Брайан Стивенсон

Звонок за ваш счет. История адвоката, который спасал от смертной казни тех, кому никто не верил

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

В память об Элис Голден Стивенсон, моей маме

Любовь – мотив, а правосудие – инструмент.

Рейнгольд Нибур

Введение. На высоте земли

Я не был готов к встрече с приговоренным. В 1983 году я был двадцатитрехлетним студентом Гарвардской юридической школы, работавшим на практике в Джорджии, рьяным и неопытным… и опасался, что влип хуже некуда. Я никогда прежде не видел тюрьму особого режима изнутри – и уж точно никогда не бывал в камере смертника. Узнав, что мне предстоит отправиться к заключенному в одиночку, без сопровождения «настоящего» адвоката, я изо всех сил постарался скрыть панику.

Камеры смертников в Джорджии находятся в тюрьме за окраиной Джексона – захолустного городка в деревенской глубинке штата. Я поехал туда совсем один, направляясь на юг по шоссе I-75 из Атланты, и чем ближе становилось место назначения, тем сильнее колотилось мое сердце. Я ничего не знал о смертных приговорах: в нашей программе еще не было лекций по уголовному судопроизводству. Я не имел даже приблизительного представления о сложном процессе апеллирования, придающем форму обжалованию приговоров к смертной казни, – о том самом процессе, который впоследствии изучил как свои пять пальцев. Подписывая согласие на практику, я не придал особого значения тому факту, что мне на самом деле придется встречаться с осужденными заключенными. Честно говоря, я тогда даже не был уверен, что хочу быть адвокатом. Чем больше миль наматывал мой спидометр по сельским дорогам, тем крепче становилась моя убежденность в том, что человек, с которым предстоит встретиться, будет крайне разочарован знакомством со мной.

Мне, выпускнику маленького колледжа в Пенсильвании, казалось невероятной удачей, что меня приняли в Гарвард, но под конец первого курса все мои иллюзии развеялись.

В колледже я изучал философию и вплоть до последнего курса не сознавал, что никто не станет платить мне за философствование, когда я получу диплом. Лихорадочные поиски «послевыпускного плана» привели меня в юридическую школу – в основном потому, что для поступления на другие программы магистратуры необходимо было разбираться в своей будущей сфере деятельности; в юридических же школах, казалось, не требовали никаких особых знаний. В Гарварде я мог изучать юриспруденцию, одновременно зарабатывая магистерский диплом по государственной политике в Школе управления имени Кеннеди, что мне импонировало. Я не очень хорошо представлял, что хочу делать со своей жизнью, но знал: это будет как-то связано с судьбами бедняков, историей расового неравенства в Америке и борьбой за равенство и справедливость в обращении людей друг с другом. У моей будущей профессии должна была быть какая-то связь с теми вещами, которые я уже успел повидать в жизни и которые были мне интересны. Но я никак не мог собрать все эти смутные желания в одно целое так, чтобы получился некий определенный профессиональный путь.

Вскоре после начала учебы в Гарварде я начал опасаться, что ошибся с выбором. Мне, выпускнику маленького колледжа в Пенсильвании, казалось невероятной удачей, что меня приняли в Гарвард, но под конец первого курса все мои иллюзии развеялись. В те времена Гарвардская юридическая школа производила устрашающее впечатление – особенно на молодого человека, которому исполнился всего двадцать один год. Многие преподаватели применяли сократовский метод общения: прямые, однообразные и недружелюбные опросы или даже скорее допросы, помимо всего прочего, унизительные для не подготовившихся студентов. Материал лекций, которые нам читали, казался эзотерическим, заумным и никак не связанным с теми проблемами расового неравенства и бедности, которые изначально побудили меня пойти в юридическую школу.

Многие мои однокурсники уже были обладателями университетских дипломов или работали помощниками юристов в престижных юридических фирмах. У меня подобного послужного списка не было. Я казался себе значительно менее опытным и знающим, чем мои соученики. Когда через месяц после начала занятий в кампус явились представители юридических фирм и начали проводить собеседования со студентами, мои однокурсники надевали дорогие костюмы и спешили подписывать контракты, чтобы «застолбить местечко» в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско или Вашингтоне. Для меня же было полнейшей тайной, чем мы все так усердно готовимся заниматься. До поступления в юридическую школу я даже не был лично знаком ни с одним юристом.

Летние каникулы после первого курса юридической школы я провел, работая днем в проекте ювенальной юстиции в Филадельфии и учась на математических курсах по вечерам, чтобы подготовиться к следующему году учебы в школе Кеннеди. Начав в сентябре занятия по программе курса государственной политики, я по-прежнему пребывал в душевном раздрае. Наш учебный план был крайне умозрительно-вычислительным: главное место в нем занимали расчеты, позволяющие максимизировать выгоды и минимизировать затраты, но никого особо не интересовало, какими способами достигаются эти выгоды и как формируются затраты. Теория решений, эконометрика и подобные предметы хоть и стимулировали умственную деятельность, оставляли у меня ощущение, будто я плыву куда-то без руля и парусов. Но потом вся картинка вдруг обрела четкость.

Я узнал, что наша юридическая школа предлагает нестандартный месячный курс по проблемам расового неравенства и бедности в контексте судопроизводства. Его вела Бетси Бартолет, профессор юриспруденции, которая работала судебным адвокатом Фонда правовой защиты при Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP[1]). В отличие от большинства других курсов, занятия проводились вне кампуса и требовали, чтобы студенты весь этот месяц проходили практику в одной из организаций, занимавшихся социально-правовой работой. Я тут же записался на этот курс и в декабре 1983 года оказался на борту самолета, летевшего в Атланту, штат Джорджия, где должен был провести несколько недель, работая в Южном комитете защиты заключенных (SPDC[2]).

Прямой перелет до Атланты был мне не по карману, поэтому пришлось лететь с пересадкой в Шарлотте, штат Северная Каролина. И там-то я познакомился со Стивом Брайтом, директором SPDC, который возвращался в Атланту из отпуска. Стиву было около тридцати пяти лет, и его натура отличалась энтузиазмом и уверенностью, которые составляли прямую противоположность моей нерешительности. Он вырос на ферме в Кентукки и, окончив юридическую школу, начал работать в Вашингтоне. Стив был блестящим судебным адвокатом в Службе государственных защитников округа Колумбия и как раз недавно согласился возглавить SPDC, чьей миссией была помощь заключенным, приговоренным к смертной казни в Джорджии. Как я ни старался, так и не смог заметить ни малейших признаков дисгармонии между тем, чем Брайт занимался, и тем, во что он верил, – это несоответствие я не раз замечал у своих преподавателей в юридической школе. При знакомстве он первым делом сгреб меня в добродушные объятия, а потом мы начали разговаривать… и не останавливались до тех пор, пока не прибыли в Атланту.

– Брайан, – сказал он в какой-то момент посреди нашего недолгого полета, – смертный приговор – это расплата, к которой приговаривают тех, кому больше нечем заплатить. Мы не можем помочь людям, сидящим в камерах смертников, без таких, как ты.

Мгновенная убежденность Стива в том, что я чего-то сто́ю, явилась для меня полной неожиданностью. Он говорил о проблемах смертных приговоров просто, но убедительно, и я жадно ловил каждое слово, совершенно завороженный его решительностью и харизмой.

– Только я надеюсь, что ты не рассчитываешь на какие-то особо шикарные условия, – добавил он.

– О нет! – заверил я его. – Я благодарен за возможность работать с вами.

– Ха! «Возможность» – далеко не первое слово, приходящее на ум людям, когда они прикидывают, не поработать ли с нами! Мы живем, скажем так, непритязательно, а работы чертовски много.

– Для меня это не проблема.

Каждый день мы принимали лихорадочные звонки от людей, у которых не было никакой юридической помощи, зато даты казней уже стояли в расписании и быстро приближались.

– Ну на самом деле можно даже сказать, что мы живем более чем непритязательно. Скорее, даже бедненько… может быть, даже так: едва перебиваемся, сводим концы с концами, побираемся, гроши считаем, не знаем, что нас ждет завтра…

Мне не удалось скрыть обеспокоенность, и он рассмеялся:

– Это просто шутка… типа того.

Далее Стив перешел к другим темам, но было ясно, что он всем сердцем и разумом болеет за осужденных, оказавшихся в бедственном положении и сталкивающихся с несправедливым обращением в тюрьмах. В общении с человеком, чья работа была столь мощным двигателем его жизни, было что-то глубоко жизнеутверждающее.

Когда я той зимой прибыл в SPDC, в штате комитета работали всего несколько поверенных. Большинство из них были бывшими судебными адвокатами по уголовным делам из Вашингтона, которые приехали в Джорджию разгребать нараставший кризис: осужденные смертники не могли получить помощь адвокатов. Эти мужчины и женщины, чернокожие и белые, все примерно лет тридцати с хвостиком, общались друг с другом с той теплотой, которая отражала общую миссию, общую надежду и общий стресс, вызванный трудностями, с которыми они столкнулись.

После многих лет запретов и отсрочек на Глубоком Юге снова начали совершаться казни, и у большинства людей, сидевших в тюрьмах смертников, не было ни адвокатов, ни права на консультирование. Нарастали опасения, что людей вскоре будут убивать, даже не давая рассмотреть их дела умелым юристам. Каждый день мы принимали лихорадочные звонки от людей, у которых не было никакой юридической помощи, зато даты казней уже стояли в расписании и быстро приближались. Я никогда в жизни не слышал голосов, полных такого отчаяния.

Когда я начал практику, все были крайне добры ко мне, и я сразу почувствовал себя как дома. SPDC располагался в центре Атланты, в Хили-Билдинг – шестнадцатиэтажном здании в стиле «готического Возрождения», выстроенном в начале 1900-х, которое уже существенно обветшало и постепенно теряло арендаторов. Я сидел в комнатке со сдвинутыми в круг столами вместе с двумя адвокатами и занимался бумажной работой, отвечал на звонки и искал информацию по правовым вопросам для наших юристов. Я только начал привыкать к офисной рутине, когда Стив попросил отправиться в тюрьму смертников и переговорить с осужденным, на встречу с которым больше ни у кого не было времени. Он объяснил, что приговор тому человеку вынесен уже больше двух лет назад, и пока у комитета нет адвоката, который взялся бы за его дело; моей задачей было донести до этого человека одну простую весть: в следующем году вас не убьют.

Я ехал по фермерским полям и лесам сельской Джорджии, повторяя вслух то, что должен был сказать, встретившись с приговоренным. Снова и снова тренировался проговаривать свою вступительную речь.

«Здравствуйте, меня зовут Брайан, я студент из…» Нет, не так. «Я студент-юрист из…» Нет, опять не так. «Мое имя – Брайан Стивенсон. Я юрист-стажер из Южного комитета защиты заключенных, и мне дано распоряжение сообщить вам, что в ближайшее время казнены вы не будете»… «Вас не смогут казнить в ближайшее время»… «Нет никакого риска, что вскоре вас казнят». Нет, все не так!

Я продолжал репетировать выступление до тех пор, пока не притормозил у ограды, угрожающе щетинившейся колючей проволокой, и белой башни охраны Диагностической и классификационной тюрьмы Джорджии. В офисе тюрьму называли просто – «Джексон», так что вид ее настоящего названия на вывеске был неприятен: оно казалось клиническим, даже психотерапевтическим. Я припарковался, дошел до входа в тюрьму и ступил внутрь главного здания с его темными коридорами и разделенными дверьми холлами, где металлические решетки перегораживали все возможные пути входа и выхода. Интерьер не оставлял никаких сомнений в том, что это место мрачное и суровое.

Я прошел по коридору-туннелю в специальную зону для свиданий. Каждый шаг звучал зловеще, эхом отражаясь от кафельного пола, надраенного, без единого пятнышка. Когда я сказал сотруднику, ведающему свиданиями, что я помощник адвоката, присланный для встречи с приговоренным к смертной казни, он воззрился на меня подозрительно. Я был одет в свой единственный костюм, и нам обоим было ясно, что костюм этот знавал лучшие времена. Глаза сотрудника тюрьмы изучали мою водительскую лицензию долго и испытующе, потом он наклонил голову и заговорил:

– Ты не местный.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Нет, сэр. В смысле, я работаю в Атланте.

Позвонив в офис начальника за подтверждением, что мой визит запланирован должным образом, он наконец пропустил меня, бесцеремонно ткнув пальцем в сторону комнатки, в которой должна была состояться встреча.

– Не заблудись там; не могу обещать, что мы станем тебя искать, – предостерег он.

Комнатка для свиданий была площадью около двух квадратных метров; в ней были несколько табуретов, привинченных к полу. Все предметы были сделаны из металла и надежно закреплены. Перед табуретами от тонкой рейки до самого потолка была натянута проволочная сетка. Пока я не вошел в комнату, она представляла собой пустую клетку. Во время свиданий с родственниками заключенные и их гости должны были сидеть по разные стороны от внутренней проволочной сетки; они разговаривали друг с другом сквозь ее ячейки. Посещения адвокатов, в отличие от них, были «контактными свиданиями»: нам обоим предстояло сидеть в одной части комнаты, чтобы обеспечить большую приватность беседы. Комнатка была мала, и мне казалось – хоть я и знал, что это не так, – будто она становится меньше с каждой секундой. Меня снова одолело беспокойство, что я недостаточно подготовился. Согласно расписанию мне предстояло общаться с клиентом один час, но я не представлял, как можно заполнить тем, что мне известно, хотя бы пятнадцать минут. Я сел на один из табуретов и принялся ждать. Спустя пятнадцать минут, с каждой из которых нервозность только нарастала, я наконец услышал звон цепей по другую сторону двери.

Ты первый человек за два с лишним года с тех пор, как я попал в тюрьму для смертников, который не такой же смертник, как я, и не охранник. Я так рад.

Вошедший, казалось, нервничал еще сильнее, чем я сам. Он глянул на меня, лицо его исказила встревоженная гримаса, а когда я в ответ уставился на него, торопливо отвел взгляд. Он так и стоял у порога комнаты, словно не желая входить. Молодой, опрятный, коротко стриженный афроамериканец – чисто выбритый, среднего роста и телосложения, в яркой, чистой тюремной форме. Он сразу же показался мне неуловимо знакомым – как все парни, с которыми я рос, школьные друзья, люди, с которыми я вместе играл в спортивные игры и занимался музыкой. Как любой человек, с которым я разговорился бы на улице о погоде. Охранник неторопливо снял с него оковы – сначала наручники, потом ножные кандалы, – а затем вперился в меня взглядом и сообщил, что у меня есть один час. Похоже, он чувствовал, что мы с заключенным оба нервничаем, и наш дискомфорт доставлял ему некоторое удовольствие. Охранник ухмыльнулся мне, резко развернулся и вышел вон. Металлическая дверь с грохотом закрылась за его спиной, и отзвук гулкого удара сотряс все небольшое пространство комнаты.

Осужденный все так же стоял, ближе не подходил, а я не знал, что мне делать, поэтому подошел к нему сам и протянул руку. Он осторожно пожал ее. Мы сели, и он заговорил первым.

– Я Генри, – сказал он.

– Мне очень жаль!

Таковы были первые слова, которые у меня вырвались. Несмотря на все приготовления и репетиции, я не мог удержаться и извинился несколько раз кряду.

– Мне, право, очень жаль, ужасно жаль, э-э… ладно, я на самом деле не знаю… э-э… Я просто студент-юрист, я не настоящий адвокат… Прошу прощения, я вряд ли смогу многое вам рассказать, ведь я и сам мало что знаю!

Мужчина встревоженно всмотрелся в мое лицо.

– С моим делом все в порядке?

– О да, сэр! Юристы из комитета прислали меня, чтобы я сказал вам, что пока у них нет адвоката… Я имею в виду, у нас пока нет для вас адвоката, но нет никакого риска, что ваш приговор приведут в исполнение в следующем году… Мы работаем, ищем для вас адвоката, настоящего адвоката, и надеемся, уже в следующие пару месяцев он сюда приедет. Я просто студент юридического факультета. Я с радостью помогу вам… в смысле, если я могу что-то сделать.

Мужчина прервал мою скороговорку, торопливо схватив меня за руки.

– Значит, в следующем году мне точно не назначат дату казни?

– Нет, сэр. Мне сказали, до назначения пройдет как минимум год.

На мой взгляд, в этих словах не было ничего утешительного. Но Генри все сильнее и сильнее сжимал мои руки.

– Спасибо, приятель! В смысле – огромное спасибо тебе, чувак! Это прекрасная новость. – Его плечи развернулись, и теперь он смотрел на меня взглядом, отражавшим безмерное облегчение. – Ты первый человек за два с лишним года с тех пор, как я попал в тюрьму для смертников, который не такой же смертник, как я, и не охранник. Я так рад, что ты здесь, и я так рад этим новостям – ты не представляешь! – Он шумно выдохнул и, казалось, немного расслабился.

– Я разговаривал по телефону с женой, но не хотел, чтобы она приезжала навещать меня или привозила детей, боялся, что они появятся – и вот тут-то мне как раз и назначат дату казни. Я просто не хочу, чтобы они были здесь в такой момент. А теперь я скажу ей, что они могут приехать повидаться со мной. Спасибо!

Я был поражен тем, что он так счастлив. Меня тоже немного отпустило напряжение, и мы начали разговаривать. Оказалось, мы с ним ровесники. Генри задавал вопросы обо мне, а я расспрашивал о его жизни. Вскоре мы оба увлеклись беседой. О чем мы только не говорили! Он рассказывал о своей семье, о своем судебном процессе. Расспрашивал меня о юридической школе и моей семье. Мы говорили о музыке, о тюрьме, о том, что в жизни важно, а что нет. Я забыл обо всем на свете, кроме нашего разговора. Порой мы смеялись, порой возникали моменты, когда он фонтанировал эмоциями или погружался в печаль. Мы все говорили и говорили, и только услышав громкий стук в дверь, я осознал, что пробыл здесь намного дольше, чем позволяло официальное расчетное время моего посещения. Я бросил взгляд на часы. Оказалось, мы проговорили три часа.

Вошел разгневанный охранник.

– Вам следовало закончить давным-давно, – рыкнул он на меня. – Вы должны уйти.

Он начал снова заковывать Генри, сведя его руки за спиной и защелкнув наручники в таком положении. Затем бесцеремонно сковал ему ноги в щиколотках. Охранник был настолько зол, что слишком сильно затянул браслеты. Я видел, как по лицу Генри прошла гримаса боли.

– Кажется, вы слишком туго затянули браслеты. Будьте добры, не могли бы вы их немного ослабить? – попросил я.

– Я вам сказал: уходите. И нечего мне указывать, как делать мою работу!

Генри улыбнулся мне и сказал:

– Все нормально, Брайан. Пусть это тебя не беспокоит. Просто приезжай еще повидаться со мной, ладно?

Я видел, как он морщился при каждом щелчке цепей, затягиваемых у него на талии.

Должно быть, у меня был очень растерянный вид. Генри то и дело повторял:

– Не волнуйся, Брайан, не волнуйся. Приезжай еще, ладно?

Когда охранник подтолкнул его к двери, Генри обернулся, чтобы еще раз посмотреть на меня.

– Мне, право, очень жаль, – забормотал я. – Мне очень жа…

– Пусть это тебя не волнует, Брайан, – перебил он меня. – Просто приезжай еще.

Я смотрел на него и силился сказать что-нибудь, соответствующее случаю, что-то утешительное, что-то такое, что выразило бы мою благодарность за то, как он терпелив со мной. Но в голову ничего не шло. Генри смотрел на меня и улыбался. Охранник грубо толкал его к двери. Мне не понравилось такое обращение с заключенным, но он продолжал улыбаться – а потом, прямо перед тем как охранник уже почти вытолкал его из комнаты, твердо уперся в пол ногами. Он казался спокойным и безмятежным. А потом сделал нечто совершенно неожиданное. Я видел, как он прикрыл глаза и чуть склонил голову набок. Я не понимал, что он делает, пока он не открыл рот… и тогда я понял. Он запел. У него оказался великолепный баритон, сильный и чистый. Это ошеломило и меня, и охранника, который даже перестал его толкать.

Я каждый день стремлюсь вперед,

Все новых жаждая высот.

Молю, Господь, стопы мои

Поставь на высоту земли.

Это старый гимн, его постоянно пели в церкви, в которую я ходил в детстве. Я не слышал его уже много лет. Генри пел медленно, с огромной искренностью и убежденностью. Охранник настолько оторопел, что не сразу опомнился, но потом стал с новой силой выталкивать его за дверь. Поскольку щиколотки Генри были скованы, а руки удерживались наручниками за спиной, он едва не упал, запнувшись о порог, когда охранник выпихнул его из комнаты. Он шатался, едва держа равновесие, но петь не переставал. Я слышал его голос, удалявшийся по коридору:

Тянусь всей верой, всей душой

К небесной тверди от земной.

Господь, услышь мою мечту

И вознеси на высоту.

Я так и остался сидеть, пораженный до глубины души. Голос Генри был наполнен страстным стремлением. Его песня казалась мне драгоценным даром. Я пришел в тюрьму, измученный тревогой и страхом, не зная, будет ли он готов терпеть мою профессиональную неполноценность. Я не рассчитывал на сострадание или великодушие. У меня не было никакого права чего-то ждать от осужденного, приговоренного к смертной казни. Однако он одарил меня потрясающей долей своей человечности. В этот момент Генри изменил что-то в моем понимании человеческого потенциала, искупления и способности надеяться.

У меня не было никакого права чего-то ждать от осужденного, приговоренного к смертной казни. Однако он одарил меня потрясающей долей своей человечности.

Свою практику я заканчивал с твердым решением помочь осужденным-смертникам, с которыми познакомился за этот месяц. Непосредственная близость к осужденным и заключенным сделала более настоятельным и значимым вопрос человечности каждого из нас, включая меня самого. Я вернулся в юридическую школу, горя желанием разобраться в законах и доктринах, которые санкционировали смертный приговор и прочие крайне суровые наказания. Я записался на все возможные курсы: конституционного права, ведения судебных споров, процедуры подачи апелляций, федерального судопроизводства и дополнительных средств судебной защиты. Я брал дополнительную работу, чтобы расширить свое понимание того, как конституционная теория формирует уголовное судопроизводство. Я глубоко погрузился в юриспруденцию и социологию вопросов расового неравенства, бедности и власти. Прежде знания, получаемые в юридической школе, казались мне абстрактными и никак не связанными с реальностью, но после встречи с отчаявшимися узниками они стали релевантными и критически важными. Даже моя учеба в Школе Кеннеди обрела новую значимость. Для меня вдруг стало неотложным и важным делом развитие навыков, позволяющих численно измерять и искоренять дискриминацию и неравенство.

Недолгое время, проведенное в тюрьме для смертников, показало мне, что в манере обращения с людьми в нашей судебной системе что-то упущено, что мы, возможно, судим некоторых людей несправедливо. Чем больше я размышлял о своем недолгом опыте, тем отчетливее понимал, что всю жизнь меня мучил вопрос о том, каким образом и почему несправедливо судят людей.

Я вырос в бедном, расово сегрегированном поселке на восточном побережье полуострова Делмарва в штате Делавэр, в местах, на которые расовая история США отбрасывает длинную тень. Прибрежные городки, протянувшиеся от Вирджинии и восточного Мэриленда до нижнего Делавэра, были бесцеремонно «южанскими». Многие люди в этом регионе настаивали на расово обоснованной иерархии, которая требовала символов, знаков и постоянного подкрепления – отчасти из-за близости этой территории к американскому Северу. Во всем регионе с гордостью развевались флаги Конфедерации, нагло и вызывающе метя его культурный, социальный и политический ландшафт.

Афроамериканцы жили в гетто, изолированных от «белой» части железнодорожными путями внутри небольших городков, или в «цветных районах» сельской местности. Я вырос в сельском поселении, где некоторые люди жили в крохотных хижинах; семьям, в домах которых не было водопровода, приходилось пользоваться уличными туалетами. Свою площадку для игр во дворе мы делили с курами и свиньями.

Окружавшие меня чернокожие были людьми сильными и решительными, но маргинализованными и исключенными из общества. Каждый день в нашем районе останавливался автобус птицефабрики и увозил взрослых на работу, где они день за днем ощипывали, разделывали и перерабатывали тысячи куриных тушек. Мой отец уехал из этих мест подростком, потому что тогда там не было местной средней школы для чернокожих детей. Он вернулся в родные места уже вместе с моей матерью и нашел работу на фабрике; по выходным подрабатывал разнорабочим в пляжных коттеджах и домах, которые сдавались в аренду. У матери была гражданская должность на базе ВВС. Казалось, мы все в смирительной рубашке расовых различий, которая связывала, пленяла и ограничивала нас.

«Большинство важных вещей невозможно понять на большой дистанции, Брайан. Надо подойти поближе», – то и дело твердила она мне.

Мои родственники трудились не покладая рук, но до процветания им было далеко. Деда убили, когда я был подростком, но казалось, что ни для кого за пределами нашего семейства не было до этого никакого дела.

Бабушка была дочерью рабов из округа Каролина, что в Вирджинии. Она родилась в конце 1880-х, ее родители – в 1840-х. Мой прадед часто рассказывал ей, как вырос в рабстве и научился читать и писать, но никому об этом не говорил. Он скрывал все свои знания вплоть до отмены рабства. Наследие эпохи рабства в значительной степени сформировало взгляды бабушки и методы воспитания, которые она применяла к своим девятерым детям. Оно повлияло и на то, как она разговаривала со мной, как постоянно повторяла: «Не отходи далеко от меня».

Когда я навещал бабушку, она обнимала меня так крепко, что у меня перехватывало дыхание. Потом спрашивала: «Брайан, ты еще ощущаешь мои объятия?» Если я говорил «да», она оставалась довольна; если «нет», снова набрасывалась на меня с этими могучими нежностями. «Нет» я говорил частенько, потому что мне нравилось оказываться в плену ее внушительных рук. Ей никогда не надоедало привлекать меня к себе.

«Большинство важных вещей невозможно понять на большой дистанции, Брайан. Надо подойти поближе», – то и дело твердила она мне.

Дистанция, которую я в полной мере ощутил в первый год учебы в юридической школе, вызывала у меня чувство потерянности. Близость к осужденным, к людям, которых судили несправедливо, – вот что вновь вернуло мне некое подобие ощущения «дома».

Мы создали законы, по которым за выписку необеспеченного чека, мелкую кражу или мелкое мошенничество с собственностью можно получить пожизненное заключение.

Эта книга позволяет подойти ближе к проблемам массового тюремного заключения и крайних мер наказания в Америке. Это книга о том, как легко мы осуждаем людей в этой стране, о несправедливости, которую создаем, позволяя страху, гневу и отчуждению формировать наш стиль обращения с самыми уязвимыми из нас. А еще она о драматическом периоде нашей недавней истории, о периоде, который оставил свой неизгладимый след на жизнях миллионов американцев – всех рас, возрастов и полов – и на психике Америки в целом.

Когда в декабре 1983 года я впервые побывал в тюрьме для смертников, в Америке начинались первые стадии радикальной трансформации, которой предстояло превратить нас в беспрецедентно суровую и карательную нацию. Это привело к массовым тюремным заключениям, не имеющим никаких исторических параллелей. Сегодня у нас самые высокие показатели тюремного заключения в мире. Население тюрем выросло с 300 000 человек в начале 1970-х до 2,3 миллиона сегодня. Почти шесть миллионов находятся на пробации или условно-досрочно освобождены под честное слово. Один из каждых пятнадцати человек, рожденных{1} в Соединенных Штатах в 2001 году, отправится в тюрьму; один из каждых трех чернокожих младенцев мужского пола{2}, рожденных в этом веке, будет заключенным.

