыл на его лице. Заострившийся нос – верный признак скорой смерти! Глаза метнулись, впились в лекаря. Тот, без слов поняв немой вопрос, кивнул и опустил голову. Потом, повинуясь просьбе раненого, сказал ему всю правду. Можер поманил рукой жену. Та склонилась и выслушала его последнюю волю. Он попросил похоронить его здесь, не в Руане, там и без него хватает мертвецов. От него пойдет новый род, потянется длинная цепь потомков, а потому тело его должно быть погребено в этой земле. Его саркофаг будет первым в фамильном склепе.

Перед смертью его причастили и соборовали, дали в руки распятие. Он отбросил его, попросил дать меч и смотрел на него со слезами в глазах, пока они у него не закрылись.

Услышав это, Агнес сомкнула веки. Глаза уже ничего не видели. Бледная, казалось, бездыханная, она была похожа в эту минуту на статую, что стоит наверху с мечом в руке. На скулах ее замерли желваки; сжались губы, схожие с двумя тонкими нитями.

– Люди любили Можера, – добавила Луиза, держа платок у лица. – Они боготворили его, слагали о нем легенды, даже пели песни…

Агнес подняла голову. Глаза были полны слез. И тут она не выдержала: слезы эти прорвались, хлынули ручьем. Они струились по ее лицу и падали на щит, лежавший в ногах у рыцаря ее грез, которого она возвела в статус божества. Она смотрела на этот щит и гладила его ладонью. В эти короткие мгновения воображение рисовало ей битву, в которой ее кумир держит левой рукой этот щит, прикрывая им тело. Она приподняла его и снова опустила на место, замерев над ним, не отрывая от него глаз.

Выждав некоторое время, Луиза де Корбейль снова заговорила. То был конец ее рассказа; его венчал последний путь супруга.

Тело покойного омыли вином с пряностями, окурили ладаном и миррой, облачили в богато вышитый погребальный покров черного цвета с серебряным шитьем. Под покровом этим – доспехи, а на голове – шлем. Такова была воля графа. Вслед за этим тело выставили во дворе замка на роскошно убранном катафалке. Потом его положили на носилки и отнесли в храм. Там тело поместили в гроб, по бокам поставили свечи с кропильницей, и епископ с хором священнослужителей отслужил заупокойную мессу во спасение души доброго графа. Из церкви гроб понесли к месту погребения в сопровождении длинной процессии родственников, друзей и духовенства. И впереди этой процессии – король Генрих вместе со вдовой и детьми.

Спустившись в склеп, поставили гроб на землю. Помня волю покойного, с левого боку у него положили меч, в последний раз простились и водворили крышку. Потом опустили гроб на дно саркофага. Подняли щит и поместили его в ногах усопшего, как он просил. Шестеро воинов подняли другую крышку и положили ее сверху. Тяжко вздохнув, отошли.

Все было кончено.

Саркофаг надежно скрыл от мира свою добычу.

Отныне о том, кто лежал здесь, остались только воспоминания да надпись.

Рассказ окончился, и присутствующие дружно перекрестились, прочитав начальные слова поминальной молитвы. Потом, зайдя в церковь, поставили свечи и помолились за упокоение души усопшего.

Когда вернулись в замок и уселись у очага, Луиза заговорила о своих детях. Потом поведала, что в 996 году, после скоропостижной кончины Изабеллы де Бовэ, герцог Ричард пожаловал вдовому Можеру графство Мортен на юго-западе Нормандии, по соседству с Бретанью. Герцог не без оснований опасался беспокойного соседа, тот не раз нападал на его территорию. Замок Мортен был настоящей крепостью; на запад от него, почти до залива – башни вассалов. Так Ричард поставил надежный заслон на границе, отправив туда много воинов, дав им замки, земли, жен.

Какое-то время Можер жил там, потом, когда его сыну Вильгельму Варлонгу исполнилось 18 лет, он оставил его вместо себя и уехал в Париж к своему брату королю Роберту. Пройдет много лет, и Варлонг будет лишен своих владений и изгнан из Нормандии за участие в заговоре против Вильгельма Завоевателя. Новым хозяином Мортена станет Роберт, близкий соратник герцога.

Кроме всего прочего Луиза прибавила, что сестра Можера Эмма была замужем за двумя английскими королями – Этельредом II и Кнутом I. В первом браке она родила двоих сыновей; один из них – Эдуард Исповедник – ныне король Англии. Он племянник покойного нормандца. Дети Можера, таким образом, приходятся двоюродными братьями английскому монарху. А Эмма Нормандская – королева-мать. Ей шестьдесят пять лет. Остальные племянники и племянницы родоначальника графов Корбейль – дети его брата Ричарда, четвертого герцога Нормандии. Среди них нынешний архиепископ Руана, тоже Можер. Кстати, покойный нормандец приходился дядей Роберту Дьяволу, шестому герцогу Нормандии, сын которого Вильгельм (Завоеватель) – внучатый племянник Можера.

Такую вот родословную представила гостям Луиза де Корбейль, из чего выяснилось, что Ноэль и Агнес являются родственниками нынешнего герцога Нормандии и английского короля Эдуарда. Что касается короля Франции Генриха, то и тут прослеживалась линия родства, если припомнить родословную жены Гуго Капета. Однако линия эта за давностью лет уже столь неразличима, что о ней и говорить не приходится.

Ноэль вспомнил о коне своего деда. Благородное животное, верный друг! Что с ним сталось после смерти хозяина, кому он достался?

– Сырой земле, – грустно молвила Луиза. – Сперва он стоял у гроба на площади, никого не подпуская к себе, потом ждал у церкви, когда кончится отпевание. И пошел за шествием до самой гробницы. Установив саркофаг, мы вышли оттуда. Конь посмотрел на нас печальными глазами, отвернулся и побрел куда-то. О нем вскоре забыли. Но вспомнили на другой же день. Стаи ворон кружились над усыпальницей, то падая вниз, то взмывая кверху. Такого никто не помнил. Недоумевая, люди пошли туда и увидели…

– Он умер?! – вскричал Ноэль, хватая Луизу за руку. – И вороны терзали его труп?..

– Он околел той же ночью у дверей гробницы, через которые несли гроб с телом его хозяина, – сказала графиня. Потом прибавила, утирая платком слезы: – Кто бы мог подумать, что бывает такая преданность…

– И что же? Что с ним сделали?..

– Вырыли огромную яму слева от усыпальницы и положили его туда, как раз рядом со статуей Роллона. Там он и лежит. Деревце кто-то посадил на том месте. Может, заметили слева от гробницы большой вяз, что раскинул над ней свои ветви, словно защищая от солнца и дождя? Это то самое дерево.

– Бедное животное, – обронила Агнес, качая головой. – Как оно любило своего хозяина… Жаль, их не похоронили вместе, как это делали во времена фараонов.

– Да, чертовски жаль, – пробормотал Ноэль.

– Преданность, достойная истинного восхищения, – подвела итог Адвиса Неверская. – Такую не встретишь даже среди людей.

На этом закончилось путешествие обоих германских рыцарей. Больше им нечего было делать на землях франков. Объявив о своем решении, они стали собираться в обратный путь. Луиза выразила им свою признательность за трогательную память о своем покойном муже, но была огорчена их скорым отъездом. Она скучала и рассчитывала, что гости пробудут у нее как минимум с неделю. После их решительного отказа ей осталось лишь развести руками и тяжело вздохнуть.

Что касается графини Неверской, то у нее на этот счет были свои соображения. Она вовсе не собиралась отпускать своих гостей и предложила им поехать с ней в Париж. Ну не глупо ли упускать такую возможность: быть представленными королю Франции его сестрой! К тому же вернуться, не посмотрев Парижа, до которого не более двадцати галльских лиг!.. Что они скажут там, у себя дома? Что уехали, не повидав французского короля и его двора, хотя их разделяло всего полдня пути? О чем тогда они станут рассказывать: о рыцарях, их разбойничьих замках и деревнях, мимо которых они проезжали? Кому это интересно? Разве у них самих не так? Право же, ни к чему приходить в смущение, не зная, что ответить на вопрос о жизни королевского двора во Франции, о самом монархе. Дабы избегнуть такого стыда и дать всеобщую картину того, что им довелось повидать у франков, надлежит немедленно же отправиться всем вместе в Париж.

Все это и высказала Адвиса, прибавив, что ни за что не поедет одна. Да и брат выразит недовольство, узнав, как она поступила: отправила домой внуков самого Можера, норманнов, родственников герцога Вильгельма! Этого король не простит своей сестре.

Доводы были вескими и рассчитанными прежде всего на любопытство Агнес, как женщины. Что касается Ноэля, то он был на все согласен: за него решали полные любви глаза Адвисы и ее горячая рука, словно приросшая к его руке.

Делая ставку на любознательность сестры, графиня не ошиблась. Правда, Агнес не интересовали ни танцы, ни женские наряды, ни правила этикета. Сжимая кулаки, она спросила:

– А устраивают ли рыцари при дворе короля Генриха состязания? Я хочу узнать, крепко ли они держат в руке меч, хорошо ли владеют им? Словом, я желаю драться! Пусть знают при дворе Генриха Первого, каковы воины Генриха Третьего!

– О, у короля всегда найдутся бойцы, готовые постоять за честь и славу французского рыцарства, – ответила графиня. – Недостатка в рукопашных схватках не будет, уверяю тебя, Агнес. Война – удел рыцаря, он не может жить без этого и ничего больше делать не умеет, как махать мечом и поджигать чужие замки. Он груб, тщеславен, порою вовсе безграмотен. Таким его сделал образ жизни. Однако во дворце все подчинено этикету. Генрих строго следит за этим. Но стоит выбраться за стены Парижа, как король и его вассалы буквально звереют. Он ведь без конца воюет, мой Генрих. Им руководит стремление к сплочению, объединению феодалов под своей властью. Вот и выступает в поход, чтобы наказать кого-то, посмевшего восстать против него, или отобрать то, что тому не принадлежит, прибрав эти владения к своим рукам. Как правило, это случается, когда вассал нарушил клятву верности. После этого его называют предателем.

– Но ведь сюзерен тоже может обмануть, – возразил Ноэль. – Что стоит ему презреть свои права сеньора и не ответить взаимностью на добросовестность вассала?

– Такое порою наблюдается, ибо сюзерен может запутаться в своих обещаниях или не в силах их выполнить. Но не будем забывать о том, что он только обещал, вассал же давал ему клятву. Нарушив ее, он подлежит наказанию. Таков закон. Однако по вашим лицам я вижу, друзья мои, вы оба согласны составить мне компанию в поездке. Этим вы отвечаете мне взаимностью, ведь я в свое время тоже вызвалась быть вашим спутником. Вот мы и выполнили наши с вами обоюдные обязательства, хотя и не давали друг другу никаких клятв. Не правда ли, такой подход к делу служит достаточным основанием для любви и доверия между нами? А это как раз то, о чем я только что говорила.

Возразить на это было нечего; новое путешествие оказалось неизбежным. И графиня тонко дала понять брату и сестре, что, как ни крути, это их долг чести. Поэтому рано утром в один из погожих дней конца апреля кавалькада вновь тронулась в путь, но теперь уже по направлению к Парижу, городу, где жил король Франции Генрих I. Агнес на сей раз решила остаться неузнанной и облачилась во все мужское, взяв себе имя барона Харальда фон Эгисхайма.

Глава 10. В Париже

Они переправились по мосту и поехали левым берегом реки. Сена, искрясь на солнце, поднимавшемся над Меленским лесом, задумчиво несла свои воды к морю. Ее берега уже оделись молодой травой и запестрели первыми цветами. На пригорках и в полях стояли одинокие сосны, лениво шевеля вершинами, похожими на капители огромных колонн, а в низинах, набравшись сока, дружно зеленели ива и ольха вперемежку с кустарником.

Созерцая эти отрадные картины пробуждения природы от зимней спячки, каждый из всадников думал о чем-то своем, как вдруг вдалеке послышался звук охотничьего рога. Тотчас из близлежащего леса выбежал крупный олень и помчался было к реке, но, увидев людей, повернул вправо. Следом за ним галопом несся всадник, натягивая лук. Вот он пустил стрелу, но, похоже, мимо цели. Он снова натянул лук.

– Едва ли попадет, – произнес Ноэль, внимательно наблюдая за погоней. – Зверь далеко.

– Зато крупный, трудно промазать, – отозвалась Агнес.

Она оказалась права. Олень споткнулся, еще раз, потом упал на передние ноги, точно они у него внезапно подломились, и повалился на бок. Всадник спешился и, вытащив меч, направился к нему. Олень, казалось, не подавал признаков жизни. Но, едва человек подошел совсем близко, животное вскочило на ноги и, выставив рога, устремилось на него. Бедняга не успел даже взмахнуть мечом, как олень боднул его, широко взмахнув головой. Охотник отлетел на добрых 15–20 футов, выронив меч. Пока он поднимался, олень, кося на него черным глазом, приготовился к атаке: вновь наклонил голову с ветвистыми рогами и ударил копытом землю. Человек глянул на него и, вскричав, в страхе бросился бежать. Ему бы на коня да шпоры в бока, но путь был отрезан. Животное догоняло врага с твердым намерением расправиться с ним, поддев рогами и добив копытами.

Возможно, так все и случилось бы: охотник остановился и стал ожидать своего преследователя с кинжалом в руке, однако догадываясь, что ему уже ничто не поможет. Он уже приготовился к смерти, как вдруг зверь резко прянул в сторону: на него летел всадник, отрезая ему дорогу к охотнику. Олень остановился, увидев, что этот всадник спешился и идет прямо на него. Он вновь ударил копытом и устремился на нового врага, спокойно поджидавшего его без оружия. И тут перед ним неожиданно выросла преграда. Он уперся рогами, пытаясь сдвинуть ее или уничтожить, но человек огромного роста держал его за эти рога, не давая ни сдвинуться с места, ни крутнуть головой. И все же ему удалось вырваться, ударив человека копытом. Но врагом был не этот, а другой, за которым он гнался, потому что тот причинил ему боль, ранив стрелой. И олень, не обращая внимания на Ноэля, снова ринулся на охотника, желая отомстить, выпустив тому кишки.

И опять он в недоумении встал, тараща глаза. Другой человек теперь держал его за рога, такой же огромный, как и тот, первый. Зверь попробовал снова вырваться, да не тут-то было: противник был начеку, не дал ударить себя копытом. К тому же и силы животного были уже на исходе: стрела больно жгла тело, и оно теряло кровь. Агнес тем временем, вцепившись в его рога одной рукой, достала кинжал и вонзила лезвие зверю в грудь. Потом полоснула по шее. Олень обмяк и завалился набок, испуская предсмертные хрипы. Минута – и он замер, дыхание остановилось.

Подошел Ноэль, встал рядом с сестрой. Оба глядели на поверженное животное.

– Почему же ни один из вас не вытащил меч? – спросил охотник, подходя к ним. – Черт побери, ведь этак вы здорово рисковали.

– Меч покидает ножны, если перед ним враг, а не зверь, – ответила Агнес.

В это время к ним подлетел всадник, на всем скаку осадил коня.

– Сними головной убор перед королем, рыцарь! – грозно крикнул он, глядя на Агнес.

Она нахмурила брови, бросила на него сердитый взгляд:

– Кто ты такой? По какому праву приказываешь мне?

– Я брат короля!

– А я брат императора, и твой указ для меня – ничто.

– Как смеешь ты дерзить, стоя на земле франков? Здесь тебя не защитит твой император, знай это!

– Меч решит наш спор, воин. Слезай с коня! – сверкнула глазами Агнес. – Никто не смеет указывать норманну, где ему ходить. Нет человека на земле, перед которым викинг преклонил бы колени! Сейчас ты сам убедишься в этом.

Всадник, не говоря больше ни слова, соскочил с седла и вытащил меч.

– Ну, полно вам, – миролюбиво произнес тот, кого назвали королем. – Брат мой, тебе следовало бы быть повежливее, – обратился он к рыцарю, готовому уже напасть на Агнес. – Эти люди спасли меня от смерти, сначала один, потом другой. Если бы не они, тебе пришлось бы собирать мои внутренности, разбросанные по этой поляне футов этак на двадцать.

– Будь оно проклято! – выругался незнакомец, вкладывая меч в ножны. – Кажется, я чуть не совершил глупость. Всему виной расстояние. Мне показалось издали, будто эти двое хотят отнять у тебя добычу.

– Как раз наоборот: они подарили ее мне, а заодно и жизнь. Жаль, что ты так поспешил с выводами.

– Видит бог, мне тоже, – несколько сконфуженно сказал брат короля. Потом подошел к Агнес ближе: – Прошу простить за невольную ошибку. – И протянул руку, сдернув перчатку. – Я герцог Эд. А это французский король Генрих, – улыбнулся он, глазами указывая на брата.

Агнес перевела взгляд. Перед ней стоял человек выше среднего роста, одетый в охотничий костюм, в шляпе с красным петушиным пером. Лицо его обрамляла густая окладистая борода, серые глаза светились умом, ярко очерченные губы и прямой нос говорили о страстной натуре и импульсивном характере. Рука его лежала на рукояти меча, на губах играла легкая улыбка, а над правой бровью алел шрам от недавно зажившей раны.

Герцог Эд чуть пониже своего брата. Острый взгляд, обаятельная улыбка, величавые жесты вкупе с красивым лицом – с такими данными, да еще обладая завидной родословной, он наверняка вскружил голову не одной даме. Сам он был весь какой-то чересчур подвижный, не мог устоять на месте, а, сидя в седле, то и дело вертелся по сторонам. Словом, весьма живого темперамента человек в отличие от своего брата. Но того можно понять: корона на голове призывала к выдержке и степенности.

– Мы рады, государь, что вовремя пришли на помощь, – сдержанно поклонилась королю Агнес, держа руку на груди. – По правде сказать, мой брат Ноэль и один бы управился с оленем, если бы…

– Если бы тот, Ноэль, не ударил тебя копытом в бедро, не так ли? – засмеялся король.

– Кто знал, государь, что ему вздумается лягнуть меня, – ответил Ноэль. – Однако все обошлось, и мы с братом рады, что вашему величеству больше не угрожает опасность.

– Кто вы, рыцари, и откуда? – заинтересовался Генрих. – Судя по эскорту, вы сопровождаете знатного вельможу. Куда же это? Уж не ко мне ли в Париж? Но назовите сначала ваши имена, я хочу знать, кому обязан жизнью.

Агнес и Ноэль представились.

– Что касается вельможи, то это дама, государь, – прибавила Агнес, кивая в сторону эскорта, ожидающего их неподалеку.

– Дама? – поднял брови король. – Клянусь кровью Христовой, это интересно. Кому же это вздумалось путешествовать по землям французского короля, и зачем?

– Дама эта направляется к вам в гости, государь, и она не кто иная, как ваша сестра графиня Неверская, – сказал Ноэль.

– Черт возьми, Генрих, наша сестра! – вскричал обрадованный Эд и вскочил в седло. – Наша дорогая Адвиса! Скорее на встречу с ней! Мне не терпится ее обнять!

И, громко выкрикивая на ходу имя графини, Эд помчался к эскорту.

Тем временем со стороны леса показалась группа всадников. Генрих протрубил в рог, и они тотчас направились к нему. Поджидая их, он рассказал, что погнался за оленем, опередив своих спутников, которые разбрелись по лесу в поисках кабаньего выводка. Брат с сестрой в свою очередь в нескольких словах поведали о своих приключениях. Рассказ был недолгим, потому что всадники уже подъехали и стали спешиваться, окружая короля и сетуя на то, что потеряли его, а когда услышали рог, не смогли вовремя прийти на помощь.

Король милостиво махнул рукой и объяснил, что произошло здесь совсем недавно, потом представил им двух незнакомцев. Придворные молча слушали, с любопытством глядя на двух братьев из Германии, приехавших поглядеть на Париж.

Агнес и Ноэль почувствовали себя несколько смущенно. Десять пар глаз жадно разглядывали их, и в этих глазах читалось вполне понятное удивление и восхищение. Еще бы, будучи сами рослыми и сильными, франки никогда не видели людей такого роста и недюжинной физической силы. Слыханное ли дело – держать оленя за рога! А брат с сестрой глядели на них, в общем-то, с виду дружелюбных, и думали о том, что вскоре им предстоит познакомиться с ними всеми. Возможно даже, они найдут среди них друзей.

И тут эскорт графини легким шагом двинулся к поляне, где сгрудились охотники. Но еще раньше вперед вырвались два всадника и помчались к королю. Подлетев, один из них соскочил с седла и помог спешиться другому – графине, конечно же.

– Генрих, обними же скорее нашу сестру! – вскричал Эд. – Она так мечтает упасть в твои объятья!

– Генрих, дорогой! – И Адвиса бросилась к брату. – Бог мой, как я переживала, даже не догадываясь, что это ты. Ах, я так рада, что все обошлось!.. Тебе понравились наши гости из Германии? Скоро ты поймешь, что лучших друзей трудно найти. А ты, Эд, клянусь тебе, влюбишься в обоих и станешь таскать их за собой повсюду. Друзья мои, – она обратилась теперь к брату с сестрой, – вам очень скоро выпадет счастье познакомиться поближе с нашим беспокойным Эдом и вместе с его друзьями принять участие в пирушках, играх и любовных похождениях. Если коснуться амурных дел, то вы скоро убедитесь, что в этом ему нет равных. Однако у него нет земли, хоть он и брат короля. Говорит, зачем она ему, только лишние хлопоты. Ему, видите ли, и без того неплохо живется под крылышком у родного брата.

– Адвиса! Бессовестная, ты выболтаешь все мои тайны, – пожурил сестру Эд. – К чему раскрывать их сейчас, если они сами откроются перед нашими гостями в самом ближайшем времени? Генрих, – обнял он брата за шею, – какая удача, что мы встретили этих двух путников! Будет что послушать и найдется с кем поболтать. В самом деле, все давно уже опостылело и говорить стало не о чем, разве что о распутных монахах. Твой дворец, Генрих, стал напоминать монастырь. Не заметил, что его углы затянуты паутиной, а в залах носятся летучие мыши? Но теперь в это затхлое болото вольется свежая струя в лице этих двух молодых людей, подданных императора. Однако скажет мне кто-нибудь, какого черта мы здесь стоим? Не пора ли отправляться во дворец? Согласен, в этом мрачном каземате можно свихнуться, но это лучше, чем умереть здесь с голоду.

Генрих рассмеялся и, приказав водворить тушу оленя на лошадь, указал рукой на север.

Кавалькада двинулась к Парижу.

К полудню они достигли мельниц на Бьевре, за которыми угадывались очертания креста. Эд объяснил гостям, что речку Бьевр в народе называют «святошей», так как на ее пути сплошные церкви и аббатства. И даже впадает она в Сену напротив… напротив чего, Эд не помнил и обернулся к спутникам:

– Эй, епископ, иди-ка сюда! Скажи нам, что напротив устья Бьевра, на краю Сите?

– Базилика Нотр-Дам-де-Пари, составная часть квартала кафедрального собора, – подъехав на муле, со значением ответил епископ, славившийся тем, что хорошо знал топонимику Парижа и его окрестностей.

– А за этими мельницами? – указал рукой брат короля. – Вон тот крест. Не церковь ли?

– Была раньше, при Хлодвиге; ныне там аббатство, называемое Сен-Марсель. Ваш покойный отец закончил строительство.

– Весьма ученый муж по имени Ранульф, – повернулся Эд к брату и сестре, кивая в сторону епископа. – Вообще-то он викарий, то есть помощник епископа, но без епархии. Я нарочно повышаю ему сан; он любит задирать нос и блистать своими знаниями.

– Эта дорога, по которой мы едем, ведет в Париж? – спросила Агнес. – Я имею в виду тот город, что далеко впереди?

– Не так уж далеко, как тебе кажется, Харальд. Но чтоб мне больше не войти в церковь, если это не Париж! А дорога, по которой мы едем, идет из Орлеана. Ее проложили еще римляне. Рядом другая, между ними аббатство… Ранульф! Чтоб черти утащили твою душу в пекло! Куда ты опять подевался? Не смей отдаляться от нас. Думаешь, легко мне объясняться с гостями? Только и забот у меня, что запоминать названия церквей и аббатств, которых в Париже как лягушек в болоте, а вокруг него и подавно. Что скажешь про эту обитель меж двух дорог, как между ног?

– Обитель Нотр-Дам-де-Шан, – ответил викарий, не обращая внимания на остроту, – известна со времен Меровингов. Вначале здесь была базилика, потом возвели церковь, а король Дагобер превратил ее в монастырь. Его окружает некрополь, но захоронения известны еще со времен римского владычества. Говорят, конь Юлиана пал в этом месте, император и повелел устроить тут кладбище, начав со своего коня. Захоронений множество, они повсюду вокруг Парижа. Если посмотреть с высоты…

– Довольно, епископ! – жестом руки оборвал его Эд. – Дай тебе волю, ты станешь рассказывать о покойниках.

– Еще бы не рассказать, ведь мы приближаемся к аббатству Святой Женевьевы, где покоится прах Хлодвига.

– Похоже, дорога идет в гору, – заметил Ноэль. – Судя по всему, за ней мы увидим Париж?

– Именно! А холм этот назван в честь святой девы, покровительницы города.

И Ранульф стал рассказывать о святой Женевьеве. Когда он дошел до ее смерти в 502 году, кавалькада поравнялась с какими-то развалинами между четырьмя полуразрушенными колоннами из мрамора.

– Форум, – пояснил Эд, желая внести свою лепту. – Здесь римские граждане устраивали собрания, назначали друг другу свидания, торговали. А справа – Арены и что-то еще… Снова кресты.

– На этих аренах устраивали бои гладиаторов? – поинтересовалась Агнес.

– Не только. Бои животных, цирковые представления и многое другое. Погостите у нас некоторое время – успеете все это разглядеть. Что же касается крестов… Епископ, где ты? Что там дальше, за Аренами? Да быстрее, уже проезжаем.

– Монастырь Сен-Виктор. Его построили в этом столетии. Раньше тут стояла церковь, рядом некрополь…

– Довольно, – снова махнул рукой Эд и указал на портал аббатства Святой Женевьевы. – А вот и усыпальница Хлодвига. Она построена еще при его жизни, насколько я понял. Верно, святой отец?

– Истинно, – кивнул Ранульф, – но в то время на этом месте была церковь Святых апостолов Петра и Павла. Ныне это обитель Божья. Другая – слева, если господам угодно посмотреть. – И он повел рукой в сторону излучины Сены. Потом стал пояснять: – В шестом веке там возвели базилику Сен-Венсан, потом церковь, а за ней – мужской монастырь Сен-Жермен-де Пре. В девятом веке, точнее в восемьсот шестьдесят первом году, норманны разграбили и разрушили его, а в конце десятого века Роберт Набожный приказал заново отстроить обитель. Вокруг нее большой некрополь, тоже со времен римлян. Здесь еще башня Сен-Жермен-де-Пре – первая колокольня столицы; базилика Сент-Круа, рожденная в шестом столетии; церковь Сен-Пьер с некрополем. Такое же кладбище, но уже времен Пипина Короткого, к северу от аббатства, а если мы взглянем на восток…

– Заткнись, епископ! – рявкнул Эд, так взглянув на бедного викария, что тот сразу замолчал. – Если тебе не жалко моих ушей, то пожалей уши наших гостей. И без того они уже думают, что вместо Парижа попали на кладбище, вокруг которого сплошные церкви, часовни, базилики и монастыри. Не правда ли, друзья мои? – обратился он к гостям.

– Именно такое впечатление у нас и создалось, – ответила Агнес. – Должно быть, франки целыми днями только и знают, что молятся, причащаются, исповедуются и тому подобное. Ни на что другое у них просто времени не остается. Что же, таковы и парижане? В вашем городе, как можно догадаться, тоже хватает храмов, так что и яблоку негде упасть?

– И вы скоро убедитесь в этом, как только мы проедем Южные ворота, – усмехнулся Эд.

– Церковь Святого Юлиана Бедняка, – указал викарий на храм слева, в нескольких десятках шагов. – Была построена в начале шестого века сразу после смерти Хлодвига при его сыне…

При каком именно – ни брат, ни сестра так никогда и не узнали. Агнес состроила такую гримасу, что у рассказчика пропала всякая охота пускаться в дальнейшие рассуждения о богоугодных делах сына Хлодвига Хильдебера I.

Но вот кавалькада прогромыхала копытами коней по Малому мосту и въехала в город через Южные ворота.

Агнес поглядела направо. Брат повернул голову туда же. Жалкие, покосившиеся деревянные и саманные дома встречали их, двух, редко – трехэтажные. Кривые, грязные, темные улочки меж этими домами. Сразу после моста уходят вправо, куда – не известно. Впрочем, нетрудно понять: где ни остановится взгляд, повсюду церкви, часовни, соборы и снова часовни и церкви. Собор Сент-Этьен, монастырь Сен-Кристоф, базилика Нотр-Дам-де-Пари, баптистерий св. Иоанна, церковь Сен-Ландри… дальше и говорить уже нет сил, тем более, рассказывать обо всем этом. Но здесь еще епископский дворец, Божий дом, или Дом милосердия и дом парижского епископа Сен-Ландри, восьмого по счету, который и основал эту больницу, называемую отель Дье. Туда, к божьим храмам, и ведут эти улочки шириной в 10, а где и 8 футов.

Викарий раскрыл было рот, собираясь просветить гостей в духовном плане с необходимыми экскурсами в историю, но, увидев, что они отвернулись, только вздохнул. Ну где и когда, в самом деле, он найдет себе слушателя?

Едва кавалькада миновала ворота, заговорил Генрих, к которому Ноэль обратился с вопросом.

– Улица Малого моста, – сказал король, тыча пальцем вниз, – а дальше Еврейская община. Здесь они продают, меняют, ну, и обманывают, конечно. Что их привлекло в свое время именно в это место, никто не знает, но, скорее всего, близость рынка. Вот он, перед нами, мы подъезжаем к нему. Он зовется Хлебным. Вокруг него много пекарен, все булочники живут тут, а дальше – перед Большим мостом и за ним – обосновались мясники. Удобно избавляться от отходов: река под боком. Эти места привлекают и рыбу, она крутится здесь и никуда не уходит. Когда нет дождя, с моста ее хорошо видно.

– Судя по тому, что перед мостом каменная стена, город здесь и кончается? – спросила Агнес.

Король кивнул, но прибавил:

– Дальше – предместья, как и те, через которые мы проезжали. Сен-Жермен Л’Оксеруа, Сен-Мартен, Ла Грев, – пояснил он, указывая рукой влево, прямо и вправо.