Приводя в исполнение санкционированные казни, мы застрелили, повесили, удушили газом, посадили на электрический стул и убили смертельными инъекциями сотни людей. Еще тысячи ожидают казни в тюрьмах для смертников. В некоторых штатах нет минимального возраста{3} для предъявления детям уголовных обвинений как взрослым; мы посадили во взрослые тюрьмы четверть миллиона детей отбывать длительные сроки заключения; некоторые из них были младше 12 лет. Годами мы были единственной страной в мире, которая приговаривала детей к пожизненному тюремному заключению без права на условно-досрочное освобождение; почти три тысячи малолетних правонарушителей были приговорены умереть в тюрьме.

Сотни тысяч людей, совершивших ненасильственные преступления, были вынуждены десятилетиями жить в тюрьмах. Мы создали законы, по которым за выписку необеспеченного чека, мелкую кражу или мелкое мошенничество с собственностью можно получить пожизненное заключение. Мы объявили дорогостоящую войну людям, имеющим проблемы с злоупотреблением психотропными веществами. Сегодня в стране более полумиллиона людей{4} сидят в федеральных тюрьмах или тюрьмах штатов за преступления, связанные с наркотиками. В 1980 г. их было всего 41 000.

Мы отменили во многих штатах условно-досрочное освобождение под честное слово. Мы изобрели слоганы типа «три промаха – и ты выбыл»[3], чтобы похвалиться своей суровостью. Мы отказались от реабилитации, просвещения и оказания услуг заключенным, по-видимому, потому, что оказывать помощь узникам – значит проявлять излишнюю доброту и милосердие. Мы утвердили политику, которая сводит людей к их самым дурным поступкам и на всю жизнь клеймит их «преступниками», «убийцами», «насильниками», «ворами», «торговцами наркотиками», «секс-преступниками», «уголовниками» – и это определение невозможно изменить вне зависимости от обстоятельств их преступлений или последующего исправления.

Побочные последствия массового лишения свободы столь же серьезны. Мы запрещаем малоимущим женщинам{5} – и, что неизбежно, их детям – получать продуктовые талоны и муниципальное жилье, если у них за плечами есть осуждения, связанные с наркотиками. Мы создали новую кастовую систему, которая принуждает тысячи людей становиться бездомными, не дает им жить со своими семьями и в родных местах и практически лишает их возможности устроиться на работу. Некоторые штаты пожизненно лишают людей{6}, отбывших уголовные наказания, права голосовать; в результате в нескольких южных штатах{7} уровень «лишенцев» среди афроамериканцев достиг значений, невиданных со времен, предшествовавших принятию Закона об избирательных правах в 1965 году.

Мы также совершаем ужасные ошибки. Множество невинных людей были оправданы{8} после того, как их приговорили к смертной казни и едва не привели приговор в исполнение. Сотни других были выпущены на свободу{9}, когда их невиновность в преступлениях, не караемых смертной казнью, была доказана с помощью анализов ДНК. Презумпция вины, бедность, расовые предрассудки{10} и иная социальная, структурная и политическая динамика создали систему, которая определяется своими ошибками, систему, в которой тысячи невинных ныне страдают в тюрьмах.

Наконец, мы тратим уйму денег. Траты правительств штатов и федерального правительства на изоляторы и тюрьмы{11} возросли с 6,9 миллиарда долларов в 1980-х до почти 80 миллиардов сегодня. Строители частных тюрем и компании, предоставляющие услуги частных тюрем, тратят миллионы долларов, стараясь убедить власти штатов и округов придумывать новые типы преступлений, ужесточать приговоры и держать под замком все больше людей, чтобы частный тюремный бизнес получал еще больше денег. Частная прибыль подорвала стимулы к улучшению общественной безопасности, сокращению затрат на массовое лишение свободы и, самое главное, к развитию реабилитации заключенных. Правительства штатов вынуждены перебрасывать на оплату тюремного заключения финансирование, выделенное на общественные услуги, образование, здравоохранение и пособия, и в результате сталкиваются с беспрецедентными экономическими кризисами. Приватизация тюремного здравоохранения, тюремной торговли и ряда услуг сделала массовое лишение свободы чрезвычайно выгодным предприятием для некоторых и дорогостоящим кошмаром для всех остальных.

Окончив юридическую школу, я вернулся на Глубокий Юг, чтобы представлять интересы неимущих, заключенных и осужденных. В последние тридцать лет я близко общался с людьми, брошенными в тюрьмы и приговоренными к смертной казни по ложным обвинениям, такими, как Уолтер Макмиллиан. В этой книге вы узнаете историю дела Макмиллиана, которая продемонстрировала мне вызывающее тревогу безразличие нашей системы к неточным или ненадежным вердиктам, нашу готовность мириться с предрассудками и толерантность к несправедливым обвинениям и приговорам. Опыт Уолтера показал, как наша система травмирует и виктимизирует людей, когда мы применяем свою власть, чтобы безответственно обвинять и приговаривать их – причем не только самих осужденных, но и их семьи, общины и даже жертв преступлений. Но это дело также показало мне и нечто иное: в этой тьме есть свет.

Каждый из нас – это нечто большее, чем наихудший поступок, который мы когда-то совершили.

История Уолтера – одна из многих, которые я расскажу в следующих главах. Я представлял интересы пострадавших от насилия и заброшенности детей, которых судили как совершеннолетних и которые, будучи помещены в исправительные тюрьмы для взрослых, снова сталкивались с насилием и дурным обращением. Я представлял интересы женщин, число которых в тюрьмах за последние тридцать лет выросло на 640 процентов. Я видел, как истерия по поводу наркозависимости и враждебность к беднякам толкала наспех объявлять преступницами и подвергать преследованию неимущих женщин, когда у них возникали проблемы с беременностью. Я представлял интересы психически больных инвалидов, чьи заболевания часто приводили их в тюрьмы и оставляли там на десятилетия. Я близко общался с жертвами насильственных преступлений и их родственниками и видел, сколь многие стражи порядка в местах массового лишения свободы – работники тюрем – становились менее здоровыми, более жестокими и гневливыми, менее справедливыми и милосердными.

Я также представлял интересы людей, совершивших ужасные преступления, тем не менее старавшихся исправиться и обрести искупление. Я обнаруживал в глубине души многих осужденных и заключенных искорки надежды и человечности – семена возрождения, которые чудесным образом пробуждались к жизни, стоило только подпитать их очень простыми средствами вмешательства.

Эта непосредственная близость открыла мне некоторые простейшие и смиряющие истины, включая следующий важнейший урок: каждый из нас – это нечто большее, чем наихудший поступок, который мы когда-то совершили. Работа с неимущими и заключенными убедила меня в том, что противоположность бедности – не богатство; противоположность бедности – справедливость. Наконец, я пришел к убеждению, что характер нашего общества, нашей преданности правосудию, власти закона, справедливости и равенству не может измеряться тем, как мы обращаемся с богатыми, могущественными, привилегированными и уважаемыми членами общества. Истинная мера нашего характера – то, как мы обращаемся с бедными, неудачливыми, обвиняемыми, заключенными и осужденными.

Все мы становимся соучастниками, когда позволяем скверно обращаться с другими людьми. Отсутствие сострадания может нанести ущерб порядочности общества, государства, нации. Страх и гнев делают нас мстительными и негуманными, несправедливыми и нечестными, пока все мы не начинаем страдать от отсутствия милосердия и приговаривать самих себя так же, как виктимизируем других. Чем ближе мы подходим к массовому лишению свободы и крайним мерам наказания, тем больше я верю, что необходимо признать: всем нам необходимо милосердие, всем нам необходима справедливость и – возможно – всем нам необходима какая-то мера незаслуженного прощения.

1. Играющие в «Пересмешника»

В ременным офисным администратором в Южном комитете защиты заключенных (SPDC) в Атланте, куда я вернулся на должность адвоката, получив диплом, трудилась элегантная афроамериканка в дорогом темном деловом костюме – хорошо одетое исключение из общего правила. В первый рабочий день я подошел к ней в своей обычной униформе – джинсах с кроссовками – и предложил задавать любые вопросы, чтобы помочь ей акклиматизироваться. Женщина ответила на это холодным взглядом и отделалась от меня, предварительно напомнив, что это она здесь опытный секретарь юриста. На следующее утро, когда я явился на работу в другом «классическом» ансамбле из джинсов и кроссовок, она была так поражена, словно случайный бродяга нечаянно ошибся дверью, заглянув в офис. Ей потребовалась пара секунд, чтобы прийти в себя, а потом она подозвала меня к себе и по секрету сообщила, что через неделю уходит работать в «настоящую юридическую фирму». Я пожелал ей удачи. Часом позже она позвонила мне в кабинет и сказала, что на проводе некий «Роберт Эдвард Ли»[4]. Я улыбнулся, довольный тем, что ошибся на ее счет: у нее явно было чувство юмора.

– Это очень смешно!

– Я не шучу. Он сам так сказал, – возразила она тоном скучающим, а вовсе не игривым. – Вторая линия.

Я поднял трубку.

– Здравствуйте, это Брайан Стивенсон. Чем я могу вам помочь?

– Брайан, это Роберт Эдвард Ли Кей. Какого черта тебе понадобилось представлять интересы такого человека, как Уолтер Макмиллиан? Ты в курсе, что его считают одним из крупнейших наркоторговцев во всей Южной Алабаме? Я получил твое уведомление, но поверь, не стоит лезть в это дело.

– Прошу прощения?..

– Это судья Кей, и тебе нечего ловить в деле Макмиллиана. Никто не понимает, насколько это на самом деле гнилая ситуация, включая меня самого, – но я-то точно знаю, что она скверная. Возможно даже, что это люди из «дикси-мафии»[5].

Этот менторский тон и непонятные выражения из уст судьи, с которым я никогда не встречался, привели меня в полнейшую растерянность. «Дикси-мафия»?! Я встречался с Уолтером Макмиллианом за две недели до этого разговора, после того как провел целый день в тюрьме для смертников, начиная работу с пятью приговоренными к казни. До изучения судебных протоколов у меня пока не дошли руки, но я все же помнил, что фамилия судьи была Кей. Никто не говорил мне, что зовут его Робертом Эдвардом Ли. Да и знакомый мне Уолтер Макмиллиан в образ «дикси-мафии» никак не вписывался.

– Из «дикси-мафии»?

– Да, и бог знает откуда еще! Слушай, сынок, я просто не назначу какого-то там пришлого адвокатика, не являющегося членом Алабамской коллегии, ни на одно из дел смертников, так что давай-ка, будь добр, снимай свою кандидатуру.

– Я как раз член Алабамской коллегии.

Я жил в Атланте, штат Джорджия, но годом раньше стал членом Алабамской коллегии судебных адвокатов, после того как вел в Алабаме несколько дел, касавшихся условий тюремного заключения.

– Ну что ж… Я теперь заседаю в Мобиле. В Монровилле больше не бываю. Если у нас будет слушание по твоему представлению, тебе придется ездить из Атланты в Мобил. Я не собираюсь никоим образом тебе помогать.

– Я понимаю, сэр. Я могу приехать в Мобил, если необходимо.

– Ну так вот, я также не собираюсь назначать тебя, потому что не считаю Макмиллиана неимущим. Говорят, у него денежки припрятаны по всему округу Монро.

– Судья, я не стремлюсь получить назначение. Я говорил мистеру Макмиллиану, что мы… – короткие гудки оборвали мое первое утвердительное предложение в этом телефонном разговоре. Я несколько минут думал, что нас разъединили по ошибке, но потом наконец понял, что судья просто повесил трубку, не дослушав меня.

Я научился принимать на веру то, что говорили мне клиенты, пока сказанное не было опровергнуто точными фактами.

Мне еще не было тридцати, и я готовился начинать четвертый год работы в SPDC, когда состоялось мое знакомство с Уолтером Макмиллианом. Его дело было одним из сплошного потока дел, в котором я только что не захлебывался после того, как стало известно о нараставшем в Алабаме кризисе. В этом штате почти сто человек дожидались приведения в исполнение смертных приговоров, а еще там было самое быстрорастущее количество осужденных в стране, но при этом полностью отсутствовала система государственной защиты. Это означало, что у этого огромного числа приговоренных к смерти не было никаких юридических представителей. Моя подруга Ива Энсли вела проект по алабамским тюрьмам, отслеживая дела и назначая осужденным адвокатов. В 1988 г. мы обнаружили возможность получить федеральное финансирование для юридического центра, который мог представлять людей, сидящих в тюрьмах для смертников. Это финансирование должно было пойти на создание новой некоммерческой организации. Мы планировали открыть ее в Таскалузе и со следующего года начать брать дела. Я уже работал над многими делами приговоренных к смертной казни в нескольких южных штатах, иногда добиваясь отсрочки приведения приговора в исполнение за считаные минуты до включения электрического стула. Но я не считал, что готов взять на себя такую ответственность, как руководство некоммерческой юридической фирмой. Я планировал помочь этой организации встать на ноги, найти для нее директора, а потом вернуться в Алабаму.

За пару недель до звонка Роберта Ли Кея я встречался с пятью отчаявшимися осужденными: Вилли Таббом, Верноном Мэдисоном, Джесси Моррисоном, Гарри Никсом и Уолтером Макмиллианом. Это был изнурительный, эмоционально тяжелый день. Дела и клиенты на долгом обратном пути в Атланту слиплись в моем сознании в один ком. Но Уолтер мне запомнился. Он был по крайней мере лет на пятнадцать старше меня, без серьезного образования, родом из маленькой деревни. А запомнился он мне тем, как настойчиво утверждал, что осужден несправедливо.

– Мистер Брайан, я понимаю, что для вас это не важно. Но это важно для меня – чтобы люди знали, что я невиновен и не делал того, что мне приписали, ни сном ни духом, – сказал он мне в комнате для свиданий. Его голос оставался ровным, но был полон эмоций. Я кивнул в ответ. Я научился принимать на веру то, что говорили мне клиенты, пока сказанное не было опровергнуто точными фактами.

– Конечно, разумеется, я вас понимаю. Когда я прочту ваше дело, у меня будет более точное представление о том, какие есть доказательства у обвинения, и мы сможем об этом поговорить.

– Но… Слушайте, я уверен, что я не первый приговоренный к смерти, который говорит вам, что он невиновен. Но мне правда очень нужно, чтобы вы мне верили. Моя жизнь разрушена! Та ложь, которую они на меня свалили, нестерпима, и если я не получу помощи от кого-то, кто мне поверит…

Его губы задрожали, и он сжал руки в кулаки, борясь со слезами. Я сидел молча, пока Макмиллиан заставлял себя успокоиться.

– Прошу прощения. Я знаю, вы сделаете все возможное, чтобы помочь мне, – сказал он. Теперь его голос звучал тише. Мне интуитивно хотелось утешить этого человека – такой искренней казалась мне его боль. Но я мало что мог сделать. После нескольких часов, проведенных в тюрьме для смертников, после разговоров со столькими людьми моей энергии хватило лишь на то, чтобы уверить своего нового клиента, что я внимательно рассмотрю все подробности его дела.

В моем маленьком кабинете в Атланте были стопкой сложены несколько протоколов, готовых отправиться вместе со мной в Таскалузу, как только откроется новый офис. Продолжая возвращаться мыслями к странным словам Роберта Ли Кея, я перебирал гору записей, пока не нашел расшифровки заседания суда над Уолтером Макмиллианом. Судебное дело насчитывало всего четыре тома. Это означало, что процесс был коротким. Драматические предостережения, с которым обратился ко мне судья, сделали эмоциональные заверения Макмиллиана в своей невиновности слишком интригующими, чтобы и дальше оттягивать знакомство с его делом. И я начал читать.

Хотя Уолтер Макмиллиан прожил в округе Монро всю свою жизнь, он никогда не слышал ни о Харпер Ли, ни о книге «Убить пересмешника». Монровилл беззастенчиво чествовал свою уроженку Ли, после того как ее удостоенная наград книга стала в 1960-х национальным бестселлером. Ли вернулась в округ Монро, но стала затворницей, и ее редко можно было увидеть на людях. Однако отшельничество писательницы ничуть не мешало округу пытаться получить дивиденды с ее литературного наследия – или набивать цену самому себе, пользуясь славой книги. Производство фильма по мотивам романа привело в городок Грегори Пека, который приехал на съемки позорно знаменитых сцен в зале суда; эта работа принесла ему «Оскара». Впоследствии местные власти превратили старое здание суда в музей «Пересмешника». Группа местных жителей специально организовала любительский театр «Пересмешники Монровилля», чтобы поставить сценическую версию этой истории. Спектакль оказался настолько популярным, что за премьерой последовали национальные и международные туры, задачей которых было представить аутентичную постановку этой вымышленной истории самым разным зрителям.

Сентиментальные чувства к истории, рассказанной Ли, нарастали, хотя горькие истины книги никак не укоренялись в сознании. История о невиновном чернокожем, которого отважно защищал белый адвокат в 1930-х годах, завораживала миллионы читателей, несмотря на нелицеприятное исследование в тексте огульных обвинений в изнасиловании белой женщины. Привлекательные персонажи Ли, Аттикус Финч и его не по годам развитая дочка Скаут завоевывали сердца читателей, заставляя взглянуть в лицо реальности расовых проблем и правосудия на Юге. Целое поколение будущих юристов выросло, питая надежду стать храбрыми Аттикусами, которые в один прекрасный момент горой встанут за беззащитного чернокожего подозреваемого, заслоняя клиента собой от разгневанной толпы белых мужчин, стремящихся его линчевать.

Сегодня десятки юридических организаций раздают премии имени этого вымышленного юриста, чествуя тем самым образец поведения адвоката, описанный в романе Ли. Часто ускользает от внимания другой момент: Аттикусу в этой истории не удалось защитить ложно обвиненного чернокожего. Том Робинсон, тот самый несправедливо обвиненный чернокожий подсудимый, признан виновным. Впоследствии он погибает, когда, обуянный отчаянием, совершает безнадежную попытку побега из тюрьмы. Он погибает, застреленный тюремной охраной, получив семнадцать выстрелов в спину – кончина бесславная, но в полном согласии с законом.

Уолтер Макмиллиан, как и Том Робинсон, вырос в одном из бедных черных поселений за пределами Монровилля. Он трудился в полях вместе с родителями, пока не дорос до школы. Дети издольщиков в южной Алабаме узнавали, что такое «пахать, сажать и собирать», едва успев достигнуть того возраста, когда могли приносить хоть какую-то пользу в поле. Образовательные возможности для чернокожих детей в 1950-х были весьма ограниченными, но мать Уолтера сумела устроить его в переполненную «школу для цветных». Правда, учился он там всего пару лет. Когда мальчику исполнилось восемь или девять, он стал слишком ценной рабочей силой для сбора хлопка, чтобы принимать в расчет туманные и далекие преимущества школьного обучения. К одиннадцати годам Уолтер умел пахать плугом землю ничуть не хуже своих старших братьев.

Времена менялись – как к лучшему, так и к худшему. Хозяйство округа Монро в XIX веке поднимали плантаторы, делавшие это ради производства хлопка. Земли этой территории, расположенной на прибрежной равнине юго-западной Алабамы, богатые и черноземные, привлекали белых из обеих Каролин. Эти поселенцы создали здесь очень богатые плантации и завезли огромное число рабов. Десятилетия после окончания Гражданской войны многочисленное афроамериканское население трудилось в полях «черного пояса» на правах издольщиков и арендаторов, чье выживание напрямую зависело от белых землевладельцев. В 1940-х тысячи афроамериканцев покинули этот регион в ходе «великой миграции» и направились в поисках работы в основном на Средний Запад и Восточное побережье. Оставшиеся продолжали возделывать землю, но внешняя миграция афроамериканцев вкупе с другими факторами сделала традиционное сельское хозяйство менее надежным в качестве экономической базы региона.

Уолтеру некуда было бежать от реальностей расизма, но наличие собственного дела в растущем секторе экономики давало свободу, которой были лишены многие афроамериканцы.

К 1950-м гг. мелкое фермерское производство хлопка становилось все менее прибыльным, даже несмотря на дешевизну труда чернокожих издольщиков и арендаторов. Штат Алабама согласился помочь белым землевладельцам региона перейти на выращивание леса и производство лесоматериалов, предоставив невероятные налоговые льготы для целлюлозных и бумажных заводиков. Тринадцать из шестнадцати целлюлозно-бумажных фабрик{12} штата были открыты в этот период. По всему «черному поясу» все больше земельных владений перепрофилировались на выращивание сосны для этих фабрик и иных промышленных целей. Афроамериканцы, в основном оставшиеся за бортом новой индустрии, столкнулись с экономическими трудностями как раз в то время, когда завоевали основные гражданские права. Жестокая эпоха издолья и «законов Джима Кроу»[6] заканчивалась, но за ней шло время беспросветной безработицы и обнищания. Округи региона оставались одними из беднейших в Америке.

Уолтер был достаточно умен, чтобы понимать эту тенденцию. Он основал собственный лесозаготовочный бизнес, который развивался вместе с лесопромышленностью в 1970-х. Он дальновидно – и отважно – взял кредит, чтобы купить собственную мотопилу, трактор и грузовик для древесины. К 1980-м годам он уже поднял с нуля крепкий бизнес, который приносил не так уж много лишних денег, но обеспечивал вполне удовлетворительную степень независимости. Если бы Уолтер трудился на фабрике или лесопилке или занимался какой-либо другой неквалифицированной работой – того рода, которая была уделом большинства самого бедного черного населения Южной Алабамы, – это неизбежно означало бы работу на белых владельцев бизнеса и необходимость терпеть всё то расовое напряжение, которое существовало в регионе в 1970-х и 1980-х. Уолтеру некуда было бежать от реальностей расизма, но наличие собственного дела в растущем секторе экономики давало свободу, которой были лишены многие афроамериканцы.

Эта независимость завоевала ему некоторую долю уважения и восхищения, но при этом вызывала у некоторых презрение и подозрение – особенно у тех, кто не входил в чернокожее сообщество Монровилля. На взгляд некоторых белых обитателей городка, свобода Уолтера выходила далеко за рамки того, чего афроамериканцы с их ограниченным образованием могли добиться законными средствами. И все же он был приятным, почтительным, великодушным и располагавшим к себе человеком, что снискало ему искреннюю приязнь людей, с которыми он вел дела, не важно, белых или чернокожих.

Уолтер не был лишен недостатков. За ним давно закрепилась репутация дамского угодника. Хотя он женился молодым и имел от своей жены Минни троих детей, было хорошо известно, что у него случались романтические отношения с другими женщинами. «Работа с деревом» печально известна тем, что это тяжелый физический труд, сопряженный с опасностью. Уолтеру, не избалованному радостями обычной жизни, трудно было устоять перед женским заигрыванием. В его грубоватой внешности – в пышных длинных волосах и клочковатой бороде – было нечто такое, что в сочетании со щедрой и очаровательной натурой привлекало внимание некоторых женщин.

Уолтер вырос с пониманием того, насколько запретны интимные отношения чернокожего мужчины с белой женщиной, но к 1980-м позволил себе вообразить, что это положение может измениться. Вероятно, не достигни Макмиллиан достаточного успеха, чтобы кормиться за счет собственного бизнеса, он бы лучше помнил о том, что эти расовые границы ни в коем случае нельзя переступать. Но все вышло, как вышло: Уолтер поначалу не придавал особого значения заигрываниям Карен Келли – молодой белой женщины, с которой познакомился в кафе «Уоффл Хаус», где обычно завтракал. Карен была привлекательна, но он не воспринимал ее всерьез. Когда заигрывания стали более откровенными, Уолтер сдался не сразу, но потом убедил себя, что об этом никто никогда не узнает.

Через пару недель стало ясно, что эти отношения грозят проблемами. В свои двадцать пять Карен была на восемнадцать лет моложе Уолтера, а еще она была замужем. Когда пошли слухи о том, что они «друзья», она, похоже, даже испытывала бунтарскую гордость за свою интимную близость с Уолтером. Когда ее муж Джо обо всем узнал, дело быстро приняло некрасивый оборот. Супруги Келли давно были несчастливы вместе и уже планировали развестись. Но ее скандальная связь с чернокожим привела в ярость и мужа, и все его семейство. Он подал иск о передаче под его опеку детей и принялся публично бесчестить жену, обвиняя ее в неверности и рассказывая всем о ее отношениях с негром.

Со своей стороны, Уолтер всегда старался держаться подальше от судов и юстиции. Много лет назад он оказался втянут в драку в баре, которая привела к аресту, обвинению в неподобающем поведении и ночи, проведенной в тюрьме. Это был первый и единственный раз, когда Макмиллиан вляпался в неприятности. С того момента и далее он ни разу не попадал в зону внимания уголовной юстиции.

Когда Уолтер получил от мужа Карен Келли повестку с требованием выступить свидетелем на слушании, где чете Келли предстояло бороться за опеку над детьми, он понял, что это создаст для него серьезные проблемы. Не имея возможности посоветоваться с женой, Минни, которая лучше него разбиралась в такого рода кризисах, он, изрядно нервничая, отправился в суд. Адвокат мужа Келли вызвал Уолтера для дачи показаний. Уолтер решил признать, что был «другом» Карен. Ее адвокат возражал против грубых вопросов, задаваемых Уолтеру адвокатом мужа насчет конкретной природы этой дружбы, избавив его от рассказа о подробностях. Но когда Макмиллиан вышел из зала суда, гнев и враждебность, направленные на него, были буквально осязаемыми. Уолтер и рад был бы забыть обо всей этой драме, но дурная слава быстро бежит, и его репутация утратила безупречность. Он больше не был трудолюбивым лесозаготовщиком, известным белому населению своего округа почти исключительно тем, что умел работать пилой в сосновом лесу. Уолтер отныне стал символом чего-то более тревожного и пугающего.

Криминализировав межрасовый секс и брак, штаты всего Юга использовали эти законы для оправдания насильственной стерилизации бедноты и женщин, принадлежавших к меньшинствам.

Страх перед межрасовым сексом и браком пустил в Соединенных Штатах глубокие корни. Сочетание вопросов расы и пола было мощной силой из тех, что привели к отмене «реконструкции»[7] и сохранению на целый век «законов Джима Кроу». Они служили топливом для политики расового размежевания на протяжении всего XX века. После отмены рабства создание системы расовой иерархии и сегрегации было в основном рассчитано на предотвращение близких отношений вроде тех, что возникли между Уолтером и Карен, – отношений, которые были по сути законодательно запрещены «статутами против расового смешения» (термин «расовое смешение» вошел в обиход в 1860-х, когда сторонники рабства придумали его, чтобы нагнетать страх перед межрасовым сексом и браком и метисацией, которая, мол, непременно произошла бы, если бы рабство было отменено). Более столетия сотрудники правоохранительных органов во многих южных городах и деревнях считали своим долгом проводить расследования и карать чернокожих мужчин, вступавших в интимные связи с белыми женщинами.

Хотя федеральное правительство в недолгий период «реконструкции» обещало расовое равенство бывшим рабам, возвращение белого превосходства и расовой субординации свершилось вскоре после ухода федеральных войск из Алабамы в 1870-х. Право голоса было у афроамериканцев отнято, и ряд ограничивающих законов закрепил расовую иерархию. Законы «о расовой цельности» были частью плана точного воспроизведения расовой иерархии, существовавшей в период рабства, и восстанавливали подчиненное положение афроамериканцев. Криминализировав межрасовый секс и брак, штаты всего Юга использовали эти законы для оправдания насильственной стерилизации бедноты и женщин, принадлежавших к меньшинствам. Запрет на секс между белыми женщинами и чернокожими мужчинами стал предметом крайней озабоченности на всем Юге.