Когда проехали Сите, король повернул коня на Малую Суконную улицу, начинавшуюся у перекрестка с улицей Лантерн или Фонарной.

– А теперь во дворец, никуда больше не сворачивая, – объявил он.

– А в какой стороне Лан, государь? – поинтересовался Ноэль, вспомнив, откуда родом его мать. – Говорили, это не очень далеко от Парижа.

– Видел Большой мост, перед которым мы повернули? От него идет торговый путь во Фландрию, в Реймс, в Лан и Вермандуа. Но отчего ты спросил?

– Мать говорила, Лан – столица Каролингов. Там умер последний из них, Людовик.

– Нынче другая династия на троне, и у нее своя столица – Париж! Город Хлодвига, первого франкского короля.

Пока пробирались к королевскому дворцу, брат с сестрой разглядывали жителей и их бедняцкие дома. На память пришли Туль, Страсбург, Гослар. Там дома не столь убоги, да и горожане одеты лучше. Здесь же просто: туника, перевязанная веревкой, давно не стиранные, с заплатами домотканые штаны и грязная обувь на ногах, сделанная непонятно из чего. По улицам бродят свиньи, гуси плавают в канаве, заполненной дождевой водой, в хлевах мычат коровы. Три дня уже нет дождя, поэтому на немощеных улицах более или менее сухо. Но можно вообразить, во что превратится город, когда на него низринется ливень. Захочется пройтись, спасение одно – бугры, любые возвышенности. Но их немного, поэтому повсюду, куда ни глянь, лежат грязные доски, бревна, камни. А меж домами, вымахивая выше крыш, тянутся к свету яблони, вишни, оливы. На западном мысу Сите, прямо против королевского дворца, целый фруктовый сад из таких деревьев. В летнюю пору, когда нет дождя, там любят прогуливаться придворные. Их привлекают сюда аллеи из диких роз и акации. Здесь же любят резвиться королевские дети. За порядком неусыпно следят два садовника.

Сам дворец за время своего существования несколько раз перестраивался при первых Меровингах и графах Парижских. Роберт Набожный также занялся реконструкцией. Кирпичная сторожевая башня, где восседали некогда первые Робертины, сохранила название, но утратила свою функцию. Она считалась главной из двух башен, стороживших сам дворец, теперь стала всего лишь одной из шести. Они окружали здание в четыре этажа со всех сторон и были остроконечными, с парой узких окон-бойниц на каждом этаже. Кроме одной. Эта башня, ниже своих сестер и называемая Надвратной, служила своего рода воротами и имела плоскую крышу с зубчатой вершиной. Именно эта башня являлась ныне главным входом, и к ней вел подъемный мост. По этому мосту и прогромыхала кавалькада.

Во дворе все спешились и вошли в здание, поднявшись по ступенькам. Здесь, в середине коридора с комнатами для прислуги, – лестница на второй этаж, оборудованный для танцев и торжественных приемов. Зал мрачен, дневной свет нехотя пробивается сюда сквозь редкие узкие окна. Под арочными сводами, опирающимися на колонны античных времен, всегда темно. Если не считать гипсовых изваяний древних полководцев и основателей правящей династии, зал этот не оживляло ничто. Правда, еще полы были выложены разноцветной плиткой.

От главной лестницы, по обе стороны, две другие. Обе ведут в противоположном направлении на третий этаж. Тут и сосредоточена жизнь дворца. Справа, если идти в направлении крыла, перестроенного королем Робертом, – огромная галерея с нишами, колоннами, статуями, скамьями, гобеленами на библейские сюжеты и со сценами охоты. Слева – вереница дверей, ведущих в покои. В центре этой вереницы, под глухим люнетом с изображением герба города Парижа, – золотого кораблика на червленом поле, – двери двойные, выше и шире остальных. Покои короля. Здесь его кабинет, молельня, спальня. И потайные двери повсюду, под драпировками – для тайных визитеров, для любовниц, для того, наконец, чтобы самому, будучи незамеченным, покинуть покои. Кроме того, по всей длине коридора имелись боковые проходы, каждый разветвлялся в обе стороны.

Таков в общих чертах дворец. Окна выходят во двор. Покойный король кое-где разбил клумбы, поставил фонтан, рядом с которым вырыли колодец. Башни, о которых упоминалось выше, стоят по всему фасаду здания и по углам правой пристройки. К ее торцу прилепилась башня, стоящая особняком, скрытая от остальных конической крышей с трубами. В народе ее называют «слепой». Четыре узких окна-бойницы у нее, все глядят на реку. Два вверху, два внизу. Пятьдесят футов по высоте между этими парами. А со стороны города смотреть – ни одного окна. Стены толщиной около семи футов; никто не слышит, что происходит за этими стенами. И хорошо, что не слышит: в башне этой живет палач; несколько камер здесь оборудованы для пыток, в остальных находятся особо опасные преступники. Те, кто вынес пытки и не признался, оканчивают свои дни в подземелье. Название башни – Пыточная. Обитатели дворца – а их немало – опасаются не только произносить вслух это слово, но даже глядеть в ту сторону.

Но нам нет дела до этой башни, посмотрим лучше, как двор короля Генриха I встретил гостей из Германии.

Едва король со свитой появился в конце коридора, придворные тотчас повернулись к нему. Рыцари и милиты, пажи и оруженосцы, знатные дамы, их мужья, дочери, юные фрейлины – все они бродили по коридору или стояли, разбившись кучками. Теперь они торопливо подтягивались к середине, ожидая охотников. Что-то должны были они сказать, какую-то новость привезти, и это будет обсуждаться на все лады, передаваясь из уст в уста. Возможно, король заметит кого-либо из толпы и уделит ему особое внимание, спросив о чем-нибудь или куда-то послав. Этого можно было считать счастливчиком на сегодняшний день. Как знать, может, и на следующий.

Но что это? Точнее, кто это рядом с королем? Какие-то двое: каждый огромен, как скала, широк в плечах, на голову… нет, на полторы выше остальных! Что за чудо? Откуда они? Где король повстречался с ними, зачем привез?.. И двор зашушукался, устремив десятки глаз на двух невиданных гостей. Еще бы: всякое новое лицо при дворе – событие!

Самые любопытные – две дамы. Они впереди всех, глаза устремлены на незнакомцев и уже горят жаждой «подвигов». Одна из них – Констанция, графиня Даммартен, самая младшая из дочерей покойного короля Роберта, вдова со стажем 10 лет. На ней голубая мантилья и изящные розовые сапожки, волосы схвачены обручем, блистающим позолотой. Ей 33 года, и она, право, весьма недурна собой. Другая – Аделаида (Адельгейда) Нормандская, графиня де Понтье, незаконнорожденная дочь Роберта Дьявола, не имеющая никаких прав на наследство отца. На ней кружевное желтое блио, голову украшает войлочная шапочка. Возраст – 22 года.

– Адель, милочка, погляди вон на того, что справа, – трещала на ухо подруге Констанция, указывая на Ноэля. – Бог мой, какой великан! Ах, я всю жизнь мечтала о таком. Представь, какие дети пойдут от этого сына Золотого Дождя![74]

– Второй, право, тоже недурен, – отозвалась Аделаида, не сводя глаз с Агнес, – и ростом ничуть не уступает своему спутнику. Уж не братья ли они? Что скажешь, Констанс?

– Не похоже, хотя вряд ли где встретишь двух таких гераклидов, не связанных узами родства.

– Если они не братья, то другой, право, сын Фетиды[75]. Во всяком случае, столь же красив, как и Ахилл. Я возьму его себе, если ты не против. Спрашиваю тебя, как сестру короля.

– Согласись, хороши оба. Но ты догадалась, полагаю, что я уже сделала выбор. У брата Ахилла, на мой взгляд, очень уж женственное лицо. Это не по мне, ты ведь знаешь. Меня влечет грубая сила, властный взгляд и твердая рука. Все это написано на лице у Персея.

– Что ж, тогда его товарищем займусь я, – с довольной улыбкой кивнула Аделаида. – Я люблю красавчиков. Во всяком случае, он на добрых три головы выше моего мужа и вдвое шире в плечах. Могу ли я упустить такую возможность? Потом схожу в церковь и отмолю свой грех.

– Тебе не трудно будет завлечь в сети сына нереиды. Сердце его свободно. А вот у сына Зевса… Боюсь, Адель, я опоздала. Видишь рядом с ним женщину?

– Твою сестру Адвису? – Аделаида пожала плечами. – Что же тебя смущает? Полагаешь, стрелы Амура поразили их сердца? Не думаю. Адвиса приехала, чтобы повидать сына, а этих рыцарей, по-видимому, встретила по дороге в Париж.

– Да, но ведь она рядом с ним… И близко, совсем близко, Адель!

– Вздор, тебе просто показалось.

– Нет, милая, я прожила уже немало и хорошо понимаю язык жестов и взглядов. Уверена, она спит с ним.

Аделаида некоторое время пытливо наблюдала за Адвисой и Ноэлем. Похоже, это ни к чему не привело, и она постаралась успокоить подругу:

– Так это или нет, но ты имеешь сильный козырь: Адвиса старше тебя на десять лет. Этот факт позволит тебе устранить соперницу.

– Не рассориться бы с сестрой. Она милая, и я ее люблю, ты же знаешь.

– Тогда выбирай: сестра или любовник.

– Я за второй вариант. Но подойдем, пока они не скрылись в покоях короля.

Сестры поздоровались, расцеловались, обнялись.

– Как прошла охота, Генрих? – поинтересовалась Констанция. – Удалось тебе подстрелить оленя, ты ведь поехал за ним? Впрочем, я вижу, вместо одного ты нашел сразу двух. – Она с улыбкой обвела обоих рыцарей любопытным взглядом своих серо-зеленых глаз. Они задержались на сыне графа Эда несколько дольше, чем следовало бы. – Кто эти рыцари, брат, и откуда они? Послы или гости?[76]

– Они прибыли к нам из Германии.

– Ого! – рассмеялась Констанция. – Генрих Черный объявил Франции войну? Чего же хочет император? Уж не отнять ли у франков бургундское герцогство, которое когда-то не давало покоя его предшественникам? Не отдавай, Генрих: твой брат потеряет сеньорию и вновь захочет спихнуть тебя с трона.

– Успокойся, сестра, эти двое прибыли вовсе не за этим…

– Значит, я ошиблась, – не умолкала Констанция, не давая брату договорить. – Тогда, быть может, он подыскивает жениха для дочери Беатрис? Но, если мне не изменяет память, он определил для нее духовную стезю.

– Моя сестра Констанс любит поговорить, – улыбнулся Генрих, оборачиваясь к гостям. – Но она становится не в меру болтливой при чужих людях, к которым испытывает чисто женский интерес. Боюсь, это как раз тот случай, и одному из вас не устоять перед чарами дочери короля Роберта. Догадываюсь, это касается тебя, Ноэль. Приготовься, друг мой, к отражению атак ее глаз и бойкого язычка. Но осада продлится недолго: меч скоро выпадет из твоих рук и полетит на землю вместе со щитом.

И он рассмеялся. Захохотали все, кто был свидетелем этой сцены, за исключением одного человека. То была Адвиса. При последних словах короля она нахмурилась и стиснула зубы, с подозрением поглядев на сестру.

– А где же Гильом? – воскликнул Эд, обводя глазами придворных. – Почему он не встречает свою матушку? Он должен быть уже тут. Сколько можно, в самом деле, читать Гомера? Сказал ему кто-нибудь, что приехала его мать?

– За ним послали, монсеньор, и он скоро будет здесь, – ответили в толпе.

И тотчас со стороны пристройки послышался торопливый стук каблуков. Адвиса вышла вперед, расцвела лицом, широко раскинув руки:

– Гильом! Мой сын!

И заключила в объятия стройного юношу с волнистыми русыми волосами. По обычаю франков, он припал к рукам матери, а потом поцеловал ее в обе щеки, подставив ей затем свой лоб для поцелуя.

И тут взгляд юного графа Неверского упал на двух рыцарей, которых он раньше никогда не видел во дворце, а теперь просто не мог не заметить. Забывшись и раскрыв рот от удивления, он глядел на них, не говоря ни слова. Ему не доводилось видеть людей такого телосложения, и он мучительно искал ответа на немедленно вставший перед ним вопрос. Но, не желая долго ломать над этим голову, он спросил у матери:

– Кто эти двое?

Она ответила. Извинившись, что оставляет ее, сын бросился к королю:

– Дядя, это правда? Эти рыцари из Германии? Из страны, где властвует император?

Не дожидаясь ответа, он подошел ближе к брату и сестре, не сводя с них взгляда, полного восхищения. Он оглядывал их с головы до ног, от волнения глотая слюну, и не знал, что сказать этим людям, которые, вероятно, ассоциировались в его фантазии с полководцами древности или сыновьями античных богов. Наконец, весь во власти переполнявших его чувств, он с трепетом протянул руку Ноэлю:

– Меня зовут Гильом. Я граф Неверский, а французский король мой дядя.

Ноэль назвал себя, они обменялись рукопожатиями. Сияя от счастья, юный граф так же поздоровался и с Агнес. Потом обернулся к королю:

– Дядя, теперь я от вас ни на шаг. Ведь сей же час, полагаю, у вас с гостями завяжется беседа? Надеюсь, вы не прогоните меня, если я пожелаю присутствовать при этом? – И, увидев кивок короля, Гильом обрадованно воскликнул, хватая мать за руку: – Идем, матушка! Я хочу, чтобы ты была рядом. Веришь ли, но от этих двух рыцарей исходит тепло и дух благородства, что не так уж часто встречается в наше время. Уверен, мы станем друзьями, не правда ли? – обратился он к брату и сестре, которых в силу юношеского буйного воображения уже возвел для себя в степень кумиров.

– Несомненно, граф, – ответил Ноэль, не гася улыбки.

– Иначе и быть не может, друг мой, – сказала в свою очередь Агнес. – В твоей груди бьется отважное и доброе сердце, это сразу видно. Наши сердца не могут не откликнуться на его призыв к дружбе и взаимному доверию.

Гильом, слегка покраснев, подарил ей благодарный взгляд.

Глава 11. Стрелы Амура

Как и предсказывал юный граф, состоялась долгая беседа, порядком утомившая гостей из Германии. Для матери здесь не было ничего нового, тем не менее, она не покидала покоев короля, несмотря на то, что сын буквально забыл о ее существовании, с затаенным дыханием слушая рассказы рыцарей. Адвису же беспокоило присутствие сестры. Хотя они и улыбались приветливо друг другу, временами встречаясь взглядами, она все же чувствовала себя в плену тревоги. Желая избавиться от этого, она постоянно наблюдала за сестрой, рассчитывая прочесть в ее глазах, устремленных на Ноэля, лишь интерес к его рассказу, но не к нему самому. Но когда заговорила Агнес, а взгляд Констанции так и остался на лице Ноэля, точно прилип, она поняла, что рождается нешуточное соперничество двух вдов. И беспокойство, вместо того чтобы оставить ее, еще больше овладело ею. Разумеется, первенство принадлежало ей, и это ее утешало, но она слишком хорошо знала, сколь непостоянны влечения мужчин. А если вспомнить о возрасте, то чаша весов вмиг могла склониться в другую сторону.

Однако Констанцию вовсе не заботило чувство ревности, овладевшее сестрой. Она все так же мило улыбалась ей, когда их взгляды встречались. Так, во всяком случае, могло показаться постороннему наблюдателю. На деле же младшая сестра уже выработала программу действий. Едва беседа подошла к концу, она подозвала Гильома и шепнула ему несколько слов. Тот кивнул и, когда все стали расходиться, потянул мать за руку:

– Матушка, пойдем, я покажу тебе коллекцию оружия! Ты такую еще не видела.

– Оружия?.. – рассеянно пробормотала Адвиса, глазами пытаясь отыскать Ноэля.

– Ну да, я собирал его в походах. Мы ведь с дядей ходили войной на барона де Бельер и еще на двух рыцарей. И мы отняли у них замки, теперь это владения короля! Мне тоже пришлось драться, хотя я только оруженосец. Но дядя сказал, что я хорошо владею мечом, и он скоро посвятит меня в рыцари… Но куда ты всё смотришь? Кого ищешь? Тебе не интересно? А я так мечтал похвастать перед тобой…

Адвиса повернула голову, посмотрела Гильому в глаза, улыбнулась:

– Похвастать? Передо мной? – Теперь она думала о сыне, отбросив все, что мешало этому. – Постой, так ты говоришь, ходил с Генрихом в поход? И уже попробовал себя в ратном деле? – Она обняла сына, целуя и крепко прижимая к себе. – Да ты у меня уже большой, сынок. Я так рада за тебя. Ведь ты законный хозяин наших земель, их защитник. Ах, если бы еще не твой алчный дядя Роберт… Ведь он может убить тебя из-за этого маленького графства! Земля франков не рождала еще подобного корыстолюбца. Боже, будь проклят день, когда появилось на свет это чудовище!

– Да ведь он здесь, матушка, – сказал вдруг Гильом, когда они тронулись с места.

Адвиса резко остановилась, точно ненавистный братец внезапно вырос перед ней.

– Как! Этот негодяй здесь?! Этот сын Мегеры в королевском замке?..

И сердце ее тревожно застучало в груди, словно предчувствуя беду.

– Он был тут, но недавно уехал куда-то со своими баронами, – продолжал сын. – Король сказал, он скоро вернется. Я не хочу его видеть, матушка. Он постоянно оскорбляет меня, унижает перед людьми. Они смеются, указывая на меня пальцами, а дядя Роберт кричит, что все равно отымет у тебя пол-Осера, вот только соберет людей. Скоро война, мама. Нам надо готовиться к битве! Ах, скорее бы король посвятил меня в рыцари!

– А он знает? Ты говорил ему, как втаптывает тебя в грязь родной дядя?

– Нет. Но король сам видел. Они без конца ругаются из-за меня. Король грозится отобрать у брата Бургундию, а самого выгнать из королевства. Герцог обещает пойти на него войной. Только бы этого не случилось, ведь у короля совсем мало воинов: всего около четырехсот рыцарей и несколько тысяч лучников с копейщиками. Ему не выиграть битву, герцог сильнее. Но Бог не допустит этого. Ведь он все видит. Неужели он позволит злу одержать верх над добром? Если так… если это случится, матушка… то что это тогда за бог? Зачем он нужен? Стоит ли молиться ему, если он ничего не делает для хороших людей, а потакает лишь злу?

Адвиса с беспокойством огляделась по сторонам. Слава богу, поблизости никого.

Ей стало не по себе от этого разговора. Альковные настроения уступили место всегдашней тревоге: кровавый подарок Роберта стоял у нее перед глазами.

– Пойдем, Гильом. – Она взяла сына за руку. – Ты покажешь мне свою коллекцию…

Ноэль удивился, не увидев рядом Адвисы. Он не заметил, как сын потащил мать за собой, и теперь недоумевал, куда она могла исчезнуть. В дверях, когда он выходил в коридор, кто-то ухватил его за руку. Он обернулся. Констанция!

– Рыцарь, хочешь быть со мной? – довольно фамильярно, минуя предисловия, предложила она. – Не делай такие глаза. Ты во Франции, не в Германии, помни это. И знай, я никому не дам тебя в обиду. Так как? Что скажешь?

– Но, мадам, я и сам, представьте, могу постоять за себя, – невольно заулыбался Ноэль. – Кажется, вы могли бы догадаться.

– Я не об этом. Вокруг много желающих не оскорбление тебе нанести, а обладать твоим телом. Так вот, ты будешь моим, понятно? Я так хочу! Ты мне нравишься. Я люблю, когда со мной обращаются бесцеремонно, а ты, судя по всему, вовсе не неженка. Скоро ночь. Моя дверь – вторая слева от покоев короля.

Ноэль помедлил, с интересом глядя на вдову давно почившего графа.

– Мадам, я, право, смущен столь бурным натиском, а ведь до этого, насколько мне помнится, мы не перемолвились и парой слов.

– Они прозвучат потом, в ночной тиши, при лунном свете и ударах колокола Сен-Жерменского аббатства. Не перечь мне, – добавила Констанция, приложив палец к губам сына графа Эда, – я ведь заметила, ты тоже глаз с меня не сводишь.

– По совести сказать, мои взгляды ничего не означали. Для меня, во всяком случае. Так смотрит любой человек на каждого из тех, кто слушает его рассказ. Мне очень жаль, мадам, если вы истолковали значение моих взглядов в вашу сторону в ином смысле.

– Не желаешь забыть Адвису? – сузила глаза Констанция. – Ты спал с ней, признайся? Угадала, вижу. Но она стара для тебя, к тому же надоела за те несколько дней, что ты пробыл у нее в замке, верно? Я моложе и знаю толк в любви, поверь мне. Да и какая тебе разница, та или эта будет с тобой в постели? Разве от тебя требуют каких-то обязательств? Так как, придешь ко мне ночью? Я буду ждать.

Ноэль не сразу нашелся, что ответить. Натиск был стремительным, он никак этого не ожидал. Черт возьми, и вправду махать мечом легче, там не нужны слова. Но как отразить удар женщины? Ее оружие страшнее меча. Не будь Адвисы, Ноэль не раздумывал бы, ведь Констанция и вправду хороша собой. Что касается страсти, то она так и кипит в ее глазах и жестах; смотришь на эту женщину и словно видишь воочию, как она торопливо сбрасывает с себя одежды. А откажешь – наживешь врага в ее лице, примеров тому предостаточно, Ноэль был наслышан об этом. Но его останавливала Адвиса. Он не мог изменить ей, во всяком случае, чуть ли не у нее на глазах. Это было бы предательством, откровенным свинством с его стороны. Так поступить он не имел права. Сказать об этом прямо? Но эта женщина слов не понимала, если они шли вразрез с ее желаниями. Значит, надо говорить с ней на ее языке, бессмысленно быть галантным, подбирая фразы. Поэтому, взяв Констанцию за руку и наклонившись к ней, он сказал:

– Представь себя на ее месте. Чудовищная неблагодарность с моей стороны, не правда ли? А ведь она так добра со мной и братом. Вместо этого утром я увижу, что на ней лица нет. К тому же вы сестры. Не кажется ли тебе, что после этого между вами вспыхнет вражда? Что ответишь на это?

– Ты верно сказал, рыцарь, – хищно заулыбалась Констанция, – нам с сестрой и в самом деле ни к чему враждовать. Но утром тебе не придется видеть ее унылое лицо, да и я буду счастлива, потому что мы не станем дожидаться ночи. Ты обещал ее своей Медее, но до луны еще далеко, и это время принадлежит мне, а потому я не собираюсь тратить его понапрасну.

И, не дав Ноэлю опомниться, графиня Даммартен схватила его за руку и потащила к себе в спальню.

– Да, но мой брат… – успел он только сказать.

– Не беспокойся, его тоже не оставят без внимания, – был торопливый ответ.

Ноэль расхохотался, но тут Констанция быстро захлопнула дверь.

Несколько иного рода сцена происходила в другом месте, в королевском саду, во второй половине дня. Прибыл всадник, стал докладывать королю о состоянии дел близ Орлеана, на границе с графством Блуа. Генрих отвлекся, а Агнес принялась разглядывать цветущий сад. И вдруг – голос, совсем рядом:

– Скажи, рыцарь, почему ты избегаешь моих взглядов? Они кажутся тебе назойливыми?

Она обернулась. Перед ней дама с миловидным лицом, чарующей улыбкой на губах. Смотрит, не мигая, в глаза. Агнес припомнила: и в самом деле, она часто ловила на себе изучающие взгляды этой незнакомки.

– Это вы мне? – спросила она, стараясь не грубить, хотя, видит бог, каких усилий ей это стоило.

– Я ведь смотрю на тебя. А разве по голосу не похоже, что это мои слова?

– Чем заслужил барон Харальд столь пристальное внимание со стороны…

– Меня зовут Аделаида или просто Адель. Я графиня де Понтье.

– Где это? – поинтересовалась Агнес. – Должно быть, рядом?

– О нет, это довольно далеко, между Нормандией и Фландрией.

– Там ваше графство? Тогда какого черта… то есть, простите, я хотел спросить, отчего вы здесь? А, верно, остались вдовой? С какой стати тогда мужу отпускать вас в столь далекое и небезопасное путешествие?

– Я не вдова, а мужа и спрашивать не стала. Умерла моя тетка, попробовал бы он меня не отпустить!

– Столь вы над ним властны? Не надеваете ли случаем воинские латы, восседая на коне с мечом и копьем в руке?

– Что ж, случалось и такое. Амазонки воевали не хуже мужчин, и меня называли Ипполитой[77].

– Кем же вы командовали, царица амазонок? Женщинами?

– Роли поменялись. А жаль. Иным рыцарям, хоть они и прошли полный курс обучения, не мешало бы поучиться у женщин пускать стрелу или метать копье. Про тебя, сын Фетиды, грех было бы так сказать. Ты громаден и силен, это сразу видно, да и здоровья тебе не занимать, а мы, женщины, такие хрупкие и слабые. Зато мы нежные и мягкие, а вы грубые и жесткие. Но это как раз то, что нас привлекает. Однако и вас влекут наши ласки, любовные взгляды, наше мягкое, податливое тело, ждущее грубых объятий и властного проявления силы…

Агнес поморщилась. Черт знает что несет эта юная дама из северного графства. И ведь приходится выслушивать. Что как она намекнет на близость? Мало того, предложит тотчас же переспать с ней? А ведь к тому, кажется, идет. Чего ради тогда она затеяла этот разговор, который свелся к тому, к чему она, собственно, и вела?

Агнес вздохнула. Может, снять с себя мужской костюм да нарядиться в тот, что ей и положен? Ведь этак бог знает до чего может дойти. Эти дамочки во французском королевстве не слишком-то церемонятся со своей честью, если, едва познакомившись, торопятся задрать подол платья. Вот и Ноэль куда-то исчез. Не с той ли, другой сестрой короля, что таращила на него глаза, прямо раздевая ими!..

Пока дочь аббатисы так раздумывала, Аделаида вновь повела наступление, несколько изменив тактику:

– Посмотри в мои глаза, брат Ахилла. Они могут сказать многое. Что читаешь ты в них?

Агнес посмотрела. Глаза пылали, жгли, звали в бездну наслаждений. Ей ли не понять этого? Но она должна ответить с позиции мужчины. Пока, во всяком случае. Интересно, надолго ли ее хватит?

– Ваш взгляд, мадам, полон благодарности за какую-то неоценимую услугу, так мне кажется. И еще он говорит о том, что вы мучительно ищете способа отблагодарить меня за нее.

Аделаида игриво повела плечом.

– Может, ты подскажешь мне этот способ, рыцарь из Германии?

– Я не имею права на это, ведь я ничего не сделал для вас, никакого одолжения.

– А разве то, что ты приехал, не говорит само по себе об огромной услуге, которую ты мне оказал?

Агнес опешила: она с ума сошла, эта северянка! Что она возомнила о себе?

– Полагаете, мне знакомо было ваше имя? – спросила она. – Думаете, очарование ваших жгучих глаз заставило нас с братом приехать сюда?

– Вряд ли это возможно, рыцарь, но коли уж нам довелось встретиться, то льщу себя надеждой, что ты не оставишь без внимания женщину, увы, лишенную внимания мужа.

– Но вы так молоды, – искренне удивилась Агнес. – Отчего это муж пренебрегает вами? А, догадываюсь, завел себе любовницу.

– Ты попал в точку! Теперь я мечтаю взять реванш. Дома это сделать невозможно, а при дворе короля Генриха, увы, выбор невелик. Вот я и выбрала тебя. Может быть даже, ты подаришь мне здорового сына, ведь мой ребенок умер, прожив всего несколько дней.

– От души соболезную вам, графиня, – огорченно протянула Агнес. – Но вы так просто об этом говорите, будто между нами все уже решено. Немки не стали бы столь откровенничать перед незнакомым человеком.

– Ты забываешь, сын Фетиды, что стоишь на земле франков. Здесь другие люди, которых вы, германцы, называете дикарями. Соглашусь с тобой: здешние рыцари и в самом деле походят на варваров, когда топчут посевы, разоряют деревни, рубят мечом, не разбирая возраста и пола. Один Роберт, брат короля, чего стоит!

Агнес нахмурилась. Опять этот герцог Бургундский! Ах, как хотелось ей сразиться с ним и победить! Надо обязательно его дождаться, говорят, он скоро вернется в Париж. Найти бы только предлог для ссоры. Нет, она ни за что не скинет мужской наряд, ведь, узнав, что перед ним женщина, герцог вряд ли пожелает скрестить с ней оружие.

Всего лишь мгновение понадобилось Агнес, чтобы подумать об этом. Аделаида между тем продолжала:

– Немало и женщин, неузнанных, правда, в рядах этих палачей. Другим, а их большинство, нет дела до войн. Но они остаются одни, их мужья гибнут один за другим в огне междоусобиц. Много ли им отпущено времени, чтобы помнить о галантности, скромности и целомудрии, если им является сам Аполлон верхом на чалом жеребце! Перед таким всадником падет любая непорочность; что уж говорить о женщине, вдовой при живом муже, который столь изранен в битвах, что дни его сочтены.

Агнес покачала головой, сожалея, что она не мужчина. Будь это так, графине де Понтье не пришлось бы так долго изощряться в красноречии. Тем не менее, она не могла оставить такую тираду без внимания. Но слов не находилось.

– Право, мадам, я не знаю, что ответить, – неуверенно произнесла она.

Аделаида начала терять терпение:

– Как долго ты решаешь эту задачу, барон! Ты всегда так робок с женщинами? Думаешь ли о любви, когда одна из них недвусмысленно предлагает себя? Полагаю, что так. Во все времена мужчина, оставаясь наедине с женщиной, думает о том же, о чем думает любая женщина, оставшись наедине с мужчиной. Разве не так? Так что нам с тобой мешает, если мы понимаем друг друга? Положение, условности, потребность в некотором времени? Но разве не понял ты до сих пор, что франки не сторонники церемоний, особенно при дворе? А ведь я тоже нравлюсь тебе, признайся. Будь иначе, ты избегал бы смотреть в мою сторону и отошел бы прочь, сославшись, скажем, на головную боль.

– Это правда, – вынуждена была согласиться Агнес.

Впрочем, она тут же пожалела о своих словах и решила покончить с затянувшейся беседой. К этому вынудила ее сама графиня, которая приблизилась к ней вплотную и, обнимая за талию, горячо зашептала:

– Значит, я могу рассчитывать на взаимность? Я так и знала! Вечером, после полуночной, я отошлю слуг и разденусь сама. А ты мне поможешь. Сейчас я объясню тебе, как найти мою спальню. Первый коридор справа от покоев короля имеет ответвление, и если ты пойдешь по нему опять-таки вправо…

– Вы ошиблись, мадам, в выборе любовника, – резко оборвала Агнес графиню, холодно глядя на нее. – У меня уже есть дама на эту ночь.

– Как! – Аделаида отшатнулась, глаза ее недобро заблестели. – У тебя есть дама?! Кто она, скажи, и я перережу ей горло!

– Ого! Однако замашки у вас! – усмехнулась Агнес.

– Да ведь я влюбилась в тебя! – с жаром воскликнула графиня де Понтье. – Разве ты этого не замечаешь? А эта фурия? Когда успела она открыть тебе свои чувства?

– Влюбилась? – повторила Агнес, улыбаясь. – Так скоро? Но отчего?

– Ведь ты такой красавчик, и голос твой не так груб, как у других; он мягкий, грудной, чем-то даже похож на женский. Но не в этом дело, у тебя красивое лицо! Любоваться на него, отказав себе в удовольствии целовать его на ложе, выше моих сил, пойми это, рыцарь! Я люблю и хочу тебя, разве этим не все сказано?..

– Мне очень жаль, мадам, но я дал слово, – спокойно ответила Агнес, опустив голову.

– Бесчувственный, как можешь ты так говорить! – не сдавалась Аделаида, все еще на что-то надеясь. – Да есть ли у тебя глаза! Не видишь разве, как ты разбиваешь мое сердце! Или у немцев принято обращаться с женщиной подобным образом?..

Агнес хотела встать на защиту германских рыцарей, но тут к ним подошел король.

– В чем дело, что у вас тут за шум? – Он бросил взгляд на Аделаиду. – Мадам, я вижу, вы затеваете спор. Не пытайтесь выиграть, учтите, я стану на сторону барона, ведь он мой гость.

– Ах, государь, – мягко проговорила графиня, – мы только хотели выяснить, какой дворец лучше: у императора в Госларе или у французского короля в Париже?

– Гость, разумеется, хвалит хоромы Генриха Черного? Не советую ему перечить: я был в Германии и видел это чудо; оно выше всяких похвал.

– Значит, я проиграла, – обреченно вздохнула Аделаида, бросив выразительный взгляд на Агнес. – Да и могло ли быть иначе, если у моего оппонента такой сильный покровитель?

– Вот и отлично, – улыбнулся Генрих, – а теперь идемте во дворец и поищем твоего брата, Харальд. Непонятно, куда он мог запропаститься.

О своем «брате» думал и Ноэль, удаляясь коридором от покоев Констанции Даммартен. Выходя, он заметил женскую фигуру у окна, но зашагал дальше, занятый своими мыслями, тем более что женщина эта стояла к нему спиной. Какое-то время спустя двери вновь раскрылись, и из спальни вышла Констанция. Она тоже заметила фигуру у окна, прямо напротив своих покоев. Что-то знакомое показалось ей в этом облике, точно нарисованном на забранном решеткой стекле. И тут фигура повернулась. Констанция чуть не вскрикнула: Адвиса! И застыла, вперив взгляд в сестру, словно приросла к полу. Скрестились, подобно клинкам в смертельной битве, взгляды двух соперниц за власть над миром: титаниды Медузы[78], дочери морского титана Форкия, и Афины-Паллады, дочери Зевса. Кто победит? Кому дано с улыбкой торжества вознестись на Олимп?.. И только было собралась Адвиса объясниться с сестрой, сделав шаг от окна, как в начале коридора послышались шаги и голоса: король со свитой возвращался с прогулки.

Адвиса повернулась и зашагала прочь.

На другой день после завтрака король заперся с гостями у себя в кабинете. Общие темы остались в прошлом, теперь Генриха интересовали частности. Выслушав рассказ о дворе императора и его семействе, король принялся отвечать на вопросы. Тут вошли Эд и Ранульф, которого Генрих тоже называл епископом, как, впрочем, с легкой руки Эда, и весь двор.

Разговор поначалу коснулся Парижа, и викарий «сел на любимого конька». Он начал с императора Юлиана, который настолько полюбил этот город, что даже написал во славу его несколько сочинений. Потом перешел к христианству, упомянув святого Дени, обезглавленного на горе Мучеников в III веке. Гости из Германии вытаращили глаза от удивления, услышав, что Дени после казни поднял свою голову и, держа ее на прежнем месте, прошел несколько тысяч шагов. В городе много памятников античности, правда, все они разрушены. Их видно по правому и левому берегу Сены, а также в самом городе. Так, королевский дворец – бывший дворец римского наместника, а жилище епископа в восточной части острова стоит на развалинах храма Юпитера.

Далее викарий рассказал о том, как Париж горел в 280 и 580 годах, затем поведал о первой церкви, первом епископе и первой улице. Не забыл он о Хлодвиге и святой Женевьеве, а перейдя к норманнам, сообщил, что престиж города необычайно возрос благодаря их набегам и графам Парижским, стойко защищавшим город, в который неприятель так и не вошел после двух лет осады.

Потом заговорил Генрих, сетуя на то, как нелегко быть королем, сколь обширны земли могущественных герцогов, не признающих его власти, и как ничтожен по сравнению с их владениями его домен. Король даже и в мыслях не держит показываться на этих землях, боясь в лучшем случае насмешек, в худшем – оказаться в плену. Впрочем, властью он все же обладал, ибо имел статус суверена, которому подчинялись из-за незначительности собственных владений или в силу родственных отношений его вассалы. Почитали короля как помазанника божьего также представители духовенства, стоящие на высших ступенях иерархической лестницы: архиепископы и епископы Реймса, Тура, Руана и другие. Их задача – поддерживать монарха, ибо Париж – столица королевства и должен быть первым среди городов, где властвуют могущественные герцоги и графы.

– Мои вассалы ведут себя как государи, – говорил Генрих, – раздают крепости своим любимчикам, отдают им вдов и сирот убитых рыцарей. Если замок разрушен, его вассал строит новый, спросив при этом разрешение у сеньора. Только с его соизволения наследник может вступить в свои права на замок, выделяя при этом обязательную долю графу. Таков порядок, не предусматривающий участия короля, которому нужно думать о государстве, о том, чтобы быть единым властителем. Но мои земли малы, и на них полно разбойничьих гнезд. Я отправляюсь в поход, превращаю замок в груду развалин, а этот своевольник строит себе новый и продолжает заниматься грабежом на землях своего короля. Причем свое имущество возит с собой, дабы не наживать потом новое, если в его отсутствие замок захватит король или герцог.

– Должно быть, невелик скарб такого искателя приключений, – предположил Ноэль.

– Доспехи, оружие, конь и драгоценности – вот и все богатство такого рыцаря, каждое новое гнездо которого – настоящее разбойничье логово, где он держит пленников для выкупа. Такие жилища я называю «башнями одного дня». В самом деле, владелец не уверен в ее безопасности и даже в надежности своих людей. Соседи относятся к нему с презрением и вовсе не боятся. Долго ли простоит такое логово? А когда его не станет, рыцарь захватит замок соседа. Не получится – ограбит его деревню или возьмет в плен знатного господина, с которого получит выкуп. Вот и деньги для постройки новой норы. Однако, друзья мои, король Франции тоже не безгрешен, чего греха таить. Может быть, император думает, что французский король богат? Отнюдь. Война с такими рыцарями требует немалых средств. Где их взять? Казна почти пуста. Выход один: отправляться грабить на большую дорогу, а потом держать пленников в Пыточной башне, дожидаясь выкупа.

– Как, государь, тебе приходится самому выступать в роли грабителя? – изумилась Агнес.

– С ним всегда его преданный брат и верные друзья, без которых ему не справиться. Другого выхода нет, – сказал Эд, разводя руками. – Война неизбежна, это единственное средство разбогатеть. Но корни ее, если вдуматься, берут начало в другом месте. Хотите, скажу вам, почему люди воюют друг с другом? Откуда алчность, зависть, страсть к грабежу, присвоению земель соседа? Ведь раньше об этом и не думали. Вероятно, вас просветили в этом плане те, которые встречались вам в пути, скажем, монах Рауль? Но я все же выскажусь. Так о чем же думали раньше, до того, как мы с вами появились на свет? Да очень просто – о том, как дать отпор внешнему врагу: норманнам, сарацинам, венграм, кочевникам. Для этого даже объединялись. Поэтому появление рыцарства было просто необходимым, ведь оно защищало родные земли и свой народ. Но войны закончились, и рыцарство стало в тупик. Что же теперь делать? Как оправдать свое существование? А ведь рыцарей становилось все больше, ибо их сыновья шли по тому же пути, и всем нужны были земли и крестьяне. Только так можно стать богаче, а для этого надо воевать друг с другом, раз больше нет внешнего врага. Причины находились легко: вспоминались давние обиды, глодала зависть к богатому соседу. И вот уже трубят рога и идет осада замка соседа. Тот, в свою очередь, начинает мстить. И вновь сверкают мечи. Только стремятся ли рыцари убивать друг друга? Ни в коем случае! Захватить врага в плен и взять с него солидный выкуп – вот цель рыцаря. И это его основное занятие, а не охота и состязания в умении владеть мечом и поражать цель копьем, как думают многие.

– Однако сколь ощутимый урон наносит это ужасное бедствие божьим обителям! – воздел очи горе викарий. – Орды головорезов сбиваются в стаи и грабят церкви, нападают на монастыри. Духовный авторитет епископа для них ничто, они крадут потиры, оклады, разоряют алтари и дароносицы. Они нападают даже на тех, кто находит убежище у Креста Спасителя, который несчастные рабы воздвигают на перекрестках дорог. Что для них закон о Божьем перемирии, если они в пасхальный день, надев на лица звериные маски, ворвались в церковь и разграбили ее, покалечив при этом много людей. Но наказания для них нет, а между тем клюнийцы обвиняют французского короля в симонии. Да, он торгует епископскими местами, мне об этом хорошо известно. Но для чего он это делает, точнее, для кого? Для себя? Ничуть не бывало. Он король, и все его деяния направлены во благо державы, ибо он помазан елеем, благодаря чему впитывает божественную мудрость. Эти деньги идут на укрепление мощи государства, что суть сила короля, которая служит для наказания непокорных ему и обидчиков Церкви. Союз духовной и светской власти есть нечто непреложное, установленное самим Господом, ибо Церковь отмаливает грехи воинов, уготовляя им путь в Царство Небесное, они же в ответ на это своим мечом стоят на защите ее. Так ли я сказал, король? – Викарий перевел взгляд на Генриха. – Не упустил ли чего? Но сказал всю правду, не обессудь. Ты всегда был добр к церкви и защищал ее от врагов и еретиков; она помнит это и закрывает глаза на симонию. А клюнийские монахи пусть себе беснуются. Не скоро восторжествуют их лозунги: авторитет папы как никогда слаб, черт знает что творится у трона римского первосвященника. Спасибо германским рыцарям, поведали нам, как там было. Ну, а в ответ, друзья мои, вы узнали, каково живется французскому королю на его скудной территории в окружении могущественных феодалов.

– Быть тебе епископом, Ранульф! – ответил король на эту проникновенную речь. – Вот только бы землю найти. При Каролингах ее было много, а хозяев мало. Нынче же наоборот. Но не быть мне королем Франции, если не добуду тебе епархию.

– За то до смертного часа буду верен тебе, государь, словом своим и делом, – растроганно произнес викарий. Губы его задрожали, он опустил голову.

– Проезжая по дорогам Франции, мы видели группы слепых и безруких странников, одетых в лохмотья, – вспомнила Агнес. – Скажи, король, кто они, откуда взялись? Они не похожи на крестьян. Значит, воевали? За что же им отрубали правую руку и выкалывали глаза?

– За то, что они оказались побежденными. Тот, кто захватывает замок, порой не только сжигает его, но в своей лютой злобе предает увечью его защитников. Таких мерзавцев хватает на землях франков, все они имеют дворянские титулы. Могущественные сеньоры так не поступают, напротив, стараются бороться с этим злом, наказывая виновных. Но есть один, кто самолично руководит такими жестокостями, за что его ненавидят и желают ему смерти. Я говорю о своем брате Роберте. Таким воспитала его наша мать, с малых лет прививая ему безжалостность и уверяя в безоговорочном праве на трон.

– Говорят, он был здесь до нашего приезда. Где же он теперь?

– Помчался в Шампань, это совсем рядом. Кажется, там возникли какие-то волнения. С хозяином графства они друзья.

– Подлеца не берет ни меч, ни копье, – прибавил Эд. – Его даже пытались отравить. Безрезультатно. Ему донесли, и он всех перевешал.

– Зачем же ты, король, держишь его у себя во дворце? – спросил Ноэль. – Не лучше ли приказать ему убраться?

– Чтобы лишний раз озлобить его против себя и отдать трон? – сдвинул брови Генрих и пояснил: – Он сильнее, войска у него в два раза больше. К тому же он мой брат; чтобы указать ему на дверь, нужны достаточные основания.

– Не говоря уже еще об одном, – хитро сощурил глаза викарий. – Весьма полезно держать врага в своем доме, так больше уверенности, что он не готовит предательский удар в спину. А с помощью фрейлин, весьма искусных в своем деле, королю удастся выведать планы своего брата. Так что пусть гостит себе в Париже, коли ему нравится. Кто на виду и говорит, всегда безопаснее того, кто помалкивает, скрываясь в тени.

– Не правда ли, хитер мой епископ? – рассмеялся Генрих.

– Еще бы, ведь это он подсовывает нашему братцу фрейлин, – поддакнул Эд.

Ранульф улыбнулся, скромно потупив взор.

– Это продлится недолго: через пару дней двор покинет Париж, – сказал Генрих. – Довольно сидеть на одном месте, пора пускаться в странствия по городам и замкам вассалов.

– Так же поступает и Генрих Черный, – проговорил Ноэль. – Вот почему на улицах городов не встретишь дворян: одни отсиживаются в своих норах, другие сопровождают короля в походах, которые он предпринимает в целях наведения порядка.

Разговор продолжался еще некоторое время и закончился, когда колокол зазвонил к обедне. Поднявшись с места, Генрих сказал, словно мост перекинул на несколько десятилетий вперед:

– Придет время, когда прекратятся междоусобные войны. Рыцари соберутся в одно огромное войско и отправятся в поход на общего внешнего врага. Может быть, это будут мусульмане – извечные враги христианства. Тогда повсюду настанет покой, и женщины в крестьянских семьях перестанут бояться рожать детей, и будет великое изобилие домашнего скота и плодов, ибо некому будет все это топтать и уничтожать.

Глава 12. Храбрый оруженосец

На другой день король собрался ехать в Санлис: на его вассала напал какой-то виконт с отрядом рыцарей. Обязанностью Генриха было защитить того, кто давал ему присягу верности.

Известие привез гонец. Весь двор к тому времени собрался в Большой Галерее. Генрих вышел из кабинета, его обступили со всех сторон, желая услышать новость. В это время на лестнице раздался топот ног, стали слышны людские голоса. Говорили громко, не стесняясь в выражениях. Шаги послышались на площадке, их звук становился все отчетливее. И явственнее доносились то хохот, то грубые восклицания одного человека. Голос был густой, властный, заглушал все остальные.

Двор замер. Все взоры устремились в сторону поворота коридора, откуда вот-вот должен был появиться обладатель этого голоса, привыкший повелевать. Из-за колонны, в сопровождении рыцарей, оруженосцев и слуг, показался человек в темно-синем плаще и фетровой шляпе. Лицо у него выразительное, большое, злые черные глаза расставлены широко; нос крупный, с горбинкой, пухлые губы растянуты в надменной улыбке – повседневной, не меняющейся. В правой руке у него плеть, он постукивает ею о ладонь левой руки.

– Ну вот, я и вернулся, братец, – подходя, с легким пренебрежением заявил он Генриху. – Догадываюсь, не ждал меня так скоро? Я знал, но торопился застать тебя, пока ты не умчался сражаться с недругами твоих вассалов.

– Что произошло на твоих землях? – коротко спросил Генрих, ни разу не улыбнувшись.

– Сведения были преувеличены, тем не менее, пришлось повозиться. Представь, чернь возомнила себя людьми! Им не нужны больше рыцари, которые только и знают, что дерутся друг с другом. Раньше они защищали их от внешнего врага, а теперь, когда его нет, разоряют и грабят деревни. Вот они и решили дать отпор. Пришлось наказать нерадивых сервов.

– И как же ты это сделал? – нахмурился король.

– Да ничего особенного: выколол глаза бунтовщикам, а других повесил для острастки. Будут знать теперь, кто их хозяин. Не правда ли? – обратился незнакомец к монаху, которого повсюду возил с собой.

Монах с нотками назидания в голосе ответил:

– Коли восстали, значит, не боятся гнева Божьего, ибо утратили веру в промысел Господний, откуда и берет свое начало миропорядок. И есть сие не что иное, как ересь, подлежащая истреблению.

– Так я и поступил, дабы семена бунта не дали новых ростков.

Тишина повисла в галерее. Люди глядели в пол, словно им было стыдно, другие отвернулись, третьи исподлобья глядели на этого человека, боясь встретиться с ним взглядом.

– Ты совершил глупость, если не хуже, – промолвил Генрих. – Эти люди кормят тебя и твоих воинов. Гоже ли рубить дерево, которое дает плоды?

– Подумаешь! – хмыкнул собеседник. – Велика ли утрата для этих скотов? Они плодятся быстрее, чем следовало бы… А-а, и ты сюда пожаловала, дражайшая сестрица? – воскликнул он, подходя к Адвисе. – Какого черта тебе здесь надо? Приехала жаловаться братцу на беспокойного соседа? Думаешь, это поможет? Твой супруг уже получил свое, очередь за потомками, коли они будут продолжать оспаривать мои права на Осер. Кто из них первый, этот? – Он ткнул кнутовищем в грудь Гильома. – Что ж, поглядим, столь ли он ловок во владении мечом, как его папочка.

– Как смеете вы так говорить с моей матерью, дядя? – Гильом сделал шаг вперед, отводя рукой плеть. – Пользуетесь тем, что я только оруженосец? Но скоро я стану рыцарем и тогда отомщу вам за смерть отца, за оскорбление матери и за все унижения, которым вы подвергаете наше семейство. Я избавлю королевский род от гадины, которая позорит его, и да поможет мне Господь.

– Смотри-ка, как заговорил петушок, – засмеялся герцог Роберт. – Не иначе, как этому научила тебя старая жирная свинья, которая зовется моей сестрой?

Генрих порывисто шагнул вперед, вцепился в плащ на груди брата, выкрикнул ему в лицо:

– Как смеешь ты бесчестить наше королевское семейство! Ты обращаешься с сестрой, как с последней шлюхой! Кто дал тебе право? Немедленно проси прощения у нее и у ее сына, или…

– Или?.. – вызывающе подбоченился герцог.

– Я прикажу бросить тебя в темницу!

– Меня, герцога Бургундского? – побагровел Роберт. – А не боишься новой войны? Или забыл, как ты когда-то удирал от меня, показывая пятки, чтобы упасть на грудь нормандцу? Тоже мне, нашел защитника! Ему чудом повезло тогда, этому Дьяволу, иначе я снес бы ему башку, как и супругу вот этой старой колоды, возомнившей себя хозяйкой графства на моей территории.

Оба – Генрих и Гильом – собрались уже достойно ответить обидчику, но не успели. Какой-то высокий человек, широкий в плечах и при оружии, подошел к герцогу, вцепился ему в плечо и громко произнес:

– Ты немедленно встанешь на колени и извинишься перед своей сестрой или, клянусь мечом моего предка, я заставлю тебя это сделать!

Роберт попробовал высвободиться, но безуспешно. Цепкие пальцы крепко держали его, пригибая к полу. Он вцепился в эти клещи на своем плече, но они не двинулись с места.

– Кто ты такой? Что себе позволяешь? – выкрикнул он. – Знаешь ли, кто я и что могу с тобой сделать за это?

– Я – тот, кого Господь послал искоренять зло на земле, наказывая тех, кто это зло творит.

– Остерегись, рыцарь, знай свое место! Я Роберт, герцог Бургундский, брат короля!

– А я барон Харальд фон Эгисхайм, потомок викингов.

– Я прикажу бросить тебя в подземелье вот с этой ведьмой. Славная выйдет парочка: норманн и дочь короля, того самого, которому тоже некогда служил один норманн. Не родич ли твой? Хорошего же защитника нашла себе старая корова. Ну да не удивительно, ее племя еще не доросло…

Он не договорил. Рука сползла с его плеча. В тот же миг Агнес влепила герцогу звонкую пощечину. Не удержавшись на ногах, он упал. Но быстро вскочил и выхватил кинжал. Король схватил его за руку:

– Запрещено обнажать оружие во дворце!

– Тогда мы обнажим его во дворе! – процедил герцог с побагровевшим от злости лицом.

– Это тебе за норманнов, – сверкнула глазами Агнес.

Роберт не успел ответить. Рядом с ним неожиданно появился другой рыцарь, такого же телосложения.

– А это за сестру, – произнес он и ударил герцога по другой щеке, – поскольку за норманнов ты уже получил.

Герцог не упал, его поддержали. Взгляд его пылал жаждой мести, ладони сжались в кулаки, правая щека алела на глазах.

– Отлично! – произнес он, сплевывая кровь и ядовито улыбаясь при этом. – Вы, оба, – он указал на Агнес, потом на Ноэля, – следуйте за мной. Место поединка – королевский двор. Там есть удобная дорожка между двух цветников. На одном из них я прикажу водрузить твою голову, – он снова ткнул пальцем в сторону Агнес, потом перевел его на брата, – а на другом – твою.

– Нет! – вскричал Генрих и встал между ними, подняв руку. – Это не по правилам. При поединке обязаны присутствовать секунданты, кроме того, надлежит объявить день и выбранный участок. До этого времени место схватки огородят барьером, дабы дерущиеся не смогли навредить своим оружием зрителям. Также необходим суд, который вынесет справедливый приговор и укажет род оружия.

– Считай, братец, что суд уже вынес свое решение, – бросил ему в ответ герцог. – Я есть судья и исполнитель приговора и не собираюсь тратить время на соблюдение дурацких формальностей. Поединок состоится здесь и сейчас!

– Ты забываешь, что это не Бургундия. Кто здесь король, черт побери?

– Пока ты, – натянуто улыбнулся герцог, – но одному Богу ведомо, сколь долог твой век, братец. Все в руках Всевышнего, не так ли? Но это вопрос времени, а сейчас не мешай мне. Я должен наказать этих двоих, что посмели поднять на меня руку, и я накажу их, клянусь рукоятью своего меча! За мной, во двор, – крикнул он своей свите, – мы подождем там этих двух храбрецов.

– Постой, Роберт! – остановил его король. – Как намерен ты драться? Противников двое. Кого выберешь себе в напарники?

– Никого! – был решительный ответ. – Я буду убивать их по очереди.

– Нет! – возразил король. – Вы будете биться до первой капли крови, как и положено рыцарям в честном поединке. Бог рассудит, на чьей стороне правда, ибо он – есть высший суд. Так я сказал, и если ты станешь возражать, я отменю поединок и прикажу тебе убираться из моего города!

– Что ж, твоя воля, братец, – процедил сквозь зубы Роберт Бургундский, – но знай, мне достаточно будет и одного удара.

Сказав так, он устремился к лестнице, намереваясь спуститься во двор. На глаза ему попался один из его оруженосцев – с лоснящейся физиономией, маслеными глазами, хищным оскалом. Поймав выразительный взгляд хозяина, он растянул губы в кривой усмешке и легко кивнул ему. Ответив таким же кивком, герцог покинул зал.

Король повернулся к Агнес:

– Он ловко дерется, твой противник. Не даст даже царапнуть себя. Берегись режущего удара снизу вверх, за ним второго. Будь начеку. И да поможет тебе Господь сбить спесь с этого мерзавца.

Агнес окружили. Давали советы, сочувствовали, желали успеха, осеняли крестом, обещали молиться. Разорвав круг, она направилась к лестнице, но тут кто-то схватил ее за руку. Аделаида. В глазах ее читалась тревога. Подойдя вплотную, она торопливо проговорила, приглушив голос:

– Бойся оруженосца, сын Фетиды.

Раздосадованная внезапной остановкой, Агнес мотнула головой:

– Вот еще! С какой стати? Разве это он выходит биться?

– Я слышала, у него есть щит… покрытый металлом… хорошо начищен… может ослепить. Но доказать это не могу.

– Тебя ждут, рыцарь! Долго ты будешь испытывать терпение моего господина? – послышалось снизу.

Недоумевая, что могут означать слова Аделаиды, Агнес поспешила на голос. Уже в дверях, собираясь выходить, лицом к лицу столкнулась с Ноэлем. Подошла к нему, заглянула в глаза:

– Не сердись, что я удержала тебя и ударила первая. Бог мне судья, но даже тебе я не уступлю своего права. Он должен умереть от моей руки.

Пожимая ей руку, брат молвил:

– Будь стойкой и хитрой. Заставь его побегать, пусть выдохнется. А потом бей сразу, одним ударом.

И прибавил, целуя сестру в щеку:

– Да поможет тебе Бог, девочка моя.

– Отомсти за меня, если мне не повезет, – ответила она.

– Клянусь!

Герцогу не терпелось обнажить меч, и он торопливо направился к выложенной булыжником аллее, о которой говорил. Но король, согласно правилам рыцарских поединков, назначил судью. Тот проследил за тем, чтобы противники были одеты подобающим образом: кафтан без рукавов поверх нижней одежды, голова и ноги обнажены, а на руках лишь тонкие перчатки. Затем он определил вид наступательного и оборонительного оружия: щит и меч. Щит круглый, из дерева и кожи, оковка его из железа. К каждому бойцу был приставлен человек с палкой. Он не имел права вмешиваться в поединок; лишь в том случае, когда один из бойцов получал ранение, он должен протянуть между ними палку – знак того, что дуэль прекращена. Предусматривалась и положение сражающихся относительно солнца, если его не закрывают тучи: оба должны находиться в равных условиях, дабы ни тому, ни другому не быть ослепленным.

Когда все это было выполнено, от ратоборцев потребовали клятвы в том, что они не имеют на себе предметов чар и их оружие не заколдовано. Они клянутся к тому же не прибегать к магии, а полагаются лишь на Бога, свое оружие и телесную силу. Наконец, когда судья потребовал огородить место поединка и поставить по углам его четырех служителей, герцог вскипел, послал его к черту и обнажил меч.

Бой начался. Зрители, а их было достаточно много, стояли по обе стороны аллеи на безопасном расстоянии; король, его оруженосцы и рыцари – в самом начале аллеи. И ближе всех к бойцам находились два человека с палками. Они могли прекратить бой и в том случае, если один из дерущихся запросит пощады.

Но об этом не могло быть и речи. Герцог рьяно наступал, ловко отражая удары щитом; Агнес шутя отбивала его клинок с такой силой, что, казалось, тот либо расколется пополам, либо вообще улетит прочь. И снова Роберт нападал, но уже не столь активно. Лицо его выражало удивление. Он был поражен не столько умением противника встретить удар или уклониться от него, сколько его силой. Несколько раз он ловил себя на мысли, что, не увернись он вовремя, и этот меч, который держал в руках не человек, а настоящий Самсон, развалил бы его пополам. Он не ожидал этого. Откуда такая мощь у этого рыцаря, кто научил его делать кратковременные передышки, во время которых в него точно вливались новые силы, как в Антея, боровшегося с Гераклом? Его поражала тактика бойца, его защита, хладнокровие и даже легкая улыбка, блуждающая у него на губах. Ему еще не доводилось встречаться с таким врагом, другие не выдерживали его натиска и либо сдавались, либо погибали. А этот будто выкован из железа! Даже легкой одышки у него нет.

Между тем, герцог начал уставать. Исход поединка, вначале казавшийся ему предрешенным, теперь оказался под сомнением. Еще какое-то время – и он упадет от усталости, да и рука уже плохо слушается, рукоять меча скользит в ладони… Это было сигналом к тому, чтобы применить свои заветные приемы, которые так хорошо ему удавались. От них не было спасения никому. Глубоко вздохнув, герцог начал свою последнюю атаку. И замер, едва не выронив меч. Удар отбит, да еще как! Он сам чуть было не остался без головы, если бы вовремя не подставил щит. Но у него в запасе был еще один трюк, против которого ни один человек, даже этот германец с нормандскими корнями, не сможет устоять. Но для этого надо было набраться сил. Хоть немного, пусть самую малость, всего для одного лишь удара! И он решил отвлечь внимание противника разговором, чтобы выиграть эти несколько мгновений, так необходимых ему. Лучше всего обозлить врага, так больше шансов, что тот потеряет контроль над собой.

– Побереги силы, норманн! – крикнул он, отступая на шаг и опуская меч. – Ведь ты, сдается мне, спишь с моей сестрой, которая не отказывает никому, особенно с такой рожей, как у тебя. Что ты будешь делать с ней, когда выдохнешься? Я посмеюсь вволю, увидев, как она дает тебе хорошего пинка.

Сжимая рукоять меча, Агнес сделала шаг вперед.

– Закрой свой рот, чтобы в него не залетела муха! Не слова из него вылетают, мусор.

– Заткнись, немец! – вскипел герцог. – Брат короля приказывает тебе!

– Никто не смеет быть волен над норманном – ни король, ни папа, ни сам Господь Бог! Ты, считающий себя потомком Капета, – тем более!

Герцог ринулся в атаку. Он передохнул. Теперь – последний удар, после которого этот Антей умолкнет навеки. Но… удар был отбит!.. Герцог опешил. Он повторил маневр, однако результат оказался таким же. Он вконец растерялся. И его обуял панический ужас, когда он увидел, что противник пошел в наступление. Щит герцога дал трещину, потом развалился пополам, рука с трудом держала рукоять меча, он все слабее отражал удары, которые – и это повергало его в смятение и страх – становились все решительнее и сильнее.

Решающая минута приближалась, Роберт Бургундский понял это. Он уже не мог противостоять граду ударов, сыпавшихся на него, и предпринял шаг, который должен был положить конец поединку. Он встал против солнца, словно бы демонстрируя полное к нему пренебрежение. Агнес удивилась: чего ради? Отчего он дает ей такое преимущество? Что кроется за всем этим? Почему он не сходит с места, и стоит ли ей сейчас, в это мгновение, наносить удар…

Она не успела додумать до конца: яркий луч, откуда ни возьмись, ударил ее по глазам и ослепил. Она зажмурилась на миг, но его хватило герцогу, чтобы нанести прямой удар в грудь.