В 1880-х – за несколько лет до того, как линчевание стало стандартной реакцией на межрасовую любовь, и за столетие до начала романа между Уолтером и Карен Келли – афроамериканец Тони Пейс и белая женщина Мэри Кокс полюбили друг друга. Они были арестованы, преданы суду и приговорены к двум годам тюрьмы (каждый) за нарушение алабамских законов «о расовой цельности». Джон Томпкинс, адвокат и член небольшого меньшинства белых профессионалов, считавших эти законы неконституционными, согласился представлять Тони и Мэри на апелляции по их приговорам. Верховный суд Алабамы пересмотрел дело в 1882 г. Применив риторику, которая часто цитировалась в течение следующих нескольких десятилетий, высшая инстанция суда Алабамы утвердила приговоры, использовав при этом формулировки, которые так и сочились презрением к самой мысли о межрасовой любви:

«Зловещая тенденция к преступлению{13} [адюльтеру или блуду] усугубляется, когда это преступление совершают люди двух разных рас… Ее результатом может явиться слияние двух рас, порождающее нечистокровное население и деградирующую цивилизацию, предотвращение чего продиктовано разумной политикой, действующей в высших интересах общества и правительства».

Верховный суд США пересмотрел решение суда Алабамы. Используя формулировку «разделенные, но равные», предвосхитившую бесславное решение по делу «Плесси против Фергюсона», принятое двадцать лет спустя, Верховный суд единогласно поддержал ограничения Алабамы на межрасовый секс и брак и утвердил приговоры Тони Пейса и Мэри Кокс к тюремному заключению. Вслед за решением Верховного суда и другие штаты провели законы «о расовой цельности», которые сделали незаконными для афроамериканцев, а иногда и коренных американцев и американцев азиатского происхождения брак и секс с белыми. В то время как эти ограничения агрессивно поддерживались на Юге, они также не были редкостью на Среднем Западе и Западе. Штат Айдахо запретил межрасовые браки{14} и секс между белыми и чернокожими в 1921 г., несмотря на то, что население штата было на 99,8 процентов не черным.

На Юге за такие преступления, как убийство или нападение, можно было сесть в тюрьму; но межрасовый секс был особенным преступлением с крайне суровыми наказаниями.

Только в 1967 году{15} Верховный суд Соединенных Штатов наконец отменил законы против смешанных браков в деле «Лавинг против Вирджинии», но ограничения для межрасовых браков продолжали существовать даже после этого исторического постановления. Конституция штата Алабама по-прежнему запрещала «расовое смешение» и в 1987 году, когда Уолтер познакомился с Карен Келли. 102-й раздел Конституции штата гласит:

«Законодательные органы никогда не должны принимать никакого закона{16}, разрешающего или узаконивающего любой брак между любым белым человеком и негром либо потомком негра»[8].

Никто не рассчитывал, что сравнительно успешный и независимый человек вроде Уолтера будет соблюдать все правила. Перебрать иногда спиртного, ввязаться в драку или даже завести роман на стороне – все это не было достаточно вопиющими провинностями, чтобы уничтожить репутацию и имя честного и трудолюбивого чернокожего, добросовестности которого в работе можно было доверять. Но межрасовая связь, особенно с замужней белой женщиной, для многих белых была поступком немыслимым. На Юге за такие преступления, как убийство или нападение, можно было сесть в тюрьму; но межрасовый секс был особенным преступлением в своей собственной уникальной категории опасности – соответственно с крайне суровыми наказаниями. Сотни чернокожих мужчин были подвергнуты суду Линча даже просто из-за ни на чем не основанных подозрений в такой близости.

Уолтер не был знатоком истории права, но, как и любой чернокожий в Алабаме, знал об опасностях межрасовой любви буквально каждой клеткой тела. За это прегрешение только в одном округе Монро линчевали почти дюжину человек{17}. В соседних округах линчевали десятками – и истинная сила этих стихийных казней намного превышала их математическое число. Они были прежде всего актами террора. Любое столкновение с белым, любое межрасовое социальное «прегрешение», любое ненамеренное оскорбление, любой неверный взгляд или слово могли спровоцировать страшную и летальную ответную реакцию.

В детстве Уолтер слышал рассказы родителей и родственников о линчеваниях. Когда ему было двенадцать лет, тело Расселла Чарли, чернокожего из округа Монро, было найдено повешенным на дереве во Вреденбурге, штат Алабама. Суд Линча над Чарли, с которым были знакомы родители Уолтера, по слухам, был спровоцирован межрасовой любовью. Уолтер прекрасно помнил ужас, охвативший чернокожих округа Монро, когда было найдено безжизненное, изрешеченное пулями тело Чарли.

И теперь Уолтеру казалось, все в округе Монро только и говорят, что о его собственных «преступных» отношениях с Карен Келли. Мало что так тревожило этого человека за всю его жизнь.

Пару недель спустя еще более немыслимое событие потрясло Монровилль. Поздним утром 1 ноября 1986 года Ронда Моррисон, красивая молодая девушка, дочь уважаемого местного семейства, была найдена мертвой на полу «Монро Клинерс», химчистки, в которой работала эта восемнадцатилетняя студентка колледжа. Ее убили тремя выстрелами в спину.

Убийство для Монровилля было делом необычным. А уж очевидное сочетание ограбления и убийства в центре города – и вовсе беспрецедентным. Гибель юной Ронды стала преступлением, равного которому никогда не знал этот городок. Она, единственная дочь в семье, пользовалась всеобщей любовью, и, по единодушному мнению, на ее репутации не было ни пятнышка. Для всего белого сообщества городка девушка была как родная. Поначалу полиция была уверена, что никто из местных жителей, ни чернокожий, ни белый, не стал бы совершать такое ужасное злодеяние.

В тот день, когда было найдено тело Ронды Моррисон, в Монровилле были замечены два латиноамериканца, ходившие по городку в поисках работы. Они и стали первыми подозреваемыми. Полиция проследила за ними во Флориде и решила, что эти двое мужчин никак не могли совершить убийство. Под подозрение попал и Майлз Джексон, бывший владелец химчистки, пожилой белый мужчина; но не было найдено никаких улик, указывавших на него как на убийцу. Тогдашний действительный владелец химчистки, Рик Блэр, был допрошен и тоже вычеркнут из списка подозреваемых. Уже через пару недель у полиции кончились рабочие версии.

Жители округа Монро начали шептаться о некомпетентности полиции. Несколько месяцев спустя арест все еще не состоялся, шепоток стал громче, и критика в адрес полиции, шерифа и окружного прокурора была озвучена в местной прессе и на радиостанциях. Том Тейт был избран новым шерифом округа через считаные дни после того, как было совершено это убийство, и народ начинал сомневаться в том, что он годится для этой работы. Алабамское бюро расследований (ABI[9]) было привлечено к следствию, но добилось в раскрытии преступления не бо́льших успехов, чем местные власти. Людей в Монровилле охватила тревога. Местные бизнесмены предлагали тысячи долларов вознаграждения за информацию, которая приведет к аресту. Продажи оружия, которые здесь всегда были солидными, еще выросли.

Тем временем Уолтер Макмиллиан сражался с собственными проблемами. Он несколько недель пытался положить конец отношениям с Карен Келли. Процесс судебного разбирательства по вопросу опеки над детьми и публичный скандал неблагоприятно сказались на женщине: она начала употреблять наркотики и стремительно покатилась по наклонной. Келли начала общаться с Ральфом Майерсом, белым мужчиной с сильно изуродованным лицом и длинным уголовным «послужным списком», который казался идеальным воплощением ее падения. Ральфа трудно было представить рядом с Карен. Она настолько опустилась, что все ее поступки казались верхом абсурда друзьям и родственникам. Эти новые отношения толкнули женщину на самое дно, скандал и употребление наркотиков дополнились серьезными уголовными преступлениями. Келли вместе с сожителем вовлеклась в торговлю наркотиками, и они оказались замешаны в убийстве Вики Линн Питтман, молодой женщины из соседнего округа Эскамбия.

Полиция добилась быстрого успеха в расследовании убийства Питтман, вскоре придя к выводу, что Ральф Майерс в нем замешан. Когда полицейские допрашивали Ральфа, они столкнулись с человеком столь же непростым психологически, сколь и физически изуродованным. Он был взрывным и нестабильным, жаждущим внимания: его единственным эффективным методом защиты были навыки манипуляции и умение направить на ложный след. Ральф был убежден, что всё, что он говорит, должно быть эпичным, шокирующим и сложным. В детстве, живя в семье опекунов, мальчик страшно обгорел во время пожара. Ожоги настолько изуродовали его лицо и шею, что потребовалось множество операций, чтобы восстановить базовые функции. Майерс привык к тому, что незнакомые люди, впервые видевшие его шрамы, реагировали на них болезненными гримасами. Он был трагическим отверженным, жившим на периферии общества, но пытался поквитаться за это, делая вид, что ему известны многочисленные тайны.

Поначалу отрицавший какое-либо прямое участие в убийстве Питтман, впоследствии Майерс признал, что, возможно, сыграл в нем некую случайную роль. Но он быстро переложил вину за это убийство на более интересные местные фигуры. Вначале он обвинил чернокожего со скверной репутацией по имени Айзек Дейли, но полиция тут же выяснила, что вечер, когда было совершено убийство, Дейли провел в камере местной тюрьмы. После этого Майерс признался, что выдумал эту историю, потому что истинным убийцей был не кто иной, как избранный шериф одного из ближних округов.

Каким бы чудовищным ни было это утверждение, агенты ABI, похоже, восприняли его всерьез. Они стали задавать Майерсу вопросы, но чем больше он называл подробностей, тем менее правдоподобной выглядела эта история. Власти начали подозревать, что Майерс сам был единственным убийцей и отчаянно пытался обвинить других, чтобы свести к минимуму собственную вину.

Хотя убийство Вики Питтман было громкой новостью, оно не могло сравниться по влиятельности с завесой тайны, которая продолжала окутывать гибель Ронды Моррисон. Вики была из бедной белой семьи, несколько членов которой сидели в тюрьмах; ей было очень далеко до того общественного положения, которое занимала Ронда Моррисон. Убийство Моррисон оставалось в центре всеобщего внимания долгие месяцы.

Ральф Майерс был неграмотным, но знал, что именно смерть Моррисон более всего занимает следователей. Когда его голословные обвинения против шерифа ни к чему не привели, он снова изменил показания и поведал следователям, что участвовал в убийстве Вики Питтман вместе с Карен Келли и ее чернокожим любовником, Уолтером Макмиллианом. Но это было еще не все. Майерс также рассказал полиции, что Макмиллиан виновен в убийстве Ронды Моррисон. И вот это утверждение полностью завладело вниманием правоохранителей.

Вскоре стало очевидно, что Уолтер Макмиллиан никогда не был даже знаком с Ральфом Майерсом, не то что не совершил вместе с ним два убийства. Чтобы доказать, что они были соучастниками, следователь ABI потребовал, чтобы Майерс встретился с Уолтером Макмиллианом в магазине, в то время как агенты будут вести за ними наблюдение. Это было сделано через несколько месяцев после убийства Ронды Моррисон.

Когда Майерс вошел в магазин, он не смог узнать Уолтера Макмиллиана среди нескольких присутствовавших чернокожих мужчин (ему пришлось попросить владельца магазина показать ему Уолтера). Затем он вручил Макмиллиану записку, якобы написанную Карен Келли. По словам свидетелей, у Уолтера вызвала крайнюю растерянность как встреча с Майерсом, которого он никогда в глаза не видел, так и сама записка. Уолтер небрежно выбросил ее и вновь занялся своими делами. Он не придал никакого значения этой странной встрече.

Наблюдатели-агенты ABI не получили доказательств существования каких-либо отношений между Майерсом и Макмиллианом, зато все указывало на то, что эти два человека между собой не знакомы. И все же они упорно разрабатывали версию об участии Макмиллиана. Время шло – миновало уже семь месяцев после убийства – и обществом владели страх и гнев. Критика в адрес властей нарастала. Арест был необходим правоохранителям, как воздух.

Шериф округа Монро Том Тейт не обладал особым опытом в охране правопорядка. По его собственным словам, он был «местным из местных» и очень гордился тем, что ни разу не уезжал далеко от Монровилля. И вот через четыре месяца после вступления в должность шерифа он столкнулся с «висяком» и сильным общественным давлением. Когда Майерс рассказал полиции об отношениях Макмиллиана с Карен Келли, вероятно, этот скандальный межрасовый адюльтер был уже хорошо известен Тейту по слушаниям в суде об опеке над детьми Келли, породившим дикое количество сплетен. Но против Макмиллиана не было улик – никаких, за исключением того, что он был афроамериканцем, вовлеченным в межрасовое прелюбодеяние. Это по умолчанию означало, что он безрассуден и, возможно, опасен, несмотря на отсутствие уголовного прошлого и хорошую репутацию. Возможно, это было сочтено достаточной уликой.

2. «Стой!»

После первых полутора лет моей адвокатской карьеры, в течение которых я ночевал на диване в гостиной у Стива Брайта, пора было искать собственную квартиру. Когда я начинал работать в Атланте, наши сотрудники с трудом справлялись с кризисами, которые шли один за другим. Я немедля оказался в гуще судебных процессов, которые необходимо было провести в очень ограниченные сроки, и мне было попросту некогда искать жилье. К тому же 14 000 долларов годовой зарплаты оставляли не так уж много денег на аренду, поэтому Стив любезно приютил меня у себя. То, что я жил в маленькой двухкомнатной квартире Стива в Грант-Парке, давало мне возможность безостановочно забрасывать его вопросами о сложных проблемах и трудностях, которые ставили перед нами дела и клиенты. Каждый день мы разбирали большие и малые вопросы с утра до поздней ночи. И мне это нравилось. Но когда мой однокашник по юридической школе, Чарльз Блисс, перебрался в Атланту, чтобы работать в Обществе юридической помощи (Atlanta Legal Aid Society), мы сообразили, что, если объединим свои скудные доходы, сможем позволить себе аренду недорогой квартиры. Мы с Чарли вместе начинали в Гарвардской юридической школе и на первом курсе жили в одной комнате студенческого общежития. Он был белым из Северной Каролины, который, как мне казалось, разделял мое недоумение по поводу того, чему нас учили в школе. Мы с ним часто сбегали в спортзал, чтобы поиграть в баскетбол и попытаться осмыслить то, что с нами происходит.

Подходящая квартира нашлась неподалеку от Инман-Парка в Атланте. Через год рост арендной платы заставил нас перебраться в район Вирджиния-Хайлендс, где мы прожили еще год, прежде чем новый рост цен вынудил нас съехать в Мидтаун-Атланта. Квартира с двумя спальнями, которую мы делили в Мидтауне, была самым славным местом в самом славном районе за всю историю наших скитаний. Из-за нараставшего вороха дел в Алабаме я проводил там не так уж много времени.

Отдельных заключенных пытали электрошокерами для скота в наказание за нарушение тюремных правил.

Мой план создания нового юридического проекта по представлению интересов людей в тюрьмах для смертников начинал обретать форму. Я надеялся раскачать его в Алабаме и со временем вернуться жить в Атланту. Портфель новых дел алабамских смертников рос, и в результате я безумно много работал, мотался туда-сюда из Атланты в Алабаму и обратно и одновременно пытался разбираться с несколькими делами по условиям содержания в тюрьмах, которые инициировал в разных штатах Юга.

Условия тюремного заключения ухудшались повсеместно. В 1970-х бунты в Аттике (штат Нью-Йорк) привлекли внимание всей страны к чудовищным злоупотреблениям в этой тюрьме. Захват Аттики заключенными позволил американцам узнать о жестокостях, творящихся в тюрьмах – например, о штрафных изоляторах, где заключенные томятся в маленьком замкнутом пространстве неделями или месяцами. Порой заключенных бросали в «парную» – тесную яму или просто деревянный ящик, который ставили в места, где человек был вынужден терпеть крайне высокую температуру на протяжении нескольких дней, а то и недель подряд. Отдельных заключенных пытали электрошокерами для скота в наказание за нарушение тюремных правил. В некоторых тюрьмах их приковывали к коновязи, закрепляя руки над головой в положении, причинявшем боль, и так люди были вынуждены стоять часами. Эта практика, которую объявили неконституционной только в 2002 году, была одним из множества унизительных и опасных наказаний, применяемых к заключенным. Отвратительное питание и невыносимые условия жизни были явлением широко распространенным.

Гибель сорока двух человек под конец бунта в Аттике разоблачила опасность тюремных злоупотреблений и негуманных условий заключения. Возросшее внимание общества также привело к нескольким постановлениям Верховного суда, которые обеспечивали заключенным основы процессуальной защиты. Опасаясь потенциальных вспышек насилия, несколько штатов начали реформы, чтобы искоренить самые вопиющие негуманные методы. Но десять лет спустя быстрый рост населения тюрем неизбежно привел к резкому ухудшению условий содержания.

Мы получали множество писем от заключенных, продолжавших жаловаться на чудовищные условия. Заключенные сообщали, что работники исправительных учреждений избивают их, содержат в загонах для скота и подвергают другим унизительным наказаниям. В наш офис попадало тревожно большое число дел заключенных, найденных мертвыми в своих камерах.

Самоубийства, насилие в среде заключенных, недостаточное медицинское обслуживание, злоупотребления персонала и жестокость охраны ежегодно стоили жизни сотням обитателей тюрем.

Я работал над несколькими такими случаями, включая один в Гадсдене, штат Алабама, где власти тюрьмы утверждали, что 39-летний чернокожий умер от естественных причин, после того как был арестован за нарушение правил движения. Семья мужчины настаивала, что он был избит полицейскими и сотрудниками тюрьмы, которые потом не разрешили ему воспользоваться ингалятором от астмы и лекарствами, несмотря на все его просьбы. Я провел немало времени с убитыми горем родственниками Луриды Раффина и узнал, каким любящим отцом и добрым человеком он был и как люди порой делали о нем неверные выводы. Высоченный и крупный – ростом под два метра, весом 114 кг – он мог производить несколько устрашающее впечатление; но его жена и мать в один голос утверждали, что Лурида отличался приятным и мягким характером.

Полиция Гадсдена остановила Раффина однажды вечером на шоссе, потому что, по словам полицейских, машину вело из стороны в сторону. Выяснилось, что срок действия его водительской лицензии истек пару недель назад, поэтому его взяли под стражу. Когда Раффина, всего в синяках и окровавленного, привезли в городскую тюрьму, он сказал другим заключенным, что его ужасно избили и ему срочно нужен ингалятор и лекарства от астмы. Когда я начал изучать это дело, заключенные тюрьмы рассказали мне, что видели, как полицейские избивали Раффина, прежде чем бросить его в одиночную камеру. Несколько часов спустя медицинский персонал на их глазах вынес безжизненное тело из камеры на носилках.

Несмотря на реформы 1970-х и начала 1980-х, гибель заключенных в тюрьмах по-прежнему оставалась серьезной проблемой. Самоубийства, насилие в среде заключенных{18}, недостаточное медицинское обслуживание, злоупотребления персонала и жестокость охраны ежегодно стоили жизни сотням обитателей тюрем.

Вскоре я стал получать жалобы и от других жителей Гадсдена. Родители чернокожего подростка, который был застрелен полицией, рассказали мне, что их сына остановили за мелкое нарушение правил дорожного движения, после того как он проехал на красный свет. Мальчик недавно сел за руль и страшно занервничал, когда к нему приблизился полицейский. Родители утверждали, будто он потянулся рукой вниз, к стоявшей на полу спортивной сумке, чтобы достать из нее новенькую лицензию. Полиция же утверждала, что парень полез за оружием (никакого оружия обнаружено не было) – и был застрелен прямо на водительском сиденье. Полицейский, который застрелил его, утверждал, что подросток был опасным и двигался быстро, в угрожающей манере. Родители мальчика рассказали мне, что их сын был нервным и пугливым, но при этом послушным и совершенно безобидным. Он истово веровал, хорошо учился и обладал такой репутацией, которая позволила его родителям убедить лидеров движения за гражданские права потребовать расследования обстоятельств его смерти. Их ходатайства добрались до нашего офиса, и я занимался этим делом вместе с делами об условиях содержания в тюрьмах.

Подробное изучение гражданских и уголовных законов Алабамы и одновременное ведение дел смертников в нескольких других штатах сделали меня очень занятым человеком. Дополнительные судебные процессы по условиям содержания в тюрьмах означали, что приходилось много времени проводить за рулем и еще больше – за работой. Моя старенькая Honda Civic 1975 года едва не разваливалась на ходу. Радио в ней перестало работать годом раньше и подавало признаки жизни, только если я попадал колесом в выбоину или тормозил настолько резко, что вздрагивала вся машина, и тогда ненадолго замыкался контакт.

После обратного трехчасового пути из Гадсдена я поехал прямо в офис, поэтому домой собрался только около полуночи. Я сел в машину, и, к моей радости, радио включилось, стоило только повернуть ключ зажигания. Всего за три с хвостиком года адвокатской практики я стал одним из тех людей, для которых такие маленькие радости много значат, и слова «много ли нужно человеку для счастья» – не пустой звук. В этот поздний вечер радио не просто заработало, но и передавало ретроспективную подборку музыки группы Sly and the Family Stone. Я вырос на песнях Слая и теперь поймал себя на том, что радостно качу по улицам Атланты под мелодии Dance to the Music, Everybody is a Star и Family Affair.

Наша квартира в Мидтаун-Атланта располагалась на плотно застроенной улице жилого района. Бывали вечера, когда мне приходилось парковать машину за полквартала от дома или даже за углом, поскольку ближе мест не было. Но сегодня мне повезло: я припарковал свою развалюху всего в нескольких шагах от парадного входа, как раз когда Слай начинал песню Hot Fun in the Summertime. Было уже поздно, и мне следовало поскорее лечь спать, но момент был слишком хорош, чтобы дать ему пройти просто так, и я остался в машине, слушая музыку. Каждый раз, когда заканчивалась очередная песня, я говорил себе, что пора домой, но потом начиналась другая, перед которой тоже было совершенно невозможно устоять, и я никак не мог заставить себя уйти. Я подпевал песне Stand!, возвышенному гимну Слая с его великолепной госпел-концовкой, когда завидел в конце улицы приближавшуюся мигалку полицейской машины. Я припарковался за несколько дверей от входа в нашу квартиру, поэтому предположил, что полицейские просто едут мимо по какому-то срочному делу. Когда их машина остановилась в двадцати футах от меня, я впервые задался вопросом, что происходит.

Движение на нашем участке улицы было односторонним. Моя машина была развернута в правильном направлении, полицейская же машина шла в противоположном. Я впервые обратил внимание на то, что это была не просто патрульная машина, а один из автомобилей специального полицейского подразделения Атланты. На крышу прилепили мигалку, и теперь полицейские направлялись ко мне, сидевшему в своей машине. Только тогда до меня дошло, что они, возможно, явились по мою душу, но я даже не мог представить, зачем им понадобился. Я просидел в припаркованной машине пятнадцать минут, слушая Слая. Работала только одна из колонок, да и та кое-как. Я точно знал, что из машины музыка не слышна.

Полицейские сидели на месте, направив фары на мою машину, около минуты. Я выключил радио до того, как закончилась песня Stand! («Стой!»). На сиденье моей машины лежали папки с делами Луриды Раффина и парнишки, застреленного в Гадсдене. Потом из полицейского автомобиля вышли двое. Я сразу заметил, что на них не было обычной полицейской формы. Скорее их одежда напоминала военную: черные ботинки, черные брюки и куртки. Выглядело это зловеще.

Я решил выйти из машины и отправиться домой. Хотя полицейские пристально рассматривали меня, пока я сидел на месте, все еще оставалась надежда, что они заехали в наш район по делам, не связанным со мной. Или, если они беспокоятся, что я не в порядке, дам им знать, что у меня все нормально. Мне и в голову не пришло, что попытка покинуть машину может оказаться поступком неправильным или опасным.

Как только я открыл дверцу и вышел, полицейский, двигавшийся в сторону моей машины, вытащил пистолет и направил его на меня. Должно быть, вид у меня был донельзя растерянный.

Первой реакцией было желание бежать. Я сразу решил, что это не самый умный поступок. Потом на какой-то миг у меня мелькнула мысль, что это, возможно, не настоящие полицейские.

– Только дернись, и я отстрелю тебе башку! – выкрикнул полицейский, но я никак не мог понять, чего он от меня хочет. Я старался стоять спокойно; впервые в жизни на меня направили оружие.

– Руки вверх! – Полицейский был белым, примерно с меня ростом. В темноте я едва мог разглядеть его черную форму и направленный на меня ствол.

Я поднял руки и заметил, что он нервничает. Не помню, почему я решил заговорить, помню только вылетевшие из моего рта слова:

– Все в порядке. Все нормально.

Уверен, голос выдавал мой испуг, потому что меня охватил настоящий ужас. Я снова и снова повторял:

– Все нормально. Все нормально. – И потом наконец выговорил: – Я здесь живу, это моя квартира.

Я смотрел на полицейского, целившегося из пистолета мне в лоб, стоя менее чем в пяти метрах от меня. Кажется, у него дрожали руки.

Я как можно спокойнее повторил:

– Все в порядке, все нормально.

Второй полицейский, который не стал доставать оружие, осторожно приближался ко мне. Он ступил на тротуар, обошел по кругу мою припаркованную машину и подошел сзади, в то время как первый продолжал держать меня на мушке. Второй схватил меня за руки и толкнул к моей машине. Только тогда первый опустил пистолет.

– Что ты здесь делаешь? – спросил второй, постарше того, что с пистолетом. Голос у него был злой.

– Я здесь живу. Переехал в дом на этой улице всего пару месяцев назад. Мой сосед по квартире дома. Можете пойти и спросить его. – Меня приводили в бешенство страх и дрожь, отчетливо звучавшие в моем голосе.

– Что ты делаешь на улице?

– Я просто слушал радио!

Он поставил мои ладони на капот, заставив наклониться над ним. Яркие фары их машины по-прежнему были сосредоточены на мне. Я заметил, как люди во всем квартале включают свет и выглядывают из дверей. Соседний с нашим дом тоже ожил, мужчина и женщина средних лет вышли на улицу и уставились на меня, наклонившегося над машиной.

Полицейский, удерживавший меня, потребовал мое водительское удостоверение, но не позволил достать его своими руками. Я сказал ему, что оно у меня в заднем кармане, и он выудил бумажник из моих брюк. Другой полицейский сунулся в машину и рылся в бумагах. Я знал, что у него нет никакой обоснованной причины для проникновения в автомобиль и что он проводит противозаконный обыск. Я уже собирался что-то сказать, когда увидел, как он открывает отделение для перчаток. Открывать предметы в припаркованной машине было настолько невероятно противоправным деянием, что до меня дошло, насколько ему наплевать на правила, так что говорить что-либо об этом было совершенно бессмысленно.

В моей машине не было ничего интересного. Ни наркотиков, ни алкоголя, ни даже табака. В перчаточном отделении я держал здоровенный пакет M&Ms с арахисом и жевательную резинку «Базука», чтобы было чем заморить червячка в те дни, когда не хватало времени поесть. Сейчас в пакете осталась лишь парочка конфет, которые полицейский изучил со всем тщанием. Прежде чем положить пакет обратно, он сунул туда нос. Я понял, что доедать эти конфеты не буду.

Я прожил в новой квартире еще недостаточно долго, чтобы получить новые водительские права, так что адрес на них не совпадал с актуальным адресом. Никаких строгих требований к обмену прав не существовало, но это побудило полицейского продержать меня на улице еще минут десять, пока он возвращался в свою машину, чтобы узнать, есть ли на меня что-нибудь в базе данных. По мере развития ситуации мои соседи набирались смелости. Несмотря на поздний час, они выходили из домов, чтобы поглазеть на нас. Я слышал, как они переговаривались, обсуждая все кражи, случившиеся в районе. Среди них выделялась одна особенно громогласная пожилая леди, которая потребовала, чтобы меня допросили насчет пропажи из ее квартиры вещей:

– Спросите у него, где мой радиоприемник и пылесос!