Зрители ахнули и вмиг смолкли, пораженные. На груди Агнес быстро растекалось алое пятно. Она качнулась. Все поплыло перед глазами. Тотчас между бойцами вырос человек с палкой в руке, давая знак к окончанию поединка. К Агнес подбежали оруженосцы короля, приняли у нее щит, меч, взяли ее под руки и повели во дворец. За ними пошли все, исключая герцога Роберта и его свиту. Брат короля отправился отдыхать в тени деревьев. По правилам, только через два часа, восстановив силы, он мог принять участие в новом поединке.

Агнес уложили на кровать. Она не дала себя раздеть, потребовав, чтобы все вышли, за исключением лекаря и брата. Когда это было исполнено, врач, склонившись над раненой, стал расстегивать кафтан у нее на груди.

– Пресвятая Дева! – вдруг отпрянул он и произнес, в растерянности глядя на Ноэля: – Да ведь это женщина…

– Что ж из того? – невозмутимо ответил Ноэль. – Можно подумать, ты увидел Лернейскую гидру. Возьми себя в руки и делай свое дело.

– Конечно, конечно, – пробормотал лекарь и приступил к врачеванию.

Агнес была в сознании. Брата мучил вопрос, и он спросил, как это могло случиться, ведь до победы оставалось совсем немного.

– Сама не знаю, – тихо ответила Агнес, бледная, теряя кровь, которую никак не удавалось остановить. – Луч света ослепил… внезапная вспышка неведомо откуда…

– Какая вспышка? Что за свет? – попытался расспросить Ноэль, но ответа не получил. Глаза раненой закрылись, она впала в беспамятство.

Ноэль принес бальзам и вручил лекарю, объяснив его лечебные свойства. Потом попросил сказать, сколь опасна рана и что угрожает Агнес. Врач выразил надежду на скорое выздоровление, несмотря на то, что лезвие проникло в тело достаточно глубоко. Придется повозиться с мышцами груди, которые сильно пострадали, но и в известной степени помогли, приостановив ход клинка. Будь это мужчина, все оказалось бы гораздо сложнее, так как лезвие могло повредить лопатку и легкое. Счастье этой женщины, что острие вонзилось ей под правую грудь и прошло меж ребер, только поцарапав их.

– Приложу все усилия, – сказал напоследок врач, – и, думаю, верну вам вашу даму самое большое через десять дней. А спустя месяц она уже сможет махать мечом, хотя, честно признаюсь, это нежелательно. Но вот принесли теплую воду и бинты. Оставьте нас одних, мне нужно промыть рану.

Ноэль направился к двери.

– Постойте, – остановил его лекарь и, подойдя, спросил: – Я должен сохранить тайну? Ведь если узнают, что это женщина… Не избежать насмешек ее противнику.

– Ей тоже это грозит? – кивнул брат в сторону кровати.

– Что вы, совсем наоборот! О ней станут говорить, воины будут ставить ее в пример…

– Тогда поступайте, как сочтете нужным. Что до противника, то я постараюсь избавить его от стыда за содеянное.

И Ноэль покинул комнату…

Герцог уже ждал его, стоя на том же месте в окружении своих воинов. Легкая усмешка заиграла на его губах, когда он увидел второго своего соперника, направляющегося к месту схватки в сопровождении… Кто бы мог подумать, что с ним рядом шли Адвиса и Констанция, в одночасье превратившиеся из эриний в харит[79]. Они с тревогой глядели на него, обменивались понимающими взглядами и жали друг другу руки. Мир был восстановлен. Смертельная опасность нависла над объектом их страсти, все поблекло перед этим, отступив в тень, в прошлое.

Ноэль остановился. Площадку для боя частично обнесли барьером. Это давало возможность зрителям подойти ближе. Они стояли, как и в прошлый раз, каждый на своем месте и с волнением ждали начала поединка.

Подошел Арни.

– Сеньор, если вас убьют, я домой не вернусь. Что скажу я графу? Зачем он отправил меня с вами? Затем, чтобы я позволил какому-то франку убить вас?

– Постарайся не огорчаться этим, мой верный друг, ведь все в этом мире в руках божьих, как говорят монахи.

– Нет, сеньор, все в наших руках. Попытаемся избавить вашего отца от горя, а мать от слез, и пусть меня повесят, если не выйдет по-моему.

Сказав так, Арни повернулся и исчез в толпе зрителей.

Ноэль вышел на импровизированную арену. Зрители дружно зааплодировали ему. Недоумевая, он оглядел их ряды. Лица людей полны благожелательности, на них приветливые улыбки. Руки, поднятые вверх и сжатые в кулаки, призывают к стойкости духа, выражают уверенность в победе. Ноэль поклонился направо и налево. Ответом на это послужил новый взрыв оваций.

Герцог Роберт нахмурился, закусил губу. Кто бы мог подумать, что, едва появившись при дворе, этот германец завоюет такие симпатии. Не иначе как тут колдовство. И невдомек ему было, что такая приязнь к иноземцу вызвана не чем иным, как ненавистью к тому, против которого этот германец должен был выступить с оружием в руках.

Ноэль подошел к королю, склонил голову. Король объявил, что условия прежние и указал на меч, один из двух. Рядом – два щита, их держат оруженосцы. Ноэль взял свой меч, подошел к щиту герцога, ткнул в центр острием и рассек воздух слева направо, оставив на щите царапину.

Зрители ахнули и замерли, разинув рты. Король вскочил с места. Жест, который сделал рыцарь, был хорошо известен всем. Он почти не практиковался, его боялись; увидев его, хватались за сердце.

И в наступившей вмиг тишине король громко сказал:

– Рыцарь граф Ноэль фон Готенштайн желает биться насмерть!

Герцог Роберт растянул губы в улыбке. Это отвечало и его интересам. Король бессилен что-то изменить: оба противника жаждали одного и того же, к тому же следующий поединок допускал это. Герцог повторил жест, прочертив полосу на щите Ноэля, потом повернулся к нему:

– Молился ли ты, рыцарь, о спасении души? Не боишься ли сойти в мир иной нераскаявшимся грешником? У тебя еще есть время, духовник рядом. Отпусти, святой отец, грехи этому христианину, чтобы душа его чистой отлетела на небо, – обратился он к священнику.

Тот подошел с распятием в руке, стал бубнить. Ноэль махнул рукой, так посмотрев на святого отца, что тот мгновенно умолк на полуслове.

– Сначала чистилище, а там Бог рассудит, куда поместить мою душу, – ответил сын графа Эда герцогу Роберту.

– Что ж, не обессудь потом, когда будет поздно, – еще больше растянул губы в улыбке герцог, и оба бойца, взяв оружие, приготовились к бою.

Едва они обменялись несколькими ударами, герцог понял, что недооценивал противника. Меч держала сильная и уверенная рука, не допускавшая ошибок, вызывавшая к себе уважение, смешанное со страхом. Этот боец не новичок в ратном деле, с ним так просто не сладить, меч в его руке разит подобно молнии Зевса, а сам он, закрытый щитом, как под эгидой небесной. Стоит несокрушимо, как скала, не достать ни с какого боку. Вот почему он решил биться насмерть: в его руке орудие правосудия, сам Бог направляет его удары, давая руке все новые и новые силы.

Ноэль не чувствовал усталости. Он знал, что правда на его стороне, значит, провидение не отвернется от него. Шаг за шагом наступая, он верил в свою силу и торжество справедливости, не давая при этом воли гневу – плохому советчику в такого рода делах. Он хорошо видел приемы, которыми владеет враг, и мастерски уклонялся от ударов; впрочем, ему ничего не стоило отбить их мечом или встретить, подставив щит. Он помнил о коронных трюках, которые продемонстрировал совсем недавно монах Глабер. Именно во время защиты противника Роберт применял свои излюбленные удары. И время для них наступило, ибо он стал уставать, меч его все чаще рубил воздух, а щит в руке начал ходить ходуном. Он произвел свой обманный трюк, но Ноэль отбил его с такой силой, что герцог упал, выронив меч. Ноэль замахнулся для последнего удара. Зрители, не сводя глаз, дружно вздохнули и замерли…

Но рыцарь отступил, позволив противнику подняться и вновь взять в руки меч. На герцога жалко было смотреть: оружие дрожало в его руке, глаза широко раскрылись от страха, на висках бешено пульсировали голубые жилки. И главное – его надменная улыбка; от нее не осталось и следа, вместо этого губы сжались в одну ровную линию. Это был признак смертельной опасности, которого у него никогда не видели.

Он вновь бросился в нападение, но получил в ответ такой силы удар, что, если бы не щит, меч развалил бы его надвое, как дубовую колоду. Он мог бы увернуться, но не сумел. Ему показалось, будто Геракл взмахнул над ним своей дубиной, и от этого нельзя было уйти, как ни пытайся. От удара собственный щит чуть не вышиб ему мозги, и он еле устоял на ногах. А противник наступал, его натиск повергал в трепет, и герцог подумал, что никогда еще ему не приходилось меряться силами с таким врагом, посланным самим небом. Он чувствовал, что скоро конец, ему не удержаться: он был уже весь в крови, она струилась из ран на плече, ногах, груди, из рассеченной щеки. И он стал отходить в сторону, становясь против солнца…

Его оруженосец пошевелился, взялся рукой за щит, стараясь повернуть его в просвете между досками барьера, как вдруг на этот щит легла другая рука, не давая ему сдвинуться с места. Оруженосец испуганно повернулся. Человек, стоящий рядом с ним, приставив острие кинжала к его груди, жестко и властно сказал:

– Стой, как стоишь, и не трогай свою игрушку. Захочешь ее повернуть, я вспорю тебе живот. Не хочешь валяться на земле, растеряв свои кишки, так веди себя смирно и наблюдай. А когда кончится бой, можешь ловить солнце сколько твоей душе угодно, если останешься в живых.

– Кто ты такой? Чего ты от меня хочешь, и что означают твои слова? – с лицом, побелевшим от страха, процедил оруженосец.

– Меня зовут Арни, я один из доверенных людей рыцаря Ноэля и поставлен королем, чтобы следить за порядком.

– Убирайся отсюда! – вскипел оруженосец, тщетно пытаясь развернуть против солнца отполированный до блеска щит. – Я пожалуюсь господину, позову стражу! Я…

Он не договорил, застонав от боли: лезвие кинжала на полдюйма вошло ему меж ребер.

– Ну, так как насчет стражи и твоего господина? – услышал он у самого своего уха голос судьбы, неумолимый, без всякой тени жалости. – И знай, приятель, если ты попытаешься мне перечить, я продолжу вспарывать твой живот, но заткну сначала твою пасть, чтобы ты не орал на всю округу. Если будешь послушным, мы оба досмотрим представление до конца, а потом скрестим с тобой мечи. Согласись, нехорошо все-таки нападать на безоружного, с одним только блестящим щитом в руке. Но смотри, что это? Кажется, твой хозяин упал? Хвала Господу, сейчас с ним будет покончено.

Арни был прав. Герцог лежал на земле, выронив меч и щит, и тяжело дышал. В глазах его читался ужас. Он смотрел на своего противника, стоявшего над ним с окровавленным клинком в руке, и страх парализовал его волю. Взгляд застыл на лезвии, которое Ноэль занес над его головой, целя острием в грудь, туда, где сердце. Еще мгновение – и меч упадет! Какой-то миг отделял герцога от смерти… И нервы его не выдержали, он дико вскричал. Но не стал молить о пощаде. Лезвие застыло в воздухе, словно раздумывая. И решилось-таки. Еще выше поднял Ноэль руку, чтобы навсегда пригвоздить к земле герцога Бургундского, как вдруг король крикнул:

– Остановись, рыцарь!

Вздох сожаления прокатился по рядам зрителей. Словно не замечая этого, Генрих негромко проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Все же он мой брат.

– Бей, рыцарь! – послышалось со стороны зрителей. – Ведь он не просит пощады, значит, ты должен бить!

– Бей! Бей! – раздались отовсюду голоса.

– Проси пощады, Роберт, – крикнул король, – иначе рыцарь убьет тебя! Это его право. Проси же пощады!

Палка замерла в воздухе, не опускаясь. По правилам, Ноэль имел полное право добить врага, пусть даже тот и лежал на земле. Король своим возгласом лишь отсрочил миг смерти. Теперь все зависело от побежденного, жизнь его была в собственных руках.

– Сдаюсь… Пощади… – выдавил герцог и, увидев, как меч исчез, без сил распластался на булыжниках.

К нему бросились оруженосцы, кое-как подняли его и повели, поддерживая под руки. Но не раны отняли у него силы. Он был подавлен морально, его авторитет практически оказался уничтоженным. Сознавая это, он шел к дворцу, низко опустив голову. Встретившись взглядом с сестрой и ее сыном, попросил у них прощения, как это и предусматривалось в случае его поражения.

Король подошел к Ноэлю. Все ждали реакции монарха. На устах людей застыли хвалебные возгласы; руки, готовые обнять человека, наказавшего герцога за самодовольство и спесь, повисли в воздухе. Даже обе сестры, тотчас готовые броситься в объятия своего любовника, и те медлили. Все взоры были устремлены на короля. Уйдет, нахмурившись – значит, остался недоволен, и не надо тогда выказывать своих чувств. Похвалит иноземца – тогда уж и мы; давно готовы, ведь хороший урок получил подлец!

И случилось то, чего все ждали, на что надеялись. Король улыбнулся, – широко, приветливо, – крепко пожал руку победителю и от души обнял его.

– Слава богу! – проговорил он. – Хоть один сумел укротить моего заносчивого брата. Видит бог, сколько унижений претерпели от него люди, да и я сам, чего греха таить. Но Господь увидел, на чьей стороне правда, и это он помог тебе, славный норманн. Он осудил Роберта, и это суд Божий, а значит, праведный! Да будет благословен тот день, рыцарь, когда вы с братом приехали в город Париж.

Тут король увидел сестер. Они давно уже стояли рядом, слева и справа от Ноэля. Генрих улыбнулся, покрутил ус, покачал головой и отошел в сторону, уступая место.

И вдруг раздался чей-то громкий голос, заставивший всех умолкнуть:

– Государь! Милости прошу у тебя и справедливого суда. Дозволь до конца свершиться возмездию, и пусть оно поразит того, кто стал виновником ранения моей госпожи… то есть, я хотел сказать…

Взгляд саксонца застыл на лице своего сеньора. Ноэль засмеялся и махнул рукой.

– Кто ты? – спросил король, весьма удивленный. – Чего хочешь от меня? И кого это ты держишь за шиворот, словно щенка? Э-э, да у него и щит с собой. Отчего он так блестит? Мне никогда не приходилось видеть, чтобы щит так горел на солнце. Можешь ты объяснить, что все это значит? Говори, король слушает тебя.

И Арни поведал, как он догадался, почему его хозяин барон Харальд пропустил удар. Вот он, этот оруженосец, и с ним его щит, начищенный до блеска. Король поглядел и вперил грозный взгляд в наперсника герцога Роберта.

– Так ли это, как сказано? – сдвинув брови, спросил он.

Оруженосец – его звали Госленом – стал отнекиваться, уверяя, что он и понятия не имеет, в чем его обвиняют. Что касается щита, то это герцог приказал обить его железом и начищать до блеска. Откуда ему знать, что за фантазия пришла в голову его господину?

Арни возразил, что паршивец лжет: во время поединка он повернул щит и, поймав солнце, ослепил одного из бойцов. Как иначе тот мог пропустить прямой удар?

Гослен снова попробовал отпираться, но тут вперед вышла Аделаида.

– Государь, оруженосец Харальда прав! Все так и было, как он говорит. Я и сама слышала, да не могла поверить.

– Король, я готов поклясться, что это правда, – неожиданно сказал Ноэль. – Брат говорил, что его ослепили, вспышка света ударила по глазам! – Он поднял за шиворот оруженосца вместе со щитом. – Мерзавец, так-то ты служишь своему господину? Слепишь людям глаза, чтобы они не смогли отвести удар?

И снова Гослен стал клясться и божиться, что ничего подобного и в мыслях не держал.

– Божий суд! – воскликнул Арни и, подойдя к королю, преклонил колено. – Позволь мне, государь, сразиться с этим человеком. Мечом я докажу свою правоту, и да воздаст Бог неправому за низость его, за ложь!

Король дал согласие, ибо это было справедливо. Небесная кара непременно постигнет того, кто говорил неправду. Божий суд – вот мерило доказательства виновности в то время. В него верили. Результат означал волю Господа, а что может быть справедливее решения высшего судьи?

И обоих оруженосцев вывели на ту самую аллею, где только что бились их господа. Король дал сигнал, и бой начался. Продлился он недолго. Арни был не только отменным лучником, но и хорошо владел мечом. Не получив ни одной царапины, он дважды ранил своего противника, потом нанес решительный удар, который и положил конец схватке. Меч со свистом рассек тело врага наискось, от левого плеча до правого легкого. Гослен упал, даже не успев вскрикнуть. Сверкающий на солнце щит валялся рядом, в последний раз ловя на себе яркие лучи.

Зрители захлопали в ладоши. Правота Арни была доказана. Бог рассудил противников и воздал каждому по заслугам.

– Вот и отомстил я за тебя, моя сеньора, – произнес саксонец, глядя на труп поверженного врага, который тут же оттащили в сторону.

– Сеньора?.. – переспросил король, подходя ближе к оруженосцу. – Ты сказал «сеньора»? Как прикажешь это понимать? Уже второй раз я слышу, как ты упоминаешь о женщине, говоря о своем хозяине рыцаре Харальде. Что это значит? Или ты обмолвился, как и в прошлый раз?

Арни покраснел. Он и сам не заметил, как выдал тайну Агнес. Теперь он мучительно размышлял, соображая, как выпутаться из создавшегося положения. Тут он вспомнил, как Ноэль махнул рукой. Значит, можно сказать. Но саксонец был слишком хорошим слугой, чтобы говорить вместо сеньора, приковывая внимание к себе. Поэтому, не отвечая королю, он бросил красноречивый взгляд на хозяина, всем своим видом показывая, что не имеет права раскрывать рот, выдавая секреты своих господ.

Увидев это, король перевел взгляд и теперь ждал объяснений от брата раненого барона. Их окружили со всех сторон. Все глядели на сына графа Эда. Что же он скажет? Какая тайна витала здесь? Впрочем, одна из дам догадалась. То была Аделаида. Широко раскрыв глаза, она слабо вскрикнула и, прикрыв рот рукой, уставилась на Ноэля.

– Государь, – сказал тот с улыбкой в полной тишине, – оруженосец не обмолвился. Слишком долгим было наше странствие по землям Германии и Франции, чтобы он привык называть даму мужским именем. Впрочем, для меня это тоже оказалось нелегким делом. Однако теперь я рад, что сам же раскрываю обман. Но я не наказан богами, поэтому, в отличие от Сизифа, бросаю свой камень в пропасть, ибо он вот уже сколько времени тяготил мою душу. Тот, кого вы и все остальные принимали за барона Харальда фон Эгисхайма, на самом деле не кто иная как Агнес, дочь аббатисы Бригитты и епископа Бруно, графа Дагсбургского. И она моя троюродная сестра.

– Будь я проклят, если не сомневался в этом! – вскричал Эд, хохоча во все горло. – У меня всегда вызывали недоверие ее слишком уж мягкая походка и проницательный взгляд, который она бросает на мужчин. Но я не знал, как это проверить, черт меня возьми! Теперь все открылось, значит, я не ошибался. Однако, Ноэль, как ты мог ей позволить? Ведь герцог – лучший боец едва ли не во всем королевстве! Он мог ее убить!

– Если бы не его оруженосец, этим почетным званием ты наградил бы мою сестру, не так ли, Эд? Кстати, что ты скажешь: кто, по-твоему, лучше владеет мечом? Я имею в виду ее поединок с герцогом.

– Клянусь своей короной, – ответил за Эда Генрих, – в лучшем случае братец остался бы без руки, в худшем – без головы.

Эд не преминул заметить:

– Лучше уж без головы, чем стать мишенью для насмешек. Подумать только: брат короля, могущественный герцог Роберт Бургундский дрался на дуэли с женщиной, да еще и ранил ее самым подлым образом! Теперь его начнут презирать все, вплоть до поварят. Ей-богу, на его месте я бы повесился: с мертвого спросу нет.

Адвиса, держа под руку брата, внесла свою лепту:

– Пусть тотчас торопится на исповедь. Впрочем, что он скажет священнику? Драться с женщиной, пусть даже не узнанной, – позор для рыцаря. Святой отец не сможет отпустить ему такой грех.

– Однако поспешим во дворец, – заторопился король. – Похоже, Агнес получила серьезное ранение. Да утащат бесы в ад душу этого прихвостня моего братца, который заставил ее зажмурить глаза. У тебя хороший оруженосец, Ноэль, – прибавил он, хлопнув саксонца по плечу, – верный, как пес. Тебе можно только позавидовать. Тебе и твоей сестре, ведь он служит вам обоим. Сделай его рыцарем. Клянусь, тебе не придется об этом пожалеть. А сейчас идем!

– Не стоит ее беспокоить, государь, – сказал Ноэль. – Лекарь обработал рану, дал снадобье, и Агнес уснула. Это для нее теперь лучшее лекарство. Навестить ее можно будет только утром.

– Что ж, врачам виднее, кто станет с ними спорить, – развел руками Генрих и в сопровождении слуг и оруженосцев направился к дворцу. Ноэль с Арни ушли следом.

Зрители стали расходиться, возбужденные событиями дня и обсуждая их на все лады. На аллее остались три женщины. Ни одна из них не торопилась уходить. Видимо, им было что сказать друг другу.

– Ну как, милочка, – поддела Констанция свою подругу Аделаиду, – что скажешь о своем любовнике? Впрочем, что это я? О любовнице!

И она звонко рассмеялась. Адель не удержалась и тоже прыснула со смеху.

– Тебе все еще нравятся красавчики с мягким голоском, нежным личиком и белыми руками? – продолжала подруга. – Признайся, ты по-прежнему влюблена в рыцаря твоих грез, который, отвечая твоим запросам, оказался вдруг женщиной? – И она снова закатилась хохотом.

– Ах, мне не повезло, – удрученно развела руками Аделаида. – Как мне теперь выкрутиться из этого дурацкого положения, ума не приложу. Вдруг она рассказала кому-нибудь о том, как я хотела затащить ее в свою постель? Боже, если об этом пойдут сплетни, я сгорю со стыда.

Сестры расхохотались.

– Успокойся, Адель, – мягко произнесла Адвиса, – и выбрось эти мысли из головы. Агнес не просто женщина, она – рыцарь! Сильный, смелый, благородный и, главное, добропорядочный. Неужели ты думаешь, ей вздумалось бы выставлять тебя на посмешище? Даю голову на отсечение, она никогда этого не сделает, скорее, даст убить себя, чем выдаст чужую тайну. И ее нельзя не любить за это как женщину, как человека! На твоем месте я бы с ней крепко подружилась, а потом мы вдоволь посмеялись бы над неудавшимся любовным приключением.

– Ах, мадам, вы угадываете мои мысли, – схватив ее за руки, с жаром ответила Аделаида. – Ведь после всего, что случилось… после того, как я видела ее с мечом в руке… и главное, теперь, узнав всю правду, я готова упасть в объятия этой женщины и назвать ее своей сестрой! У нее такое благородное и чистое сердце! А как она смела! Боже мой, выйти на битву с самим герцогом Робертом! Ах, чего мне всегда не хватало в жизни, так это такой подруги! Я чувствовала бы себя как за каменной стеной и могла бы доверить ей любую тайну, не боясь, что она станет достоянием чужих ушей. Но близится вечер. Я пойду к ней. Быть может, она проснулась. Я хочу ее видеть.

И Аделаида оставила сестер одних. Они с улыбками глядели ей вслед. Неожиданно Констанция повернулась и взяла сестру за руку.

– Не сердись на меня из-за Ноэля, – мягко проговорила она. – Я понимаю, ты на целых десять лет старше меня, и это, скорее всего, последняя в твоей жизни любовь, но я хочу, чтобы ты поняла и меня. Уже десять лет, как я осталась без мужа. Наши двое детей умерли в младенчестве. Кто я теперь? Кому я нужна? Все меньше остается мужчин, и некому смотреть в сторону одинокой женщины, владелицы крохотного графства, пусть даже она и сестра короля. Я самая младшая в нашей семье и самая одинокая. У меня нет соседей и нет подруг. Но еще хуже, что нет детей. Тебе, наверное, этого не понять, ведь у тебя их четверо. Зачем, ты думаешь, я приехала в Париж? Потому что моя постель холодна, губы покрылись инеем, а тело забыло прикосновение мужских рук. А ведь я могла бы еще родить. Но от кого? На меня смотрят только как на сестру короля, но не более того. Ни один рыцарь не смеет даже взглянуть в мою сторону. Для него я всего лишь принцесса, недоступная, как сестра Богородицы или жена короля. А сиятельных графов здесь нет, но если и бывают, то не замечают меня. Понимаешь теперь, Адвиса, как мне тяжело, как грустно одной дожидаться старости в своем угрюмом, холодном замке?

Адвиса слушала ее, не прерывая. Их руки были сплетены, они делились одна с другой теплом своих тел, как делали это, вероятно, много лет тому назад, когда были детьми.

– И тут появляется он, рыцарь моей мечты, мужчина моих грез! – продолжала Констанция. – Но я не стремлюсь влюбить его в себя, выйти за него замуж и уйти с ним на край света. Нет, мне нужно только одно: затащить его в свою постель, чтобы родить ребенка, причем не слабого, болезненного, который умрет через пару недель, а здорового, розовощекого гиганта, который станет моим наследником. А разве от такого воина, как Ноэль, может родиться хилый ребенок? Рождается ли от льва зайчонок, а от орла – летучая мышь? Это мой шанс, Адвиса. Единственный, другого не будет. Могла ли я упустить такой случай? Никогда! Лучше умереть. Так и случилось, что мы с тобой повздорили. Но теперь все в прошлом. Я не собираюсь отнимать у тебя твоего германца, видит бог, я получила от него все, что хотела, но… как бы тебе это сказать… Впрочем, ты мать и поймешь меня. Я должна закрепить успех. Ведь с первого раза может не получиться, тебе ли об этом не знать. А они на днях уедут, и я никогда больше не увижу такого мужчину. Скоро на меня и вовсе перестанут обращать внимание, я стану просто реликвией. Увы, женщина рано стареет, тебе это известно лучше, чем мне, хотя и не скажешь, что тебе уже сорок три. Но тебя молодит любовь. А меня? Я давно забыла это слово, зато вспомнила, как пахнет мужчина. Ах, Адвиса, нет приятнее запаха для женщины, особенно если она, подобно мне, десять лет уже сама греет свою холодную постель. Ты в том же положении, что и я, и все же счастливее меня, потому что имеешь детей. Но скоро я сравняюсь с тобой, не пройдет и года, ведь у меня будет ребенок! И однажды, когда мы встретимся, я скажу тебе: «Помнишь ли, как во дворец к нашему брату приезжал рыцарь из Германии вдвоем с сестрой? И как мы повздорили из-за него, тоже помнишь? Его больше нет с нами, и вряд ли мы увидим его вновь, но я храню память о нем. Он оставил мне сокровище, дороже которого у меня ничего нет. Оно спит со мной, прижавшись к моему теплому боку, оно любит меня и называет мамой. И это сокровище – мой ребенок!» Есть ли что-нибудь сладостнее для женщины? Способна ли она променять свое дитя на все золото мира? Никогда! И в свой смертный час я буду думать о нем, моем ребенке, и он примет мой последний вздох, обращенный к нему…

Констанция расплакалась. Картина, которую она нарисовала, так взбудоражила ее воображение, что слезы полились потоком. Сестра обняла ее, крепко прижав к себе, утерла платком слезы, расцеловала.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – растроганно проговорила она. – Отчего я должна мешать тебе? Это твое право. Но дай слово, что обязательно пришлешь ко мне гонца, как только дитя появится на свет. Я тут же примчусь к тебе, чтобы посмотреть на него!

– О Адвиса, ты лучшая сестра на свете, и я так люблю тебя! – воскликнула Констанция, в свою очередь целуя сестру. – Обещаю, что ты первая узнаешь об этом и будешь крестной матерью моего малыша.

– Или малышки.

– Как Богу будет угодно.

Глава 13. Запоздалые муки совести

Агнес очнулась от сна утром, когда солнце, поднявшись из-за леса Бонди, позолотило крыши домов. Оно и нанесло первый визит, разлегшись на одеяле и на полу двумя длинными прямоугольниками. И тотчас всплыли в сознании события вчерашнего дня. Она попыталась мысленно воссоздать картину боя, вернее, его конец. Этот яркий свет!.. Откуда он взялся? Как больно он резанул по глазам, их точно огнем обожгло! И исходил он из рядов зрителей. Но что могло так блестеть? Да и отчего отраженный луч упал вдруг прямо на ее лицо?.. И тут она вспомнила, как в коридоре ее остановила Аделаида. Что-то сказала она ей тогда, о чем-то предостерегала… Помнится, говорила о каком-то оруженосце, о его щите, который сильно блестит и может ослепить!.. Так вот откуда этот огонь! И все было подстроено, ведь герцог нарочно встал против солнца, этим самым подавая знак своему наперснику, стоящему у него за спиной!.. Но она так и не дослушала тогда, ее позвали, а потом она и вовсе забыла об этом. Значит, бой был нечестным и герцог схитрил. Негодяй! Какой он после этого рыцарь! Он один из тех, что заходили однажды к ним в монастырь и хвастали своими подлыми делами. Агнес поклялась тогда мстить таким людям, безжалостно лишая их жизни, и вот теперь сама попалась такому подлецу, который нанес ей предательский удар…

Но… Пресвятая Дева! Ведь после этого с ним вышел биться Ноэль! И он наверняка оказался сильнее, а это значит, что герцог подстроил ему ту же ловушку, в которую попалась и она! Значит, Ноэль тоже ранен, а может быть… о небеса, только не это… только не смерть!.. Ноэль! Брат мой любимый! Где ты, что с тобой? Будь проклята эта рана, приковавшая меня к постели!

Отчаянно вскрикнув, Агнес рванулась, собираясь встать на ноги, но острая боль пронзила ее тело, и она со стоном вновь упала на подушки. Значит, ей не встать. Боже, как заныло в правой стороне груди, будто туда вонзили копье! Она приподняла рубаху и увидела тампон на этом месте. Краснеет… Он почему-то быстро стал краснеть!..

– Кто-нибудь! – хотелось крикнуть Агнес, но не получилось, голос был слаб. – Есть ли тут хоть одна живая душа? – вновь глухо вопросила она безмолвную тишь, царившую вокруг.

– Мадам, вы проснулись? – послышался чей-то голос, и к кровати торопливо подошла сиделка, всю ночь не смыкавшая глаз и теперь задремавшая. – Что случилось? Зачем вы откинули одеяло? О Матерь Божья! – вскричала она, поглядев на грудь Агнес, всю в крови. – Я сейчас же бегу за врачом! Потерпите, прошу вас, не делайте резких движений, вам это запрещено! Ах ты, господи, зачем же вы так?.. Я мигом вернусь, лежите и не пытайтесь встать!

И она быстро выбежала в коридор.

Кабинет медика был рядом, так что бежать далеко не пришлось. Он вошел, склонился над раненой, заворчал и тут же принялся за дело. Ему удалось остановить кровь, и он успокоил Агнес, сказав, что ее брат жив и ей незачем волноваться. Вероятно, он сейчас сам придет, но ей нельзя разговаривать, надо беречь силы. Пусть только слушает. Новости будут приятными, она скоро сама в этом убедится.

Агнес успокоилась и даже улыбнулась. Боль – и физическая, и душевная – отступила. Теперь больная спокойно дышала и с благодарностью глядела на людей, которым было поручено заботиться о ней.

Вскоре и в самом деле пришел Ноэль, вместе с ним Арни. Оба приблизились и присели на табуреты. Врач сидел с другой стороны. С этих пор он от пациентки – ни на шаг: приказ короля!

Ноэль рассказал все, как было. Агнес улыбалась, слушая его и с любовью глядя на обоих.

– Ты победил его, брат мой! – негромко проговорила она – Я знала, что меч в твоих руках за все воздаст герцогу и не посрамит род викингов. Благодарю тебя, ты доставил мне огромную радость. Теперь я быстро стану поправляться, зная, что справедливость восторжествовала. Есть Бог на свете, как утверждают попы, правда же?

– Тебя все любят, Агнес, – сказал Ноэль. – Король сразу же хотел идти к тебе, но лекарь его не пустил. Вероятно, он войдет сюда вслед за нами, а за ним Эд, Адвиса… ну, и сама знаешь кто.

Она тихо засмеялась.

– Говоришь, все волнуются за меня, потому что любят?

– Да, Агнес!

– А ты?

– Как тебе не стыдно спрашивать об этом? – мягко пожурил ее брат. – Я самый счастливый человек, потому что у меня есть ты, моя Агнес, дочь епископа и аббатисы… любимая сестра!

Легкое облачно набежало при этих словах на лицо Агнес, и ее взгляд подернулся грустью. Но никто не успел этого заметить, потому что она тут же поманила пальцем Арни.

– Наклонись ко мне, я тебя поцелую, славный наш оруженосец, – сказала она и коснулась губами его щеки. – Благодарю тебя, храбрый саксонец, ты не только отомстил за меня еще одному подлецу, но и спас жизнь своему сеньору. Ведь он мог пострадать так же, как и я.

– Мой долг верно служить господам, – сконфуженно пробормотал Арни. – Что моя жизнь, если одному из них угрожает опасность? Об одном я жалею: как это я не догадался сразу, увидев щит, буквально горящий огнем? А ведь такого нигде и ни у кого не встретишь.

– Не кори себя, друг мой. Виновата я сама: меня предупреждали.

– Кто же? – спросил Ноэль.

– Та, которой я так сильно понравилась.

– Аделаида?..

– Но все завертелось, и я забыла. Бедная подружка, как она, должно быть, переживала, что ее дар Кассандры остался втуне.

Они еще немного поговорили, потом лекарь самым решительным образом выдворил посетителей за дверь, запретив отныне кому-либо входить. Королю, однако, он не посмел перечить, получив к тому же заверение от Эда, что они пробудут у больной совсем недолго. И оба шепнули ему по секрету, что пришли не только поинтересоваться состоянием здоровья Агнес, но и побуждаемые огромным желанием поглядеть на нее как на женщину.

После их ухода лекарь пробыл у больной еще некоторое время, потом ушел, дав сиделке необходимые указания и пообещав вскоре вернуться. Совсем немного времени прошло, и в дверях показалось миловидное женское личико. Любопытные глазки быстро побегали по сторонам, и в покои осторожно и в то же время торопливо вошла Аделаида с букетиком первых весенних цветов. Сиделка, встав с места, тотчас бурно запротестовала, но посетительница, приложив пальчик к губам и протягивая монету, негромко сказала ей:

– Не волнуйся, милочка, лекарь придет не скоро. Он в саду. У них тайны с садовником, варят какие-то зелья. Я нарочно выбрала этот момент. Не думаешь же ты, что мне неизвестно о режиме, который он прописал больной?

– Адель, это ты? – донеслось с подушек.

Аделаида стремительно обернулась, расцвела улыбкой, упала на колени и склонилась над руками Агнес, целуя их.

– Что ты… – попробовала та запротестовать. – Поднимись с колен, ведь ты графиня. Ты принесла мне цветы?

– Агнес, милая, я принесла бы тебе лучшие цветы из садов персидского шаха, если бы знала дорогу к этому мусульманскому логову.

– Спасибо, Адель, ты такая славная. Мне еще никогда не дарили цветов…

– Агнес, я пришла сказать тебе… но даже не знаю, как начать. Знаешь, ты красивая! Тебе очень идет быть женщиной. Ах, почему я не родилась мужчиной, ты была бы моей, я в горло вцепилась бы любому из-за тебя! Молчи! – Она приложила пальчик к губам Агнес. – Я знаю, тебе нельзя разговаривать. Поэтому говорить буду я, а ты слушай. Я пришла, чтобы… словом, прости меня, ради бога! Боже, какой я была дурой: клялась тебе в любви! Но откуда мне было знать, ведь ты так виртуозно играла свою роль… Но теперь я люблю тебя еще больше, знай это. Но не как мужчину, а как родную сестру! Ты такая хорошая, такая прелесть, душа моя! Позволь, я тебя поцелую… Ах, какой это был бой! Я так переживала за тебя, ведь этот дьявол дерется лучше всех, никто не смог его победить! И ты убила бы его, я уверена, все так думали и уже были рады, даже приготовились хлопать в ладоши… Непонятно, как терпит король этого герцога? Что стоит ему выгнать отсюда своего нахального братца, который, кстати, в свое время доставил ему немало огорчений? Но, видно, не все так просто, и у Генриха свои соображения на этот счет.

– Адель, ты сбилась, – поправила Агнес свою названую сестру, – а ведь начала с поединка.

– Если бы не этот проклятый оруженосец! Я ведь предупреждала тебя, помнишь? Об этом ходили слухи. Но он держал чехол на щите, вот никто и не обращал внимания, а снимал его в нужный момент. Боже мой, как ты могла забыть? Наверное, тогда бы не встала спиной к солнцу.

– Верно, – согласилась Агнес. – Своим предостережением ты хотела спасти мне жизнь. Я в долгу у тебя, Адель.

– Не смей говорить ни о каком долге. Ты моя сестра отныне, клянусь Богом, и мой долг делать для тебя все, что в моих силах. Я буду навещать тебя часто, очень часто, Агнес, потому что люблю тебя и хочу, что ты знала это. Я говорю это при посторонних, нисколько не стесняясь. Разве можно стыдиться человеку, если он всей душой любит другого, пусть даже они одного полу? А теперь я пойду, не то, боюсь, совсем утомлю тебя. Выздоравливай же скорее, милая моя!

И Аделаида исчезла так же торопливо, как и появилась.

– Ах, госпожа, какая вы счастливая, – тяжело вздохнув, печально произнесла сиделка. – Ведь, едва вы появились при дворе, как уже имеете друзей, которые вас любят… Даже сам король, его братья и сестры. Они приходили вчера вечером, когда вы спали. Секрет здесь в том, что у вас открытая и чистая душа, без лицемерия, фальши, и вы любите добрых людей, поэтому и они любят вас. Вот я и говорю, что вы счастливая, имея такое сердце.

– А ты? – спросила ее Агнес. – Разве у тебя не доброе сердце? Есть, конечно, и подруги.

– У меня их нет, – грустно промолвила сиделка. – Кому я тут нужна? Служанка. Без роду, без племени, из крестьян. А вы знатная дама, дочь епископа…

– Да еще и, представь себе, прихожусь родней нормандским герцогам.

– Нормандским герцогам? – с удивлением переспросила сиделка. – Знаете, у них там, в Нормандии что-то затевается, я краем уха слышала. Будто бы сиятельные графы и бароны бунтуют против молодого правителя. Его зовут Вильгельм. Они хотят убить его, вот что люди говорят. Ох, чую, быть у них там большой войне. Да только молодой герцог справится ли один со своими волками? Они же загрызут его. А он, госпожа, выходит, какой-никакой вам родственник?

Агнес слабо кивнула в ответ и с сожалением подумала о злосчастной ране. Как это некстати! Грядут большие события, а она прикована к постели! Но пока никаких разговоров нет, хотя с запада уже повеяло ветерком будущих битв. И Агнес подумала, что к тому времени успеет встать на ноги.

На следующий день король уехал на северо-восток воевать с каким-то вассалом, начавшим вдруг грабить соседние замки. Ноэль остался в Париже; вместе с дамами и министериалами[80] он отправился на соколиную охоту – любимое развлечение фрейлин и сестер короля. Вечером он рассказывал об этом Агнес. Ей уже было значительно лучше: рана понемногу затягивалась, хотя тампоны нет-нет да и пропитывались кровью.

Герцог Роберт тоже никуда не выходил, но чаще лежал в постели, как предписал ему врач. Его раны, хоть и не глубокие, доставляли ему немало беспокойств: то одна, то другая вскрывалась, едва он пытался встать на ноги. Но то был телесный недуг, и герцог совсем мало думал об этом. Ему доложили, кем был на самом деле его противник и что стало с Госленом, поэтому гораздо сильнее его терзала душевная боль, заставляя хмурить брови и протяжно стонать. Через день эта боль стала нестерпимой и чуть ли не вовсе лишила его аппетита.

Поздно вечером стихли все шумы, отзвонил колокол, и дворец погрузился в сон, но герцог не мог сомкнуть глаз, весь во власти дум, связанных с поединком. Подобный бой в общем-то не считался позором, но о таком человеке все говорили с презрением: «он не мужчина, он дерется с женщинами». Герцог знал об этом, и это тяготило его, выбивало из привычной колеи, разрушая его статус не только бургундского правителя и брата короля, но, главное, воина. Еще большее смятение вносило в его душу то, что он одержал победу таким подлым способом, о котором знают теперь все. Его и раньше не выносили, теперь от него отвернутся даже друзья. Он, герцог, сын короля Роберта, потомок графов Парижских, никогда не пятнавших себя позором, он обнажил оружие против женщины и вонзил клинок ей в грудь! И герцог, никогда и ни в чем не испытывавший раскаяния, вдруг ощутил чувство жгучего стыда. Кровь бросилась ему в голову и, заливая щеки, застучала молоточками в висках. Он не знал, куда деть глаза, ему стали мешать руки. Забыв о ранах, он вскочил и, словно пойманный зверь в клетке, принялся метаться по комнате, натыкаясь на стол, стены, пиная ногами табуреты. Что скажут теперь при дворе? Над ним станут смеяться даже дамы! Но он заслужил это. И то, что он ничего не знал о своем противнике, его не оправдывает. Такие были времена. Рыцари избегали подобных встреч. С женщиной мог драться кто угодно, но не дворянин, имевший рыцарское звание. Такой указ совсем недавно издал Генрих, чем, в общем-то, поставил воинствующих дам в положение смертниц. Причина проста: женщина, взявшая в руки меч и вышедшая против рыцаря один на один, без свидетеля, была обречена. За поединком наблюдали невидимые зрители. В случае победы ее просто убивали. Три года спустя, после своей свадьбы Генрих вообще запретил женщинам брать в руки меч.

Но сейчас было совсем иное. Зрителей – не счесть. И Генрих, верно, не простил бы брату, если бы и сам не был введен в заблуждение. И тут герцог подумал, что поединок этот, в сущности, мог быть оправданным в глазах короля и всего двора, если бы не одно обстоятельство: он пошел на обман. Почему? Потому что оказался слабее. Так пусть бы тогда пал в честном бою, разве это не почетнее? Такая смерть от Бога, и она достойна воина. Никто не стал бы ни укорять его, ни насмехаться над ним. Что же вместо этого? Как мог он позволить себе пойти на хитрость и, воспользовавшись ослеплением, вонзить меч в грудь… женщины!

Ночью он метался в бреду. Его мучали страхи, ему виделись кошмарные сны, в которых он сражался то с собственным сыном, то с дочерью. Утром ему приснился дьявол, вложивший в его руки меч и приказавший поразить ангела, сошедшего с небес. Лезвие было в крови, и дьявол дико хохотал, а потом замуровал герцога в тесном каземате, оставив наедине с этим мечом без пищи, без воды, без единого луча света. Тогда он взял этот меч и, не видя выхода, обуреваемый страхом замкнутого пространства, разрывавшим ему сердце, направил острие клинка себе в грудь и с силой надавил на рукоять…

Герцог вскричал, вскочил с постели и, наскоро умывшись, бросился вон из комнаты.

Агнес уже проснулась. Роберт Бургундский вошел и застыл на пороге, точно увидел Медузу: с высоко взбитых подушек на него холодно глядели глаза дочери аббатисы. Какое-то время он не мог двинуться с места, точно пригвожденный этим взглядом к полу, потом кивком указал сиделке на дверь. Та вышла. Роберт подошел к кровати и опустился на колени.

– Я знаю, – проговорил он, не сводя глаз с лица раненой. – Я все знаю. Мне рассказали. Ты должна презирать меня. Что ж, поделом. И я пришел к тебе, Агнес… Не догадываешься, зачем?

– Твою душу терзают муки раскаяния, – произнесла она, пристально глядя на него. – Ты пришел, герцог Роберт, чтобы я сняла грех с твоей души.

– Я здесь затем, чтобы вымолить твое прощение.

– Простить тебя? Но за что же? – бесстрастным тоном продолжала Агнес. – Ведь это я нанесла тебе оскорбление. Было бы удивительно, если бы ты не вызвал меня на поединок.

Опустив голову, Роберт молчал. Огромная внутренняя борьба происходила в его душе в эту минуту, и это отражалось на его лице. Что-то надломилось в нем самом после этой дуэли, он сам чувствовал это. В душе его всколыхнулись запоздалые угрызения совести. Возможно, он никогда бы не позволил им заявить о себе, но перед ним была женщина, и это обстоятельство наносило удар его самолюбию, если и не повергая его в прах, то ломая фундамент, на котором оно покоилось. Он, мужчина, должен быть выше нее, а выходило наоборот. Получив ранение, она оказалась победительницей, а он потерпел поражение. Женщина победила его! Подумав об этом, герцог почувствовал, что сердце его готово разорваться от стыда. Он поднял взгляд, заглянул в глаза Агнес и вдруг понял, что попал в плен. Теперь он и вовсе обречен. Воля его сломлена, желания тоже, от гордыни не осталось и следа. Эта женщина отныне властвует над ним, и тщетны всякие попытки избежать ее взгляда и прекословить ей. Герцог поймал себя на том, что неотрывно смотрит в ее глаза и, как раб, ждет ее приказаний. Но она молчала, устремив взгляд в окно, и он снова ощутил в себе муки раскаяния за прошлое.

– Я сам виноват, – произнес он. – Мне не следовало наносить оскорбление моей сестре. На твоем месте я поступил бы так же.

– Ты оскорбил не только сестру, но унизил женщину, причем на виду у всего двора. Потом ты затеял поединок с другой женщиной, действуя на этот раз не грубостью, а обманом. Ты всегда дерешься только с дамами, Роберт Бургундский? С мужчинами не отваживаешься?

И Агнес насмешливо посмотрела на него. Герцог почувствовал, как краска стыда заливает ему лицо. Будь перед ним рыцарь, он ответил бы со свойственной ему дерзостью, но здесь он не знал, что сказать. Язык точно прилип к зубам. С этой женщиной нельзя объясняться, ей невозможно прекословить. Таким голосом только отдавать приказания. И ведь что бы она ни сказала – всегда права!

– Я вовсе не трус, об этом всем известно, – наконец выдавил он из себя.

– Но боишься умереть, как подобает воину. Ты струсил, и твой оруженосец пришел тебе на выручку.

Герцог сглотнул слюну: от волнения пересохло в горле.

– Прости меня, если можешь. Я и в самом деле испугался. Мне никогда не приходилось биться с таким противником. Никому не приходилось, уверен. А твой брат… Я уже прощался с жизнью. Острие меча было направлено мне в грудь…

– Жаль, он не убил тебя. Тебе не пришлось бы тогда вымаливать прощение.

– Да, жаль… Король подарил мне жизнь, и я у него в долгу.

– Я тоже. Ведь это он приказал нам биться до первой капли крови. Если бы не это, ты, разумеется, убил бы меня. Точнее, добил, когда я, ослепленная, от боли внезапно схватилась за рану. Признайся, герцог, это была бы не первая мертвая женщина на твоей совести.

Роберт не выдержал.

– Дьявол! Ты разрываешь мне сердце! – воскликнул он. – Да есть ли смертный в этом мире, способный говорить с тобой! Откуда ты, с какого облака сошла на землю? Кто послал тебя: богиня правосудия или возмездия? Все черти ада пришли бы в ужас, увидев тебя у врат преисподней! Кто ты? Зачем пришла на нашу землю? Что сделала ты со мной? Я, могущественный герцог Бургундии, едва ли не самый сильный властитель во франкском королевстве, повержен тобою в прах, обращен в ничто! Ты играешь мною, словно куклой, которую можешь поломать, когда тебе вздумается. Что ты за женщина! Какими чарами владеешь? Почему отнимается мой язык, когда я говорю с тобой, почему немеют руки и ноги, а взгляд не в силах оторваться от тебя, словно ты привязала его к себе?..

– Ты пришел просить у меня прощения? – сверкнула глазами Агнес. – Так знай, ты получишь его, но только тогда, когда я смогу убедиться, что ты на правильном пути. Твоя исповедь, как я ее называю, еще ни о чем не говорит. Делами славен человек, а не словами.

– Я докажу, что заслуживаю твоего прощения, величайшая из женщин! Я совершу подвиг в твою честь!

– Бела береза, да деготь черен.

– Я сделаю этот шаг, и не один, много, сколько скажешь! Только прикажи, и я всегда к твоим услугам.

– Отводишь мне роль царя Эврисфея или Омфалы?[81] Я не собираюсь тебе приказывать или заставлять прясть. Ты не раб мой и не слуга, а приказы выслушивай от своей жены. Она, вероятно, лучше меня.

Герцог подумал о своей супруге, представил себе ее образ и с досады мотнул головой. Ничего похожего! Ни в жестах, ни в словах. Перед ним воинственная амазонка, а дома – покорная служанка. Здесь – дочь богов, там – пастушка из Аркадии. Есть ли рыцарь, владеющий сердцем этой Амфитриты? Кто он, посланник Бога? Вправе ли кто иной заявить, что умеет управлять этой женщиной и знает, как заставить ее любить!

– Не отчаивайся, герцог, – ответила Агнес на его молчание. – Оглянись на прошлое и покончи с ним, тогда люди перестанут называть тебя негодяем. Это и будут для тебя новые светлые дни.

– Что мне в светлом дне, когда душа моя помрачена смущением совести? Ведь в залог будущего прощения я не осмеливаюсь не только припасть к твоей руке, но даже пожать ее.

– Рано, герцог, сбрасываешь одеяло: гляди, я переломаю тебе все кости. Как станешь тогда держать меч?

И Агнес засмеялась.

Герцог поднялся, пошел к выходу, весь во власти тяжких дум. У самой двери обернулся и посмотрел на Агнес долгим взглядом.

– Об одном мечтаю: жизнь тебе спасти.

И вышел.

Глава 14. Вести из Нормандии

Король снова уехал на войну, на этот раз на запад. Сына графа Эда он не взял с собой, как тот ни просил; пусть остается с сестрой, франки управятся и без него.

Ноэль навестил Агнес, потом играл с сестрами короля в мяч и в кости, после чего подвергся нападению фрейлин, пожелавших, чтобы он послушал их модные песенки, исполняемые под лютню придворной певицей. Устав от такого времяпровождения, он принялся вдвоем с оруженосцем слоняться по дворцу, в который уже раз любуясь новыми достижениями в области архитектуры.

Они прогуливались на втором этаже, как вдруг снизу послышался шум, голоса, топот ног. Решив, что вернулся король, Ноэль заторопился навстречу и на площадке едва не сшиб с ног юношу в походном снаряжении, которого сопровождало несколько человек. Сын графа Эда резко остановился, придержав рукой шляпу, и недобрым взглядом окинул незнакомца. Острый взгляд выразительных глаз, тонкий прямой нос и чуть поджатые губы на овальном лице с короткими усами, но без бороды – таков был портрет этого человека. На голове его зеленая войлочная шляпа с рубином посередине, из-под рубахи виднеются кольца кольчуги.

– Черт возьми, приятель, ослеп ты, что ли? – воскликнул Ноэль. – Какого дьявола ты несешься, будто Церковь решила сжечь тебя на костре? Клянусь кровью моего предка Роллона, я чуть не потерял свою шляпу!

Незнакомец, при первых словах Ноэля вцепившийся в рукоять кинжала, с удивлением уставился на человека, посмевшего вести себя с ним столь бесцеремонно.

– Ты тоже едва не сшиб меня с ног, – тем не менее, не проявляя признаков враждебности, проговорил он.

– Меня извиняет то, что я живу в этом дворце. А вот ты кто такой? Что-то раньше я тебя здесь не видел.

– Ты и не мог меня видеть, рыцарь, я только что приехал.

– Откуда?

– Из Нормандии. Но ты, похоже, родом из наших земель? Отчего ты клялся кровью Роллона, предка не только твоего, но и моего? Уж не хочешь ли сказать, что твой род ведет от него начало?

– Это так же верно, как и то, что меня зовут Ноэлем; я сын графа Эда фон Готенштайн.

– А я Вильгельм. Но какое отношение имеешь ты, германец, к роду нормандских герцогов?

– В моих жилах течет кровь норманнов, и этим все сказано, юноша.

– Не обессудь, если я спрошу: кто же твои родственники? Поверь, я имею право задать этот вопрос.

– Я отвечу тебе, молодой воин, коли ты и в самом деле имеешь такое право. Мой отец – сын графа Нормандского, которого звали Можером. Значит, этот граф – мой дед.

Вильгельм не переставал разглядывать собеседника. Удивление его, казалось, возрастало с каждым мгновением.

– Постой, это какой же Можер? – спросил он. – Я знаю одного, он архиепископ Руана и сын Ричарда Второго, моего деда. Но вряд ли ты похож на его внука.

– Ты говоришь о другом человеке. Мой дед был сыном Ричарда Первого.

– Но если так, – от неожиданности Вильгельм даже отступил на шаг, – то он был братом Ричарда Второго!

– Верно, приятель, твой дед и мой – родные братья, и чтоб мне провалиться в преисподнюю, если это не так. Но тогда выходит… черт возьми! Значит, ты сын того Роберта, которого звали Дьяволом, и ты – молодой герцог, правитель Нормандии?

– Это так, – кивнул юноша и добавил, но как-то невесело, точно сожалея о чем-то. – Наверное, ты слышал обо мне.

– Вот так история! – вскричал Ноэль, в свою очередь тоже отходя на шаг, словно для того, чтобы лучше разглядеть человека, стоявшего перед ним. – Получается, я встретил в королевском дворце не кого иного, как нормандского герцога, который к тому же оказался… – Ноэль рассмеялся. – Будь я проклят! Чтоб мне больше не видеть восхода солнца и отсох мой язык, если ты, парень, не мой троюродный брат!

– Кажется, и в самом деле так, Ноэль – воскликнул Вильгельм, и братья обменялись горячим рукопожатием. – Но я не удивляюсь. Мне рассказывали, что этот Можер был силачом и настоящим великаном. Разве может быть у такого, как он, хилый потомок? Волчица не родит дворового пса.

– Ты еще раз убедишься в этом, Вильгельм, когда увидишь мою сестру. Впрочем, она и твоя сестра. Такого, как ты, она одной рукой поднимет в воздух и будет держать от заутрени до обедни.

– Черт возьми! Однако, не ошибусь, и у тебя такая же хватка, брат. Мне повезло. Еще бы! Не произнеси ты свою клятву, мне пришлось бы провисеть гораздо дольше, от утренней зари до вечерней, без куска хлеба во рту и глотка воды.

– Согласись, это все же лучше, чем служить пищей воронам.

– Не сомневаюсь, что меня ожидала именно такая участь. Но скажи, как ты попал в Париж? Вернее, вы двое. Что вы здесь делаете?

– Это долгая история, брат. Объясни лучше, как ты сам оказался здесь? До Руана путь неблизкий. Ты приехал в гости к французскому королю или тебя привела нужда?

– Неладно на моей земле, – нахмурил брови молодой герцог, – на той, что оставил мне отец. Бунтуют нормандские бароны и графы, не хотят видеть меня наследником герцога Роберта. Не раз подсылали убийц. Они сильны, и я не могу с ними совладать. Догадываешься теперь, почему я здесь? Но расскажу обо всем потом, когда увижу короля Генриха. Идем, ты проводишь меня к нему.

– Король воюет. Вернется ли сегодня – Богу ведомо. С ним граф Эд, его брат. Поэтому я покуда поручу тебя и твое воинство заботам наместника. Потом отведу тебя к сестре.

– Отведешь? – удивился Вильгельм. – Она, что же, сидит взаперти?

– Лежит в постели. Бой был, ее ранили. Она ведь женщина-рыцарь.

– Я думал, такие есть только у нас.

– Как правило, это вдовы. Мстят за мужей.

– Или за сыновей. У нас так же.

Генрих вернулся поздно вечером, в начавших сгущаться сумерках. Вильгельм со своими воинами ждал его в галерее, Ноэль стоял рядом.

Король тепло поздоровался с юным герцогом и пригласил в свой кабинет. Они уселись за столом, с ними рыцари как с той, так и с другой стороны. Пламя из очага освещало их лица. В углу собаки грызлись из-за костей. За окном шумел внезапно начавшийся ливень.

– Государь, – начал Вильгельм, – я приехал к тебе как к своему сюзерену. В провинциях Нормандии бурлит смута. Мятежные бароны задумали лишить меня жизни. Норманны – самый сильный вассал короны, а мой прадед был другом Гуго Капета. Мой отец помог тебе завоевать трон, помоги теперь и ты его сыну. Откажешь – расколется герцогство, сгорит в огне междоусобиц.

– Твой отец много сделал для укрепления своих земель: обуздал непокорных вассалов, вернул многим аббатствам утраченное ими имущество. Кроме того, он помог Бодуэну Четвертому вернуть власть, с ним вместе мы противостояли интригам моей покойной матушки. Он же разбил Эда Шампанского, моего беспокойного соседа, и подчинил себе Бретань. Видит Бог, как сожалею я по поводу его ранней кончины. Уверен, не обошлось без недругов, которые отравили его, когда он возвращался из Иерусалима. У него остался сын; по праву, он должен наследовать отцу и стать седьмым герцогом Нормандии. Долг мой, как сюзерена, помочь своему верному вассалу. Говори же теперь, Вильгельм, я должен знать все. Ты бастард. Это и мешает знати признать тебя правителем?

– Да, король. Именно поэтому они считают, что я не имею прав на трон. Но других сыновей у Роберта нет, а моя мать, как тебе известно, была всего лишь дочерью фалезского дубильщика кож. Мой отец так и не женился на ней, церковь отказалась благословить их союз. Ухватившись за эту ниточку, бароны заявили, что покойный герцог не имел намерения видеть сына своим преемником. Но мой канцлер напомнил им, что герцог Роберт, отправляясь в паломничество, объявил меня наследником Нормандии. Тогда они попытались обвинить моего отца в связи с конкубиной, женщиной самого низшего сословия, дети которой не имеют права на наследство отца. Но им доказали, что моим дедом был знатный горожанин. Однако это ни к чему не привело. Едва умер отец, знать отказалась признавать мои права на герцогскую корону. Мне было тогда всего семь лет, сейчас почти двадцать. Двенадцать лет я вынужден скитаться по дорогам Нормандии, и все эти годы идет охота за моей головой. Но в этой своре убийц нет согласия: они не могут выбрать достойного из своих рядов.

– Ты сказал – убийц? Что это значит? Догадываюсь только, что ты одного за другим терял своих верных защитников, пока не остался последний – французский король.

– Увы, это так. Меня не хотели знать и стали искать замену. Но никого не находилось: одни были тоже незаконнорожденными, другие – вассалами своих сеньоров. Моим ближайшим другом был Роберт, архиепископ Руана. Именно он первый признал за мной право на корону отца. Однако через два года он внезапно умер. Спустя еще два года так же неожиданно скончался один из моих опекунов согласно завещанию отца – бретонский герцог Ален Третий. Затем настала очередь другого опекуна, графа Жильбера де Бриона. Его заколол мой родственник Рауль в собственном замке в том же году. Третий мой опекун сенешаль Осборн был зарублен в моей спальне, когда пытался защитить меня от рук убийц. Вместе с ним погиб мой наставник Турольд. Меня спас тогда мой дядя Готье. Темной ночью мы с ним вышли из замка потайным ходом и укрылись в хижине одного бедняка. Убийцы бросились в погоню, но не нашли нас.

Мне было тогда двенадцать лет. Знать стала подымать головы и бороться за власть. Первый – Можер, архиепископ Руана, мой дядя; второй – Гильом, граф Артуа. Оба – незаконнорожденные сводные братья моего отца от некой женщины по имени Поппея. Вслед за этими потянулись и другие ростки, в основном – мои родственники. Начались войны, реками лилась кровь. Но герцогская власть все же оставалась непререкаемой, уважение к ней сохранялось, а мой дворец в Руане был неприступен.

Видит бог, государь, я благодарен тебе за то, что уже тогда ты помогал мне, заодно устраняя беспорядки на границах своих владений. Спасибо и графу Фландрии: он протянул руку дружбы, когда мне было особенно тяжело.

– Все это мне более или менее известно, Вильгельм, – сказал король, – я даже могу продолжить. Когда тебе исполнилось четырнадцать лет, я посвятил тебя в рыцари. Я опоясал тебя мечом, ударил ладонью по затылку и сказал: «Будь мужественным!» Однако история твоя не известна многим в этом зале и представляет для них немалый интерес. Поэтому продолжай. Ты должен обрисовать кланы своих друзей и врагов.