Другая женщина спрашивала о своей кошке, которую не видела вот уже три дня. Я все ждал, когда же загорится свет в нашей квартире и Чарли выйдет и выручит меня. Он встречался с женщиной, которая тоже работала в Обществе юридической помощи, и проводил много времени у нее. Постепенно до меня дошло, что его может и не оказаться дома.

Наконец полицейский вернулся и заговорил с напарником:

– У них ничего на него нет. – Тон у него был разочарованный.

Я собрался с мужеством и убрал руки с капота.

– Это какое-то недоразумение! Я здесь живу. Вам не следовало так поступать. Зачем вы это сделали?

Старший хмуро зыркнул на меня.

– Нам позвонили и сообщили о возможном взломе. В этом районе часто воруют из квартир. – И он ухмыльнулся: – Мы тебя отпустим. Можешь радоваться!

С этими словами они и отбыли. Сели в машину и уехали. Соседи напоследок окидывали меня подозрительными взглядами, прежде чем разойтись по домам. Я никак не мог понять, что мне делать: то ли поспешить к своей двери, чтобы они убедились, что я действительно здесь живу, то ли дождаться, пока они все уйдут, чтобы никто не знал, где живет «подозреваемый преступник». И в итоге решил подождать.

Я собрал свои бумаги, которые полицейский рассыпал по всей машине; несколько листов вылетели на тротуар. С досадой выбросил остатки шоколада в урну на улице, потом вошел в квартиру. К моему великому удивлению, Чарли оказался дома. Я разбудил его, чтобы рассказать о случившемся.

– Представляешь, они даже не извинились! – то и дело повторял я. Чарли вполне разделял мое возмущение, но сон снова сморил его. А я до утра так и не сомкнул глаз.

Утром я рассказал об этом инциденте Стиву. Он пришел в ярость и убедил меня подать жалобу на полицейское управление Атланты. Кое-кто из сотрудников говорил, что в этой жалобе следовало бы объяснить, что я – адвокат по гражданским правам, работающий над делами, связанными с нарушениями, допущенными полицией. Мне же казалось, что для подачи жалобы на нарушения полицейских не нужны никакие «верительные грамоты».

Несмотря на свои должностные обязанности – помощь людям, приговоренным к смерти, – я усомнился в том, что готов иметь дело с действительно трудными ситуациями.

Я начал составлять жалобу, решив не упоминать, что я адвокат. Когда весь этот инцидент прокручивался в моих мыслях, больше всего меня тревожил тот момент, когда полицейский поднял пистолет, и у меня мелькнула мысль о бегстве. Мне было 28 лет, я был профессиональным юристом и работал по делам, связанным со злоупотреблениями правоохранительных органов. Мне хватило здравого смысла, чтобы спокойно разговаривать с полицейским, грозившим застрелить меня. Задумываясь о том, как бы себя повел я сам, только в свои шестнадцать, девятнадцать или даже двадцать четыре, я со страхом понял, что, возможно, попытался бы бежать. И чем больше я об этом думал, тем сильнее меня тревожили мысли обо всех чернокожих подростках и молодых людях, живших в округе. Знают ли они, что бежать ни в коем случае нельзя? Знают ли они, что нужно сохранять спокойствие и говорить: «Все в порядке»?

Я подробно изложил на бумаге все свои тревоги. Разыскал данные Бюро судебной статистики{19}, которые наглядно показывали, что чернокожих мужчин полиция убивает в восемь раз чаще, чем белых. К концу XX века{20} эта статистика несколько выровнялась, так что чернокожие «всего» вчетверо чаще белых оказывались убиты органами правопорядка. Но проблема снова усугубилась{21}, когда некоторые штаты провели законы «дай отпор» (stand your ground), разрешающие вооруженным гражданам использовать летальное оружие.

Я продолжал составлять докладную в полицейское управление Атланты – и не успел глазом моргнуть, как настрочил почти девять страниц, излагая все то, что, по моему мнению, было сделано неправильно. На двух страницах был подробный рассказ о совершенно незаконном обыске машины и отсутствии для этого каких-либо правдоподобных причин. Я даже привел примеры из полдесятка похожих дел. Потом перечитал текст жалобы и понял, что разве что не подписался в конце: «Я – адвокат».

Я подал жалобу в полицейское управление и попытался забыть об этом инциденте. Но он не желал забываться. Я все время возвращался мыслями к случившемуся. Начал стыдиться того, что во время инцидента не слишком хорошо себя контролировал: не сказал полицейским, что я адвокат, не сообщил о том, что их действия незаконны. Следовало ли мне активнее разговаривать с ними? Несмотря на свои должностные обязанности – помощь людям, приговоренным к смерти, – я усомнился в том, что готов иметь дело с действительно трудными ситуациями. Даже начал, грешным делом, подумывать, что, может быть, стоит вернуться в Алабаму и открыть юридическую контору. И не мог отделаться от мысли о том, какой опасности подвергаются молодые ребята, когда их останавливает полиция.

Моя жалоба пробиралась по лабиринту процесса рассмотрения в полицейском управлении Атланты. Каждые пару недель я получал письмо с объяснениями, что полицейские не сделали ничего дурного и что работа полиции очень трудна. Я безуспешно оспаривал эти отписки, подавая жалобы все более высокому полицейскому начальству. Наконец, я потребовал встречи с шефом полиции и задержавшими меня полицейскими. Это требование было отклонено, но со мной согласился встретиться его заместитель. Я потребовал извинений и предложил провести тренинг для сотрудников полиции с целью предотвращения подобных инцидентов. Заместитель вежливо кивал, пока я объяснял ему, что случилось. Когда я закончил, собеседник принес мне извинения, но я подозревал, что ему просто хотелось, чтобы я наконец ушел. Он пообещал, что потребует от подчиненных «сделать дополнительную домашнюю работу по связям с общественностью». Я не почувствовал себя отмщенным.

Груз висевших на мне дел становился неподъемным. Адвокаты, защищавшие городскую тюрьму Гадсдена, наконец признали, что права Раффина были нарушены и что ему незаконно отказали в выдаче лекарства от астмы. Мы добились достойного решения для семьи Раффина, так что его родственники наконец должны были получить некоторую финансовую помощь. Я передал остальные дела по нарушениям, допущенным полицией, другим юристам, поскольку у меня скопилось слишком много дел по смертным приговорам.

Воевать с полицией Атланты не было времени: моим клиентам грозила смертная казнь. И все же я не мог перестать думать о том, насколько опасной и незаконной была эта ситуация, и что я не сделал ничего плохого. А если бы у меня в машине оказались наркотики? Последовал бы арест, а потом мне пришлось бы убеждать адвоката поверить моим объяснениям, что полицейские проникли в машину незаконно. Смог бы я найти такого адвоката, который всерьез воспринял бы подобные утверждения? Поверил бы судья, что я ничего плохого не сделал? Поверили бы люди точно такому же человеку, как я, но только не адвокату? Такому же, как я, только безработному или с уголовным прошлым?

Я решил обратиться к молодежным группам, церквям и общественным организациям, рассказать о трудностях, создаваемых презумпцией виновности, применяющейся в отношении бедняков и цветных. Я выступал на общественных митингах и пытался убедить людей в необходимости настоятельно требовать, чтобы силы правопорядка отвечали за свои дела. Я утверждал, что полиция могла бы совершенствовать общественную безопасность, не допуская злоупотреблений в отношении людей. Даже бывая по делам в Алабаме, я находил время для выступлений на общественных мероприятиях, откликаясь на любую просьбу.

Я как раз был в небольшом сельском округе в Алабаме после очередной поездки за протоколами одного из дел с приговором к смертной казни, когда меня пригласили выступить в маленькой афроамериканской церкви. В зал пришли всего два десятка слушателей. Один из глав общины представил меня, я вышел, встал перед скамьями и начал говорить о смертных приговорах, о растущем числе заключенных, о злоупотреблении властью в тюрьмах, об ужесточении дискриминационных законов и о необходимости реформ. В какой-то момент я решил рассказать о своей стычке с полицией в Атланте и понял, что эмоции хлещут через край. Голос задрожал, и мне пришлось силой воли призвать себя к порядку, чтобы все-таки закончить речь.

Выступая, я обратил внимание на старика чернокожего в инвалидной коляске, приехавшего в церковь прямо перед началом программы. Мужчине на вид было за семьдесят. Одет в старый коричневый костюм. Седые коротко стриженные волосы непокорными клочками торчали в разные стороны. Он пристально смотрел на меня все время выступления, но не демонстрировал ни одной эмоции, ни одной реакции. В церковь его привез мальчик лет двенадцати, наверное, внук или родственник. Я обратил внимание, что порой мужчина просил мальчика подать ему ту или иную вещь. Он без слов кивал, и мальчик, похоже, как-то понимал, что старику нужен веер или молитвенник.

По окончании моей речи прихожане спели гимн, тем самым завершив вечер. Старик не пел; он просто закрыл глаза и сидел в кресле. После завершения программы люди стали подходить ко мне; большинство были очень добры и выражали благодарность за то, что я нашел время приехать и поговорить с ними. Несколько молодых чернокожих парней подошли, чтобы пожать мне руку. Меня порадовало, что люди сочли полезной информацию, которой я с ними делился. Мужчина в инвалидной коляске чего-то ждал, сидя в конце зала, и по-прежнему пристально разглядывал меня. Когда все остальные прихожане разошлись, он кивнул мальчику, который поспешно покатил его ко мне.

Старик приближался, выражение его лица не менялось. Юный помощник остановил его передо мной. Он подался вперед и с неожиданной силой проговорил:

– Знаешь ли ты, что ты делаешь?

Выражение его лица было крайне серьезным, без тени улыбки.

Его вопрос огорошил меня. Я не мог понять, действительно ли он задает вопрос или просто наезжает на меня, и не знал, что ответить. Тогда он погрозил мне пальцем и переспросил:

– Знаешь ли ты, что ты делаешь?

Я попытался улыбнуться, чтобы смягчить ситуацию, но чувствовал себя совершенно растерянным.

– Думаю, да…

Он перебил меня и громко проговорил:

– Я скажу тебе, что ты делаешь. Ты бьешь в барабан, требуя справедливости! – Лицо старика продолжало оставаться бесстрастным. Он повторил, подчеркивая каждое слово: – Ты должен бить в барабан, требуя справедливости.

Он отклонился назад, на спинку коляски, и я перестал улыбаться. Что-то в том, как он это говорил, настраивало на серьезный лад. Я тихо ответил:

– Да, сэр.

Старик снова подался вперед и хрипло проговорил:

– Ты должен продолжать бить в барабан, требуя справедливости. – Он проиллюстрировал свои слова жестом, а потом, после долгой паузы, вновь повторил: – Бить в барабан, требуя справедливости.

Он снова откинулся на спинку: казалось, его как-то сразу одолели усталость и одышка. Потом странный собеседник сочувственно посмотрел на меня и поманил к себе. Я наклонился, он схватил меня за руку и подался вперед. Заговорил очень тихо, почти шепотом, но в его голосе звучала неукротимость, которую невозможно забыть.

– Видишь этот шрам у меня на макушке? – он наклонил голову, чтобы показать рубец. – Я получил этот шрам в округе Грин, в штате Алабама, пытаясь зарегистрироваться как избиратель в 1964 году. А видишь вот этот, сбоку на голове? – Он чуть повернулся влево, чтобы я смог разглядеть шестисантиметровый шрам над его правым ухом. – Я обзавелся им в Миссисипи, требуя гражданских прав.

Его голос окреп. Он сильнее сжал мою руку и ниже наклонил голову.

– А видишь вот эту отметину? – у основания его черепа виднелось темное круглое пятно. – Этот кровоподтек я получил в Бирмингеме после «крестового похода детей»[10].

Он оперся на спинку коляски и пристально вгляделся в меня.

– Люди думают, что это мои шрамы, раны и синяки.

Я впервые заметил, что его глаза полны слез. Он обхватил голову ладонями.

– Это вовсе не мои шрамы, раны и синяки! Это мои почетные медали.

Старик долгий миг глядел на меня, потом смахнул слезы с глаз и кивнул мальчику, который повез его прочь.

Я глядел ему вслед, и в горле у меня стоял ком.

Спустя минуту я понял, что настало время открывать офис в Алабаме.

3. Суды и невзгоды

После многих месяцев разочарований, неудач и растущего общественного возмущения шериф Томас Тейт, главный следователь ABI Саймон Бенсон и следователь из окружной прокуратуры Ларри Икнер решили арестовать Уолтера Макмиллиана, основываясь преимущественно на голословных обвинениях Ральфа Майерса. Они еще не расследовали версию причастности Макмиллиана, поэтому решили арестовать его по подложному обвинению, а пока он будет сидеть в тюрьме, сфабриковать дело. Майерс утверждал, что боится Макмиллиана; один из полицейских намекнул Майерсу, что Макмиллиан, возможно, совершил в отношении него сексуальное насилие. Эта идея была настолько провокационной и подстрекательской, что Майерс сразу же понял ее полезность и мрачно признался, что так и было. Закон Алабамы объявлял секс без цели деторождения противозаконным, поэтому власти планировали арестовать Макмиллиана по обвинению в содомии.

Закон Алабамы объявлял секс без цели деторождения противозаконным, поэтому власти планировали арестовать Макмиллиана по обвинению в содомии.

7 июня 1987 г. шериф Тейт вывел свою маленькую армию – более чем дюжину полицейских – на дальнюю лесную дорогу, по которой, как было известно полиции, Уолтер возвращался домой после работы. Полицейские остановили грузовик Макмиллиана, угрожая оружием, затем заставили Уолтера выйти из машины и окружили его. Тейт объявил, что он арестован. Когда Уолтер принялся лихорадочно допытываться у шерифа, что такого он сделал, тот ответил, будто его обвиняют в содомии. Не знавший этого слова Уолтер признался: он не понимает, что это означает. Когда шериф в грубых выражениях объяснил суть предъявленного обвинения, Уолтер не смог удержаться от недоверчивого смеха. Это спровоцировало ярость Тейта, который разразился потоком расовых оскорблений и угроз. Впоследствии Уолтер не раз рассказывал, что во время ареста только и слышал от Тейта, что уничижительное словечко «ниггер». «Ниггер то», «ниггер сё» – а следом опять оскорбления и угрозы линчевания. «Мы не позволим всем вам, ниггерам{22}, водиться с нашими белыми девушками. Мне следовало бы взять и повесить тебя, как сделали с тем ниггером в Мобиле!» – разорялся Тейт.

Шериф имел в виду линчевание молодого афроамериканца по имени Майкл Дональд в Мобиле, примерно в шестидесяти милях к югу от Монровилля. Однажды вечером Дональд шел домой из магазина. Это было через считаные часы после того, как было объявлено о судебной ошибке в отношении чернокожего, которого обвиняли в убийстве белого полицейского. Многие белые были шокированы вердиктом и винили в этом афроамериканцев, которым было позволено заседать в жюри присяжных. После сожжения в знак протеста креста на лужайке перед зданием суда группа разъяренных белых мужчин, членов ку-клукс-клана, вышла на улицы в поисках возможной жертвы. Они увидели Дональда, идущего домой, и накинулись на него. Жестоко избив юношу, куклуксклановцы повесили его на первом попавшемся дереве, на котором его безжизненное тело и было обнаружено несколько часов спустя.

Местная полиция проигнорировала очевидные доказательства того, что эта смерть была преступлением на почве ненависти, и выдвинула гипотезу об участии Дональда в торговле наркотиками. Его мать категорически отрицала это обвинение. Возмущенное отсутствием интереса местных правоохранительных сил к этому делу, афроамериканское сообщество и активисты борьбы за гражданские права убедили вмешаться Министерство юстиции Соединенных Штатов. Два года спустя были арестованы трое белых мужчин, а обстоятельства линчевания наконец преданы огласке.

С тех арестов минуло больше трех лет, но когда Тейт и остальные полицейские начали грозить Уолтеру линчеванием, он пришел в ужас. К тому же он совершенно растерялся: ему сказали, что он арестован за изнасилование другого мужчины, но при этом забрасывали вопросами об убийстве Ронды Моррисон. Уолтер яростно отрицал оба голословных обвинения. Когда полицейским стало ясно, что они не получат от Уолтера никакой помощи в фабрикации против него уголовного дела, они бросили его в тюрьму и продолжили расследование.

Когда окружной прокурор округа Монро Тед Пирсон впервые узнал, какие есть у следователей доказательства против Уолтера Макмиллиана, должно быть, он был весьма разочарован. История Ральфа Майерса о преступлении явно была вымыслом; его склонность к драматическому приукрашиванию придавала даже простейшим обвинениям ненужную сложность.

Вот рассказ Майерса об убийстве Ронды Моррисон.

Сотрудники правоохранительных органов знали, что историю Майерса будет очень трудно доказать, поэтому арестовали Уолтера за содомию – обвинение, которое должно было шокировать общество и еще больше демонизировать Макмиллиана.

В день убийства он якобы покупал бензин на бензоколонке, где его увидел Уолтер Макмиллиан и, угрожая пистолетом, заставил сесть в свой грузовик и ехать с ним в Монровилл. До этого дня Майерс Макмиллиана не знал. Потом Уолтер велел Майерсу вести машину, потому что у него самого травмирована рука. Майерс пытался воспротивиться, но у него не было выбора. Уолтер велел Майерсу подвезти его к химчистке «Джексон Клинерс» в центре Монровилля, а потом сидеть и ждать; сам Макмиллиан вошел внутрь. После долгого ожидания Майерс проехал дальше по улице до продуктового магазина, чтобы купить сигарет. На прежнее место он вернулся через десять минут. После нового продолжительного ожидания Майерс наконец увидел, что Макмиллиан выходит из химчистки и возвращается к грузовику. Сев в машину, Уолтер якобы признался, что убил работницу химчистки. Затем Майерс вернулся с Макмиллианом обратно на бензоколонку, чтобы пересесть там в свою машину. Прежде чем Майерс уехал, Уолтер пригрозил убить его, если он расскажет кому-нибудь о том, что видел или делал.

Короче говоря, афроамериканец, планирующий ограбление с убийством в самом центре Монровилля посреди бела дня, останавливается на бензоколонке. Наобум выбирает себе в сообщники белого, требуя, чтобы тот сперва отвез его на место преступления, а потом забрал оттуда, потому что у него ранена рука. Заметим при этом, что раненая рука не помешала ему самостоятельно привести машину на заправочную станцию, где он и встречает Майерса, а потом, вернувшись с Майерсом к его машине, так же самостоятельно вести грузовик, возвращаясь домой.

Сотрудники правоохранительных органов знали, что историю Майерса будет очень трудно доказать, поэтому арестовали Уолтера за содомию – обвинение, которое должно было шокировать общество и еще больше демонизировать Макмиллиана; это также давало полиции возможность пригнать грузовик Уолтера к тюрьме, чтобы его осмотрел Билл Хукс, полицейский осведомитель.

Билл Хукс, молодой чернокожий, пользовался репутацией тюремного «подсадного». К моменту ареста Макмиллиана он уже несколько дней провел в окружной тюрьме по обвинению в кражах со взломом. Хуксу было обещано освобождение из тюрьмы и денежное вознаграждение, если он сможет связать грузовик Макмиллиана с убийством Моррисон. Хукс с готовностью сообщил следователям, что ехал мимо химчистки «Джексон Клинерс» примерно в то время, когда произошло это преступление, и видел, как от химчистки на полной скорости удалялся грузовик с двумя мужчинами в кабине. На тюремном дворе Хукс опознал грузовик Уолтера как тот самый, который видел возле химчистки шестью месяцами раньше.

Эти вторые свидетельские показания дали правоохранителям основание обвинить Уолтера Макмиллиана в убийстве Ронды Моррисон с отягчающими обстоятельствами с помощью огнестрельного оружия.

Когда было объявлено о вынесении обвинительного заключения, горожане испытали радость и облегчение: наконец-то кому-то предъявлено обвинение! В адрес шерифа Тейта, окружного прокурора и других сотрудников органов правопорядка, которые прежде были мишенями для критики, теперь слышались одобрительные реплики. Отсутствие ареста выбило жизнь в Монровилле из колеи, и теперь она могла снова вернуться в привычное русло.

Людям, знавшим Уолтера, трудно было поверить, что он виновен в сенсационном убийстве. За ним не числилось ни уголовного прошлого, ни склонности к насилию, и большинство знакомых полагали, что для такого трудяги, как Уолтер, ограбление просто не имело смысла.

Чернокожие жители городка говорили шерифу Тейту, что он арестовал не того человека. Тейт так и не удосужился выяснить, что за человек Макмиллиан, какую он ведет жизнь, какое у него прошлое и даже где он находился в день, когда было совершено убийство. Он знал об интрижке Макмиллиана с Карен Келли, слышал подозрения и слухи о том, будто финансовая независимость Уолтера наверняка означает, что он торгует наркотиками. Учитывая ярое желание шерифа хоть кого-нибудь арестовать, похоже, этого хватило, чтобы он воспринял всерьез обвинения Майерса. Оказалось, в день убийства в доме Уолтера проходило церковное благотворительное мероприятие: там готовили еду на продажу. Члены семьи Уолтера провели весь день перед домом, продавая приготовленные блюда прохожим. Эвелин Смит, сестра Уолтера, служила в местной церкви и вместе с родственниками время от времени собирала средства для церкви, торгуя съестным у дороги. Поскольку дом Уолтера располагался ближе к главной дороге, часто это делалось на его дворе. Как минимум десять других прихожан церкви провели все утро вместе с Уолтером и его семьей в тот день, когда была убита Ронда Моррисон.

В тот день Уолтер не поехал валить лес. Он решил заменить трансмиссию в грузовике и вызвал механика и друга, Джимми Хантера, чтобы тот ему помог. К 9.30 утра мужчины разобрали грузовик Уолтера, полностью демонтировав трансмиссию. К 11 часам подтянулись родственники и начали жарить рыбу и готовить другие блюда на продажу. Другие прихожане прибыли еще позже.

Эвелин Смит впоследствии вспоминала слова опоздавших участников мероприятия: «Сестра, мы бы уже давно были здесь, но все движение в Монровилле перекрыто. Полицейские машины, пожарные машины… похоже, в химчистке случилось что-то скверное».

До Майерса начало доходить, что признаваться в соучастии в громком убийстве, к которому он на самом деле не имел никакого отношения, не слишком умно.

Согласно полицейскому отчету, убийство Моррисон произошло около 10.15 утра, примерно в 11 милях от дома Макмиллиана, в то самое время, когда как минимум десять прихожан церкви находились у Уолтера дома и занимались приготовлением пищи, а сам Уолтер и Джимми чинили грузовик. Во второй половине дня Эрнест Уэлч, белый, которого местные чернокожие прозвали «мебельщиком», поскольку он работал в мебельном магазине, приехал, чтобы забрать у матери Уолтера деньги за покупку, оформленную в кредит. Уэлч рассказал собравшимся в доме Макмиллиана, что этим утром в помещении химчистки была убита его племянница. Некоторое время все обсуждали эту шокирующую новость.

Учитывая прихожан церкви, родственников Уолтера и людей, которые то и дело притормаживали у его дома, чтобы купить сандвичи, в общей сложности десятки людей могли подтвердить: Уолтеру никак не удалось бы совершить это убийство. В числе свидетелей был даже полицейский, который остановился возле дома, купил сандвич и отметил в своем журнале факт покупки, сделанной в доме Макмиллиана в присутствии Уолтера и группы церковных прихожан.

Упирая на тот факт, что каждый из них лично знал, где находился Уолтер в момент убийства Моррисон, родственники, прихожане церкви, чернокожие пасторы и другие люди дружно просили шерифа Тейта освободить Макмиллиана. Тейт не желал этого делать. Он ждал этого ареста слишком долго, чтобы признать его очередной неудачей. После совещания окружной прокурор, шериф и следователь ABI договорились не снимать обвинения с Макмиллиана.

Алиби Уолтера оказалось не единственной проблемой для правоохранителей. Ральф Майерс начал отказываться от своих обвинений против Макмиллиана. Ему также было предъявлено обвинение в убийстве Моррисон. Следствие обещало ему, что смертный приговор он не получит, и гарантировало благоприятное обращение в обмен на нужные показания. Но до Майерса начало доходить, что признаваться в соучастии в громком убийстве, к которому он на самом деле не имел никакого отношения, не слишком умно.

За пару дней до того, как обвинение против Макмиллиана было оглашено публично, Майерс потребовал встречи с полицейскими следователями и сказал им, что его обвинения против Уолтера ложны. В тот момент Тейт и следователи не заинтересовались заявлением Майерса. Вместо этого они решили надавить на него, чтобы добиться дополнительных уличающих подробностей. Когда Майерс воспротивился – мол, какие могут быть дополнительные уличающие подробности, если вся история целиком выдумана? – следователи не пожелали его слушать. Неясно, кто именно решил перевести и Майерса, и Макмиллиана в тюрьму для смертников еще до суда, чтобы обеспечить дополнительное психологическое давление, но это был почти беспрецедентный ход, который оказался на поверку весьма эффективным.

Все существование в Холмане крутилось вокруг алабамского электрического стула. Между собой заключенные называли его «Желтой Мамой».

Помещать таких задержанных, как Уолтер и Майерс, до суда в тюрьму, служащую для отбывания наказаний осужденными преступниками, противозаконно. Задержанные до суда, как правило, размещаются в местных тюрьмах, где у них больше привилегий и относительной свободы, чем у заключенных, отправленных в тюрьму строгого режима. Сажать человека, который еще не предстал перед судом, в тюрьму для осужденных преступников – дело почти неслыханное. Как и помещать еще не осужденного человека в тюрьму для смертников. В шоке от этого были даже другие приговоренные к смертной казни. Тюрьма для смертников – пенитенциарное учреждение самого строгого режима из всех существующих. Заключенные заперты в крохотных одиночных камерах в течение 23 часов в сутки. У них ограничены возможности заниматься физическими упражнениями, принимать посетителей, их держат в тревожной близости к камере с электрическим стулом.

Шериф Тейт отвез Уолтера в исправительную тюрьму Холман, располагавшуюся недалеко от Монровилля, в Атморе, штат Алабама. Перед этим шериф опять предъявил Уолтеру смесь расовых оскорблений и пугающих планов. Неясно, каким образом Тейту удалось убедить начальника Холмана разместить двух неосужденных задержанных в камерах для смертников, хотя он был лично знаком со служащими тюрьмы с того времени, когда был сотрудником службы пробации. Перевод Майерса и Макмиллиана из окружной тюрьмы в тюрьму для смертников произошел 1 августа 1987 года – меньше чем за месяц до запланированной казни Уэйна Риттера.

Когда Уолтер Макмиллиан прибыл в тюрьму для смертников – всего через десять лет после того, как в Америке была восстановлена смертная казнь, – там его ожидала целая община осужденных. Более ста заключенных, приговоренных к казни в Алабаме с момента восстановления в 1975 году смертной казни, были чернокожими, хотя, к удивлению Уолтера, почти сорок процентов смертников составляли белые. Все они были из бедных слоев населения, и все спрашивали, за что он туда попал.

Осужденные в алабамской тюрьме для смертников размещались в бетонных зданиях без окон, печально славящихся своей духотой и дискомфортом. Каждого из смертников помещали в камеру 1,5 на 2,5 м с металлической дверью, стульчаком и стальной койкой. Температура в августе стабильно зашкаливала за 37 градусов на целые дни, а то и недели подряд. Заключенные ловили крыс, ядовитых пауков и змей, проникавших внутрь тюрьмы: это было нужно и чтобы скоротать время, и ради безопасности. У изолированных и отчужденных от общества людей было мало посетителей и еще меньше привилегий.

Все существование в Холмане крутилось вокруг алабамского электрического стула. Это большое деревянное кресло изготовили в 1930-х, и его выкрасили в желтый цвет, прежде чем прикрепить кожаные ремни и электроды. Между собой заключенные называли его «Желтой Мамой». Казни в Холмане возобновились всего за пару лет до прибытия туда Уолтера. Незадолго до заселения в тюрьму Макмиллиана здесь были казнены электрическим током Джон Эванс и Артур Джонс. Расс Канан, адвокат Южного комитета защиты заключенных в Атланте, добровольно вызвался представлять интересы Эванса. Тот снялся в специальном фильме для детей, в котором рассказывал школьникам историю своей жизни и настоятельно советовал им избегать тех ошибок, которые он совершил.

После того как суды неоднократно отклоняли апелляции и отказались отменить казнь Эванса, Канан приехал в тюрьму, чтобы присутствовать при казни по просьбе своего клиента. Это переживание оказалось еще страшнее, чем Расс себе представлял. Впоследствии он составил вызвавший большой общественный резонанс аффидевит[11] с описанием всего этого чудовищного процесса:

«В 20.30 первый электрический разряд в 1900 вольт был пропущен через тело мистера Эванса. Он длился тридцать секунд. Искры и пламя вырывались из электрода, прикрепленного к левой ноге заключенного. Его тело билось в ремнях, удерживавших его на электрическом стуле, кулаки постоянно сжимались. Очевидно, электрод сорвался с ремня, удерживавшего его на месте. Большой клуб сероватого дыма с искрами вырвался из-под капюшона, прикрывавшего лицо Эванса. Невыносимая вонь горелой плоти и ткани начала заполнять комнату свидетелей. Два врача обследовали заключенного и объявили, что он не мертв.

Электрод на левой ноге был закреплен заново. В 20.30 [sic] к Эвансу применили второй тридцатисекундный разряд тока. Вонь от горелой плоти вызывала тошноту. От его ноги и головы снова пошел дым. И снова врачи обследовали Эванса и сообщили, что сердце все еще бьется и он еще жив.

На этот раз я попросил члена комиссии по делам тюрем, который поддерживал связь по открытой телефонной линии с губернатором Джорджем Уоллесом, о даровании помилования на том основании, что мистер Эванс подвергается жестокому и необычному наказанию. Просьба о помиловании была отклонена.

В 20.40 сквозь тело Эванса был пропущен третий электрический разряд{23} продолжительностью тридцать секунд. В 20.44 врачи объявили о его смерти. Казнь Джона Эванса длилась четырнадцать минут».

До перевода в Холман Уолтер Макмиллиан ничего этого не знал. Но поскольку быстро приближалась очередная запланированная казнь, в момент его прибытия электрический стул был главной темой разговоров среди заключенных. В первые три недели пребывания в тюрьме для смертников он только и слышал, что о казни Джона Эванса.

Сюрреалистический водоворот событий предшествующих недель опустошил душу Уолтера. Проживший всю жизнь свободным человеком, не ограничиваемый никем и ничем, он оказался заперт в клетке, над ним нависла угроза, которой он и вообразить себе не мог. Свирепая ярость полицейских, производивших арест, расистские оскорбления и угрозы людей в форме, которые ничего о нем не знали, шокировали его. Уолтер видел в лицах людей, которые арестовали и судили его, и даже в глазах других заключенных в тюрьме такое презрение, с каким никогда прежде не сталкивался. Он всегда нравился людям и хорошо ладил почти со всеми окружающими. Уолтер искренне верил, что обвинения были результатом какого-то ужасного недоразумения, и как только власти поговорят с родственниками и те подтвердят алиби, его освободят – надо только подождать пару дней. Когда эти дни стали превращаться в недели, Уолтер начал погружаться в пучину отчаяния. Родственники уверяли, что полиция вскоре его отпустит, но ничего подобного не происходило.

Его организм отреагировал на потрясение. Уолтер, всю жизнь куривший, пытался курить и в Холмане, чтобы успокоить нервы, но обнаружил, что дым стал вызывать у него тошноту, и сразу бросил. Много дней подряд он не мог ощутить вкуса пищи, что бы ни ел. Он не мог ни взять себя в руки, ни успокоиться. Каждое утро по пробуждении он пару минут чувствовал себя нормально, но потом его охватывал ужас, когда он вспоминал, где находится. В тюрьме Уолтеру сбрили волосы и бороду. Глядя в зеркало, он не узнавал себя.

Окружные тюрьмы, в которых Уолтер был размещен до перевода, тоже были ужасны. Но крохотная жаркая камера смертника в Холмане оказалась стократ хуже. Макмиллиан привык работать на свежем воздухе в окружении деревьев, аромата свежей хвои, на прохладном ветерке. Теперь же перед его глазами были только голые стены тюрьмы для смертников. Страх и му́ка, подобных которым он никогда не знал, стали его постоянными спутниками.

Заключенные-смертники то и дело давали ему советы, но он никак не мог понять, кому верить. Судья назначил ему адвоката, белого мужчину, которому Уолтер не доверял. Семья собрала деньги, чтобы нанять единственных чернокожих адвокатов по уголовным делам в этом регионе, Дж. Л. Честната и Брюса Бойнтона из Селмы. Честнат был пламенным оратором и многое делал для защиты гражданских прав афроамериканского сообщества. Мать Бойнтона, Эмилия Бойнтон Робинсон, была легендарной активисткой; у самого Бойнтона тоже была внушительная биография защитника гражданских прав.

Несмотря на весь свой коллективный опыт, Честнат и Бойнтон не сумели убедить местные власти освободить Уолтера, как и не смогли предотвратить его перевод в Холман. Более того, наем адвокатов со стороны, казалось, спровоцировал еще бо́льшую враждебность властей округа Монро. На пути в Холман Тейт бушевал из-за того, что Макмиллиан привлек «постороннего» адвоката, и насмехался над Уолтером – мол, зря он думает, что это что-то изменит. Хотя деньги на оплату услуг Честната и Бойнтона были собраны родственниками Уолтера с помощью церковных пожертвований и продажи скудной собственности, местные правоохранители трактовали это как доказательство, что у Уолтера есть тайные богатства и двойная жизнь – подтверждение того, что он не такой уж невинный «черный агнец», которым пытается казаться.

Уолтер пытался адаптироваться к условиям жизни в Холмане, но его бедственное положение только усугублялось. Поскольку надвигалась очередная запланированная казнь, люди в тюрьме становились все более возбужденными и гневливыми. Другие заключенные советовали ему действовать и подать федеральную жалобу, поскольку его не должны держать в тюрьме смертников – это противозаконно. Когда Уолтер, едва умевший читать и писать, не смог разобраться в разнообразных прошениях, заявлениях, ходатайствах и судебных исках, другие заключенные, советовавшие ему подать жалобу, заявили, что он сам виноват в своем бедственном положении.

«Борись за себя. Не верь своему адвокату. Тебя не могут держать в тюрьме для смертников без вынесения приговора». Уолтер слышал это постоянно, но не мог и представить, как он сможет самостоятельно подать заявление в суд.

– Были дни, когда я не мог дышать, – вспоминал впоследствии Уолтер. – Никогда прежде в моей жизни такого не было. Меня окружали убийцы, однако порой мне казалось, что они единственные пытаются мне помочь. Я молился, читал Библию и солгал бы, если бы сказал, будто каждый мой день не был наполнен страхом и ужасом.

Майерс позвонил Тейту на следующее утро и пообещал: он скажет все, что потребуют, только бы его вызволили из тюрьмы для смертников.

У Ральфа Майерса дела шли не лучше. Его тоже обвинили в тяжком убийстве Ронды Моррисон, и отказ продолжать сотрудничать с правоохранителями означал, что его одновременно с Уолтером перевели в тюрьму для смертников. Его поместили на другой ярус, чтобы предотвратить контакты с Макмиллианом. Любые обещанные поблажки, на которые рассчитывал Майерс, когда говорил, будто кое-что знает об убийстве Моррисон, словно испарились. Он был в депрессии и все глубже погружался в эмоциональный кризис. С того случая в детстве, когда Майерс обгорел на пожаре, он боялся огня, жара и замкнутых пространств. Слыша от заключенных все новые рассказы о подробностях казни Эванса и грядущей казни Уэйна Риттера, Майерс все больше терял самообладание.

Вечером того дня, когда должны были казнить Риттера, Майерс впал в истерику и рыдал в камере. В алабамской тюрьме для смертников есть традиция: в момент проведения очередной казни осужденные заключенные колотят по дверям своих камер кру́жками в знак протеста. В полночь, когда все остальные заключенные грохотали кружками по дверям, Майерс лежал, свернувшись калачиком, на полу в углу своей камеры, часто дыша и вздрагивая от каждого нового удара. Когда вонь горелой плоти, которую, по утверждениям многих смертников, они чувствуют во время казней, проникла в его камеру, Майерс сломался. Он позвонил Тейту на следующее утро и пообещал: он скажет все, что потребуют, только бы его вызволили из тюрьмы для смертников.

Поначалу Тейт оправдывал содержание Майерса и Макмиллиана в тюрьме для смертников соображениями безопасности. Но он забрал Майерса и перевез его в окружную тюрьму на следующий же день после казни Риттера. Похоже, решение вывезти Майерса из тюрьмы для смертников Тейт ни с кем не обсуждал. Как правило, Департамент исполнения наказаний штата Алабама не может просто перевести человека в тюрьму для смертников или выпустить его оттуда без постановления суда или юридических документов – и уж точно ни один начальник тюрьмы не мог сделать этого по собственной инициативе. Но в преследовании Уолтера Макмиллиана вообще не было ничего обычного.

После перевода из тюрьмы для смертников обратно в окружную тюрьму Монро Майерс подтвердил свои обвинения против Макмиллиана. Когда Майерс вернулся к первоначальным показаниям, а Билл Хукс был готов сказать, что видел грузовик Уолтера на месте преступления, окружной прокурор поверил, что сможет выдвинуть обвинение против Макмиллиана. Слушание дела было назначено на февраль 1988 года.

Тед Пирсон работал окружным прокурором почти двадцать лет. Его род жил в Южной Алабаме уже не одно поколение. Пирсон хорошо разбирался в местных обычаях, ценностях и традициях и с успехом пользовался этим знанием в зале суда. Он уже начал стареть и планировал вскоре отойти от дел, но критика в адрес окружной прокуратуры из-за неспособности быстро раскрыть убийство Моррисон вызывала у него лютую ненависть. Пирсон твердо решил покинуть свой пост триумфатором и, вполне вероятно, расценивал преследование Уолтера Макмиллиана как одно из самых важных дел в своей карьере.

В 1987 году все сорок{24} избранных окружных прокуроров в Алабаме были белыми, несмотря на то, что в штате было шестнадцать округов с чернокожим большинством населения. Когда афроамериканцы начали пользоваться правом голоса в 1970-х, в среде прокуроров и судей возникли серьезные опасения, что расовая демография в некоторых округах осложнит им переизбрание. Законодатели обставили все так, чтобы в судебных округах сохранялось белое большинство, включая и округа с чернокожим большинством населения. И все же Пирсону приходилось чаще учитывать вопросы, волновавшие чернокожих жителей округа, чем в начале его карьеры, – пусть даже это внимание не воплощалось ни в каких существенных изменениях, пока он занимал эту должность.

Как и Тейт, Пирсон слышал от многих чернокожих жителей округа, что они верят в невиновность Уолтера Макмиллиана. Но он был уверен, что сможет добиться обвинительного вердикта, несмотря на ненадежные показания Ральфа Майерса и Билла Хукса и выраженные сомнения афроамериканской общины. Единственное, что его беспокоило, – это недавнее дело, разбиравшееся в Верховном суде Соединенных Штатов, которое угрожало давно устоявшейся особенности громких уголовных судебных процессов на Юге – чисто «белому» составу жюри присяжных.

Когда в округе вроде Монро, в котором было 40 процентов чернокожего населения, в суд направлялось дело о тяжком преступлении, прокуратура часто исключала из числа присяжных всех афроамериканцев. В сущности, даже через двадцать лет после революции гражданских прав жюри присяжных оставалось институтом, на который законодательные требования расовой интеграции и разнообразия в основном не повлияли. Еще в 1880-х гг. в деле «Страудер против Западной Вирджинии» Верховный суд постановил, что исключение чернокожих из жюри неконституционно, но жюри оставались чисто «белыми» еще долгие десятилетия. В 1945 году Верховный суд утвердил закон Техаса{25}, ограничивавший число чернокожих присяжных – строго по одному на каждое рассматриваемое дело. В штатах Глубокого Юга списки присяжных составлялись по спискам избирателей, из которых были исключены афроамериканцы. После принятия Закона об избирательном праве секретари судов и судьи по-прежнему сохраняли в списках присяжных в основном белых, применяя разнообразные тактики для саботажа этого закона. Местные комиссии присяжных использовали законодательное требование{26} к присяжным – быть «умными и чистосердечными» – чтобы исключить из их числа афроамериканцев и женщин.

В 1970-х Верховный суд постановил{27}, что недостаточная представленность расовых меньшинств и женщин в жюри присяжных неконституционна, и по крайней мере в некоторых округах чернокожих стали вызывать в суды для возможного избрания в присяжные (пусть даже в итоге они и не избирались). Однако Верховный суд неоднократно давал понять, что конституция не требует, чтобы расовые меньшинства и женщины действительно заседали в жюри – она лишь препятствует исключению из жюри по расовым или половым мотивам.

Для многих афроамериканцев использование дискреционных немотивированных отводов оставалось серьезным препятствием к избранию в жюри. В середине 1960-х Верховный суд постановил{28}, что использование немотивированных отводов в расово дискриминационной манере неконституционно, но судебные власти создали настолько высокий критерий доказательности для доказательства расовой предубежденности, что за двадцать лет никому не удавалось успешно бросить вызов немотивированным отводам. Практика отвода всех{29} или почти всех потенциальных присяжных-афроамериканцев продолжалась практически без изменений и после этого постановления Верховного суда.

Поэтому подсудимые вроде Уолтера Макмиллиана даже в округах с 40–50 процентами чернокожего населения часто оказывались перед чисто «белыми» жюри, особенно в тех случаях, когда возникала вероятность смертного приговора. Затем, в 1986 году, Верховный суд постановил в деле «Бэтсон против Кентукки», что действия прокуратуры можно оспаривать напрямую, когда речь идет о применении немотивированных отводов в расово дискриминационной манере. Это вселяло надежду в чернокожих подсудимых… и вынуждало обвинителей искать новые творческие способы исключить из жюри чернокожих присяжных.

Шли месяцы, и отдельные моменты этой истории становились известны Уолтеру. Каждый в тюрьме для смертников желал дать ему совет, и у каждого была своя история. Похоже, новизна происходящего – заключения в тюрьму для смертников человека с необъявленным приговором – мотивировала других заключенных каждый день «приседать на уши» Уолтеру. Он старался вежливо выслушивать советы, но сам уже решил предоставить «адвокатам адвокатово». Это не значило, будто он перестал реагировать на то, что слышал от товарищей по несчастью в тюремном блоке, особенно когда речь шла о расовых предрассудках и о том, какого рода жюри будет принимать решение по его делу.

Дела почти всех смертников слушали целиком или почти целиком «белые» жюри. Приговоренный к смертной казни Джесс Моррисон рассказал Уолтеру, что его обвинитель в округе Барбур использовал двадцать один из своих двадцати двух немотивированных отводов, чтобы исключить из жюри присяжных всех чернокожих. Вернон Мэдисон из Мобила говорил, что обвинитель дал отвод всем десяти чернокожим, рекомендованным в жюри для рассмотрения его дела. Уилли Табб из округа Ламар, Уилли Уильямс из округа Хьюстон, Клод Рейнс из округа Джефферсон, Грегори Акрес из округа Монтгомери и Нил Оуэнс из округа Расселл были среди приговоренных к смертной казни чернокожих, дела которых разбирали чисто «белые» жюри после того, как прокуроры дали отвод всем возможным присяжным-афроамериканцам. Эрла Маккахи судило чисто «белое» жюри в округе Даллас, хотя в этом округе 60 процентов афроамериканцев. В деле Альберта Джефферсона обвинитель распределил список возможных присяжных, вызванных в суд, на четыре группы примерно по 25 человек в каждой, обозначив их как «сильных», «средних», «слабых» и «черных». Все двадцать шесть чернокожих возможных присяжных попали в «черный» список, и прокуроры дали отвод им всем. Джо Дункан, Грейди Бэнкхед и Колон Гатри были среди белых осужденных заключенных, которые рассказывали похожие истории.

Окружной прокурор Тед Пирсон не мог не беспокоиться насчет решения Верховного суда по делу Бэтсона; он знал, что ветераны борьбы за гражданские права Честнат и Бойнтон не будут медлить с протестами против расовой дискриминации в отборе присяжных, хоть и не слишком опасался, что судья Роберт Эдвард Ли Кей воспримет эти возражения всерьез. Но аномальная публичность, приданная убийству Моррисон, подала Пирсону еще одну идею.

В громких делах стандартная практика адвокатов защиты – подавать ходатайство о смене места суда, чтобы дело рассматривалось не в том округе, где было совершено преступление, а в другом, где меньше досудебной публичности и не так остры чувства к обвиняемому. Эти ходатайства почти никогда не удовлетворяются, но время от времени апелляционный суд находит атмосферу в округе настолько предвзятой, что судебное разбирательство действительно переносят. В Алабаме просить о переносе судебного разбирательства было совершенно бессмысленно. Алабамские суды почти никогда не отменяют приговоры по причине того, что судья, проводивший слушание, отказался делать это в другом здании.

Когда суд запланировал на октябрь 1987 г. слушание по досудебным ходатайствам в деле Уолтера, Честнат и Бойнтон прибыли в зал суда, не ожидая, что какие-либо их ходатайства будут удовлетворены. Они были скорее сосредоточены на подготовке к заседаниям, запланированным на февраль 1988 года. Слушание по досудебному ходатайству было чистой формальностью.

Честнат и Бойнтон представили ходатайство о переносе места слушания. Пирсон поднялся и заявил, что в силу беспрецедентного досудебного освещения убийства Моррисон он согласен с тем, что судебное разбирательство должно быть перенесено в другой округ. Судья Кей согласно кивал; Честнат, знавший устройство алабамских судов как свои пять пальцев, уверился, что вот-вот обнаружится какой-то подвох. Он также был убежден, что судья и окружной прокурор уже вступили в сговор.

– Ходатайство подсудимого о смене места слушания удовлетворено, – постановил судья.

Уолтер не мог поверить, что любые присяжные, хоть белые, хоть чернокожие, смогли бы вынести ему приговор на основе безумных россказней Ральфа Майерса.

Когда судья Кей предложил перенести слушание в соседний округ, чтобы свидетелям не пришлось далеко ехать, Честнат еще на что-то надеялся. Почти во всех соседних округах было довольно большое афроамериканское население: в округе Уилкокс – 72 процента чернокожих; в Конеке – 46 процентов; в Кларке – 45; в Батлере – 42; в Эскамбии – 32 процента. Только южный богатый округ Болдуин с его прекрасными пляжами Мексиканского залива был не таким, как все, – всего с 9 процентами афроамериканского населения.

Судья недолго решал, куда следует перенести слушания.

– Мы поедем в округ Болдуин!

Честнат и Бойнтон тут же подали жалобу, но судья напомнил им, что они сами ходатайствовали о смене места. Когда они попытались отозвать ходатайство, судья сказал, что не может одобрить судебное разбирательство в городе, где столь многие уже имеют сформированное мнение об обвиняемом. Дело будет рассматриваться в Бэй-Минетт, столице округа Болдуин.

Смена места слушания стала катастрофой для Уолтера. Честнат и Бойнтон знали, что в этом округе будет очень мало чернокожих присяжных, если будут вообще. Они также понимали, что, хотя белые присяжные в округе Болдуин будут иметь меньше личных связей с Рондой Моррисон и ее семейством, это крайне консервативный округ, еще меньше преуспевший в отмене расовой политики «законов Джима Кроу», чем его соседи.

Учитывая все, что Уолтер слышал от своих соседей по тюрьме о чисто «белых жюри», он тоже беспокоился из-за переноса слушаний. Но его веру питал один факт: никто, узнав, какие существуют «доказательства», не верил, что он совершил это преступление. Уолтер просто не мог поверить, что любые присяжные, хоть белые, хоть чернокожие, смогли бы вынести ему приговор на основе безумных россказней Ральфа Майерса – при том бесспорном алиби, которое обеспечивали ему как минимум десять свидетелей.

Февральское слушание отложили. Ральф Майерс снова передумал. Проведя пару месяцев в окружной тюрьме, вдали от Холмана, он опять осознал, что не хочет подводить себя под тяжкие последствия убийства, которого не совершал. Он дождался утра того дня, на который было назначено слушание, и заявил следователям, что не может дать показания, поскольку то, что они хотят от него услышать, неправда. Он пытался выторговать для себя более благоприятные условия, но решил, что все же не готов принять наказание за убийство, к которому не имеет никакого отношения.

Отказ Майерса сотрудничать привел к тому, что его вернули в тюрьму для смертников. Вскоре по возвращении в Холман он снова стал демонстрировать признаки серьезного эмоционального и психологического срыва. Через пару недель это настолько обеспокоило тюремную администрацию, что его поместили в психиатрическую больницу штата. Медицинское учреждение повышенной степени безопасности Тейлор Хардин в Таскалузе проводило всю диагностическую и оценочную работу для судов, разбирающих дела обвиняемых в преступлениях людей, которые могли по причине наличия психических заболеваний оказаться недостаточно дееспособными, чтобы предстать перед судом. Адвокаты защиты часто критиковали эту больницу за то, что ее врачи почти никогда не находили у временных пациентов серьезных психических заболеваний, которые могли бы воспрепятствовать отправке подсудимых в тюрьму.

Пребывание Майерса в больнице мало изменило его бедственное положение. Он надеялся, что его, возможно, переведут в окружную тюрьму после тридцатидневного «срока» в больнице, но вместо этого снова вернулся в тюрьму для смертников. Сознавая, что никак не сможет избежать ситуации, которую сам для себя создал, Майерс опять согласился дать показания против Макмиллиана.

Новую дату слушаний назначили на август 1988 года. Уолтер к этому времени провел в тюрьме для смертников уже больше года. Несмотря на все старания приспособиться, он не мог смириться с кошмаром, в который превратилась его жизнь. Хотя Уолтер нервничал, он был убежден, что вернется домой в феврале, когда было назначено первое слушание. Его адвокаты радовались, что Майерс не идет на поводу у следствия, и говорили Уолтеру, что рассмотрение дела в суде затягивается, поскольку Майерс отказывается давать показания – и это хороший знак. Но это означало и дополнительное полугодовое заключение Уолтера в тюрьме для смертников, и он не видел в этом ничего обнадеживающего. Когда его, наконец, перевели в тюрьму округа Болдуин в Бэй-Минетт перед августовским слушанием, Уолтер уезжал из Холмана, уверенный, что больше никогда туда не вернется. Он сдружился с несколькими заключенными в тюрьме и сам дивился тому, какие смешанные чувства охватили его при мысли о расставании с ними: он ведь знал, какая судьба вскоре ждет приятелей. Однако когда Макмиллиана вызвали в отдел перевозок, он быстро собрал свои пожитки и сел в тюремный автомобиль.

Неделю спустя Уолтер вновь сидел в той же машине. Ножные кандалы защемили ему щиколотки, цепи были туго затянуты вокруг талии. Он чувствовал, что начали распухать ступни из-за нарушения циркуляции крови, вызванной металлическими браслетами, врезавшимися в кожу. Наручники тоже были стянуты слишком туго, и он ощутил, как внутри кипит несвойственный ему гнев.

– Зачем вы так туго затянули на мне цепи?

Уолтер был потрясен и парализован. Теперь же он чувствовал, что возвращается к жизни, но единственным его чувством был кипящий гнев.

Два помощника шерифа округа Болдуин, неделю назад забравшие его из тюрьмы, не проявляли особого дружелюбия и в тот раз, на пути из тюрьмы в здание суда. Теперь же, когда он был осужден за тяжкое убийство, их враждебность стала открытой. Один даже рассмеялся в ответ на вопрос Уолтера:

– Это те же цепи, в которых мы тебя забирали. Просто теперь тебе кажется, что они стали туже, потому что мы тебя сделали!

– Надо ослабить их, приятель, я не смогу так ехать.

– И речи быть не может, так что даже и не думай.

Уолтер внезапно понял, что ему знаком этот человек. Под конец слушания, когда присяжные сочли Уолтера виновным, его родственники и несколько чернокожих, присутствовавших в здании суда, были потрясены и не верили своим ушам. Шериф Тейт утверждал, что 24-летний сын Уолтера, Джонни, выкрикнул: «Кому-то придется заплатить за то, что сделали с моим отцом!» Тейт потребовал, чтобы помощники шерифа арестовали Джонни, и началась свалка. Уолтер видел, как полицейские силой уложили его сына на пол и защелкнули на нем наручники. И сейчас, чем пристальнее он вглядывался в двух мужчин, которые везли его обратно в тюрьму для смертников, тем тверже убеждался, что один из них участвовал в задержании его сына.

Машина тронулась с места. Уолтеру не сказали, куда его везут, но как только автомобиль выехал на шоссе, стало ясно, что место назначения – тюрьма для смертников. В день ареста Макмиллиан был расстроен и подавлен, но при этом уверен, что вскоре его освободят. Он расстраивался, когда дни в окружной тюрьме превращались в недели. Он был в депрессии и ужасе, когда его перевели в тюрьму для смертников – до суда, до того как ему был вынесен какой-либо приговор, – и когда недели превратились в месяцы. А когда жюри, почти целиком состоявшее из белых, объявило его виновным после пятнадцати месяцев ожидания оправдательного приговора, Уолтер был потрясен и парализован. Теперь же он чувствовал, что возвращается к жизни, но единственным его чувством был кипящий гнев. Помощники шерифа везли его обратно в тюрьму для смертников и болтали о выставке огнестрельного оружия, на которую планировали пойти. Уолтер понял, что с его стороны было глупо считать всех умными и хорошими людьми. Он знал, что Тейт – человек порочный и бестолковый, но предполагал, будто другие просто делали то, что им велели. Теперь же он ощущал чувство, которое можно было назвать только одним словом – ярость.

– Эй, да я на вас всех в суд подам! – Он понимал, что кричит, и что толку от этих криков не будет. – Я вас всех засужу! – повторил он. Полицейские не обращали на него никакого внимания. – Ослабьте цепи! Ослабьте эти чертовы цепи!

Он не мог вспомнить, когда в последний раз терял контроль над собой, но сейчас готов был взорваться. С некоторым трудом Уолтер заставил себя успокоиться. Вернулись мысли о слушании в суде. Оно вышло коротким, методичным и бесстрастным. Отбор присяжных длился всего пару часов. Пирсон использовал свои немотивированные отводы, чтобы исключить всех, кроме одного, из тех немногочисленных афроамериканцев, которые были вызваны для заседания в жюри. Адвокаты подсудимого возражали, но судья отмел все их жалобы одним махом. Майерса вызвали для дачи показаний, и он поведал свою абсурдную историю о том, как Уолтер заставил его ехать в химчистку, потому что у него была ранена рука. В нынешней версии Майерс якобы вошел в помещение химчистки и увидел Уолтера, стоявшего над мертвым телом Ронды Моррисон. Как ни странно, он также утверждал, что при этом присутствовал некий третий соучастник убийства, таинственный белый мужчина с волосами «цвета соли с перцем», который явно играл в убийстве главную роль и велел Макмиллиану убить и Майерса, но тот не смог этого сделать, потому что у него кончились патроны. Уолтеру эти свидетельские показания казались абсолютно бессмысленными, он не мог поверить, что кто-то способен воспринимать их всерьез. Почему никто не смеется?!