– Междоусобицы продолжались, – вновь заговорил Вильгельм, – знать стремилась верховодить. Мне надлежало укреплять свою власть и границы. Какое-то время помогали преданные люди, но дальше так продолжаться не могло. У Нормандии должен быть единый властитель, довольно каждому, кто рядом, диктовать свою волю. Пора было брать власть в свои руки. Догадываешься, государь, чем это обернулось? Против меня восстала знать Нижней и Западной Нормандии – огромное войско, с которым мне никак не совладать. Я вынужден был покинуть Руан. Я бежал из Нормандии и прибыл во Францию к королю Генриху, которого прошу помочь мне военной силой. Только разбив на поле боя знать, я сумею поставить ее на колени. Не сделав этого, я лишусь трона, а ты, король, – своего преданного вассала. Ты спрашивал о друзьях? Они ждут меня у границ твоего королевства, но часть их находится здесь. Они сидят за этим столом: Хью де Монфор, Роджер де Бомон, Гильом де Варен, Вальтер Гиффорд.

Вильгельм поочередно подходил к каждому, кого называл; все они коротко кивали в ответ на устремленные на них взгляды. Эти люди имели замки и преданные им войска, которые ждали их под стенами Руана.

– Немало и врагов; они собрали целую армию, готовясь дать мне бой. Это в первую голову мои родственники. Их много – братья, дядья, кузены. Каждый стремится к трону, к наследству.

– Откуда же они все? – удивился Эд. – Ведь ты единственный сын у Роберта.

– Вожди норманнов всегда имели по нескольку жен. Мой отец и дед – не исключение из этого ряда.

– Надо думать, твои родичи – влиятельные люди?

– Среди них есть и церковники: архиепископ Можер, епископы Лизье, Байе, Авранша. Остальные – светские властители, и первый из них – Ги Бургундский, граф де Брион и де Вернон, мой кузен. Второй – Нил де Сент-Совер, виконт Котантена, что рядом с Бретанью. Затем виконт Бессина Ранульф де Брикассар, барон Гримоальд дю Плесси, барон Ральф Бессон и другие, называть которых дальше нет смысла. Таково положение дел, король. Решай. Моя жизнь и герцогство Нормандия в твоих руках. Но не медли. Как можно скорее собери совет. Время нынче дорого. Они могут захватить Руан, а за ним дворец. Мне же и моим друзьям отведи покои: видит бог, мы валимся с ног от усталости, вызванной бешеной скачкой.

Их проводили, отвели им комнаты.

– Что скажете? – обратился Генрих к присутствующим, когда гости вышли. – Говори ты, Эд. Согласен ли, что нужно помочь Вильгельму?

– Иного и не мыслю, брат! Упустит герцог власть – и Нормандия окажется в руках баронов. Сомневаюсь, что они откликнутся на призыв французского короля, коли тот станет просить их о помощи. Не говоря уже о том, что вместо союзника и верного вассала ты можешь приобрести могущественного врага. Мы просто обязаны выступить в этот поход, Генрих!

– Согласен с Эдом, – поддержал брата короля граф Луи де Клермон, – а потому, полагаю, медлить нельзя, пока мятежные бароны не стали разорять земли Нормандии, ее церкви и монастыри. Добавлю, что это поможет королю Франции упрочить свое покровительство над одним из государей.

– Что скажет духовенство? – обратился герцог к Ранульфу.

– Ты король! – ответил викарий. – Властвуй над своими помыслами и знай, кого принять, а кого прогнать. Разум – владыка страстей, как говорит Иоанн Златоуст.

– И разум подсказывает мне идти в Нормандию! На днях соберем Королевский совет. Завтра пошлю гонца в Санлис к епископу Фролану – верному моему помощнику. Потом – к вассалам.

– Коли позволишь, король, и мы пойдем с тобой, – подал голос сын графа Эда. – Долг обязывает нас обоих протянуть руку помощи нашему троюродному брату.

– Славно, Ноэль! – пожал ему руку Генрих. – Признаться, иного я и не ожидал. Но Агнес! Ты же знаешь, сколь серьезно ее ранение. Тебе придется отправиться без нее.

– Мы выезжаем не завтра. Как минимум, на сборы уйдет десять дней. Уверен, за это время Агнес встанет на ноги.

– Встанет, но отправится не на бал! – возразил Генрих. – Ей придется махать мечом. Об этом ты подумал?

– Ей уже гораздо лучше, она свободно двигает рукой. Врач сказал, через несколько дней от раны останется лишь рубец на теле да воспоминание.

– А биться она сможет, об этом он сказал? Не на прогулку едем, Ноэль, будет жаркий бой.

– Знаю, король, но знаешь и ты: удержать ее будет невозможно. А запрем – станем ее заклятыми врагами, сначала я, потом ты. Пойми, в ней кипит кровь норманнов, она воин! Ее ли вина, что она родилась женщиной? В опасности ее брат! Найдется ли на свете сила, способная удержать ее в этих стенах? Да она разобьет все твои двери и задушит любого, кто попытается помешать ей!

– Но рука! Как станет она ею рубить врага?

– У нее есть еще левая, а в правую она возьмет щит.

– Вот так баба! – протянул с насмешкой Эд и расхохотался. – Серьезная перспектива в семейной жизни. Но черт меня возьми, если я не желаю от всей души, чтобы она поскорее выздоровела и отправилась с нами в поход! Ты прав, Ноэль, ей не усидеть в стенах дворца. Но мы не дадим врагу обидеть ее, потому что всегда будем рядом, ты и я.

– Послушаем вначале, что скажет врач, – ответил на это король. – В этом деле судить ему.

Лекарь, надо сказать, старался изо всех сил. Разумеется, он всего лишь выполнял свою работу, но над ним довлело приказание короля. Сиделка не отходила от Агнес, сам врач по нескольку раз в день навещал ее, и их старания увенчались успехом.

Спустя неделю после этой беседы, дочь аббатисы в сопровождении Аделаиды, Эда и Ноэля появилась у входа в Большую галерею. На ней была расшитая серебряными нитями туника из зеленого шелка, голову украшал капор. Ее шумно приветствовали, обступив со всех сторон. Мужчины не сводили с нее глаз, женщины восхищались нарядом и статью новоявленной царицы амазонок.

– Агнес, ты восхитительна! – шептала ей на ухо подруга. – Все эти сиры, что вокруг, буквально пожирают тебя глазами.

– Кто они? Отчего их так много?

– Вассалы короля. Каждый с войском. Франки идут в Нормандию добывать престол герцогу Вильгельму.

– Скорее бы, Адель. Мои руки соскучились по рукояти меча.

– О чем ты думаешь, глупая! Рана едва затянулась. Нет, ты и впрямь без ума. Тебе бы сидеть над колыбелью с шитьем в руках, а ты – за меч!

– Адель, милая, я не могу иначе. Разве тебе это надо объяснять?.. Но смотри, Роберт Бургундский идет сюда. Любопытно, что он скажет? Знаешь, он мне порядком надоел за эти дни.

– По-моему, он просто влюблен в тебя.

– Он?! Ты с ума сошла!..

В это время подошел герцог – в глазах обожание, на губах улыбка. Таким его никогда не видели. Но то, что произошло дальше, заставило всех в буквальном смысле окаменеть с раскрытыми ртами: герцог припал на одно колено и, склонившись, поцеловал руку Агнес. Воцарилась тишина. Лица людей выражали изумление. Невероятно! Сам герцог Бургундский! Не будь они свидетелями, присутствующие рассмеялись бы в лицо тому, кто это сказал.

Один из них шепнул соседу:

– Глядя на эту нереиду[82], не скажешь, что она лихо рубит мечом и едва не отдала Богу душу.

– А рядом, гляди – ее тритон[83], – так же тихо прозвучал ответ.

Остальные молчали, все во власти огромного любопытства. Ведь эти двое недавно бились на мечах! Тишину нарушила Агнес:

– Право, я тронута, герцог, хотя и несколько раздосадована.

– Чем же это?

– Ты напомнил мне то, о чем я стараюсь забыть. Но скоро поход, и ты поймешь, что кольчуга, латы и копье мне больше к лицу.

– Крест Господний! Так ты собираешься воевать?

– А ты? Твой брат идет на войну. Разве ты не поддержишь его, не пойдешь вместе с ним? Или хочешь заставить меня подумать о тебе хуже, чем ты есть на самом деле?

Герцог получил удар, от которого долго потом не мог оправиться. Он не собирался воевать. Мало того, втайне надеялся, что Генрих сложит голову в этом походе. И вот на него нацелены глаза, которые он обожествлял, глаза женщины его тайных грез. И она, эта Аврора, снова бросила ему вызов! Сердце его дрогнуло, в голове все перемешалось. Рушились его планы, где он клялся душу продать дьяволу, только бы завладеть этой женщиной, приручить ее, сделать послушной себе. В итоге она приручила его, заставляя делать то, чего он вовсе не хотел. Воля его куда-то улетучилась; он смотрел на Агнес и не мог, не имел права отвести взгляд в сторону. Прекрасно сознавая, какой ответ поднимет его давно упавший престиж, он промолвил:

– Я никогда не заставлю тебя подумать так, царица женщин. Перед лицом опасности, грозящей моему брату, я готов забыть наши распри и выступить с ним в бой на общего врага.

И тут герцог услышал рукоплескания. Удивлению его не было границ. Он оглянулся по сторонам: знаки одобрения предназначались ему. Впервые в жизни он видел это и чувствовал, как краска смущения и одновременно ликования заливает ему щеки. Взгляд его, устремленный на Агнес, выражал признательность. Ведь это ей он обязан таким вниманием к своей особе, о котором никогда не мечтал. Она заставляла его делать то, на что он сам никогда бы не решился. И он подумал: что за посланница явилась с небес и сделала из него другого человека? Мотнув головой, он отбросил было эту мысль, но она снова вернулась к нему: неужели и вправду? Как же это могло случиться?

Генрих прервал его размышления, подойдя и сделав комплимент Агнес. Вильгельм, расхрабрившись, поцеловал в щеку свою троюродную сестру. Герцог Бургундский, кусая губы, завидовал ему.

Узнав о решении брата, король на миг потерял дар речи. Потом, увидев победную улыбку на губах у Агнес, все понял. Оставшись наедине с ней, сказал:

– Что ты сделала с Робертом? Его никто не узнает. Моего брата точно подменили. И кто же? Гостья из Германии – подданная императора и сестра герцога Нормандии! Поистине, это похлеще любого из чудес, которыми кормит паству духовенство. Завидую твоему будущему мужу и вашим детям. Но почему, скажи, ты все еще не замужем, ведь уже не молода? Не было бы поздно.

– А ты, государь? Еще не стар, но уже не молод, а ни жены, ни детей. Не видишь достойную короля франков особу или всё выбираешь? Гляди, затянется выбор, подрастут невесты, и останешься ни с чем.

– Мысль эта давно меня беспокоит, и ношу я в голове некий дерзкий план. Никому пока не говорил, тебе скажу. У киевского князя Ярослава, что правит Русью, есть три дочери: две замужем за королями норвежским и венгерским, а третья на выданье, Анной зовут. Ее и хочу сосватать. В ближайшее время отправлю посольство на Русь.

– Даст бог, сбудется, о чем мечтаешь, король. Счастья тебе с молодой женой!

Глава 15. Битва в долине Дюн

Войско было наготове, и Генрих собрался выступить в поход, как вдруг прибыл гонец из Фландрии от Бодуэна V, его зятя. Король усадил гонца и развернул пергамент. Граф Фландрский просил французского монарха помочь ему в борьбе против императора.

Генрих задумался. Он знал, в чем там дело. Герцог Нижней Лотарингии Готфрид I восстал против власти германского короля, заключив союз с графом Голландии Тьерри. Узнав об этом, к ним тотчас присоединился Бодуэн Фландрский, рассчитывая покорить некоторые города и территорию между Шельдой и Дандром, южнее Гента. Удивительное дело, но Тьерри не стал возражать, хотя совсем недавно Бодуэн отнял у него Зеландию. Началась война, и немцы были изгнаны из Лотарингии и Фрисландии. Вскоре, недовольные германским владычеством, заволновались бургунды и саксонцы. Генрих Черный выступил в поход, но тут ему сообщили, что не исключена возможность помощи мятежникам со стороны французского короля, ведь жена Бодуэна Аделаида – его родная сестра. Впрочем, на другой день пришло новое известие: Генрих Французский выступил с войском в Нормандию на помощь герцогу Вильгельму. Однако никто не знает, что он намерен предпринять, вернувшись из этого похода.

Генрих свернул пергамент, попросил гонца подождать в приемной. Тот удивился: так скоро? И король не соберет совет? Значит, решит все сам? Выходит, ему, посланцу, надо тотчас ехать обратно? Обидно: а он мечтал отдохнуть день-другой.

Генрих и в самом деле не собирался ни с кем советоваться. Сел в кресло, вытянув ноги к огню, и, сложив руки на груди, погрузился в размышления. Граф Фландрии – его могущественный вассал, он имел большую власть и был едва ли не суверенным государем. Помочь ему Генрих считал своей обязанностью еще и потому, что об этом просила его сестра: послание имело приписку внизу, где она взывала к его родственным чувствам. Ее муж не взывал, но письмо дышало надеждой на содействие сюзерена своему вассалу. С одной стороны, Генрих должен был откликнуться на этот зов. Но с другой стороны, он не мог отказать Вильгельму. Нормандия – мощный вассал и союзник, потерять его, отдав власть в руки баронов, – чистейшее безумие. Но есть и еще один довод. Помочь Фландрии – значило стать в оппозицию германскому правителю. Кроме того, сделаться его врагом – значило еще и обострить отношения со святым престолом. Стоило ли лишаться таких двух сильных козырей из-за того, что его зятю вздумалось стать на сторону мятежников и раздвинуть границы своей территории? Ни в коем случае! Такой глупости ему не простят. Шаг этот поставит королевство на край пропасти. Беззащитное, не имея союзников, лишенное благоволения Рима, оно станет желанной добычей для любого, кто захочет прибрать его к рукам.

И Генрих принял решение. Однако подумал, что в этом деле нельзя рубить сгоряча, необходимо проявить гибкость. «Тот не правитель, кто не умеет изворачиваться» – вспомнил он высказывание одного из полководцев древности. Значит, надо было обнадежить зятя, пообещав ему поддержку, но только после того, как закончится поход в Нормандию. Пройдет немалое время. Как знать, не изменится ли что-нибудь за этот срок?

Вошел Эд. Генрих ему все рассказал. Потом поинтересовался его мнением. Оно придало бы лишней уверенности в правоте его решения, а в том, что брат одобрит его, Генрих не сомневался. И не ошибся.

– Войска готовы к маршу. Вильгельм ждет, – сказал Эд. – Потерять такого друга равносильно преступлению. Нормандия – наш ферзь, Фландрия – слон на шахматной доске. Что дороже, надо ли объяснять? Мы подадим руку помощи Вильгельму, Генрих. Настанет время, и он протянет свою руку нам.

С тем гонец и уехал. Через день Генрих Французский выступил в поход с огромным войском, собранным за короткое время вассалами короны – епископами Вандомским, Шартрским, Ланским, Реймским и другими. Остальные воины – графов Шалона, Мо, Санлиса, Лангра, Этампа. Король во главе своих рыцарей выехал из Парижа через ворота Сен-Мартен и повернул влево к войскам, ожидавшим его на излучине Сены. Собравшись на равнине близ одной из деревень, покачивая пиками с вымпелами, на которых были вышиты золотые кораблики (герб Парижа), армия двинулась к Монфору. Рядом с Генрихом – его братья, герцоги, графы, епископы и Ноэль с сестрой. Агнес полна сил, рана ее больше не беспокоила. Воины, поглядывая на двух великанов, о которых кое-что уже слышали, негромко переговаривались между собой, вспоминая мифологию:

– Рыцарь – тот, что словно гора на коне, – настоящий Атлант.

– А та, что рядом с ним, выходит, Меропа?[84]

– Разве она похожа на его дочь? Скорее, на сестру.

– Или жену.

– А, тогда это Плеона[85].

– Чушь! Где удалось ему отыскать этакую громадину, как и он сам? Скорее, оба они из одного чрева.

– Так я и думал, что это брат с сестрой.

Но вот позади остался Монфор, за ним, после переправы через Эр, – Вернель. Вильгельм тем временем, давно уже покинувший Париж, выехал из Руана с преданными войсками и взял курс на юг. Здесь, близ городка Легль двум армиям надлежало встретиться и идти дальше на запад, туда, где очаг мятежа.

Восставшие под предводительством виконта Котантена Нигеля, виконта Байе Ранульфа и одного из главных зачинщиков мятежа Ральфа Тессона встретили войско короля в долине Валь-эс-Дюн, после того, как переправились через Орн.

Обе армии остановились, одна напротив другой. Франки опустили пики, выдернули из ножен мечи. Нормандцы, казалось, пребывали в нерешительности, их явно смутил вид огромного войска, численностью превышающего их силы в два раза, если не больше.

– Будь я проклят! Щенок привел с собой франков, не иначе! – воскликнул Ральф Тессон, оглядывая длинную линию всадников с копьями наперевес. Потом добавил, но тихо, неслышно для окружающих: – Похоже, моя шкура здорово пострадает в этой свалке, да так, что потом не отыскать швею, способную залатать эти дыры.

– Пустяки! Добрая половина этих лодочников[86] поляжет под нашими стрелами, другая – под лезвиями мечей! – отозвался Нил де Сент-Совер, давая знак лучникам.

И тучи стрел взмыли в небо, будто мириады молний и трезубцев, что посылал Зевс на Атланта, а вслед за ним Аполлон[87]. Со стороны войск Вильгельма на противника низринулся такой же дождь стрел. Их было столько, что потемнело небо. Казалось, огромная туча нависла над полем, и из нее летят на мятежников, как на аргонавтов, перья стимфалид[88], на лету обращавшиеся в смертоносные клинки.

Каждая битва начиналась с такого обстрела. Он приносил порой неплохие результаты. На этот раз, правда, дело обстояло иначе: и с той и с другой стороны урон оказался незначительным. Однако то, что последовало за этим, вызвало крайнее замешательство в рядах мятежников и бурю восторга у Вильгельма и его окружения. Ральф Тессон неожиданно помчался через поле и, подъехав к герцогу, отсалютовал рукой в перчатке.

– Сеньор, я никогда не питал к тебе злобы и не вижу причин обнажать против тебя мой меч. Мне все равно, кем был твой дед, но ты сын Роберта Дьявола, и я готов служить тебе, невзирая на то, что тебя считают бастардом. Власть должна быть законной, и я объявляю себя твоим вассалом.

С этими словами Ральф вложил свои ладони в руки Вильгельма, сказав коротко:

– Клянусь оберегать и защищать тебя.

Герцог с бесстрастным лицом ответил ему на это:

– Принимаю тебя как вассала с соблюдением верности Богу и мне. Однако готов освободить тебя от битвы. Там, за твоей спиной, твои бывшие друзья. Было бы подло обнажить меч против того, с кем еще недавно сидел за одним костром.

– О том же и я хотел просить тебя, герцог.

– Будь же свободен, Тессон.

Ральф взмахнул рукой и помчался влево. Увидев его знак, за ним устремились воины, которых он привел с собой – целая сотня.

– Будь проклят этот хитрый лис! – вскричал виконт де Сент-Совер. – Он предал наше дело, хотя сам же его и начал. Если мы победим, клянусь святым Михаилом, я отрублю ему голову!

– Но для этого надо сохранить на плечах свою, – ответил Гримоальд дю Плесси.

– В бой, рыцари! Бессин! Котантен! – вскрикнул Ранульф из Байо и взмахнул мечом.

С противоположного конца долины донеслось:

– Нормандия! Монжуа! Сен-Дени!

Оба войска бросились друг на друга, и началась битва.

Сколько она продолжалась – никто не скажет, много ли полегло воинов с обеих сторон – считано ли кем? Только не одна сотня красных ручейков побежала по долине, устремляясь в низину, к Орну. И долго не иссякали те ручьи, питаясь из разрубленных и иссеченных тел, и много дней подряд слетались вороны на это место, нещадно терзая чьи-то руки, ноги, копаясь клювами во вспоротых животах, вырывая у трупов глаза, обдирая с костей мясо.

Вильгельм дрался отчаянно, но без криков, без эмоций. Его оруженосец, отражая удары щитом, держал подле него знамя Нормандии, – алое полотнище с золотыми львами, – а герцог, весь забрызганный кровью, рубил мечом направо и налево. Он бился насмерть, иного не приемля: проиграет он – и падет Нормандия, земля его предков. Поэтому он должен победить. Понимая это, его защищали со всех сторон верные соратники.

Не отставал от него и Генрих, хотя графы и советовали ему не соваться в бойню, а лишь наблюдать: его ли дело махать мечом, будто некому! Ведь король! Но уговорить не смогли: Генрих дал шпоры, вырвался вперед, крича что-то, уже рубя врага. Графы Сен-Поль, Клермон, Мондидье и Эд тотчас помчались за ним, охраняя.

Ноэль и Агнес бились вместе, рука об руку, пока их не разъединила битва, разбросав в стороны. Арни остался с сестрой, так прокричал ему ее брат, тщетно пытавшийся вернуться на место. Теперь верный оруженосец охранял свою госпожу слева, зная, что левой рукой драться сложнее, нежели правой, которая держала щит.

Роберт Бургундский сражался в центре. Именно здесь было жарче всего. Видя это, Вильгельм отправил часть своих людей ему в помощь. Разбитый, неся огромные потери, противник попятился, разделяясь надвое. Левая часть, немногочисленная, подалась в сторону Генриха, правая – к Вильгельму. Он увидел это, но не стал звать на подмогу, гордость не позволила. Быстро оглядев своих людей, он решил, что сил вполне хватит и, схватившись с Ранульфом из Байо, не заметил, как оказался в кольце. Агнес издали увидела это и помчалась к нему. Вовремя, ибо герцог стал уязвим с тыла. С отрядом воинов Агнес бросилась в гущу схватки и оттеснила в обе стороны врагов, норовивших напасть сзади. Часть ее воинов при этом стала стремительно теснить баронов с левой руки Вильгельма. Не выдержав, те попятились, и герцог бросился преследовать их.

Агнес оглянулась. С ней горстка воинов, и против них отряд, который не отступил. Командовал ими Роджер де Тоэн. Увидев перед собой сильного противника и решив, что это один из главных, он бросился на него. Рядом с ним – бородатые норманны, иные в рогатых шлемах. Поняв, что Агнес грозит опасность, Арни, бросив копье, устремился с мечом на этих бородатых. Он храбро бился и поразил уже одного, но второй оказался сильным, меч в его руке – что булава. Они сцепились, и неизвестно, чем кончилась бы эта схватка, если бы не лошадь саксонца. Раненная стрелой, она упала на задние ноги и завалилась на бок, хрипя, вся в пене. Арни оказался под нею: не успел вынуть ноги из стремян. Не обращая уже на него внимания, норманн бросился на Агнес. Ей пришлось совсем худо: сразу несколько рогатых шлемов очутились перед ней, мечи вокруг свистели, рубили, брызгали кровью, кромсали в щепы ее щит. И некому было ее поддержать, прийти на выручку. Так уж получилось. Она яростно защищалась, встречая удары и нанося их. Ни разу еще меч врага не коснулся ее тела, словно на ней был кожаный пояс Ипполиты[89]. Но все рьянее наступали бородатые, все теснее сжималось смертельное кольцо. И уже не было сил у женщины-воина рубить левой рукой, непривычной, а правой она не могла: мешала рана, и без того уже открывшаяся…

Герцог Бургундский стремительно гнал неприятеля, опустошая его ряды. Не глядя по сторонам, он расчищал дорогу впереди себя, точно дровосек, попавший в заросли. И вдруг услышал крик, обращенный к нему. Он повернул голову. Кричал Эд, далеко от него, и указывал рукой вправо, где только что сражался Вильгельм. Роберт услышал: «Агнес!..» Стремительно оглянувшись в указанном направлении, он тут же все понял и, привстав в стременах, вытянул руку с мечом.

– Монжуа!!! – раздался его громкий крик и, дав шпоры коню, герцог помчался крушить рога, меж которыми металась Агнес.

Услышав крик Эда, Ноэль повернул голову, побледнел и, кое-как выбравшись из сечи, беспорядочно отмахиваясь от врагов, что есть духу помчался к сестре. Не так уж далеко было до нее, и все же он опоздал: герцог оказался ближе.

… Агнес уже не надеялась выбраться живой из этой мясорубки и мысленно простилась с матерью и братом, как вдруг вихрем налетел герцог Бургундский и вмиг разметал в стороны бороды и рога. Подоспели его графы и сообща покончили с неприятелем. И попадали на землю, перемешанную с кровью, шлемы с этими рогами и без них.

Агнес вздохнула, взялась рукой за грудь и поняла: там, под доспехами, все в крови. Поймав взгляд Роберта, благодарно улыбнулась ему. Отвернувшись, герцог Бургундский помчался преследовать противника, который к тому времени торопливо покидал поле боя. Это была уже горстка воинов, подавленных морально, разбитых физически. Их не стали преследовать. Две трети мертвыми лежали здесь, кому нужны жизни остальных?

Так закончилась битва при Валь-эс-Дюн.

Нигель де Сент-Совер вместе с горсткой своих людей бежал на запад и укрылся в Бретани у одного из своих родственников. Но тот вскоре выгнал неугодного гостя, и опальный виконт вернулся в Котантен, свои законные владения. Неудачи, однако, продолжали преследовать его: он был объявлен оборотнем и изгнан за пределы герцогства.

Ги Бургундский, кузен Вильгельма, заперся в замке Брион. Целых три года продолжалась осада замка. В конце концов, Ги сдался, лишился своих земель Брион и Вернон и навсегда покинул Нормандию. Остальные, оставшиеся в живых, признали власть Вильгельма и принесли ему клятву верности.

Прощаясь после битвы с Ноэлем и Агнес, герцог выразил надежду всегда видеть их у себя самыми желанными гостями. Брат с сестрой поклонились в ответ, и он ушел отдавать дальнейшие распоряжения. Агнес поинтересовалась, далеко ли врач: ее беспокоило былое ранение. Ноэль помчался за лекарем. Тот осмотрел рану, поворчал, выражая недовольство по поводу своих рекомендаций, но успокоил Агнес, сказав, что лопнул шов, только и всего. Наложив повязку, он запретил ей брать в руки оружие. Надолго ли? Лекарь пробурчал что-то в ответ, разведя руками, и торопливо ушел: ему хватало работы.

Войско тронулось в обратный путь.

– Я ненадолго, – сказала Агнес брату и повернула вправо.

Ноэль увидел там Генриха со свитой. Оба брата ровной рысью двигались следом за ними. Агнес приблизилась к Роберту.

– Благодарю тебя, герцог. Не подоспей ты вовремя, моей матери пришлось бы облачиться в траур.

– Этого не случилось бы. Всему виной поединок, – глухо ответил герцог, отворачиваясь и уставив взгляд промеж ушей коня.

– Твоя правда. Ты чуть не отнял у меня жизнь, но ты же и спас ее.

– Твой брат сделал бы это не хуже меня. Я всего лишь на миг опередил его.

– Так или иначе, я увидела в этом волю провидения.

– Не говори мне, что ты у меня в долгу. Я рассчитался за свой удар, только и всего.

– Значит, ты лишь вернул мне долг?

– Да, Агнес.

– А прощение? Ты о нем забыл?

– Ты обещала дать мне его, если я совершу подвиг. Время еще не пришло.

– Разве то, что ты пошел в битву рука об руку с братом, ни о чем не говорит? А ведь вы когда-то враждовали.

– С тех пор утекло много воды.

– Вы и сейчас не осень-то дружны. Поэтому согласие стать с Генрихом плечом к плечу – уже есть для тебя подвиг.

– Этим я обязан только тебе, Агнес. Ты ведь так и не простила… Это и заставило меня ринуться в битву.

– Ты мог найти в ней свою смерть.

– Не лучше ли это, нежели служить объектом насмешек и остаться непрощенным?

– Насмешки исчезнут, едва люди узнают о твоем благородном поступке и твоей победе.

– Битву выиграли король Генрих и герцог Вильгельм. Мне выпало лишь преследовать неприятеля.

– Нет, герцог! Ты готов умалить собственные заслуги в пользу других, не претендуя на свой весомый вклад. И я восхищена твоим благородством. Но есть и другая победа – та самая, когда человек побеждает самого себя. Ты хотел вымолить у меня прощение? Так знай же, я от всей души даю тебе его, герцог Роберт Бургундский! И да уготовит тебе отныне Господь, как раскаявшемуся грешнику, врата Эдема!

Сказав свое последнее слово, Агнес повернула коня.

Прошло совсем немного времени, и герцог выпрямился в седле. Лицо его посветлело, брови распрямились, и глаза, оторвавшись от ушей коня, глядели теперь только вперед. Он был прощен этой женщиной, а это значило для него больше, чем отпущение грехов.

Глава 16. Как язык может одержать верх над мечом

Наконец, прибыли в Париж. Генрих был доволен: теперь Вильгельм у него в долгу. Пусть набирает силу, его помощь понадобится в борьбе с могущественными соседями – графами Анжуйским и Блуа. С запада приходили тревожные вести: оба эти волка совершают разбойничьи набеги на соседей, угрожая Нормандии и его собственному домену. Однако Эд, хоть и считался легкомысленным, сумел заглянуть далеко вперед.

– Время летит быстро. Волчонок, которого ты спас, скоро станет матерым зверем, – сказал он брату. – Берегись, Генрих. Своей мощью герцог Нормандский сможет подавить короля Французского.

– Чепуха! – махнул рукой Генрих. – Ему не скоро стать сильным правителем. Пройдет не один год, пока он усмирит своих баронов.

– На всякий случай, стоит заручиться поддержкой фландрского правителя. Нельзя терять дружбу своего зятя.

– Считаешь, надо идти к Бодуэну?

– Что мешает тебе, оказав помощь Вильгельму, проявить такую же заботу о его кузене?

– Император Генрих Черный! Вот кто меня беспокоит, Эд. Не думаю, что вмешательство французского короля в дела Фландрии вызовет у него бурю восторга.

Поэтому Генрих не удивился, когда на другой день дворец облетела неожиданная весть: сам император пожаловал к ним в гости.

Оба короля поздоровались, обменявшись рукопожатиями, и не спеша пошли вдоль галереи, ближе к окнам. Французские придворные с любопытством оглядывали свиту императора, присматриваясь к одежде германцев, их оружию, слушая их язык. Но гости были в таких же штанах ниже колен и длинных туниках, перехваченных поясом у талии. Их панцири и оружие остались внизу под надзором оруженосцев, а переговаривались они лишь между собой, да и то тихо, так что ничего и не расслышишь. Зато громко говорил Генрих Черный. Придворные были приятно удивлены: хоть и ломаный, а все же их, франкский язык.