Проведенный Честнатом перекрестный допрос Майерса не оставил сомнений в том, что свидетель лжет. Когда Честнат закончил допрос, Уолтер был уверен: суд штата просто объявит, что была допущена ошибка. Вместо этого обвинитель снова вызвал Майерса и заставил его повторить обвинения. Словно ни отсутствие логики, ни противоречия в показаниях не имели совершенно никакого значения. Словно, если повторить эту ложь в безмолвном зале достаточное число раз, она стала бы правдой.

Билл Хукс свидетельствовал, что видел грузовик Уолтера, припаркованный у химчистки, во время совершения убийства, и узнал этот грузовик, потому что он был переделан в «лоурайдер» – машину с опущенной подвеской. Уолтер тут же шепнул своим адвокатам, что он переделал свой грузовик только через несколько месяцев после убийства Моррисон. Его адвокаты никак не использовали эту информацию, что расстроило Уолтера. Затем для дачи показаний вышел другой белый, о котором Уолтер никогда не слышал, Джо Хайтауэр, сказавший, что тоже видел этот грузовик возле химчистки.

В зале присутствовали десять человек, которые могли бы рассказать о том, как они жарили рыбу и Уолтер был дома, когда была убита Ронда Моррисон. Адвокаты вызвали только троих из них. Казалось, всем не терпелось поскорее покончить с судебным разбирательством, и Уолтер не мог этого понять. Затем вызвали еще одного белого, Эрнеста Уэлча, он представился как тот самый «мебельщик», который забирал деньги из дома Макмиллиана в день, когда там жарили рыбу, – но это якобы не был день убийства Ронды Моррисон. Уэлч заявил, что лучше других помнит, когда она была убита, поскольку он – дядя девушки. Он якобы настолько горевал из-за ее смерти, что поехал домой к Макмиллиану забирать деньги в другой день.

Адвокаты высказали свои аргументы, жюри удалилось на совещание, и меньше чем через три часа присяжные вернулись в зал суда. С каменными лицами, один за другим, они объявили Уолтера Макмиллиана виновным.

4. Старый обветшалый крест

В феврале 1989 года мы с Ивой Энсли открыли новый некоммерческий юридический центр в Таскалузе, задачей которого было обеспечивать бесплатными качественными юридическими услугами осужденных мужчин и женщин, приговоренных к смертной казни в Алабаме. Мы не рассчитывали, что это будет легко, но все оказалось еще труднее, чем мы думали.

Не прошло и двух месяцев, как уволился наш первый директор; юридическая школа Алабамского университета, где мы открыли офис, отказала в поддержке и отозвала свое обещание предоставить помещение; и мы на собственном опыте поняли, как трудно найти юристов, готовых приехать в Алабаму и заниматься работой по смертным приговорам на полную ставку с зарплатой менее 25 000 долларов в год.

Препятствия стремительно множились. Законодательные органы штата отказали нам в финансировании, необходимом, чтобы получить такое же финансирование от федерального правительства. После нескольких разочаровывающих совещаний с нашим советом директоров стало ясно, что здесь мы не найдем никакой поддержки для своего проекта. Лидеры адвокатской коллегии штата были полны решимости и желали нам успеха: одни – потому что считали неприемлемым положение, при котором осужденные заключенные не могли получить юридическую помощь; другие же хотели, чтобы казни шли быстрее, и чувствовали, что отсутствие адвокатов у осужденных их тормозит. Но теперь мы поняли: придется делать все самим и собирать деньги самостоятельно. Мы с Ивой перегруппировались и решили начать все заново в Монтгомери, столице штата. В итоге проект получил название «Инициатива за равное правосудие» (Equal Justice Initiative, EJI).

Я нашел небольшое здание неподалеку от центра Монтгомери, и летом 1989 г. мы подписали договор аренды. Это было хорошее начало: двухэтажный дом в стиле греческого Возрождения, построенный в 1882 году, недалеко от исторического района под названием Старый Алабамский Городок. Дом был выкрашен в желтый цвет, с очаровательной верандой, благодаря которой казался открытым и гостеприимным, создавая приятный контраст с пугающими залами суда, комнатами ожидания в учреждениях и тюремными стенами, определявшими значительную часть жизни членов семей наших клиентов. Зимой в офисе зуб на зуб не попадал, почти невозможно было выгнать белок с чердака, а мощности электропроводки не хватало для одновременной работы копира и кофеварки, чтобы при этом не вылетали пробки. Но с самого начала это здание ощущалось и как дом, и как место для работы – и учитывая, сколько времени мы там проводили, оно всегда было и тем и другим.

Ива взяла на себя административные обязанности в нашем проекте – достаточно трудные, учитывая, что федеральные деньги влекут за собой всевозможные сложные отчеты и бухгалтерскую работу. Ива бесстрашна и умна, и ей удалось разобраться со всеми задачами так, что к нам потекла тоненькая струйка денег. Мы наняли на работу администратора и начали прикидывать, как бы выжить. Я занялся сбором средств для Южного комитета защиты заключенных практически сразу же, как приехал туда работать, и у меня уже был какой-никакой опыт в выпрашивании денег на поддержку наших трудов. Я был уверен, что найдется какой-то способ собрать деньги и на новый алабамский офис, чтобы соответствовать минимальным федеральным требованиям. Нам нужно было только немного времени – но, как оказалось, как раз времени-то у нас и не было.

Нас ожидал поток назначенных дат казней. Между проведением нового закона о смертной казни в Алабаме в 1975 году и концом 1988 года осуществили только три казни. Но в 1989 году, под воздействием изменения отношения Верховного суда к апелляциям по смертным приговорам и перемен в политических веяниях, генеральная прокуратура начала энергично требовать казней осужденных заключенных. К концу 1989 года числу приговоренных, казненных в штате Алабама за год, предстояло удвоиться.

За несколько месяцев до открытия нашего центра я начал посещать алабамскую тюрьму для смертников каждый месяц, ездя туда из Атланты на встречи с несколькими новыми клиентами, включая Уолтера Макмиллиана. Они были благодарны за помощь, но близилась весна 1989 года, и все под конец наших свиданий просили об одном: помогите Майклу Линдси. Казнь Линдси была запланирована на май 1989 г. Потом они просили меня помочь Хорасу Данкинсу, которого должны были казнить в июле 1989 г. Я старательно объяснял ограниченность наших ресурсов и времени, рассказывая о том, как лихорадочно мы пытаемся наладить работу нового офиса. Хотя клиенты отвечали, что все понимают, их явно мучило сознание, что они-то получают юридическую помощь, а другим предстоит казнь.

Мы пытались основывать свои аргументы на интересном повороте в его деле: жюри присяжных вообще не принимало решения о том, что Майкла Линдси следует казнить.

И у Линдси, и у Данкинса были адвокаты-волонтеры, обратившиеся ко мне за помощью, потому что пребывали в полной растерянности. Адвокат Линдси, Дэвид Бэгвелл – уважаемый поверенный по гражданским делам из Мобила; он работал над делом Риттера, которого казнили годом ранее. Бэгвелл пережил крушение иллюзий и гнев. Он написал язвительное письмо, опубликованное в журнале ассоциации адвокатов штата, в котором клялся «никогда в жизни больше не браться за дело смертника, даже если меня исключат из коллегии за отказ» и призывал других адвокатов по гражданским делам не браться за такие дела. Публичные жалобы Бэгвелла затруднили судам процесс назначения «гражданских» адвокатов на апелляционные слушания последней инстанции по делам со смертными приговорами – хотя не сказать, чтобы они делали это с большой охотой. Но письмо дало и другой эффект. Заключенные прослышали о нем и обсуждали его между собой, особенно леденящее кровь замечание, скрытое в тексте иеремиады Бэгвелла: «Я вообще склоняюсь в пользу смертной казни, потому что бешеных собак надо отстреливать». Это еще сильнее подорвало доверие заключенных к адвокатам – даже тем, которые утверждали, будто хотят помочь.

После дальнейших просьб наших клиентов мы решили сделать, что сможем, для Майкла Линдси, чья казнь быстро приближалась. Мы пытались основывать свои аргументы на интересном повороте в его деле: жюри присяжных вообще не принимало решения о том, что Майкла Линдси следует казнить.

По вердикту жюри Линдси должен был быть приговорен к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, но судья использовал свое преимущественное право и вынес смертный приговор единоличным решением. Смертные приговоры, являющиеся единоличным решением судьи, были аномалией уже тогда, в 1989 году. Почти в каждом случае жюри присяжных принимали решение применить смертную казнь или пожизненное заключение без права освобождения. Если жюри применяло или отвергало смертную казнь, это было окончательным решением. Только Флорида и Алабама разрешали судьям перечеркивать своей волей решение жюри – и впоследствии Флорида применила ограничения, резко сократившие эту практику. Однако она осталась законодательно закрепленной в Алабаме, где судьи почти исключительно использовали эту власть для того, чтобы превращать пожизненные приговоры в смертные своим решением. С 1976 года судьи в Алабаме единоличным решением вынесли приговоры по тяжким преступлениям в 111 делах. В 91 проценте этих случаев{30} судьи заменяли пожизненные заключения смертными приговорами.

Эта практика осложнялась все более состязательной природой выборов судебной власти в штате. Алабама избирает всех своих судей{31} в ходе крайне конкурентных «партийных» выборов – одна из шести штатов, в которых это делается (в 32 других штатах есть какая-либо форма объективного процесса выборов судебной власти). Избирательные кампании привлекают пожертвования от заинтересованного бизнеса, стремящегося к реформе гражданского права, или от судебных адвокатов, желающих защитить вердикты по крупным гражданским делам. Но поскольку большинство граждан не разбираются в этих областях, кампании неизменно фокусируются на преступлении и наказании. Все судьи соревнуются друг с другом в суровости отношения к преступности. Людей, финансирующих эти выборы, в основном не интересуют весьма скромные различия, существующие между кандидатами во взглядах на преступность; но наказания приносят кандидатам голоса. Преимущественное право судьи принимать решения – невероятно мощный{32} политический инструмент. Ни один судья не хочет становиться объектом язвительных статей, выворачивающих наизнанку неприятные подробности дела об убийстве, по которому он не сумел назначить самое суровое наказание. Учитывая это, неудивительно, что количество единоличных решений судей{33} растет в годы выборов.

Мы написали письмо губернатору Алабамы, Гаю Ханту, с просьбой отменить казнь Линдси на том основании, что жюри, имевшее право вынесения приговора, решило не предавать его смертной казни. Губернатор Хант тут же отклонил нашу просьбу о помиловании, заявив, что «не пойдет против выраженных через жюри пожеланий общества, чтобы мистер Линдси был предан смертной казни». И это несмотря на то, что мы подчеркивали, что представители общества – присяжные – сделали прямо противоположное: они решили сохранить жизнь Линдси! Оказалось, это не имело значения. Какой бы странной ни была эта практика{34}, Верховный суд США поддержал право судьи на единоличное решение в одном из предыдущих флоридских дел, что не оставило нам никаких конституционных оснований предотвратить казнь Майкла Линдси. Его казнили на электрическом стуле 26 мая 1989 года.

Сразу же после Линдси нас ожидала запланированная дата казни Хораса Данкинса. Опять же мы пытались помочь чем могли, хотя времени было в обрез, а надежды мало. Данкинс страдал интеллектуальными расстройствами{35}, и судья во время слушания выяснил, что он был «умственно отсталым», основываясь на его школьной успеваемости и предварительном обследовании. За считаные месяцы до того, как была запланирована казнь Данкинса, Верховный суд поддержал практику казни «умственно отсталых». Спустя тринадцать лет{36} в деле «Аткинс против Вирджинии» Верховный суд признал, что казнь людей с интеллектуальными расстройствами – наказание жестокое и необычное и запретил эту практику как неконституционную. Для многих осужденных инвалидов вроде Хораса Данкинса этот запрет был принят слишком поздно.

Родственники Данкинса часто звонили нам, пытаясь выяснить, что еще можно сделать, когда до казни осталось всего несколько дней. Но вариантов было очень мало. Когда стало ясно, что нет никаких способов воспрепятствовать казни, родственники обратили все внимание на то, что станется с телом Данкинса после смерти. Похоже, их особенно заботила задача по религиозным соображениям не позволить штату провести вскрытие. Дата казни настала, и Хорас Данкинс был убит в ходе халтурно проведенной казни, о которой сообщили все национальные газеты. Служащие тюрьмы неправильно прикрепили электроды к стулу, поэтому Данкинс получил только частичный разряд, когда электрический стул был включен. Через несколько минут мучений стул выключили, но Данкинс был все еще жив: без сознания, но дышал. Чиновники выждали несколько минут, «чтобы тело остыло», и только после этого поняли, что электроды подключили неправильно. Их поправили, снова пропустили разряд, и на сей раз он сработал. Данкинса убили{37}. После этой казни, осуществленной столь же жестоко, сколь и халатно, власти штата провели вскрытие – вопреки неоднократным просьбам родственников этого не делать.

После казни отец Данкинса позвонил мне в отчаянии. Он сказал:

– Пусть они забрали его жизнь, хоть он и не получил справедливого суда и не заслужил подобного, но у них не было никакого права лезть в его тело и душу! Мы хотим подать против них иск.

Мне хотелось бы сказать что-то утешительное, вроде «не волнуйтесь». Но это значило бы требовать от человека слишком многого.

Мы оказали некоторую помощь волонтеру-адвокату, который вел это дело, и иск был подан, хоть и без особой надежды на положительное решение. Кое у кого взяли показания под присягой, но никакого решения о смягчении приговоров вынесено не было. Этот гражданский иск не сумел даже притормозить штат Алабама, который продолжал активно назначать все новые даты казней.

Мы переезжали в новый офис в Монтгомери в мрачной тени, отброшенной этими двумя казнями. Обитатели тюрьмы смертников были как никогда взволнованы и возбуждены. Когда в июле Герберт Ричардсон получил известие о том, что его казнь назначена на 18 августа, он позвонил мне из тюрьмы за мой счет.

– Мистер Стивенсон, это Герберт Ричардсон, и я только что получил уведомление о том, что штат планирует казнить меня 18 августа. Мне нужна ваша помощь. Вы не можете отказать! Я знаю, вы помогаете некоторым парням, и вы открываете свой офис, так что, пожалуйста, помогите мне.

Я ответил:

– Мне очень печально слышать о том, что назначена дата вашей казни. Нынешнее лето выдалось на редкость тяжелым. Что говорит ваш адвокат-волонтер?

Я еще не придумал наилучшего способа говорить с осужденными о том, как следует реагировать на сообщение о назначенной дате казни. Мне хотелось бы сказать что-то утешительное, вроде «не волнуйтесь». Но это, конечно, значило бы требовать от человека слишком многого: весть о запланированной казни была чем угодно, только не надуманным поводом для беспокойства. «Мне жаль» – это тоже были не те слова, но ничего лучшего я придумать не мог.

– У меня нет адвоката-волонтера, мистер Стивенсон. У меня вообще никого нет! Мой адвокат-волонтер сказал, что больше ничего не может для меня сделать, больше года назад. Мне нужна ваша помощь.

У нас в офисе до сих пор не было ни компьютеров, ни юридических справочников, а штат до сих пор не был укомплектован другими адвокатами. Поначалу я взял на работу бывшего однокашника по Гарвардской юридической школе, который согласился стать нашим постоянным работником и переехать в Алабаму из Бостона, где прежде жил. Я был в восторге от того, что у меня появится помощник. Он пробыл в Монтгомери пару дней, после чего мне пришлось отправиться в поездку для сбора средств. Когда я вернулся, его уже и след простыл. Он оставил письмо с объяснениями, что не представлял, насколько трудно ему будет жить в Алабаме. Он проработал меньше недели.

Попытки приостановить казнь означали бы непрерывную работу по восемнадцать часов в день в течение месяца в отчаянных попытках получить от суда распоряжение. Мы могли бы добиться этого, только бросив все остальное и сосредоточив усилия, и все равно было крайне маловероятно, что мы преуспеем. Я судорожно пытался придумать, чем заполнить возникшую паузу, а Ричардсон продолжил:

– Мистер Стивенсон, у меня есть тридцать дней. Пожалуйста, скажите, что вы мне поможете.

Я не знал, что можно сказать на это, кроме правды:

– Мистер Ричардсон, мне очень жаль, но у меня нет ни справочников, ни сотрудников, ни компьютеров – ничего, что позволило нам бы сейчас брать новые дела. Я еще даже не нанял адвокатов. Я пытаюсь решать вопросы…

– Но у меня назначена дата казни! Вы должны представлять меня! Какой смысл во всем остальном, если вы не собираетесь помогать таким, как я? – Я слышал, как он нервно задышал в трубку. – Они убьют меня! – выдохнул он наконец.

– Я понимаю, что́ вы говорите, и пытаюсь сообразить, как вам помочь. Просто мы настолько перегружены… – Я не знал, что сказать, и между нами повисло долгое молчание. Я слышал, как мой собеседник тяжело дышит в трубку, и мог только догадываться, насколько он должен быть расстроен. Я молчал, внутренне собираясь с силами, готовый услышать от него гневные или резкие слова, проглотить его вполне понятную ярость. Но в трубке внезапно стало тихо. Он отключился.

Этот звонок выбил меня из колеи на весь день, и ночью я не сомкнул глаз. Меня преследовали воспоминания о собственных бюрократических возражениях; а в ответ – его отчаяние и молчание…

На следующий день он, к моему облегчению, позвонил снова.

– Мистер Стивенсон, прошу прощения, но вам придется представлять меня. Мне не нужно, чтобы вы говорили, что не можете остановить казнь; мне не нужно, чтобы вы говорили, что не можете получить отсрочку. Но у меня осталось двадцать девять дней, и я не думаю, что проживу эти дни, если у меня не будет вообще никакой надежды. Просто скажите, что вы что-нибудь сделаете, и дайте мне какую-никакую надежду.

Я никак не мог сказать ему «нет», поэтому сказал «да».

– Я не уверен, что мы сможем что-то сделать, чтобы предотвратить казнь, учитывая положение вещей, – мрачно ответил я ему. – Но мы попытаемся.

– Если бы вы смогли сделать что-нибудь, хоть что-нибудь… ну я был бы очень благодарен.

Одна из наименее часто обсуждаемых послевоенных проблем – то, насколько часто ветераны привозят с собой травмы и по возвращении в общество оказываются за решеткой.

Герберт Ричардсон был ветераном войны во Вьетнаме. Кошмарные военные переживания оставили на нем травмы и шрамы на всю жизнь. Он пошел служить в армию в 1964 г., в восемнадцать лет, в период, когда Америка активно участвовала в сражениях. Молодой солдат получил назначение в 11-ю авиационную группу, 1-ю аэромобильную дивизию, и был откомандирован в лагерь Рэдклифф в Анкхе во Вьетнаме. Этот лагерь располагался рядом с Плейку, территорией, где в середине 1960-х шли особенно тяжелые бои. Герберт участвовал в смертельно опасных боевых операциях, в ходе которых на его глазах гибли или были серьезно ранены друзья. Во время одного задания весь его взвод был уничтожен, попав в засаду, а он сам был тяжело ранен. Герберт пришел в сознание, залитый кровью товарищей, дезориентированный и не способный шевельнуться. Вскоре после этого он пережил серьезный нервный срыв. Страдая от сильнейших головных болей, молодой солдат пытался покончить с собой. Несмотря на неоднократные рекомендации командования пройти психиатрическую экспертизу, Ричардсон оставался в действующих войсках еще семь месяцев, прежде чем его «слезливые истерики» и «некоммуникабельность и уход в себя» привели к почетной отставке в декабре 1966 года. Неудивительно, что свою травму он привез домой, в Бруклин, вместе с кошмарными снами и оглушительными приступами головной боли. Временами он выбегал из дома с криками «нападение!». Герберт женился, у него родились дети, но посттравматическое стрессовое расстройство продолжало лишать его способности управлять своим поведением. В результате он оказался в госпитале для ветеранов в Нью-Йорке, где медленно и трудно оправлялся от острых головных болей, связанных с полученными ранениями.

Герберт стал одним из тысяч военных ветеранов, которые оказались в тюрьмах или исправительных учреждениях после завершения службы. Одна из наименее часто обсуждаемых послевоенных проблем – то, насколько часто ветераны привозят с собой травмы и по возвращении в общество оказываются за решеткой. К середине 1980-х почти 20 процентов заключенных в тюрьмах Соединенных Штатов были бывшими военными. Хотя их доля снизилась в 1990-е, когда начала уменьшаться тень, отброшенная войной во Вьетнаме, заключенных-ветеранов снова стало больше: результат конфликтов в Ираке и Афганистане.

Уход за Гербертом в нью-йоркском госпитале для ветеранов позволил ему постепенно поправиться. Он познакомился там с медсестрой, женщиной из алабамского городка Дотан, чья сострадательная забота, пожалуй, впервые за всю жизнь подарила ему утешение и надежду. Когда она была рядом, Герберт чувствовал себя живым и верил, что все будет хорошо. Она спасла ему жизнь. И когда медсестра вернулась домой, в Алабаму, Герберт последовал за ней.

Он пытался встречаться с этой женщиной и даже говорил, что хочет на ней жениться. Поначалу она была против, поскольку знала, что Герберт по-прежнему страдает от последствий участия в боевых действиях, но в конечном счете уступила. У них были недолгие интимные отношения, и Герберт в это время был счастлив, как никогда. Им целиком завладело стремление защитить свою подругу. Но женщине казалось, будто эта отчаянная и неусыпная сосредоточенность на ней ближе к обсессивной зависимости, чем к любви. Она пыталась прекратить их отношения. После нескольких месяцев безуспешных попыток дистанцироваться от Геберта она наконец настоятельно потребовала, чтобы он держался подальше.

Вместо этого Герберт переселился еще ближе к ее дому в Дотане, чем лишь усилил ее тревогу. Дошло до того, что она запретила ему пытаться увидеться с ней, разговаривать и вообще приближаться. Герберт был убежден, что возлюбленная просто растерялась и со временем обязательно вернется к нему. Обсессия ввела его в заблуждение; логика и сознание становились все более искаженными, иррациональными и опасными.

Герберт не был глупцом – отнюдь, он был довольно умен и имел особый талант к электронике и механике. И душа у него была широкая. Но еще давали о себе знать полученные на войне травмы, к тому же и довоенных травм ему досталось немало. Мать умерла, когда мальчику было всего три года. Впоследствии у него возникали трудности с наркотиками и алкоголем, прежде чем он решил пойти в армию. Ужасы войны еще сильнее расшатали и так нездоровую психику.

Поскольку жертвами оказались чернокожие дети из бедных семей, это был не тот случай, когда случившееся сочли бы особо тяжким преступлением, если бы не одно «но».

У Герберта возникла идея, как вновь завоевать подругу. Он решил, что если женщина почувствует угрозу, то обратится к нему за защитой. Он составил трагически ошибочный план: соорудить небольшое взрывное устройство и подложить ей на крыльцо. Он дистанционно подорвет бомбу, примчится на помощь, спасет любимую, и потом они будут жить долго и счастливо. Столь легкомысленное применение взрывчатки было бы неразумным даже в зоне военных действий, не говоря уже о бедном негритянском районе в Дотане. Однажды утром Герберт закончил собирать устройство и оставил его на крыльце у своей подруги. Вместо нее из дома вышли племянница женщины и ее подружка, вторая маленькая девочка. Дети и увидели сверток.

Десятилетняя девочка заинтересовалась странным пакетом с часиками и взяла его в руки. Она потрясла часы, проверяя, работают ли они, и это спровоцировало сильный взрыв. Девочка погибла на месте, а ее двенадцатилетняя подружка, стоявшая рядом, была ранена. Герберт знал обеих девочек. В этом районе дети вечно слонялись по улицам, ища, чем бы заняться. Герберт любил детей, зазывал их к себе во двор, платил за выполнение мелких поручений, разговаривал. Он даже начал специально готовить еду для детей, которым случалось проходить мимо его дома. Эти две девочки не раз захаживали к нему, чтобы позавтракать.

Герберт, наблюдавший за домом с другой стороны улицы, пришел в отчаяние. Он-то планировал ринуться на помощь подруге, когда взорвется бомба, чтобы тем самым оправдать свою готовность защищать любимую и хранить ее безопасность. Когда взрывное устройство подобрали дети и оно взорвалось, Герберт бегом пересек улицу и оказался в толпе охваченных скорбью соседей.

Полиции не потребовалось много времени, чтобы произвести арест. В машине и во дворе Герберта нашли трубки и другие материалы для изготовления взрывных устройств. Поскольку жертвами оказались чернокожие дети из бедных семей, это был не тот случай, когда случившееся сочли бы особо тяжким преступлением, если бы не одно «но»: Герберт был не местным. То, что он был пришлым, северянином, и сама природа его преступления вызвали особенно сильное презрение у сотрудников правоохранительных органов. Бомба, заложенная в жилом районе Дотана, пусть даже в бедняцкой части городка, представляла собой совершенно иной тип угрозы, чем «типичное» бытовое насилие. Прокурор заявил, что Герберт вовсе не совершил трагическую ошибку по недомыслию – это был злой умысел. Штат потребовал смертного приговора. Дав отвод всем возможным чернокожим присяжным в округе, где жили 28 процентов афроамериканского населения, обвинитель в своем заключительном слове, обращаясь к чисто «белому» жюри, сказал, что такой приговор оправдан, поскольку Герберт «якшался с чернокожими мусульманами из Нью-Йорка» и не заслуживает милосердия.

Закон о смертной казни штата Алабама требует, чтобы любое убийство, караемое смертным приговором, было преднамеренным; но было ясно, что Герберт не собирался убивать ребенка. Тогда штат решил прибегнуть к беспрецедентной теории об «ошибочном выборе жертвы», чтобы это убийство подпадало под уложение о смертной казни. Но Герберт вообще не намеревался никого убивать. Ему сначала рекомендовали отрицать всякую виновность, но в итоге был выдвинут аргумент о том, что произошло убийство по неосторожности, а не тяжкое преднамеренное убийство, и поэтому оно могло караться пожизненным заключением, но не смертным приговором.

Во время слушания назначенный Герберту адвокат не представил никаких доказательств, которые касались бы прошлого Герберта, его службы в армии, военной травмы, отношений с жертвой, одержимости подругой, – вообще ничего. Алабамское законодательство того времени ограничивало гонорар назначенных судом адвокатов за внесудебную подготовку дела тысячей долларов, поэтому юрист практически не тратил на него времени. Слушания продолжались чуть дольше одного дня, и судья быстро приговорил Герберта к смерти.

После вынесения смертного приговора назначенный адвокат Герберта, впоследствии исключенный из коллегии за некачественную работу по другим делам, сказал своему подзащитному, что не видит никаких причин подавать апелляцию, оспаривая обвинение или приговор, ведь разбирательство было ровно настолько справедливым, насколько он и рассчитывал. Герберт напомнил адвокату, что его приговорили к смерти. Он все равно хотел подать апелляцию, какими бы ни были перспективы, но адвокат ничего для этого не сделал.

Герберт прожил в тюрьме для смертников одиннадцать лет, пока не настал его черед встретиться с «Желтой Мамой». Адвокат-волонтер попытался оспорить вопрос преднамеренности в отчаянной апелляции, но безуспешно. И вот казнь Герберта назначена на 18 августа, всего через три недели.

Я все сильнее убеждался: смертная казнь ожидала Герберта только потому, что он оказался легкой добычей.

После разговора с Гербертом я подал целую пачку ходатайств о приостановлении казни в разные суды. Я знал, шансы предотвратить казнь невелики. К концу 1980-х в Верховном суде США нарастало недовольство трудностями, возникающими с приведением смертных приговоров в исполнение. Суд оправдывал возобновление смертной казни в середине 1970-х, обещая, что судебные процедуры по таким делам будут проводиться с повышенной тщательностью и неукоснительным соблюдением законодательства, но затем начал отступать от существующих процедур пересмотра. Постановления Верховного суда становились все более жесткими по отношению к заключенным, в отношении которых был вынесен смертный приговор. А также существенно изменилось отношение к рассмотрению дел, по которым в качестве наказания применялась смертная казнь. Подобные дела рассматривались недостаточно внимательно, как того требовали обстоятельства.