– Король Французский, брат мой миропомазанный во Христе, – начал гость, – я приехал к тебе не как император, а как король соседней державы. Империи угрожает опасность с севера, и мне не хотелось бы, чтобы в числе ее врагов оказался бы и французский король, к которому я всегда испытывал дружеские чувства.

– Что же это за опасность? – спросил Генрих, прекрасно знавший суть дела от посланца своей сестры. – Насколько мне помнится, она всегда исходила от восточных соседей – чехов, поляков, венгров.

– Я усмирил эти народы, но подняли восстание другие. Герцог Лотарингский Готфрид – вот откуда исходит зло. Он выступил против власти императора и поставил под свои знамена не только все население, но и сумел притянуть на свою сторону фризов, голландцев и саксонцев. Повсюду мятежи, моих солдат избивают и изгоняют. Однако не думай, будто я приехал к тебе за помощью. Я располагаю значительными силами. Меня беспокоит лишь размах восстания и его последствия.

– Последствия? Уж не охватили ли мятежники кольцом всю империю?

– Похоже, близится к этому.

– Но восток! Надеюсь, там спокойно, ведь соседи принесли клятву верности, и теперь они – вассалы империи.

– Эхо из Лотарингии докатилось и туда. Услышав его, Польша и Венгрия порвали договор. Теперь они не вассалы, а такие же мятежники. К ним присоединились Италия и Саксония, начались волнения и в бургундском королевстве. Как видишь, кольцо и в самом деле существует, и оно начинает сжиматься.

– Положение незавидное. Судя по всему, империи угрожает серьезная опасность. Однако чем же может помочь французский король германскому королю?

– Вынужден с прискорбием сообщить, что к мятежникам присоединилась и Фландрия, которой правит Бодуэн Пятый, женатый на твоей сестре. Догадываюсь, он не преминет воспользоваться услугой французского короля, уповая на родственные связи. А ведь я хочу начать с севера. Усмирив саксонцев, пойду на Лотарингию и Голландию, с которыми граничит Фландрия. Я не имею намерения в этих условиях ввязываться в войну еще и с Францией. Но я желаю всего лишь предостеречь тебя. Развязав военные действия, ты не только потеряешь своих людей, которых у тебя и так не очень много, но и наживешь опасного врага. Кроме этого, есть еще один враг, посильнее меня. Святой престол! Полагаешь, папа закроет глаза на то, что французский король вступил в войну с императором, который с недавних пор начал сажать на трон святого Петра своих ставленников? Сомневаюсь, что тебе доставит удовольствие, когда из Рима на Париж повеет холодом. Ты знаешь, что такое отлучение от церкви, Генрих. Пока же достаточно будет только намекнуть, что король франков нарушил какой-либо из канонов церкви…

– Ни к чему нагонять страху, брат мой, – улыбаясь, ответил ему на это Генрих, давно уже державший наготове ответ. – Я вовсе не собираюсь ссориться с тобой, тем более, с Римом. Франция всегда жила в дружбе с империей, так повелось со времен Гуго Великого, и в мои планы не входит нарушать традиции предков. Что касается моего взбалмошного зятя, то постарайся втолковать ему, когда возьмешь в плен, что, как ни силен медведь, но и ему не одолеть слона. Я говорю это, зная, что тебе помогут союзники – Англия и Дания.

– Надеюсь, они разобьют весь голландский флот.

– Неспокойные времена, – тяжело вздохнул Генрих. – Не проходит года без войны. Но таков удел монарха. Ему подобает держать королевство в кулаке, борясь с теми, кто стремится этот кулак разжать. Что стало с империей Карла Великого? А ведь каковы были ее границы! Но все распалось, обособилось тремя частями. Теперь их стало две. И нам обоим надлежит удержать земли, доставшиеся в наследство. Собаки грызут со всех сторон, но наша задача устоять, либо уничтожая их одну за другой, либо задабривая и обращая в своего друга. Борись же, император, за свою землю, а я буду ломать копья за свою. Полагаю, не стоит двум медведям бросаться друг на друга, если каждого из них со всех сторон обступают цепные псы.

– Я рад, что французский король именно так понял германского короля, который этого не забудет, – завершил беседу император, и оба монарха пожали друг другу руки.

– Пожалуй, ты верно поступил, – сказал Эд, когда братья остались одни.

– Только так! – твердо ответил Генрих. – Ни к чему плодить могущественных врагов, потомки нам этого не простят. Что касается Фландрии, то я вышлю туда гонца с письмом.

– О чем же напишешь?

– Мои войска сильно потрепаны в битве с нормандцами, мне некого вести в бой. К тому же донимает западный сосед, того и гляди вторгнется в Иль-де-Франс. Кто его защитит? Помимо этого, пусть еще поблагодарит, что я помог его кузену.

Таким знали люди Генриха I, гибкого политика и мудрого правителя. Но он был все же слаб, а знать слишком сильна. И ему за время своего правления совсем ненамного удалось расширить границы своего домена. Он не успел как следует восстановить силы после Валь-эс-Дюн, как грянула новая война, – с графом Анжуйским, – в которую будет втянута вся Северная Франция. А после этого – война с Нормандией…

Но это в будущем, а пока Генрих повел императора во двор, желая похвастать своим парком с аллеями и фруктовым садом. Их сопровождали придворные. Вслед за ними в дверях показались Ноэль и Агнес, только что узнавшие о прибытии императора. Агнес ускорила шаг, всматриваюсь в свиту обоих королей. Кого она выискивала там жадным взглядом? С кем ей хотелось встретиться?

– Полет!

Маленький человечек стремительно обернулся, вскрикнул от радости и помчался назад, расталкивая людей, раскинув руки в стороны.

– Агнес! Сестричка моя дорогая!

– Полет! Славный мой малыш!..

Она присела, и шут упал в ее объятия, обхватив шею руками. А потом заплакал прямо у нее на плече.

– Что с тобой, друг мой? – Агнес обняла его, посмотрела ему в глаза. – Ты рад, что встретил меня? Ах ты, мой милый, хороший… Только разве от радости плачут? Скорее, от горя. А впрочем… – И Агнес смахнула ладонью слезу со своей щеки.

– Я так скучал по тебе, – тихо сказал Полет, улыбаясь и прижимая ее руку к сердцу. – Я просто места себе не находил. Генрих сердился на меня. А люди смеялись. Они говорили, что мои шутки кончились, и я устал смешить короля. А он, когда узнал причину моей грусти, сказал, что мы обязательно встретимся с тобой. Ведь мы друзья. Как же может Полет не найти своего друга, какого нет ни у кого?

– Я тоже знала, что непременно увижу тебя. Как хорошо, что король приехал… Но ты не болел ли? Отчего ты бледен и не весел, как обычно?

– Моего Генриха теснят полчища саранчи. Она обступила его со всех сторон. Я пытаюсь шутить, но разве ему до веселья? Мне бы хорошую метлу, я живо вымел бы эту нечисть, что мешает ему дышать. Но расскажи о себе, сестричка! Я слышал, герцог Вильгельм вместе с королем пустил кровь кое-кому из шакалов; остальные, пождав хвосты, удрали в свои норы. Ты была на той свалке? И ты, Тесей? – Шут устремил взгляд на Ноэля.

Агнес вкратце поведала обо всем, что случилось в Париже и долине Дюн.

– Считаешь, лиса перестанет воровать кур и пойдет исповедоваться? – усмехнулся Полет, узнав обо всем, что касалось Роберта Бургундского.

– Хотелось бы так думать.

– Нет, Агнес. Уйдет пастух – и вновь станет волк овец резать.

– Мы и в самом деле скоро расстанемся с ним. Поедем с братом в родные места. Залечу там свою рану.

– Она не опасна: телесные раны всегда заживают. Гораздо страшнее душевные.

– Ты становишься философом, Полет.

– Генрих говорит, я давно им стал. Но он не в обиде. Еще бы, хоть один умный среди сборища дураков. Это он обо мне.

– Ого, он ценит тебя, малыш!

– Его стадо безграмотно, не умеет даже читать. А Полет дружит с Эзопом, Сенекой, Плутархом. Умная мысль, забравшаяся в его пустую голову, помогает ему облегчать иные кошельки и пополнять собственный. Неплохая работенка, сестричка. Я нахожу, что это выгоднее, нежели рубиться на мечах, гадая, кто же кому вспорет живот. Но пойдем догоним моего дурачка, он обрадуется вам.

– Ты о короле?

– Кто же другой пошел бы осматривать сады, в то время как его стая от голода начала грызть свои поводки? Идем, я спрошу его, зачем он ведет за собой табун глухонемых?

– О ком ты, Полет? – рассмеялся Ноэль. – Догадываюсь, о свите твоего братца?

– О ком же еще, брат Ноэль? – удивленно передернул плечами шут. – Разве есть ухо у голодного брюха? Но я скажу еще пару слов вождю франков.

Незаметно обогнав обоих королей, Полет уселся на клумбу шагах в десяти от них и, вынув из-за пазухи свирель, принялся наигрывать нехитрую мелодию.

Генрих подошел ближе и уставился на него.

– Кто ты? Как сюда попал? Какого черта здесь делаешь, сидя на моей клумбе? – сурово сдвинул он брови.

Полет глупо улыбнулся:

– Я соловей, а ты Эзоп, король. Твои басни хороши, но внимать им может лишь твоя клумба, ибо она полита и не требует пищи.

– Ага, так ты шут? Брат мой, – обратился Генрих к императору, – отчего ты не показал мне его?

– Полет всегда любит представляться сам, – улыбаясь, ответил тот.

Генрих снова повернулся к клумбе:

– Так что хотел сказать соловей Эзопу? Впрочем, ты отчего-то не поешь. Что причиной тому?

– Твои сказки о саде хороши, государь, но внемлет ли им твой гость? Не осел ли идет рядом с тобой вместо него? Ведь разница между обоими невелика: ни один из них не понимает ни слова.

– Неужели? – удивился Генрих. – Разве я плохой рассказчик или эти розы не столь дивны, чтобы я восхвалял их аромат?

– Они дивны оттого, что у них есть хозяин, который кормит их, поэтому тебя поймут скорее они, нежели тот, кому ты расхваливаешь их достоинства.

– Клянусь обедней, я тебя не понимаю, шут. К чему твои загадки?

– Я могу дать тебе ответ на них. Так посоветовали мне клумба и эти розы. Вот что они сказали:

«Кто сыт и от восторга млеет,

Голодному не разумеет,

А тот, устав от скучных басен,

За стол скорее сесть согласен».

Запомни мою песенку, Эзоп, когда-нибудь она тебе пригодится.

Император расхохотался. А Генрих, вздохнув, виновато развел руками:

– Будь я проклят, если этот малый не прав! А ведь я даже не спросил, не голодны ли мои гости! Черт побери, что подумают теперь германцы о гостеприимстве французского двора? Во дворец, господа, все остальное потом! Однако забавный у тебя шут, император, – добавил он, с любовью глядя на Полета.

Тот растянул рот до ушей и поклонился.

– Возьми, приятель, – Генрих бросил ему кошелек. – Ты честно заработал его. Ей-богу, тоже заведу себе шута. Бывают обстоятельства, когда весьма затруднительно о чем-то сказать или попросить. Кто, как не шут поможет тогда?

И Генрих, увлекая за собой придворных, торопливо направился во дворец. Полет вновь уселся на клумбу и тут почувствовал, как в другую руку ему вкладывают еще один кошелек. Он поднял голову. Император с улыбкой взъерошил ему волосы и отправился вслед за Генрихом. Кто-то из придворных крикнул:

– Почаще весели короля, Полет, и скоро ты станешь богачом.

Другой прибавил:

– В тебя станут влюбляться иные принцессы.

– У меня уже есть одна, – ответил им шут, – и она любит меня, хоть я беден и слаб умом. А другой мне не надо. Эй, Ноэль, Агнес, скорее сюда! – крикнул он и, когда оба подошли, с торжествующим видом объявил: – Я сегодня богач! Но я не рыцарь, и у меня нет оружия. Зато у меня есть язык, а он лучше меча. Разве это не доказательство? – И он, показав брату и сестре два кошелька, вложил один из них в руку Агнес.

Оба бурно запротестовали, но Полет решительно возразил на это:

– Как могу я оставить в беде своих друзей? А ведь вам денег взять неоткуда, и никто их не пришлет. Но если вы откажетесь, то обидите меня. Вам хочется посмеяться над бедным дурачком?

Ноэль и Агнес, растроганные, не могли вымолвить ни слова.

– А это, – продолжал Полет, вкладывая другой кошелек в руку Ноэлю, – отдайте моей мамочке.

– Что же ты оставишь себе? Ведь тебе самому нужны деньги.

– Не будь Вии, не было бы и Полета. Она вытащила меня из лап Люцифера, а ведь он уже собирался бросить меня в котел с кипящей водой. Как жаль, что я не император, – прибавил шут, вздохнув, – я достал бы ей золотое яблоко из сада Гесперид[90], а потом положил бы к ее ногам все серебро Гослара. Я отдал бы всю свою кровь, если бы она понадобилась ей. Так что для меня этот кошелек?

И снова не нашлось ответа на эти слова.

– Сколь жалок этот мир, ибо в нем не найти человека с таким сердцем, как у тебя, – промолвил Ноэль. – И все же Вия не бедна, Полет. Отдай эти монеты Липерте.

– Ее уже нет. Толстуха объелась, и дьявол забрал ее душу. Так сказал духовник.

– Дьявол?

– Кому же еще это сделать? Она всегда смеялась над теми, кто верит в Священное Писание, считая их глупцами.

– Стало быть, ты теперь без подружки?

– У меня есть еще одна, самая лучшая из всех, но она любит странствовать по свету. Остается мой Генрих. А больше любить меня некому, кроме чертей. Я ведь тоже, как Липерта, не верю во всю эту чепуху и не хожу в церковь.

Агнес поцеловала шута и, не слушая его возражений, отдала ему половину содержимого одного из кошельков, того, что он отдал им обоим. Так будет справедливо, ибо у друзей все должно быть поровну. Выслушав ее, Полет, подумав, согласился. Решив таким образом это дело, все трое поспешили за императором.

Назавтра Генрих Черный решил покинуть Париж. Ноэль и Агнес вызвались проводить его до Страсбурга. Дальше пути их расходились: император направлялся во Франкфурт, где находился его двор, а брат с сестрой поворачивали вправо, к родовому замку графа Эда.

– Приедешь домой – начинай собираться в поход, – сказал Генрих Черный Ноэлю. – Тебе известно, идет война с Лотарингией, да тут еще фламандцы с фризами[91]. Герцог Швабский собирает войско. Вероятно, отправится на войну и твой отец, граф Эд.

– Мы вассалы герцога, наш долг повиноваться ему.

– Агнес баварка, к тому же женщина. Война не для нее. Пусть выходит замуж и растит воинов для империи.

Агнес опустила голову. Путешествие в страну франков оказалось для нее последним.

Она захотела остаться с императором наедине. Ноэль вышел. Его обступили сестры короля. Адвиса пала духом, узнав, что он не станет провожать ее. Констанции же больше нечего было желать.

Агнес попрощалась с Аделаидой. Та обняла ее, поцеловала в щеку, сказала:

– Любопытную встречу трех правителей пришлось нам наблюдать в этом году, Агнес: двух Генрихов и одного Вильгельма. Странная закономерность: разница между ними в десять лет. Вильгельму девятнадцать, одному Генриху двадцать девять, другому тридцать девять. Да, ты знаешь, – вспомнила она, – наш король собирается жениться. Какая-то далекая Русь… дочь киевского князя…

– Я слышала об этом, Адель, от самого короля. Долго он собирается; не молод уже.

– Да ведь он был женат. Поначалу за него собирались выдать одну из дочерей Конрада Второго, но та внезапно умерла. Представь, ей было всего семь лет. Останься она в живых, король Генрих стал бы зятем императора.

– Был и другой союз?

– И тоже неудачный. Около трех лет прошло, как во время родов умерла его жена Матильда, дочь Фрисландского маркграфа. Так что будущий брак – третий по счету.

– Ему пора уже иметь наследника: смерть не устает собирать свой урожай с каждой войны.

– Мужчин становится все меньше. Но ты не пойдешь воевать, я знаю. Женщин не берут. Лишь Богу ведомо, когда мы теперь встретимся, Агнес. Я ведь тоже скоро уеду из Парижа в свое графство между Нормандией и Фландрией. Там есть земли короля. Небольшие, правда.

– Как только улажу свою личную жизнь, приеду к тебе, Адель, клянусь. Ты хорошая подруга, и я люблю тебя.

Аделаида прослезилась.

Этим же вечером в одном из коридоров Агнес повстречался герцог Бургундский. Как всегда, она хотела отвернуться и пройти мимо, но он остановил ее.

– Постой! Гордая нормандка… Отчего ты, суровая, как Меропа[92], прячешь от меня лицо? Или ты, презрев сестер, полюбила смертного?

Агнес пристально посмотрела ему в глаза.

– Не возомнил ли ты себя, герцог, одним из богов Олимпа? Знай же, мой Сизиф на потеху тебе не станет катить в гору камень, который постоянно сваливается с вершины. Тебе не удалось низвергнуть его в тартар[93]. Скорее, он был властен над тобой, нежели ты над ним, богом, даровавшим тебе жизнь на земле, а не в безднах Аида.

– Что ж, и это было бы неплохо, ведь когда-нибудь, подобно циклопам[94], я вернулся бы на землю. Но, вижу, ты гордишься своим рыцарем? Однако он всего лишь твой брат; выходит, сердце твое свободно?

– Если так, то что из того?

– Мне нужна такая женщина, как ты. Я хочу сделать тебя своей женой. Мы раздвинем границы Бургундии, завоюем Шампань, Анжу, Блуа! Я выгоню короля и займу его место! Но это будет не Франция, а Бургундия – огромная держава от границ Фландрии на севере до Аквитании на юге, от Бретани на западе до Лотарингии на востоке! Я породнюсь с императором, войду в доверие к папе, положу к твоим ногам Европу! Я…

Сузив глаза, Агнес бросила на герцога взгляд, полный презрения. Это сразу охладило его; он сжал зубы, сдвинул брови:

– Ты смотришь на меня как на человека, думающего только о себе.

– Думать о себе не вредно и не считается недостатком, в противном случае это выглядело бы неестественным, – холодно ответила она. – Но ты забыл о своей семье. А супруга? Она тебе больше не нужна?

– Я брошу ее, дам детям земли, а с тобой мы будем жить во дворце, который затмит собой чертоги моего брата. Только дай согласие!

– Что ты собираешься сделать со своей женой? Отравить, удавить, утопить?

– Мы разведемся.

– Церковь запрещает развод. Расторжение брачного союза не существует как таковое, тебе ли об этом не знать? Но есть весомая причина: бессилие супруга. Тебя посетила эта бесстыдная ирония природы? Как же, в таком случае, ты собираешься жить со мной?

– Я полон сил! Ни одна женщина не сможет сказать, что я оставил поле боя посрамленным.

– Есть и вторая причина: бесплодие. Но не смешно ли говорить об этом, зная, что у тебя пятеро детей? Каков же выход? Только один: избавиться от жены насильственным путем. Выходит, ты предлагаешь построить наше счастье на ее крови?

– Но есть и третья причина! Кровное родство! Я представлю дело так, что оно осталось незамеченным при вступлении в брак.

– А теперь что же, всплыло наружу?

– И я это докажу.

– Попытаешься найти общего прадеда в ваших родовых ветвях? Боюсь, я успею состариться в ожидании результатов поисков, которые в конечном счете ни к чему не приведут.

– А если ты ошибаешься?

– Тогда твоя Гера вонзит кинжал в спину Ио[95]. К тому же я мечтаю выйти замуж за того, кто любит меня, видя во мне женщину, а не только воительницу.

– Но я люблю тебя! Разве ты сама не видишь? Ведь это любовь толкает меня на безумство.

– Любишь? – усмехнулась Агнес. – К чему тогда жениться? Люби на расстоянии, так вернее. То, что люди называют любовью, исчезает без следа после свершения брачного союза.

– Но ты и без союза недоступна для меня!

Агнес холодно посмотрела на герцога и жестко ответила:

– Моим детям не нужна кровь Капетингов, это сильно укоротит их дни.

И ушла – величаво, высоко подняв голову.

Роберт, сжав челюсти, исподлобья, тупо и не мигая глядел ей вслед. К нему подошли воины из его свиты; сцена не прошла для них незамеченной. Один из них, его наперсник, разведя руками, констатировал грустный факт:

– Увы, герцог, твоя нимфа исчезла, как Нефела[96]. Больше она не вернется.

Сверкнув глазами и сжав кулаки, герцог Бургундский процедил сквозь зубы:

– Это единственная женщина, которую я не покорил.

Глава 17. Возвращение

Выехали рано поутру, надеясь ближе к полудню где-нибудь переждать жару. Миновав Большой мост и первый перекресток, повернули направо. Дорога эта вела в Мо через лес Бонди.

– Похоже, герцог так и не нашел пути к твоему сердцу, Агнес? – проговорил Ноэль с легкой улыбкой.

– С чего ты взял, что он искал этот путь?

– Только слепой мог не видеть, как он мечтает заполучить дочь нормандского народа. Он простился с тобой?

– Да, я повстречала его в коридоре вчера вечером.

– Что он тебе сказал? Но если это секрет, можешь не говорить.

– У меня нет от тебя тайн, Ноэль, и не может быть. Скоро ты узнаешь, почему. Что касается герцога, то он предложил мне стать его женой.

– Ба! При живой супруге?

– Он собрался упечь ее в монастырь.

– Ну, и что же ты? Отказалась стать герцогиней?

– Представь. Я послала его ко всем чертям.

– Роберта Бургундского?..

– Я расправлялась с папами, что мне какой-то герцог!

Некоторое время помолчали. Слева показалось предместье Сен-Жерве, вытянутое с запада на восток, утопающее в зелени. Всё с той же легкой иронией Ноэль обронил:

– Не везет тебе с мужчинами, Агнес.

Она неожиданно вспылила:

– Зато тебе везет с женщинами! Сначала Гертруда в Госларе, потом Адвиса, за ней Констанция… О, они долго будут помнить встречу с потомком Хрольфа Пешехода! А их фрейлины в Невере и Париже? Те просто готовы были тотчас выпрыгнуть из своих туник. Если бы не расторопность сестер короля, каждая из них побывала бы у тебя в постели.

Ноэль от души смеялся, качая головой.

– Агнес, сестренка, ты преувеличиваешь.

– Видела я их глаза! Они горели, точно у сук во время течки.

– Наверное, им хотелось иметь здоровое потомство.

– И твои дети составили бы впоследствии лучший отряд непобедимых воинов в гвардии короля!

– Думаю, король был бы благодарен мне за это.

– Да так, что с появлением новых самок звал бы тебя в гости каждый год!

– Чего ты бесишься? Перестань, Агнес, будь добрее. Тебе пора рожать, это сделает тебя мягче. Решено, как только приедем в замок, найду тебе подходящего мужа.

– Ну, это уж я как-нибудь сама, – загадочно покосилась на брата Агнес.

Во время привалов она нередко уединялась с Полетом. О чем вели они беседу, поглядывая на Ноэля, осталось неизвестным. Император, сидя у костра, кивал в их сторону:

– Не иначе как эти двое что-то затевают. Что за тайны у них, Ноэль, не пытался узнать?

– Они держат рот на замке, а едва я подхожу, начинают болтать о всяких пустяках.

В ответ Генрих двусмысленно улыбался, теребя бороду.

Через несколько дней добрались до Туля.

Епископ Бруно радушно встретил гостей. Он ждал императора, зная, что тот непременно остановится у него на пути из Парижа. Епископ вел крупную игру с Римом; ставки в этой игре – человеческие жизни, конечная цель – святой престол. Он отослал письмо, где указывал на незаконный выбор папы Климента. У того, оказывается, уже была епархия, поэтому управлять одновременно Римом и Бамбергом он не мог. К тому же он являлся дальним родственником германского короля, что тоже не допускалось. Предстоял процесс. Но он мог затянуться. Бруно это не устраивало. Будучи сторонником решительных действий, он принял свои меры. Ему было хорошо известно, что Климент любил подсластители, в качестве чего использовал свинцовый сахар или дефрутум, который одновременно являлся лекарством. Сахар этот образовывался путем выпаривания виноградного сока в свинцовых котлах. Но всякое лекарство лечит до тех пор, пока его доза явно не завышена. Тогда оно становится ядом…

Бруно сообщил императору, что до него дошли сведения о слабом здоровье Климента. Надо что-то делать. Как бы в Риме опять не начались раздоры. Генрих ответил, что в этом вопросе одобрит любое решение своего дяди.

Епископ торжествовал. Это было то, чего он добивался. Долой митру, пора венчать голову тиарой! Неожиданно с ним захотела побеседовать Агнес. Он удивился: любопытно, что ей понадобилось? Дочери он ни в чем не мог отказать, если это было в его силах. А Бруно мог всё или почти всё. И Агнес лишний раз убедилась в могуществе своего отца. Из его покоев она вышла с победоносной улыбкой.

Выехав на другой день из Туля, переправились через Мозель и взяли курс на Страсбург. Император со свитой на несколько дней остановился во дворце епископа Гийома Баварского, а Ноэль с Агнес наутро следующего дня направились по дороге на Констанц.

Арни ехал позади. Дорога к дому бодрила его, поднимала дух. Теперь он не вздыхал и не чесал затылок, как много дней тому назад, когда его господа решили предпринять новое путешествие. Однако временами он хмурил лоб, обуреваемый невеселой думой: неужели опять в поход, ведь Ноэль скоро отправляется на войну! И Арни подумал, что неплохо бы отказаться: надоело уже странствовать. Надо будет поговорить об этом с графом, в замке есть другие оруженосцы, моложе его.

Но вот и место их встречи с Агнес, уж больше года тому назад. Интересно, вспомнят ли об этом брат с сестрой, совсем недавно – два рыцаря, не поделившие дорогу? Вспомнили. Остановились здесь, на правом берегу Рейна, постояли, обменявшись несколькими фразами и указывая руками, где ломали сук и сидели за трапезой.

Наконец, тронулись дальше по дороге, проторенной торговыми караванами. Было не жарко: небо облепили клочья ваты с серыми днищами. Сквозь редкие просветы торопилось проглянуть солнце, но кудрявые великаны с белыми бородами немедленно прятали его за своими плечами.

Агнес молчала. Покачиваясь в седле, она задумчиво глядела вдаль, где поблескивали рассыпанные по равнине озерки, где били ключи, рождавшие Неккар и Дунай.

– Отчего ты молчишь? – спросил Ноэль. – Тебя что-то беспокоит?

Не меняя направления взгляда, Агнес бесстрастным голосом ответила:

– Я думаю о свадьбе.

– Чьей?

– Моей.

– Как!.. – Ей показалось, он встревожился. – Ты нашла себе жениха? Но где? Когда? Кто он, скажи мне, и я…

– Убьешь его? Тогда можешь перерезать горло самому себе.

– Агнес!..

Ноэль резко вздыбил лошадь и уставился на сестру, точно видел впервые. Она тоже натянула поводья. Конь встал. Чуть позади и правее – другой конь. Оба – брат и сестра – молчали. Ноэль подъехал ближе, взял Агнес за руку.

– Ты это вправду?.. Или шутишь?

– Довольно шуток, Ноэль, – повернулась она к нему. – Нам пора бросать якорь, как говорят моряки. Ты и сам знаешь, что это так. Тебе не найти другой жены, во всяком случае, некогда заниматься поисками. А мне не нужен ни один мужчина, кроме тебя. И я не собираюсь никого искать. Зачем? У меня нет времени, мне уже двадцать шесть лет. И мне пора быть женой и матерью, ты прав. Ты не спрашиваешь меня о любви? Правильно, не надо. К чему? Разве не нашли ее мы с тобой, скитаясь по дорогам трех королевств, и разве не рождены мы один для другого, пусть даже и являемся родственниками?

Ноэль торопливо соскочил с коня. Агнес – за ним. Оба стояли между двух лошадей, щипавших траву. Оба смотрели друг на друга и не могли наглядеться, точно встретились после долгих лет разлуки.

Ноэль взял сестру за руку. Глаза его горели восторгом, ладони пылали жаром.

– Агнес, ты не женщина, настоящий дьявол!

– Помнится, где-то я это уже слышала, – рассмеялась она.

– Чтоб черти утащили мою душу в пекло, если мне скажут, что это не сон!

– Разве так уж трудно в это поверить, Ноэль? Ведь ты и сам думал об этом не раз, признайся мне. Но не было случая сказать, как дорога стала я тебе, хотя у тебя было много других женщин…

– Агнес, ни одна из них и ногтя не стоит на твоей руке! – Он обнял ее за плечи, притянул к себе. – Ты лучше всех женщин мира! Знаю, тебе не раз приходилось слышать такие восклицания, но теперь это говорю я. Сколько раз мне хотелось сказать тебе это, но я не мог, стена стояла передо мной. Ты разрушила эту стену!

– Час настал! Я хочу, Ноэль, чтобы мы были вместе. Навсегда, на всю жизнь! Наш героический дед вылепил наши тела из гранита, вдохнув в них отвагу, мужество и благородство. Он был бы счастлив, узнав, что наши сердца соединились. Воздадим же должное славному нормандскому рыцарю и скажем: «Благодарим тебя, потомок Роллона, что ты дал нам жизнь, и мы можем жить, бороться и любить!»

– Агнес, я смотрю на тебя и не могу поверить: ты ли это? Та, что была со мной в Госларе, Риме, в Париже! Та, которую я всегда считал богиней среди смертных! Ты стоишь сейчас передо мной и ждешь ответа на свои слова. Но неужели надо быть вторым Соломоном, чтобы отгадать мой ответ? Агнес, моя дорогая, я был бы самым счастливым человеком на свете, имея такую жену, о которой не смеют мечтать даже короли!..

– Был бы? – игриво скосила она взгляд. – Значит, ты не веришь в возможность нашего союза? Что тебя останавливает, Ноэль? Любовь? Оставим это слово, оно лишнее. Тогда что же?

– Да ведь мы с тобой брат и сестра! – вскричал Ноэль. – Церковь запрещает такие браки!

– Церковь? – усмехнулась Агнес. – Да, запрещает. Но разве она не делает при этом исключений?