Верховный суд решил отказывать{38} в пересмотре дел на федеральном уровне в соответствии с положением habeas corpus[12] (распоряжением о представлении арестованного в суд), если дело предварительно не рассматривалось в суде штата. Затем федеральным судам запретили рассматривать новые доказательства, если они не были вначале представлены суду штата. Верховный суд настаивал, чтобы федеральные судьи больше вопросов оставляли на усмотрение судей штата, которые менее нетерпимо относились к ошибкам и дефектам в расследовании дел о тяжких преступлениях.

В 1980-х Верховный суд ответил отказом на иск о неконституционности применения смертной казни к несовершеннолетним, поддержал смертный приговор для инвалидов, страдающих «умственной отсталостью», и, хотя это мнение широко осуждалось, не нашел никаких нарушений конституции{39} в крайнем расовом неравенстве, очевидном в большинстве юрисдикций по смертным приговорам.

К концу десятилетия некоторые судьи стали открыто критиковать порядок рассмотрения дел со смертными приговорами. Главный судья Уильям Ренкист призывал наложить ограничения на апелляции по смертным приговорам и бесконечные попытки адвокатов прекратить или отсрочить казни. «Давайте уладим этот вопрос»{40}, – слова, произнесенные им на одном мероприятии коллегии судебных адвокатов, стали знаменитыми. Окончательность, а не справедливость, стала новым приоритетом в юриспруденции смертной казни.

Первые две недели после первого разговора с Гербертом Ричардсоном я лихорадочно пытался добиться отсрочки казни. Хотя процесс уже зашел очень далеко, я надеялся, что нам это удастся, когда увидел в деле Герберта некоторые существенные пробелы. Его вина не подлежала сомнению, но имелись убедительные причины, по которым случившееся не должно было рассматриваться как дело об убийстве, караемом высшей мерой наказания, – и это сверх отсутствия у обвиняемого конкретного намерения убить. И даже если не обращать внимания на эту часть, имелись сильные доказательства в пользу того, что смертную казнь не должны были применить, учитывая травму Герберта, его службу в армии и трудности, пережитые в детстве. Ни одно из этих убедительных смягчающих обстоятельств не было представлено в суде, хотя это обязательно нужно было сделать. Смертный приговор до́лжно выносить по справедливости, только после тщательного рассмотрения всех причин, по которым смерть может не быть приемлемым наказанием, а в деле Герберта этого не случилось. Я все сильнее убеждался: смертная казнь ожидала Герберта только потому, что он оказался легкой добычей. Ему неоткуда было получить помощь, и его с легкостью приговорила система, которой не было дела до точности соблюдения законодательных требований, предъявляемых к смертным приговорам. Меня глубоко расстраивала мысль о том, что, если бы Герберт вовремя получил надлежащую помощь, он не сидел бы сейчас в тюрьме смертников в ожидании даты казни, до которой оставалось меньше двух недель.

Я просил несколько судов отсрочить казнь Герберта, приводя как основания неэффективные действия его адвоката, расовую предубежденность, проявленную на слушании в суде первой инстанции, подстрекательские замечания обвинителя и непредставление смягчающих обстоятельств. И каждый из этих судов отвечал мне: «Слишком поздно». Мы добились слушания в суде в Дотане, где я пытался представить доказательства того, что взрывное устройство, собранное Гербертом, должно было взорваться в определенное время. Я нашел специалиста, подтвердившего, что бомба была с часовым механизмом и не предназначалась для убийства при контакте. Я понимал, что суд, скорее всего, придет к выводу, что это доказательство следовало представить еще в ходе следствия или на более ранних стадиях судопроизводства, но надеялся убедить судью.

Герберт был в суде вместе со мной, и мы оба сразу же увидели отсутствие интереса на лице судьи. Это еще сильнее встревожило Герберта. Он начал шептать мне на ухо, умоляя заставить эксперта, вызванного для дачи показаний, говорить такие вещи, которые на самом деле выходили за пределы сферы знаний этого человека. Ричардсон становился все придирчивее и начал отпускать замечания, которые слышал судья. Тем временем судья продолжал упирать на то, что эти доказательства – не вновь обнаруженные, что их следовало представить на слушании в суде первой инстанции, и поэтому они не создают оснований для отсрочки казни. Я попросил его объявить краткий перерыв, чтобы попытаться утихомирить Герберта.

– Эксперт не говорит того, что мне от него нужно! – Герберт панически задыхался. Он хватался за голову и говорил, что у него сильно болит голова. – Я не собирался никого убивать, и он должен это объяснить! – восклицал он.

Я пытался успокоить его:

– Мистер Ричардсон, мы это уже обсуждали. Эксперту не позволено говорить о вашем психическом состоянии. Он свидетельствует, что бомба должна была сдетонировать в определенный момент, но никак не может объяснять вашу мотивацию – суд этого не позволит. Он никак не может об этом говорить.

– Да они вообще не обращают внимания на то, что он говорит, – печально возразил Герберт, потирая виски.

– Я вас понимаю, но помните: это только первый шаг. Мы не ждали многого от нынешнего судьи, но это-то и поможет нам в апелляции. Я понимаю, вас это расстраивает…

Он в тревоге взглянул на меня, потом, смиряясь, вздохнул. До конца слушания Ричардсон сидел с угрюмым видом, опустив голову, и это разрывало мне сердце сильнее, чем когда он спорил и пребывал в смятении.

Поскольку на тот момент я еще не нанял адвокатов, со мной не было помощника, который сидел бы рядом и помогал управляться с документами или общался с подзащитным во время слушания. После окончания суда Герберта заковали и отправили обратно в тюрьму для смертников, раздосадованного, разочарованного и несчастного. Я испытывал почти такие же чувства, собирая вещи и выходя из зала суда. В этот момент я жалел, что рядом нет человека, вместе с которым можно было бы подвести итоги, оценить, действительно ли представленные нами материалы могли дать основания для отсрочки. Я не рассчитывал, что местный судья вынесет постановление о приостановке казни, но надеялся, что апелляционный суд признает: это убийство не было преднамеренным, и для решения об отсрочке нет препятствий. Учитывать приходилось столь многое, что я никак не мог объективно оценить, достаточно ли мы представили доказательств, чтобы действительно изменить картину этого дела. А главное, меня терзало чувство вины из-за того, что я оставил Герберта в таком смятенном состоянии.

Собираясь выйти за дверь, я увидел группу чернокожих женщин и детей, сгрудившихся в задней части зала суда. Семь или восемь из них пристально разглядывали меня. Слушание состоялось во второй половине дня, и после него уже не было ничего запланировано. Мне стало любопытно, кто эти люди, но, честно говоря, я слишком устал, чтобы заинтересоваться всерьез. Я улыбнулся и кивком поприветствовал трех женщин, которые, казалось, приклеились ко мне взглядами. Они восприняли это как разрешение и подошли, когда я уже почти шагнул одной ногой за порог.

Женщина, которая заговорила со мной первой, казалась нервной и несколько испуганной. Она нерешительно промолвила:

– Я мать Рины Мэй… мать жертвы. Они говорили, что помогут нам, но так и не помогли. Мэри Линн теперь плохо слышит, у нее проблема со слухом после того взрыва бомбы, а у ее сестры проблемы с нервами. И у меня тоже. Мы надеялись, что вы нам поможете.

Видимо, ошеломленное выражение моего лица побудило ее пояснить:

– Я знаю, что вы занятой человек. Просто нам не помешала бы помощь.

Тут я сообразил, что она, говоря это, робко протягивает мне ладонь, и пожал ей руку.

«Мы не можем болеть за того человека, которому вы пытаетесь помогать, но не хотим оплакивать еще и его. Хватит уже убийств в этом деле!»

– Мне очень жаль, что вы не получили обещанной помощи. Но ведь я представляю Герберта Ричардсона в этом деле. – Я постарался объяснить это как можно мягче.

– Мы знаем. Я понимаю, возможно, вам не удастся ничего сделать прямо сейчас, но когда это кончится – вы сможете нам помочь? Нам говорили, мы получим деньги на медицинскую помощь и лечение слуха моей дочери.

К нам безмолвно подошла молодая девушка и обняла ее. Хотя на вид ей было лет двадцать, может, чуть больше, она вела себя как ребенок. Опустила голову на плечо матери, как сделала бы маленькая девочка, и печально воззрилась на меня. Потом приблизилась еще одна женщина и заговорила уверенно, даже с вызовом:

– Я ее тетушка, – заявила она. – Мы не верим в убийства людей.

Я не совсем понял, что она пыталась этим сказать, но посмотрел ей в глаза и ответил:

– Да, я тоже не верю в убийства людей.

Она, похоже, несколько успокоилась.

– Это так тяжело – столько горя! Мы не можем болеть за того человека, которому вы пытаетесь помогать, но не хотим оплакивать еще и его. Хватит уже убийств в этом деле!

– Не знаю, что мне удастся сделать, чтобы помочь всем вам, но я очень хочу помочь, – ответил я. – Пожалуйста, свяжитесь со мной после 18 августа, и я проверю, что удастся выяснить.

Затем третья женщина осторожно спросила, может ли она сказать своему сыну, чтобы тот написал мне: он сидит в тюрьме, и ему нужен адвокат. И вздохнула с облегчением, когда я вручил ей свою визитку. Выйдя из зала суда, мы торжественно распрощались.

– Мы будем молиться о вас, – сказала она мне при расставании.

По дороге к машине я думал: может быть, стоит попросить этих людей сказать прокурору и адвокатам штата, что они не желают казни Ричардсона? Хотя было ясно, что штат действует вовсе не от лица и по поручению жертв. Поначалу в зале суда было полно юристов, представлявших штат, и других чиновников, наблюдавших за слушанием, но они давным-давно ушли, не перемолвившись и словом ни с одной из несчастных женщин, стоявших в дальнем конце зала. Я никак не мог отделаться от ощущения трагической иронии ситуации: этим женщинам казалось, будто я – их единственная надежда на помощь.

К тому времени как я вернулся в Монтгомери, судья, проводивший слушание, отказал в отсрочке казни. Он постановил, что наши доказательства «несвоевременны», то есть он не может их рассмотреть. Оставалось меньше недели до казни, и в следующие пару дней я подавал одно ходатайство за другим. Наконец, накануне казни я подал петицию о пересмотре дела и ходатайство об отсрочке казни в Верховный суд США. Даже в делах со смертными приговорами Верховный суд дает поручение о пересмотре лишь небольшого числа дел. Петиция в вышестоящий суд об истребовании и пересмотре дела удовлетворяется очень редко, но я все это время понимал, что Верховный суд – наш единственный шанс отсрочить казнь. Даже когда суды низших инстанций удовлетворяли ходатайства об отсрочке, штат подавал апелляцию, поэтому Верховный суд почти всегда принимал окончательное решение – дать разрешение на приведение приговора в исполнение или нет.

Казнь была назначена на одну минуту первого ночи 18 августа. Я закончил составлять петицию и отправил ее факсом в Верховный суд поздним вечером 16 августа, а все следующее утро провел в своем офисе в Монтгомери, встревоженно дожидаясь решения суда. Я пытался занять себя чтением документов из других дел, включая и дело Макмиллиана, но не рассчитывал, что ответ из Верховного суда придет раньше второй половины дня. Правда, это не помешало мне все утро гипнотизировать взглядом телефон. При каждом звонке мой пульс ускорялся. Ива и Дорис, наша администратор, знали, как я жду этого звонка. Мы подали губернатору подробную петицию о помиловании вместе с письменными показаниями родственников и цветными фотографиями, но я не рассчитывал на ответ. В петиции мы подробно рассказывали о службе Герберта в армии и объясняли, почему ветераны войны, страдающие посттравматическим стрессовым расстройством, достойны сострадания.

Особых надежд у меня не было. Майкл Линдси получил от жюри присяжных пожизненное, а вместо этого был казнен; Хорас Данкинс был психически больным человеком, и губернатор не пощадил его. Вероятно, Герберт вызвал бы у него еще меньше сочувствия.

В течение того дня я регулярно разговаривал с Гербертом по телефону, всякий раз сообщая ему, что новостей пока нет. Я не мог рассчитывать, что сотрудники тюрьмы передадут сообщение, если Верховный суд пришлет постановление, поэтому попросил его звонить мне каждые два часа. Какими бы ни были новости, я хотел, чтобы он узнал их от человека, которому он небезразличен.

Герберт познакомился в Мобиле с женщиной, с которой переписывался все годы тюремного заключения. Они решили пожениться за неделю до казни. У Герберта не было денег, и ему нечего было оставить ей в случае, если бы его казнили. Но он был ветераном войны, поэтому его родственники имели право получить американский флаг после его смерти. Он назначил получателем флага свою новую жену. В дни, предшествовавшие казни, Герберта, казалось, больше волновал вопрос флага, чем грядущая казнь. Он то и дело просил меня узнать, как именно будет вручен этот флаг, и требовал, чтобы я взял с властей письменное обязательство его выдать.

Родственники новой жены согласились провести с Гербертом пару часов перед казнью. Власти тюрьмы позволили им остаться примерно до десяти вечера, после чего должна была начаться подготовка осужденного к казни. Я еще оставался в офисе, дожидаясь вестей из Верховного суда. Когда часы пробили пять часов, а новостей все не было, я позволил себе осторожную надежду. Если бы Верховный суд не убедили представленные аргументы, полагал я, постановление по нашему ходатайству было бы вынесено раньше. Так что чем ближе был конец дня, тем больше я приободрялся. В шесть вечера я расхаживал по своему крохотному кабинету, нервно гадая, что именно может обсуждать Верховный суд, когда до казни осталось всего ничего. Ива и наш второй следователь, Бренда Льюис, ждали новостей вместе со мной. Наконец, когда до семи оставалась пара минут, телефон зазвонил. На проводе был секретарь Верховного суда.

– Мистер Стивенсон, я звоню, чтобы сообщить вам{41}, что Верховный суд только что вынес постановление по делу № 89–5395; в ходатайстве о приостановлении казни и передаче петиции в вышестоящий суд – отказано. Мы в скором времени вышлем факсом в ваш офис копии постановления.

Герберт познакомился в Мобиле с женщиной, с которой переписывался все годы тюремного заключения. Они решили пожениться за неделю до казни.

На том разговор и закончился. Повесив трубку, я никак не мог отделаться от мысли: зачем бы мне могла понадобиться копия постановления? Кому, по мнению секретаря, я буду ее показывать? Через считаные часы Герберт будет мертв. Больше не будет никаких апелляций, не нужно будет вести никакие записи. Не знаю, почему меня так поразили эти мелкие детали. Может быть, просто думать о процедурных абсурдностях постановления суда было не так угнетающе, как об их смысле. Я обещал Герберту быть с ним во время казни, и мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать: нужно поторапливаться, чтобы успеть добраться до тюрьмы, до которой было два часа езды.

Я сел в машину и поехал в Атмор. Мчась по межштатному шоссе в сторону тюрьмы, я видел длинные лучи закатного солнца. Летняя алабамская жара еще и не думала спадать. К тому времени как я подъехал к тюрьме, уже полностью стемнело. У ворот неожиданно обнаружились десятки вооруженных мужчин, сидевших в кузовах грузовиков, которые выстроились вдоль дороги к парковке. Кого там только не было – и полиция штата, и местные полицейские, и помощники шерифов, и, кажется, даже отделение Национальной гвардии. Не знаю, с чего власти штата взяли, что им нужна гвардия для охраны входа в тюрьму вечером перед казнью. Сюрреалистическое зрелище – все эти вооруженные люди, собравшиеся у тюрьмы незадолго до полуночи, чтобы отнятие человеческой жизни прошло гладко и без всяких неприятных инцидентов. Меня заворожила эта мысль: неужели кому-то пришла в голову фантазия, что запланированная казнь неимущего чернокожего может вызвать насильственное вооруженное сопротивление?

Я вошел в тюрьму и увидел немолодую белую женщину – сотрудницу тюрьмы, заведовавшую зоной для свиданий. Я был в этой тюрьме постоянным гостем, поскольку встречался со своими новыми клиентами как минимум раз в месяц. Мы с этой женщиной виделись часто, но нельзя сказать, чтобы она ко мне дружелюбно относилась. Сегодня же она приветствовала меня с необычной теплотой, «как своего». Мне даже показалось, у нее возник порыв обнять меня.

В вестибюле мыкались мужчины в костюмах и при галстуках. Они подозрительно мерили меня взглядами, пока я проходил в комнату для свиданий. В Холмане это большая круглая комната со стеклянными стенами, чтобы охранники могли заглядывать в нее с любого удобного для них места. Внутри стоит около десятка маленьких столиков со стульями для родственников-посетителей, приходящих в дни свиданий, которые назначаются, как правило, два-три раза в месяц. На неделе, когда назначена казнь, свидания с родственниками разрешены только осужденному, чей приговор должны привести в исполнение.

Когда я вошел в комнату для свиданий, родственникам оставалось провести с Гербертом меньше часа. Он был спокоен, как никогда. Улыбнулся, когда я вошел, обнял меня и обратился к присутствующим:

– Смотрите все, это мой адвокат! – Он произнес это с гордостью, которая удивила и растрогала меня.

– Здравствуйте, – поздоровался я со всеми разом. Герберт так и не убрал руку с моего плеча, и мне хотелось сказать им что-нибудь утешительное, но я так и не нашел слов, и тогда Герберт заговорил снова:

– Я сказал охранникам: вот, мол, хочу, чтобы все мои пожитки распределили точно как я сказал, иначе мой адвокат засудит вас, и вы всю оставшуюся жизнь будете на него работать. – Он хохотнул, и все подхватили его смех.

Я познакомился с новой женой Герберта и ее семьей и провел следующие сорок пять минут, одним глазом следя за минутной стрелкой, зная, что ровно в десять охранники уведут заключенного обратно и мы больше никогда не увидим его живым. Герберт старался поддержать легкое настроение. Он рассказывал родственникам, как уговаривал меня взять его дело, и шутливо похвастался, что я представляю только тех людей, которым не занимать ума и шарма.

– Он слишком молод и никак не мог представлять меня на том, первом суде. Но если бы он там был, я бы сейчас не сидел в тюрьме для смертников, – Герберт произнес это с улыбкой, но я почувствовал, как внутри у меня все дрогнуло. Я был воистину поражен тем, насколько этот человек старался приободрить окружающих перед лицом собственной гибели. Никогда я еще не видел его таким энергичным и великодушным. И я, и его родственники разговаривали и смеялись, но напряженность момента не могла не ощущаться. По мере того как минуты утекали, его жена все чаще смахивала слезы. Незадолго до десяти вечера представитель Управления исправительных учреждений штата Алабама, тюремный охранник и несколько других мужчин, одетых в костюмы, жестами подозвали к себе сотрудницу, ведавшую зоной свиданий. Переговорив с ними, она робко вошла в комнату и полным сожаления голосом промолвила:

– Пора! Мы должны завершить это свидание. Прощайтесь.

Я опасался, что дела примут неприятный оборот. Трудно ожидать, будто люди просто спокойно расстанутся с любимым человеком, чтобы его могли казнить.

Я наблюдал за мужчинами в коридоре; они явно ждали от нее каких-то более решительных и эффективных действий. Им хотелось, чтобы все шло по расписанию, они были явно готовы перейти к следующему этапу подготовки к казни. Один из официальных представителей штата подошел к охраннику, когда она вышла из комнаты, и указал на свои часы. Жена Герберта заплакала. Она обвила руками шею мужа и отказывалась отпустить его. Через пару минут ее тихий плач превратился в рыдания, подавленные и отчаянные.

Чиновники в вестибюле проявляли все большее нетерпение и жестами показывали что-то сотруднице, заведовавшей свиданиями, которая после этого снова вошла в комнату.

– Прошу прощения, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, – но вам сейчас придется уйти.

Она взглянула на меня, и я отвел глаза. Жена Герберта продолжала всхлипывать. Ее сестра и другие родственники тоже заплакали. Женщина вцепилась в Герберта еще крепче. Я и представить себе не мог, каким трудным будет этот момент, каким нереальным он будет казаться. В один миг волна горя и трагедии захлестнула всех, и я опасался, что заставить родственников покинуть Герберта будет невозможно.

Чиновники явно начинали злиться. Я бросил взгляд сквозь стеклянную стену и увидел, что охранник по рации вызывает подкрепление. Один из чиновников жестом велел сотруднице снова войти в комнату и вывести родственников. Ей было сказано не возвращаться без них. Вид у женщины был лихорадочно-нервный. Мне всегда казалось, что, несмотря на форменную одежду, в тюрьме она словно не на своем месте, и сейчас это было особенно заметно. Как-то раз она призналась мне, что ее внук хочет быть адвокатом, и она надеется на исполнение этой мечты. Женщина нервно обвела взглядом комнату, потом подошла ко мне. На глазах у нее были слезы, во взгляде сквозило отчаяние.

– Пожалуйста, прошу вас, помогите мне вывести отсюда этих людей. Пожалуйста! – забормотала она.

Я опасался, что дела примут неприятный оборот, но никак не мог придумать, что с этим делать. Трудно ожидать, будто люди просто спокойно расстанутся с любимым человеком, чтобы его могли казнить. Я хотел бы что-то сделать, чтобы ситуация не вышла из-под контроля, но чувствовал себя совершенно бессильным.

К этому времени жена Герберта начала громко повторять:

– Я тебя не оставлю!

За неделю до казни Герберт высказал необычную просьбу. Он сказал, что, если его казнят в назначенный день, ему хотелось бы, чтобы тюремная администрация включила гимн «Старый обветшалый крест» в момент, когда он пойдет на электрический стул. Мне было несколько неловко поднимать этот вопрос в разговоре с администрацией, но, к моему крайнему изумлению, они легко согласились удовлетворить просьбу.

Помнится, в моем детстве этот гимн всегда пели в самые мрачные моменты богослужений, во время воскресных причастий и в Страстную пятницу. Мало найдется на свете гимнов, наполненных столь же глубокой печалью. Сам не знаю, что побудило меня начать напевать его без слов, когда в вестибюль за комнатой свиданий стали входить новые охранники в форме. Этот гимн словно бы мог чем-то помочь. Вот только чем?..

Через пару мгновений родственники Герберта начали подхватывать мелодию. Я подошел к жене Герберта, по-прежнему крепко обнимавшей его, тихо всхлипывая, и шепнул ей:

– Мы должны отпустить его.

Герберт увидел выстроившихся снаружи сотрудников тюрьмы, мягко отстранился от женщины и попросил меня увести ее из комнаты.

Жена Герберта вцепилась в меня и истерически рыдала, пока я выводил ее в коридор. Ее родственники, плача, потянулись за нами. Все это надрывало душу, и у меня самого на глаза наворачивались слезы. Но я не заплакал, продолжая петь без слов.

По договоренности с тюремной администрацией я должен был вернуться в камеру смерти примерно через час, чтобы быть с Гербертом перед казнью. Хотя мне уже приходилось работать с несколькими заключенными, которым назначили дату исполнения приговора, никогда прежде я не присутствовал при исполнении приговора. В тех делах, где я защищал осужденных в Джорджии, мы всегда добивались приостановки казни. При мысли о том, что мне предстоит собственными глазами увидеть, как человека убивают разрядом электрического тока, сжигают заживо, меня охватывала все бо́льшая нервозность. Я был настолько сосредоточен сперва на попытках добиться отсрочки, а потом на словах, которые нужно было сказать Герберту по приезде в тюрьму, что просто не успел задуматься, что мне предстоит быть свидетелем казни. Мне больше не хотелось там находиться, но я не мог бросить Герберта. Оставить его наедине с людьми, которые хотят его смерти? Эта мысль заставила меня понять, что я не могу позволить себе отступить. Вдруг стало невероятно жарко, словно из помещения выкачали весь воздух. Сотрудница тюрьмы подошла ко мне после того, как я проводил родственников Герберта к выходу, и шепнула на ухо: «Спасибо!» Меня поразило, что она отнеслась ко мне как к сообщнику, и я не нашелся с ответом.

До казни осталось менее тридцати минут, и меня отвели в помещение рядом с камерой смерти в глубине тюрьмы, где держали Герберта до того момента, когда его посадят на электрический стул. С тела сбрили все волосы, чтобы обеспечить «чистую» процедуру. После катастрофически жестокой казни Эванса так и не было ничего сделано, чтобы усовершенствовать конструкцию электрического стула. Я вспоминал безобразно проведенную месяцем раньше казнь{42} Хораса Данкинса – и все больше мрачнел. Я старался разузнать, что должно происходить во время казни; у меня еще оставались какие-то иллюзии, будто я смогу вмешаться, если что-то будет сделано неправильно.

Лицо Герберта отражало намного больше эмоций, чем прежде, когда я видел его в комнате для свиданий. Он выглядел потрясенным, было ясно – он подавлен. Должно быть, ему пришлось пережить унижение, когда его брили перед казнью. В его взгляде читалась тревога, и когда я вошел в камеру, он схватил меня за руки и спросил, можем ли мы помолиться. И мы стали молиться. Когда молитва завершилась, он повернулся ко мне со странно отсутствующим выражением.

– Знаешь, приятель, спасибо тебе. Я знаю, тебе тоже нелегко, но я благодарен за то, что ты меня отстаивал.

Я улыбнулся и обнял Герберта. Его лицо снова омрачила нестерпимая тоска, и он продолжил:

«Это было так странно. За эти четырнадцать последних часов моей жизни столько людей спросили, чем они могут мне помочь, сколько меня не спрашивали за все годы, пока я жил».

– Это был очень странный день, Брайан, очень странный. Большинству людей, у которых все в порядке, не приходится весь день, последний день своей жизни, думать о том, что вот теперь их точно убьют. Это совсем не то же, что во Вьетнаме… намного страннее.

Он кивнул в сторону чиновников штата и сотрудников тюрьмы, которые нервно мялись поодаль.

– И для них это всё тоже странно. Весь день люди спрашивали меня: «Что я могу сделать, чтобы помочь тебе?» Когда нынче утром я проснулся, они подходили ко мне: «Принести тебе завтрак?» В середине дня они подходили ко мне: «Принести тебе обед?» И так весь день: «Что мы можем сделать, чтобы помочь тебе?» Сегодня вечером: «Что ты хочешь на ужин? Как нам тебе помочь?» «Тебе нужны марки для писем?» «Водички не желаешь?» «Хочешь кофе?» «Принести тебе телефон?» «Как нам тебе помочь?» – Герберт вздохнул и отвел взгляд. – Это было так странно, Брайан! За эти четырнадцать последних часов моей жизни столько людей спросили, чем они могут мне помочь, сколько меня не спрашивали за все годы, пока я жил. – Он посмотрел на меня, лицо исказила гримаса растерянности.

Я снова, в последний раз, надолго заключил Герберта в объятия, не переставая думать о его словах. Я думал обо всех смягчающих обстоятельствах, связанных с его детством, которые так и не удосужились рассмотреть суды. Я думал обо всех травмах и трудностях, которые он привез домой из Вьетнама. И не мог не задаваться вопросом: где были все эти люди, когда они действительно ему требовались? Где были все эти желающие помочь, когда Герберту было три года и умерла его мать? Где они были, когда ему было семь лет, и он пытался прийти в себя после физического насилия? Где они были, когда он был подростком и у него возникли проблемы с наркотиками и алкоголем? Где они все были, когда он вернулся из Вьетнама травмированным инвалидом?

Я видел, как установили в коридоре кассетный магнитофон и как один из сотрудников принес кассету. Печальные аккорды «Старого обветшалого креста» как раз начинали звучать, когда охранники уводили Герберта от меня.