– Как можно на это уповать, если у нас с тобой общий дед? Кто сможет сделать невозможное? Ведь если узнает папа римский, нас отлучат от церкви!

– Была охота папе заниматься супружескими связями рыцарей всех королевств! Он не сует нос в такие дела. Ему хватает миропомазанников. Но есть человек, по воле которого летят головы пап. Человек, которому ни в чем не может отказать даже император. Он сам скоро станет папой, недолго ждать, и он дал согласие на наш брак. Воспрепятствовать его слову не может уже ни один смертный.

– Будь я проклят! Кто же этот человек?

– Мой отец.

– Епископ Бруно Эгисхайм!

– Да, Ноэль. Наш оруженосец, сам того не ведая, был недалек от истины, когда выдал меня за дочь понтифика. Правда, несколько забежал вперед.

– Так ты и в самом деле окажешься дочерью папы? Но, Агнес, кто может с уверенностью сказать, что все случится именно так? Как можно угадать будущее? Ведь твой отец всего лишь епископ…

– Ему остался один шаг до тиары. Я верю в это. Он человек дела и не станет бросать слов на ветер. Это так же верно, как и то, что, едва ты вернешься из похода, я подарю тебе сына. А пока можешь быть вполне уверен, что разрешение на наш брак дал сам папа римский. «Что особенного? – сказал мне отец. – Ведь эти сестры, ваши бабки, были от разных матерей. Кто же виноват в том, что они по очереди дарили Можеру свою любовь?»

– Да, но сейчас на троне прежний папа, – все еще не мог уразуметь Ноэль. – Что как он не уступит место?

– Он потому на троне, что так было угодно Бруно.

– Но его сажал туда император!

– Он сделал это, руководствуясь указаниями Бруно.

– Черт возьми!.. Нет, Агнес, ты и вправду сатана среди женщин и карающий меч среди мужчин! Герцог Бургундский не ошибся, положив на тебя глаз.

– Жалкий соискатель руки Пенелопы! Он и не догадывался, что у нее есть муж, которого она не променяет ни на принца, ни на короля. Ибо он властелин ее сердца, а это важнее всех королевств. Я рада, что ты отомстил герцогу за меня. Ты преподнес ему хороший урок, ведь он считал себя непобедимым.

– Я мог проиграть бой, ты же знаешь. Но на помощь пришел наш добрый ангел. Арни! – позвал Ноэль. – Какого черта ты стоишь там и считаешь ворон? Мы ведь говорим о тебе, неужели ты не слышишь? Иди сюда! Я хочу сказать тебе одну новость. Дело в том, что я… то есть, мы с Агнес… ну, словом…

– Сеньор, когда эта новость впервые долетела до моих ушей, я насчитал всего десять птиц.

– А теперь?

– Узнав, что свершилось, наконец, то, о чем я всегда втайне мечтал, я стал ждать, когда вы поцелуетесь. Но, так и не дождавшись, насчитал уже две сотни этих чертей.

– Так ты, стало быть, догадывался, что всё этим и кончится?

– Как же могло быть иначе, сеньоры? Ведь не родился еще мужчина под стать госпоже Агнес, и ни одна мать не может похвастать, что ее дочь достойна выйти замуж за графа Ноэля. Не расти бузине близ дуба, а акации у сосны. Выходит, быть этим великанам вместе, клянусь чревом моей покойной матери! Так я подумал, и так оно и вышло, чтоб мне вариться в котле у чертей!

Все трое рассмеялись. Агнес перевела взгляд на Ноэля. В нем читалось желание, сквозила нежность. Не понять значение такого взгляда мог разве что истукан или монах. Сын графа Эда не был ни тем, ни другим. И уже готовы были губы слиться в поцелуе, но тут оба, как по команде, поглядели на оруженосца. Нарочито громко вздохнув, саксонец поднял голову и зашевелил губами: с деревьев снялась новая стая ворон…

Поцелуй доставил обоим невыразимую радость. Лица их светились счастьем, глаза искрились восторгом. Эпопея невысказанной любви пришла к своему закономерному финалу, который больше года терпеливо ждал своего часа, испытывая сердца на преданность, добропорядочность, великодушие.

Окрыленные торжеством, Ноэль и Агнес птицами взлетели в седла.

– Скажи, почему ты молчала до сих пор, зачем таила свои чувства? – спросил Ноэль. – Ведь не в одночасье решилась ты на это признание.

– Мечтала убить соперницу, – был ответ.

– Отчего же не убила?

– Кого? Гертруду? Вот тоже – противник! Вряд ли ей доводилось держать в руках что-либо тяжелее… мужского достоинства. Где уж ей было биться со мной!

Ноэль расхохотался.

– Хорошо, а Адвиса? Констанция?

– Ну не сумасшедшая же я, чтобы вызывать на бой сестер короля! Да и какая из Адвисы соперница, если она чуть ли не в два раза старше меня.

– А другая?

– Я поняла, что ей нужно от тебя, когда увидела, что вспыхнувшая между сестрами вражда исчезла.

– Агнес, но ведь я спал со всеми тремя, и тебе об этом хорошо известно…

– Ты делал то, что и положено всякому мужчине. Будь иначе, я презирала бы тебя.

– Ты удивительная! Настоящий клад! Какая женщина способна хладнокровно наблюдать, как ее будущий супруг спит с другими?

– С тебя ведь не убыло. А без любовных приключений могло ли обойтись наше путешествие? Игра тем и хороша, что забывается, не оставляя следа. Но если бы дело зашло дальше…

– Ты о брачном союзе?

– Тогда бы ты сразу догадался, кому предназначено быть твоей невестой.

– Я люблю тебя, Агнес!

– И я тебя, Ноэль! Хорошо, что у нас произошел этот разговор. Он смыл всю грязь, и теперь ты чист, как ангел. Чиста и я, избавленная от малейших терзаний души. Ореол святости засияет над нами, когда нас станут венчать в церкви. Что касается помолвки, то она уже прошла.

– В путь же, Агнес! Он станет теперь для нас с тобой в десять раз короче.

И они тронули с места в карьер.

* * *

От обручения до венчания – воробьиный скок, говорят в народе. И то и другое происходило в церкви Сен-Симон при стечении рыцарей окрестных замков и крестьян из близлежащих деревень. После произнесения наставительной молитвы священник спросил жениха и невесту о согласии вступить в брак. Получив ответы, он надел каждому на палец освященное заранее кольцо и возложил на голову венчальный венец. Потом прочел еще одну молитву. Затем жених и невеста обошли вокруг аналоя с раскрытым Евангелием.

Наконец, вернулись в замок. Прямо тут же, во дворе, напротив донжона накрыли столы, из подвалов выкатили бочки с вином, и весело запели и заплясали труверы на этом празднике, трубя в рожки, звеня колокольцами[97], ударяя в бубны. Перед первой заздравной чашей Вия попросила невесту нагнуть голову и надела ей на шею жемчужное ожерелье.

Агнес всплеснула руками:

– Матушка! Да ведь на это можно купить целую деревню!

– Вот и покупай. Строй замок, будешь хозяйкой.

Агнес заключила Вию в объятия.

– Что за камень такой жемчуг, не скажешь ли?

– Счастье приносит он, оберегает дом, несет мир и покой и приглушает гордыню. Словом, для семейных людей эта драгоценность. Но не годится для одиноких и препятствует любовным похождениям. Не помогает он и путешественникам, мешая им добиться цели.

– Коли такой силой обладает, не стану я покупать деревню, носить его всегда буду. А путешествиям моим, похоже, настал конец.

– Вот и слава богу. Помни также, что нельзя этот камень раскалывать и молоть в порошок.

– Зачем же мне это делать? Раз так говоришь, верно, кто-то горя хлебнул, поступив с ним этак?

– Царица Клеопатра вздумала накрепко привязать к себе Антония и для этого изготовила любовный напиток, растворив в уксусе несколько жемчужин. Через пару лет она перестала быть царицей, а потом покончила с собой. Есть и еще пример. Римский император Гелиогабал, желая быть сильным и долго жить, не раз пил напиток с растворенным в нем жемчугом. Вышло из этого, что его убили солдаты, когда он был совсем еще молодым.

– Надеяться надо на самого себя и не доверять темным людям, дающим дурные советы, – сказал Ноэль.

Едва он произнес эти слова, как со стороны ворот раздался шум, крики, бряцание оружия. Гости вскочили из-за столов, хватаясь за мечи. Один граф Эд оставался спокоен: он знал, что в случае визита неприятеля со сторожевой башни тут же ударят в набатный колокол.

И он не ошибся. Прошло совсем немного времени, и в замок с приветственными криками вошел целый отряд воинов во главе… с самим императором. Подойдя к столу, он обнял графа, его супругу, а затем и молодых.

– Разрази меня гром, но, вижу, мы не опоздали, а, Полет? – воскликнул он. – Ноэль, как ты посмел утаить от своего короля такое событие? Если бы не мой чертенок, – он обнял шута, – клянусь копытом Люцифера, я ничего бы не знал.

– Так вот о чем они шептались у костра, государь! – ответил, смеясь, Ноэль. – Помнишь, ты сказал тогда, что эти двое хранят какую-то тайну.

– Эта тайна, рыцарь, появилась еще в Риме, – поднял на него глаза Полет. – А родилась она в голове глупого шута. «Агнес, – сказал я тогда своей сестричке, – если ты не сумеешь заставить своего троюродного брата пойти с тобой под венец, я буду считать себя самым несчастным из людей».

– А мне очень не хотелось, чтобы ты так считал, – произнесла Агнес, целуя шута. – Ведь ты такой славный, и у тебя благородное сердце. Я решила, что обязательно сделаю тебя счастливым и увижу, как ты веселишься на моей свадьбе.

– А поскольку не принято ходить на свадьбу без подарка, – прибавил Генрих, – то мы с Полетом посоветовались и решили преподнести вам…

– … вот этот маленький мешочек, – закончил за него шут, беря из рук императора золото и вручая его счастливым молодоженам. – На него нельзя купить империю, его не хватит также на Париж, зато он поможет вам поставить великолепный замок! Но это еще не все, – загадочно поднял он палец и тут же обеспокоенно закрутил головой. – Генрих, мы, кажется, потеряли королеву! Я ведь просил тебя не заходить на постоялый двор, а ты все-таки не послушал, и вот теперь ни ты, ни я не помним, куда она подевалась. Как будто, я видел твою жену в повозке, когда мы выезжали из Франкфурта.

– И ты не ошибся, мой милый весельчак! – послышался голос, и из-за спины Генриха вышла королева – вся в нарядном убранстве, блистающая золотом и серебром. Подойдя, она поцеловала молодоженов каждого по очереди.

– Вообрази, Агнес, – она кивнула в сторону короля и его шута, – эти двое по дороге так напились, что даже не заметили, с ними ли я еще или меня уже нет.

– Где же ты была, раз не попалась нам на глаза? – нарочито удивленно вскинул брови Генрих, прекрасно зная ответ.

– Сидя в повозке, укутанная шубами и мехами, я приглядывала за оружием и прочей утварью, чтобы это все не слишком гремело и не вываливалось за борта. Разве могла я потерять по дороге мой свадебный подарок?

– О, ваше величество, – воскликнула Агнес, – право, вы слишком добры!

– Я люблю забавные представления и не имею привычки являться на праздник с пустыми руками, – весело ответила королева. – Ах, мне так хочется от души расхохотаться! Ты составишь мне компанию, Агнес, когда мы с тобой припомним сцену в Латеранском дворце. Думаешь, я забыла, как папа Бенедикт висел вниз головой, рискуя вышибить себе мозги, если бы вдруг у него оторвалась нога?

Громкий взрыв смеха раздался вслед за этим. И не было человека на этой свадьбе 5 июня 1047 года, который хмурил брови и не смеялся бы над клоунадой, устроенной труверами, и над остротами королевского шута. Впрочем, очень скоро им пришел конец: беднягу Полета, мертвецки пьяного, обнаружили поздно вечером под одним из столов. Рядом посапывал глупо улыбающийся оруженосец.

Эпилог

Вскоре Генрих Черный выступил в Саксонию и подавил там бунт. В следующем году с помощью английского и датского флота он нанес поражение лотарингскому герцогу Готфриду. В этом бою погиб голландский граф Дитрих, а вскоре сдался и Готфрид. Но тут началась война с венграми. Через месяц-другой в тылу у Генриха поднял восстание баварский герцог Конрад, также не желавший над собой германского владычества. Объединившись с венграми, он пошел на Каринтию, а Генрих тем временем захватил Баварию.

Кончилось в конечном итоге полной независимостью Венгрии. Генрих отправился во Фландрию, но, несмотря на победы, не смог ее окончательно покорить. Из-за бесконечных походов здоровье его резко ухудшилось, и в октябре 1056 года он умер в охотничьем домике, близ Гослара.

Генрих Французский годом спустя начал войну с графом Анжуйским Мартеллом, который поднял восстание против власти короля и взял в плен графов Шартра и Шампани. Генрих позвал на помощь Вильгельма, военный талант которого помог ему расправиться со строптивым Мартеллом. И столь велики были сила и воля нормандского герцога, что Генрих испугался: такой мощный правитель у него под боком! Не напал бы. И сам произвел нападение на Нормандию, но был разбит при Мортемере в 1054 году.

Эд всегда был против вторжения брата в Нормандию, уверяя его, что могущество Вильгельма – лишь на руку королю, но не больше этого. Но тот не слушал, твердя своё: волчонок стал слишком силен, надо отобрать у него кое-что, дав понять, кто здесь король. Во время одного из нескольких походов Эд нашел свою смерть.

Роберт Бургундский вновь проявил себя как деспот – жестокий, бездушный. Однажды он устроил в своем замке банкет, куда пригласил свою любовницу Эрменгарду, дочь Фулька Анжуйского. Жена его растолстела и подурнела от пяти родов, и он не постеснялся отозваться о ней весьма непристойно, причем заявил, что с недавнего времени находит утешение в объятиях дочери графа. Его тесть возмутился и назвал зятя негодяем, а его любовницу шлюхой. Герцог выхватил меч и тут же зарубил тестя. На него налетел Жосеран, сын убитого, и герцог одним махом снес ему голову. После этого он сослал жену в монастырь, а сам женился на Эрменгарде.

Война с сестрой по поводу границы с графствами Осер и Невер продолжалась еще целых 18 лет и кончилась после смерти Гуго, старшего сына герцога. Гильом, сын Адвисы, стал владетелем трех графств, которые объединил в одно – Невер.

И все же, надо отдать ему в этом должное, брат короля явился основателем рода бургундских герцогов, правивших до 1361 года. Один из потомков Роберта стал в середине XII века королем Португалии.

Констанция добилась, чего хотела: через положенное время она родила здорового мальчугана.

А вокруг святого престола кипели страсти. В октябре 1047 года Климент II неожиданно скончался по пути в Рим из монастыря св. Фомы. Стали поговаривать, что его отравили, но доподлинно никто ничего не знал. Не успело остыть тело папы, как на троне вновь воцарился наш старый знакомый Бенедикт IX. Бруно это совсем не устраивало, и он написал в Рим. Там пообещали удавить, наконец, надоедливого потомка графов Тускулумских, но действие затянулось до июля 1048 года, пока за дело не взялся император. Услышав его угрозы и хорошо помня, судя по всему, его первый визит в сопровождении двух титанов, Бенедикт отрекся от сана. Генрих тотчас усадил на престол другого папу – Дамасия II. Бруно не успел воспрепятствовать этому: серьезно заболел. Но все же написал в Рим, и через четыре месяца новый папа внезапно отдал богу душу.

Император схватился за голову, но Бруно был тут как тут с заманчивым предложением. Через два месяца, в Вормсе, он был избран папой под именем Льва IX.

После этого трон наместника Христа перестало знобить на целых пять лет. В последний год правления Льва IX произошел раскол церквей – западной и восточной. Первая стала называться католической, вторая – православной. Причина – возврат папству земель Южной Италии, остававшихся во владении византийского императора. О перипетиях сего знаменательного события любознательный читатель узнает от историков, мне же вовсе незачем лезть в эти дебри.

Арни, узнав о том, кем стал епископ Бруно, воскликнул:

– А еще меня ругали, будто я в замке у графини Неверской сказал чушь! Видит бог, я нутром чуял, что так случится, и не ошибся. – Потом добавил, почесав затылок: – Черт возьми, надо будет попросить госпожу Агнес, чтобы выхлопотала у папочки хорошее местечко для тестя. Очень уж он набожный у меня.

Надо сказать, что Арни к тому времени женился. А на войну, как Ноэль ни звал его, не пошел. Остался мажордомом в замке графини Агнес фон Голрихсгайн. Через девять месяцев после свадьбы он крестил сына своей госпожи, которого та назвала Филиппом. Имя новое, не знакомое франкам. Но оно понравилось их королю. Когда Агнес и Ноэль приехали в Париж на свадьбу Генриха с Анной Русской, король решил назвать первенца этим именем.

Но до этого еще целых четыре года.

А пока Ноэль отправился на войну, которую вел император. У сына графа Эда был теперь другой оруженосец.

Примечания

1

Котито – богиня распутства, культ которой был распространен и в Риме, и в Афинах. (Здесь и далее примечания автора.)

2

См. книгу «Нормандский гость».

3

См. книгу «Король франков».

4

100–150 метров.

5

Сервы – крепостные крестьяне, зависимые от феодала.

6

Клюнийцы – монахи из монастыря в Клюни, призывающие к дисциплине в церковных рядах, их очищению. Боролись против симонии и подчинения Церкви светской власти.

7

Петр Дамиани (1007–1072) – учитель Церкви, богослов, монах-бенедиктинец. Горячий сторонник реформ в Церкви, особенно в монашестве, направленных на строгое соблюдение бенедиктинского устава в монастырях и независимости их от светской власти. Поддерживая клюнийское движение, тем не менее проповедовал союз между светской властью и духовной. Стал аббатом, потом епископом и – при Стефане IX – кардиналом.

8

Убрус – украшение короны из широких цветных лент с вкрапленными в них драгоценными камнями.

9

Стадия – около 250 метров.

10

Пертика – 10 футов или три метра.

11

33 сантиметра.

12

Пентесилея – легендарная царица амазонок.

13

В народе ходила легенда о двух речных божествах, мужском и женском, которые таким образом хотели встретиться. Они уже потянулись друг к другу, но им помешала Наяда, влюбленная в божество реки Маас. Она упросила речного бога Кефиса, чтобы тот повернул оба русла, дабы ее возлюбленный не встретился с любимым им божеством реки Мозель. Так и остались протянутыми оба рукава, которые Кефис повернул вспять, образовав из каждого нечто вроде подковы. Глядите, мол, сколь сильна моя власть над вами, ничто не способно ее сокрушить. Но недолго торжествовала нимфа Наяда. Так и не добившись любви от своего речного божества, она упала в реку, решив утопиться. Кефис пожалел ее и оживил, дав вместо ног рыбий хвост.

14

Генрих I Птицелов (ок. 876–936) – германский король из рода Людольфингов, основатель Саксонской династии. Правил в 919–936 гг.

15

Генрих II Святой, германский король (1002–1024), император с 1014 г., последний из династии Людольфингов.

16

Гностики, ариане, павликиане, евтихиане, багауды – члены религиозных сект, взгляды которых на религию разнятся с господствующим учением Церкви.

17

Интердикт – запрещение богослужения в католической церкви, применявшееся в качестве меры наказания.

18

Гильдебранд (1017–1072) – бывший монах, затем папский легат. Видный деятель Клюнийской реформы. Добивался верховенства церковной власти над светской. Религиозный фанатик. Став папой Григорием VII, запретил симонию, ввел целибат (безбрачие духовенства). После отказа Генриха IV от инвеституры отлучил его от церкви.

19

Симония – так называли клюнийцы продажу церковных должностей. Под это понятие они подводили и инвеституру, т. к. при пожаловании феода и сана с епископов взимались деньги.

20

См. книгу «Нормандский гость».

21

Аба Шамуэль – венгерский король (1041–1044), провозглашенный народом, восставшим против феодального гнета. Войска Абы были разбиты, а сам он – казнен.

22

Центурия – отряд воинов численностью в 100 человек.

23

Черт побери! (лат.)

24

Кнут II Великий (995 – 1035) – король Дании (1018–1035), король Норвегии (1030–1035) и король Англии под именем Кнут I (1016–1035).

25

Динстманны (то же, что министериалы во Франции) – должностные лица при дворе монарха или знатного сеньора. Наряду с домашними обязанностями исполняли должность рыцарей.

26

Инвеститура – утверждение католического епископа в духовном сане. Так же называлось введение вассала во владение феодом.

27

Граи – три богини старости, сестры горгон, седые от рождения (греч. миф.).

28

По преданию, однажды Сцеола убил по ошибке вместо царя Порсенна его оруженосца. В отчаянии от неудачи, юноша сжег свою правую руку, метнувшую копье.

29

По преданию, однажды Сцеола убил по ошибке вместо царя Порсенна его оруженосца. В отчаянии от неудачи, юноша сжег свою правую руку, метнувшую копье.

30

Ниобея – жена фиванского царя Амфиона, имела 12 детей. В наказание за то, что она похвалялась этим перед богиней Латоной, та лишила ее всех детей.

31

Евфрозина – одна из трех граций, дочерей Вакха и Венеры, олицетворяющих собой радость жизни.

32

Алкмена – дочь царя Электриона, родившая от Зевса Геракла.

33

Плащ Деяниры – отравленная одежда, которую легковерная Деянира послала своему супругу Геркулесу (Гераклу), думая, что плащ пропитан любовным зельем.

34

Аполлон с Паном устроили однажды музыкальное состязание. Царь Фригии Мидас по глупости присудил первенство Пану. Отсюда выражение «мидасов суд» – суд невежды.

35

Нарцисс – нарицательное имя самовлюбленного человека.

36

Калигула (12–41 гг. н. э.) – римский император, известный своим самодурством.

37

Локоть – около 40 сантиметров.

38

Фалестрида – царица амазонок, посетившая Александра Македонского с целью иметь от него сына.

39

Лупанарий – публичный дом.

40

Фриз – горизонтальная часть строения, на которой лежит карниз фронтона.

41

Люнет – арочный проем в стене. Бывает глухим и сквозным.

42

Около 4 километров.

43

25 ноября.

44

Беренгарий (ок. 1000–1088) – ученик шартрской соборной школы, затем школьный наставник при монастыре Св. Мартина в Туре. Выступал против церковного учения о евхаристии. Решал богословские вопросы с позиций разума. Был отлучен папой Львом IX от церкви в 1050 г.

45

Ланфранк (ок. 1010–1089) – ломбардец, позднее переехал во Францию, где поступил учеником к Беренгарию и впитал реформаторские идеи клюнийского движения. Около 1039 г. преподавал в церковной школе при соборе в нормандском городе Авранш, а в 1042 г. стал основателем аббатства Бек в юго-восточной Нормандии. Спустя три года был избран приором этого монастыря. Получил широкую известность и завоевал значительный авторитет в вопросах богословия. Осудил учение Беренгария как еретическое.

46

Богомилы – члены религиозно-философской секты; их учение, как и павликиан, позднее оказало влияние на альбигойцев.

47

Да будет так, как есть! (лат.)

48

Около 180 метров.

49

Туницелла – не очень длинная туника с длинными рукавами до кистей.

50

Фелонь – украшенное золотым ометом облачение белого духовенства в виде плаща, надеваемое через голову.

51

Альба – длинная сорочка, иногда до пят. Стола – лентообразный шарф. Далматика – закрытая верхняя туника с длинными рукавами до кистей. Всё вместе – предметы облачения папы или епископа в эпоху романского стиля.

52

6 января, Крещение.

53

«… без башни» – это значило, что тот, о ком говорили, лишен величия, не является владельцем замка.

54

Милиты, палатины – воины на службе всякого лица, стоявшего у власти.

55

Кольцо и посох – знак утверждения в духовном сане.

56

Царица амазонок Пентесилея пришла на помощь царю Трои Приаму в битве против греков. Была убита Ахиллом.

57

Так называемый «пир лапифов». Согласно фессалийской легенде, кентавры задумали обзавестись женами из племени лапифов или древолюдей. Во время пира по случаю свадьбы вождя Пейрифоя, пьяные кентавры кинулись похищать березовых дев, на защиту которых встали лапифы.

58

Меланиппа – внучка кентавра Хирона, воспитателя Ахилла, Геракла, Ясона и других героев.

59

Имеется в виду трагедия «Прикованный Прометей».

60

В монастырях и церквах имелись солнечные часы. После захода солнца пользовались песочными часами.

61

Дафнис – герой пасторального романа Лонга. Нарицательное имя страстного любовника.

62

Умирающий от яда кентавр Хирон долго разыскивал мертвое тело своего друга Асклепия, чтобы на прощанье вернуть его к жизни, даровав ему свое бессмертие.

63

Фемида – богиня правосудия.

64

Гермес – бог торговли, покровитель ловкости и обмана.

65

Денье (денарий) – мелкая серебряная монета в раннее Средневековье, нередко менявшая номинал в зависимости от количества серебра в граммах и миллиграммах. Чеканилась не только королями, но и феодалами. Один каролингский фунт (408 г.) равнялся 240 денье.

66

Лаверна – богиня прибыли, покровительница воров и мошенников.

67

Левиафан – в библейской мифологии гигантское морское чудище; врата ада нередко изображались в виде пасти Левиафана.

68

Агобард (ок.769–840) – лионский епископ, богослов, иконоборец. Известен своей литературной деятельностью, в частности, пастырскими трудами. Выступал против злоупотреблений в римской Церкви, обличал суеверия, высказывая свои реформаторские взгляды.

69

Фронтон – треугольное завершение фасада сооружения.

70

Арабеска – причудливый узор из растительных или геометрических мотивов.

71

Пилястра – колонна, одной стороной вделанная в стену. Каннелюры – вертикальные желобки на стволе колонны.

72

Тимпан – треугольное или полукруглое углубление над дверью или окном, украшенное гербом, арабесками и т. п.

73

Так называли первого герцога Нормандии. Хрольф – скандинавское имя; у франков он принял имя Роллон.

74

По преданию, Зевс проник в башню к Данае золотым дождем. Даная понесла от него и родила героя Персея.

75

Фетида – морская нимфа, мать Ахилла.

76

Бесцеремонность вполне допустимая в те времена. Столетием-двумя позже такую вольность король не простил бы даже своей сестре.

77

Ипполита – царица амазонок, дочь Ареса.

78

Первоначально, до того как боги-олимпийцы низвергли титанов в тартар, в представлении древних эллинов Медуза была златовласой и отважной властительницей, самой прекрасной из дочерей Форкия и Кето, детей Геи-Земли. Позднее племя титанов превратили в чудовищ, которые были истреблены героями.

79

Эринии – богини мщения, обитательницы Аида. В переносном смысле – разъяренная женщина. Хариты – дочери Зевса и Геры, богини красоты, мира, радости и счастья. Обитали на Олимпе вместе с музами.

80

Министериалы – вооруженные слуги. Занимали среднее положение между дворянами и народом.

81

Эврисфей – царь Микен, которому служил Геракл (12 подвигов). Омфала – лидийская царица, которая заставила прясть Геракла, находившегося у нее в рабстве.

82

Нереиды – бессмертные нимфы, дочери морского бога Нерея.

83

Тритоны – морские сатиры с рыбьими хвостами, преследователи нереид.

84

Меропа – одна из семерых дочерей Атланта, титана, державшего на плечах небо.

85

Плеона – супруга Атланта.

86

Так называли парижан.

87

Речь идет о битве Атланта с Зевсом и Аполлоном, убивавшем своими огненными стрелами юных сыновей поверженных титанов рек, гор и лесов.

88

Стимфалиды – медноперые птицы, встретившие аргонавтов на одном из островов Понта Эвксинского. Перья, которые они роняли сверху, на лету превращались в медные лезвия мечей.

89

Бог войны Арес подарил царице амазонок Ипполите кожаный пояс, делавший ее непобедимой.

90

Золотые яблоки Гесперид обладали способностью омолаживать и возвращать красоту.

91

Фламандцы – жители Фландрии, фризы – Фрисландии.

92

Меропа была самой невеселой из дочерей Атланта. В отличие от сестер Плеяд, вышедших замуж за бессмертных богов, полюбила смертного титана Сизифа. Стыдясь этого, она окутывала свое лицо туманом.

93

За то, что, обманув Смерть, Сизиф посмел уравнять себя с богами, они даровали ему бессмертие в тартаре, являющее собой вечную казнь: он был вынужден катить в гору камень, который, едва достигнув вершины, скатывался оттуда к подножью горы.

94

Циклопы, дети матери-Земли, были низвергнуты в тартар отцом Ураном и Кроном. Тем не менее они не раз выходили оттуда.

95

Ио – возлюбленная Зевса, которую жестоко преследовала Гера.

96

Нефела – воздушная богиня. Однажды она спустилась на землю и родила царю Афаманту двоих детей, после чего улетела в облака, чтобы никогда уже не вернуться назад.

97

Колокольцы – музыкальный инструмент, набор колокольчиков.

Content

Владимир Москалев
Два Генриха

Об авторе

Часть первая. Генрих III Германский

Глава 1. Внук Герберги Бургундской

Глава 2. Путь на Страсбург

Глава 3. Поединок атлантов

Глава 4. Религиозные умонастроения правнуков Ричарда Бесстрашного

Глава 5. Бруно, граф Дагсбург, тульский епископ

Глава 6. Незнакомка

Глава 7. Перед отъездом

Глава 8. Гослар

Глава 9. В королевском дворце

Глава 10. Место действия – трон наместника Христа

Глава 11. Кто возглавит кафедру?

Глава 12. Новая встреча с незнакомкой

Глава 13. Ландыш и земляника

Глава 14. Сердце шута

Глава 15. Мать и сын

Глава 16. Поход на Рим

Глава 17. У трона римского первосвященника

Глава 18. Возвращение

Часть вторая. Генрих I Французский

Глава 1. Все еще в Германии

Глава 2. На земле франков

Глава 3. Безбородый бургундец

Глава 4. Еще одна встреча с отрядом рыцарей

Глава 5. В замке у сестры короля

Глава 6. Назойливый влюбленный

Глава 7. Как оруженосец исполнил поручение

Глава 8. Божий суд

Глава 9. Фамильный склеп графства Корбейль

Глава 10. В Париже

Глава 11. Стрелы Амура

Глава 12. Храбрый оруженосец

Глава 13. Запоздалые муки совести

Глава 14. Вести из Нормандии

Глава 15. Битва в долине Дюн

Глава 16. Как язык может одержать верх над мечом

Глава 17. Возвращение

Эпилог

Примечания