Вся эта история с казнью Герберта имела привкус позорности, от которого я никак не мог избавиться. Всех, кого я видел в тюрьме, казалось, окружала мрачная туча сожалений и угрызений совести. Сотрудники тюрьмы психологически «накачали» себя, стараясь провести казнь решительно и твердо, но даже им явно было не по себе, и они выглядели несколько пристыженными. Может быть, это лишь игра моего воображения, но мне казалось, что все понимают: то, что происходит, неправильно. Абстрактные рассуждения о смертной казни – одно, а подробности систематических убийств людей, не представляющих угрозы, – совершенно другое.

Я не мог перестать думать об этом по дороге домой. Я думал о Герберте, о том, как отчаянно он желал, чтобы его жена получила американский флаг, который он заработал военной службой во Вьетнаме. Я думал о его семье, о семье его жертвы, о трагедии, которую принесло в их жизнь это преступление. Я думал о сотруднице тюремной зоны свиданий, о чиновниках из отдела исправительных учреждений, о мужчинах, которым заплатили за то, чтобы они обрили тело Герберта, чтобы убить его как можно эффективнее. Я думал о служащих тюрьмы, которые пристегивали его ремнями к электрическому стулу. И меня не покидала мысль, что невозможно всерьез быть уверенным в том, что подобные вещи правильны или хотя бы необходимы.

На следующий день в прессе вышли статьи об этой казни. Некоторые официальные лица штата выражали удовлетворение и радость оттого, что казнь состоялась, но я знал, что ни один из них на самом деле не в курсе подробностей убийства Герберта. Еще раньше в дебатах о смертной казни я начал выдвигать такой аргумент: нам и в голову не пришло бы думать, что гуманно будет платить кому-то, чтобы он насиловал людей, обвиненных в изнасиловании, или физически нападал на совершивших физические нападения, или оскорблял того, кто кого-то оскорбил. Однако мы не видим ничего противоестественного в убийстве людей, которые убивают, – отчасти потому, что полагаем, что можем сделать это способом, который не нанесет ущерба нашей собственной человечности, какой нанесло бы ей изнасилование или оскорбление другого человека. Я не мог перестать думать о том, что мы попросту не даем себе труда всерьез понять, что представляет собой любое убийство.

На следующий день я взялся за работу с удвоенной энергией. Схватился за другие дела и стал составлять новые планы помощи каждому клиенту, чтобы максимизировать возможности избежать казней. Постепенно до меня дошло, что вся моя новообретенная решимость мало что изменила: на самом деле я просто пытался примирить себя с реальностью смерти Герберта. Тем не менее занятие меня утешило. Теперь мне как никогда захотелось найти сотрудников и добыть необходимые ресурсы, чтобы соответствовать растущим проблемам обеспечения юридической помощью осужденных людей. Мы с Ивой обсудили нескольких кандидатов, выразивших заинтересованность в работе с нами. Появилась возможность некоторой финансовой поддержки от одного фонда, а вечером мы наконец получили офисную технику, которую ранее заказывали. К концу дня я был убежден, что положение улучшится, хотя бремя забот навалилось на меня с новой тяжестью.

5. «О пришествии Джона»

– Было бы намного легче, если бы он был тогда один в лесу, на охоте, когда ту девушку убили.

Армелия Хэнд, старшая сестра Уолтера Макмиллиана, сделала паузу, а толпа народу, набившаяся в маленький трейлер, отреагировала согласными возгласами. Я сидел на диване и смотрел на родственников – почти две дюжины человек, – которые не мигая смотрели на меня, пока Армелия говорила.

– Тогда мы хотя бы понимали, как он мог бы это сделать. – Она снова умолкла, разглядывая пол комнаты, в которой все мы собрались. – Но поскольку мы простояли рядом с ним все это утро… Мы-то знаем, где он был… Мы-то знаем, что он делал! – Ее голос становился все громче и отчаяннее. Люди согласно загудели: то самое бессловесное свидетельство борьбы и му́ки, которое я слышал все годы, пока рос в небольшой деревенской чернокожей церковной общине. – Почти все, кто присутствует здесь, стояли рядом с ним, разговаривали с ним, смеялись с ним, ели с ним. А потом, много месяцев спустя, приезжают полицейские, говорят, будто он кого-то убил за тридевять земель отсюда в то самое время, когда мы стояли рядом с ним! А потом забирают его. А ведь всем известно, что это ложь.

Теперь ее голос прерывался, руки дрожали, из-за переполнявших женщину эмоций она едва выговаривала слова.

– Мы были с ним весь день! Что нам теперь делать, мистер Стивенсон? Скажите нам, что нам теперь с этим делать? – Ее лицо исказилось от боли. – У меня такое чувство, что меня тоже приговорили.

На каждую ее фразу присутствующие реагировали возгласами «да!» и «верно!».

«Что нам теперь делать, мистер Стивенсон? Скажите нам, что нам теперь с этим делать? У меня такое чувство, что меня тоже приговорили».

– Такое чувство, что они и меня посадили в тюрьму для смертников. Зачем мы говорим своим детям о том, что нужно держаться подальше от пути порока, когда ты можешь быть у себя дома, заниматься своими делами, окруженный всей своей семьей, – и они все равно повесят на тебя убийство, которого ты не совершал, и посадят тебя в тюрьму для смертников?

Я сидел на диване, в костюме, стиснутый с обеих сторон людьми, и смотрел в ее лицо, полное боли. Направляясь сюда, я не рассчитывал на такую эмоциональную встречу. Люди отчаянно жаждали внятных ответов и пытались как-то примириться с абсурдной ситуацией. Я силился придумать какой-нибудь уместный ответ, но тут заговорила молодая женщина.

– Джонни Ди никак не мог бы ничего такого сделать, хоть будь мы с ним, хоть нет, – сказала она, назвав Уолтера тем прозвищем, которое дали ему родственники и друзья. – Не из таковских он, вот и всё!

Эта женщина была племянницей Уолтера. Она продолжала свою речь, отвергая саму мысль о том, будто Уолтеру нужно какое-то там алиби, что снова вызвало дружную поддержку родственников.

Я обрадовался, что обо мне ненадолго забыли, ибо большая семья Уолтера перешла к дебатам о том, что сам характер Уолтера делает алиби ненужным – или даже оскорбительным. День выдался насыщенным. Я потерял счет времени, но понимал, что уже поздно, и усталость брала свое. В начале дня я провел несколько изматывающих часов в тюрьме для смертников вместе с Уолтером, разбирая протоколы слушания в суде. А до этого разговора встречался с другими новыми клиентами в Холмане. Их дела не были в активной фазе, и на горизонте не маячило исполнение приговоров, но мы не виделись с момента казни Ричардсона, и им не терпелось поговорить.

Теперь, когда все документы по делу Уолтера были получены, вскоре предстояло подавать апелляционные жалобы, и время здесь имело критически важное значение. Мне следовало вернуться в Монтгомери прямо из тюрьмы, но семья Уолтера желала встречи, а поскольку от тюрьмы до его дома было меньше часа езды, я пообещал приехать в Монровилл.

Жена Уолтера Минни Белль Макмиллиан и его дочь Джеки терпеливо ждали, пока я подъеду к огромному дому в Рептоне, стоявшему у главной дороги, ведущей в Монровилл. Уолтер говорил, я пойму, что подъезжаю к нужному месту, когда миную район винных магазинов на границе между округами. Монро – «сухой округ»{43}, там запрещено продавать любые алкогольные напитки; но ради удобства жаждущих граждан несколько винных магазинов отмечали границу с округом Конека. Дом Уолтера стоял всего в паре миль оттуда.

Я свернул на подъездную дорожку – и меня поразила царившая на участке разруха; это был дом бедной семьи. Переднее крыльцо держалось на трех шлакоблоках, ненадежно уложенных друг на друга под деревянным настилом, уже начавшим гнить. Голубые оконные рамы отчаянно нуждались в покраске, а самодельная лестница, никак не прикрепленная к дому, обеспечивала единственный доступ внутрь. Двор был завален брошенными автомобильными деталями, покрышками, частями сломанной мебели и другими обломками. Прежде чем выйти из машины, я решил надеть свой поношенный костюмный пиджак, хоть и заметил чуть раньше, что на обоих рукавах не хватало пуговиц.

Минни вышла из передней двери и принялась извиняться за плачевный вид двора, пока я осторожно поднимался на крыльцо. Она гостеприимно пригласила меня в дом; за ее спиной маячила молодая женщина лет двадцати.

– Давайте я соберу вам поесть. Вы же весь день пробыли в тюрьме, – предложила хозяйка дома. Минни выглядела устало, но в остальном оказалась точно такой, какой я ее и представлял, опираясь на описания Уолтера и собственные догадки по нашим телефонным разговорам – терпеливой и сильной. Поскольку адвокаты штата обыграли связь Уолтера с Карен Келли, сделав ее частью своих доказательств в суде, рассмотрение дела далось Минни особенно тяжело. Но было похоже, что она по-прежнему неплохо держится.

– О нет, спасибо! Я благодарен вам, но, право же, все в порядке. Мы с Уолтером перекусили, когда разговаривали.

– Да у них там и нет ничего, кроме чипсов и лимонада! Давайте-ка я приготовлю вам что-нибудь сто́ящее, – настаивала она.

– Вы очень добры, и спасибо вам за это, но я и вправду не голоден, – отказался я. – Я знаю, что вы тоже целый день были на работе.

– Ну… да, у меня двенадцатичасовые смены на заводе. Начальство не хочет ничего слышать о твоих делах, твоих болячках, твоих нервах, о нагрянувших гостях из другого города и, конечно же, о твоих семейных проблемах. – В ее голосе не слышалось ни гнева, ни озлобленности – только печаль. Она подошла ко мне, мягко взяла под руку и неторопливо повела в дом. Мы сели на диван в захламленной гостиной. Разномастные стулья были завалены кучами бумаг и одежды; игрушки внуков были разбросаны по полу. Минни села совсем рядом, почти навалившись на меня, продолжая тихо говорить:

– На работе тебе велят быть на месте, как штык, и хочешь не хочешь, а приходится идти. Я пытаюсь помочь ей выучиться, – она кивнула в сторону Джеки, сочувственно смотревшей на мать, – а это дело нелегкое.

Джеки пересекла комнату и села рядом с нами. Уолтер и Минни несколько раз рассказывали мне о своих детях – их звали Джеки, Джонни и Бут. После имени Джеки всякий раз с гордостью добавлялось: «Она в колледже». Я мысленно и не называл ее иначе – только Джеки «она-в-колледже» Макмиллиан. Всем детям было уже больше двадцати лет, но они по-прежнему поддерживали близкие отношения с матерью и стояли за нее горой.

Я рассказал женщинам о своей встрече с Уолтером. Минни несколько месяцев не приезжала в тюрьму и, похоже, была благодарна, что я туда регулярно наведываюсь. Кратко объяснив им процесс апелляций, я сказал пару слов о следующих шагах в деле. Они снова подтвердили алиби Уолтера и сообщили мне о слухах, в последнее время ходивших вокруг дела об убийстве Моррисон.

– Я полагаю, сам старик Майлз Джексон это и сделал, – решительно заявила Минни.

– А я думаю, что это новый владелец, Рик Блэр, – возразила Джеки. – Все знают, что под ногтями у той девушки нашли кожу какого-то белого. Она боролась с тем, кто убил ее.

Я опасался, что они не станут следовать требованию закона и не предоставят мне все доказательства невиновности, которые могли бы помочь доказать непричастность моего подзащитного к убийству.

– Что ж, мы докопаемся до истины, – заверил я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали уверенно. Но учитывая, что я прочел в копии судебного протокола, мне казалось крайне маловероятным, что полиция предоставит мне для ознакомления свои доказательства или позволит просмотреть документы и материалы, собранные на месте преступления. Даже в протоколе поведение работников правоохранительных органов, которые вели расследование по Уолтеру, производило впечатление полного беззакония. Они посадили Макмиллиана в тюрьму для смертников, когда он еще был только задержанным, до суда; поэтому я опасался, что они не станут скрупулезно следовать требованию закона и не предоставят мне все доказательства невиновности, которые могли бы помочь доказать непричастность моего подзащитного к убийству.

Мы проговорили намного больше часа – точнее, они говорили, а я слушал. Было очевидно, насколько сильно травмировали обеих женщин эти восемнадцать месяцев после ареста Уолтера.

– Суд был хуже всего, – говорила Минни. – Они просто игнорировали все, что мы говорили насчет того, что Джонни Ди был дома. Никто не объяснил мне, почему они это сделали. Почему они это сделали? – Она подняла на меня глаза, словно действительно верила, что я мог дать ей ответ.

– Весь этот суд строился на лжи, – сказал я. Прежде я опасался выражать такое радикальное мнение, разговаривая с родственниками Уолтера, поскольку недостаточно изучил дело, чтобы быть полностью уверенным, что в нем нет других оснований для вынесения ему приговора. Но чтение судебных протоколов возмутило меня до глубины души, и сейчас я чувствовал, что этот гнев возвращается. Гнев не только на несправедливость, допущенную в отношении Уолтера, но и на то, каким тяжким бременем она легла на все афроамериканское сообщество. Каждый человек в этой бедной чернокожей общине, разговаривая со мной, выражал безнадежность. Вынесение одного несправедливого приговора поразило отчаянием всю общину и не могло оставить меня равнодушным.

– Одна ложь за другой, – продолжал я. – Людям скормили столько лжи, что к тому времени, как все вы начали говорить правду, им просто было легче поверить, что врете именно вы. Даже я расстроился, читая протоколы суда, и могу только догадываться, какие чувства это вызвало у всех вас.

Зазвонил телефон, и Джеки подхватилась с места, чтобы ответить. Она вернулась через пару минут.

– Эдди сказал, что люди начинают волноваться. Они хотят знать, когда он приедет.

Минни поднялась и оправила платье.

– Что ж, наверное, нам следует туда поехать. Они ждут вас целый день.

В ответ на мой растерянный взгляд она улыбнулась:

– Ой, так я же сказала остальным родственникам, что мы сами с вами приедем! Ведь так трудно найти место, где они живут, если вы раньше там не были. Его сестры, племянники, племянницы и еще кое-кто – все они хотят познакомиться с вами.

Я постарался не выдать тревоги, но вопрос времени начинал меня беспокоить.

Мы втиснулись в мою двухдверную «Короллу», в которой было тесно из-за кип документов, протоколов слушаний и судебных отчетов.

– Вы, должно быть, тратите свои деньги на какие-то другие вещи, – пошутила Джеки, когда мы трогались с места.

– О да, на сегодня мой главный приоритет – дорогие костюмы, – в тон ей отозвался я.

– Ни в вашем костюме, ни в вашей машине нет ничего плохого, – покровительственно заявила Минни.

Следуя указаниям женщин, я ехал по длинной извилистой проселочной дороге, изгибавшейся самыми немыслимыми поворотами по лесистой местности. Смеркалось. Дорога петляла между деревьями несколько миль, пока не привела к короткому и узкому мосту, на котором не разминулись бы две машины. На вид он казался шатким и ненадежным, и я притормозил.

– Все в порядке, – успокоила меня Минни. – Дождей в последние дни не было, а это единственный момент, когда действительно возникает проблема.

– Какого рода проблема? – Я не хотел показаться испуганным, но посреди захолустья, в непроглядной ночной тьме мне не было видно, что там дальше – трясина, ручей или речка под мостом.

– Да все будет нормально! Люди каждый день по нему ездят, – подала голос Джеки.

Разворачиваться назад было бы стыдно, и я медленно поехал через мост. Не передать словами, какое меня охватило облегчение, когда мы благополучно перебрались на другую сторону. Я проехал еще милю, и лес постепенно уступил место трейлерам, потом показались несколько маленьких домиков и, наконец, перед нами открылась вся деревня, прежде скрытая деревьями.

Мы поднялись по холму до трейлера, стены которого слабо бликовали, выхваченные из темноты отсветами костра, который был разведен в бочке перед ним. Во дворе играли шестеро или семеро детей; они стайкой метнулись в домик, завидев нашу машину. Пока мы выгружались, из трейлера вышел высокий мужчина. Он подошел к нам, обнял по очереди Минни и Джеки, потом протянул мне руку.

– Мы уж заждались, – сказал он мне. – Я понимаю, у вас, наверное, куча работы, но мы благодарны за то, что вы приехали встретиться с нами. Я Джайлс, племянник Уолтера.

Джайлс подвел меня к трейлеру и, придержав дверь, пропустил внутрь. В этот небольшой домик набилось больше тридцати человек, которые разом перестали переговариваться, стоило мне шагнуть через порог. Я обвел их ошарашенным взглядом, они ответили мне оценивающим – и, один за другим, начали улыбаться. А потом, к моему изумлению, разразились аплодисментами. Этот жест лишил меня дара речи. Еще никто и никогда не аплодировал мне просто за появление. Там были пожилые женщины, молодые девушки, мужчины – ровесники Уолтера и несколько глубоких стариков. На их лицах лежала уже привычная тень тревоги. Когда аплодисменты стихли, я заговорил.

– Спасибо, это так мило, – начал я. – Я очень рад знакомству со всеми вами. Мистер Макмиллиан говорил мне, что у него большая семья, но я не ожидал, что вас здесь будет так много. Я виделся с ним сегодня, и он хочет, чтобы я передал всем вам благодарность за то, что вы остаетесь на его стороне. Надеюсь, вы понимаете, как много значит ваша поддержка. Ему каждое утро приходится просыпаться в тюрьме для смертников, и это нелегко. Но Уолтер знает, что не один. Он постоянно говорит о вас.

– Присаживайтесь, мистер Стивенсон! – выкрикнул кто-то. Я занял место на диване, который пустовал, по-видимому, дожидаясь нас с Минни. Все остальные остались стоять лицом ко мне.

– У нас совсем нет денег. Мы отдали их первому адвокату, – подал голос один из мужчин.

– Я это понимаю и не возьму с вас ни пенни. Я работаю в некоммерческой юридической конторе, и мы обеспечиваем бесплатной юридической помощью людей, которых представляем, – ответил я.

– Но как же вы тогда оплачиваете счета? – недоуменно спросила одна молодая женщина. Остальные рассмеялись.

– Мы получаем пожертвования от фондов и людей, поддерживающих нашу работу.

– Что ж, верните Джонни Ди домой – и я вас завалю пожертвованиями, – лукаво предложила другая женщина. Присутствующие покатились со смеху, и я тоже улыбнулся.

Заговорила пожилая женщина. Это и была Армелия Хэнд.

– Мы небогаты, мистер Стивенсон, но на вашем попечении человек, которого мы любим. Все, что наше, – ваше. Эти люди разбили нам сердце, – сказала она.

Я отвечал на вопросы, слушал замечания и свидетельства, касающиеся Уолтера, городка, расовых вопросов, полиции, суда и вообще отношения ко всему семейству в местном обществе. Часы летели, я понимал, что, должно быть, больше никаких полезных сведений от родственников Уолтера не услышу, но они все равно хотели говорить. Видимо, высказывая свои тревоги мне, они ощущали этакое психотерапевтическое облегчение. Вскоре я стал замечать проблески надежды в их вопросах и замечаниях. Я объяснил им некоторые подробности апелляционного процесса, поговорил о того рода проблемах, которые были уже очевидны из документов. И немного приободрился, обрадованный тем, что предоставленная мной информация, возможно, чуть умерила их тревоги. Мы даже начали понемногу шутить, и я сам не заметил, как принятие ими меня «за своего» вдруг прибавило мне энергии.

Пока я сидел, выслушивая реплики и отвечая на вопросы, пожилая женщина угощала меня чаем со льдом. Первый высокий стакан я выпил залпом, поскольку немного нервничал, и у меня пересохло в горле (чай, кстати, оказался очень вкусным). Она бросила взгляд на опустевший стакан и улыбнулась мне с крайне довольным видом. Тут же наполнила его заново, и после этого, сколько бы я ни отпил, она старательно подливала мне чаю до самого конца вечера. Так прошло более трех часов. Потом Минни ухватила меня за руку и объявила собравшимся, что они должны отпустить меня. Была уже почти полночь, а мне еще как минимум два часа предстояло добираться до Монтгомери. Я поочередно обнялся на прощанье почти со всеми, прежде чем снова выйти в ночную темень.

В Южной Алабаме декабрьские дни редко бывают холодными, но по ночам температура падает, решительно напоминая, что на дворе зима, пусть и южная. Поскольку я был без пальто, на долгом пути домой, после того как я высадил Минни и Джеки у их дома, пришлось включить печку. Встреча с семейством Макмиллиана оказалась вдохновляющей. Очевидно, что нашлось немало людей, искренне неравнодушных к Уолтеру, и поэтому им небезразлично было то, чем я занимался и чем мог помочь. Но столь же ясно было, что люди травмированы случившимся. Несколько моих сегодняшних новых знакомых не приходились даже настоящими родственниками Уолтеру, но присутствовали в его доме во время благотворительной готовки в день преступления. Их настолько глубоко взволновал приговор, что они тоже пришли, узнав о моем приезде. Им нужно было как-то выплеснуть свою боль и растерянность.

В 1903 году У. Э. Б. Дюбуа включил в свой знаменитый труд «Души черного народа» блестящий и западающий в память короткий рассказ. И теперь, на пути домой, я думал о нем. Он называется «О пришествии Джона». В рассказе Дюбуа молодого парня из маленького прибрежного городка в Джорджии посылают за сотни миль от дома в учебное заведение, которое готовит чернокожих учителей. Вся негритянская община, в которой он родился, собирала деньги на его обучение. Люди вкладывали деньги и надежды в Джона, чтобы однажды он вернулся в родные края и стал учить афроамериканских детей, которым запрещалось посещать обычные школы. Раскованный и любящий повеселиться, Джон едва не вылетает из учебного заведения – и тогда всерьез задумывается о возложенном на него доверии и о позоре, ждущем его, если он приедет домой без диплома. Сфокусировавшись, посерьезнев и решительно настроившись на успех, он получает диплом с отличием и возвращается в свой городок готовым менять мир.

Образованность Джона привела не к освобождению и прогрессу, но к насилию и трагедии. А значит – к еще большему недоверию, большей вражде, большей несправедливости.

Джон убеждает белого местного судью, в руках которого сосредоточена вся власть в городке, открыть школу для чернокожих детей. Полученное образование сделало юношу независимым, он твердо убежден в необходимости свобод и расового равенства, из-за чего у него самого и афроамериканской общины начинаются неприятности. Судья закрывает школу, когда узнает, чему в ней учит Джон. Тот идет домой после закрытия школы, расстроенный и разочарованный. По дороге он видит, как его сестру лапает взрослый сын судьи, и в ярости бьет того по голове доской. После этого Джон продолжает путь домой, чтобы попрощаться с матерью. Дюбуа завершает эту трагическую историю на моменте, когда разъяренный судья с собранной им толпой линчевателей нагоняет юношу.

Учась в колледже, я несколько раз читал этот рассказ, поскольку отождествлял себя с Джоном в роли надежды общества. Никто из моих теток или дядьев не получил образования, многие даже среднюю школу не окончили. Прихожане нашей церкви всегда поддерживали меня и никогда не просили ничего взамен, но я чувствовал, как растет мой долг. Дюбуа глубоко понимал эту динамику и воплотил ее в жизнь способом, совершенно заворожившим меня. (Я лишь надеялся, что мое сходство с Джоном не дойдет до линчевания.)

Тем вечером, когда я ехал домой от родственников Уолтера, эта история предстала передо мной в совершенно новом свете. Я никогда прежде не задумывался о том, какое отчаяние, должно быть, охватило сообщество, членом которого был Джон, после его казни. Насколько эта трагедия должна была затруднить жизнь людей, отдавших все, чтобы Джон стал учителем. Перед оставшимися в живых членами этого сообщества возникло бы множество препятствий на пути возможностей и прогресса, и еще больше – сердечной боли. Образованность Джона привела не к освобождению и прогрессу, но к насилию и трагедии. А значит – к еще большему недоверию, большей вражде, большей несправедливости.

На родственников Уолтера и самых бедных членов его общины таким же бременем лег его приговор. Даже если они не были в тот день в его доме, большинство чернокожих в Монровилле были знакомы с кем-то из тех, кто был рядом с Уолтером в то время, когда совершалось убийство. Боль, висевшая в воздухе в том трейлере, была буквально осязаемой – я ее чувствовал. Людям была отчаянно нужна хоть какая-то надежда. Это осознание породило во мне смешанные чувства – тревогу и решимость.

Я уже привык к тому, что множество людей звонили мне в связи с делом Уолтера. Большинство из них были чернокожими и бедными, в их речи звучали слова ободрения и поддержки, и после моей встречи с семьей Макмиллиана таких звонков стало еще больше. Время от времени звонил, предлагая поддержку, и кто-нибудь из белых жителей Монровилля, с которыми работал Уолтер. Например, Сэм Крук. Когда я разговаривал с Сэмом, он настаивал, чтобы я непременно встретился с ним, когда в следующий раз буду в городке.

– Я бунтарь, – сказал он ближе к концу разговора. – Осколок 117-го дивизиона армии конфедератов.

– Прошу прощения?..

– Мои предки были героями Конфедерации. Я унаследовал их землю, их титул и их гордость. Я обожаю эту страну, но понимаю: то, что случилось с Уолтером Макмиллианом, несправедливо.

– Что ж, спасибо вам за звонок.

– Вам понадобится поддержка – понадобится кто-то, кто знает людей, против которых вы решили пойти. И я собираюсь вам помочь.

– Я буду очень благодарен вам за помощь.

– Я вам еще кое-что скажу. – Сэм приглушил тон. – Как думаете, ваш телефон прослушивается?

– Нет, сэр, думаю, он чист.

Голос Сэма снова окреп.

Уолтер строил догадки о том, что могло расстроить тюремных охранников, пытаясь оправдать сказанные ему грубые слова. Говорил о том, как тяжело, должно быть, видеться с человеком, приговоренным к смертной казни.

– Так вот, я решил, что не позволю им его вздернуть. Есть у меня пара ребят. Мы пойдем и умыкнем его, не дав им его прикончить. Не собираюсь я стоять в сторонке и позволять им угробить хорошего человека за то, чего, я точно знаю, он не делал.

Сэм Крук говорил – как воззвание читал. Я замешкался, не зная, как реагировать.

– Что ж… спасибо вам, – все, что мне удалось выдавить.

Когда я впоследствии спросил Уолтера о Сэме Круке, он только улыбнулся:

– Я много с ним работал. Он был добр ко мне. Очень интересный парень.

В эти первые месяцы я виделся с Уолтером почти каждые две недели и успел изучить некоторые его привычки. «Интересный» – это был его эвфемизм для чудаков, а поскольку за долгие годы он успел поработать с сотнями людей в округе, недостатка в «интересных» людях среди его знакомых не было. Чем необычнее и чудаковатее был человек, тем «интереснее» он был, по терминологии Уолтера. «Довольно интересный», «очень интересный» и, наконец, «о, он о-о-о-очень интересный» – вот как он обозначал персонажей «странных и еще страньше». Казалось, он избегал нехорошо говорить о людях. Считая кого-то субъектом со странностями, он лишь добродушно хмыкал.

Во время наших встреч Уолтер заметно расслаблялся. Когда мы начали свободнее общаться друг с другом, он порой сворачивал разговор на темы, никак не связанные с его делом. Мы беседовали об охранниках в тюрьме и о его опыте общения с другими заключенными. Уолтер рассказывал о людях, которые так и не навестили его, а он так на это надеялся. В этих разговорах он демонстрировал замечательную способность к эмпатии. Он не жалел времени на старания представить, какие мысли и чувства других людей могли повлиять на их поведение. Строил догадки о том, что могло расстроить тюремных охранников, пытаясь оправдать сказанные ему грубые слова. Говорил о том, как тяжело, должно быть, видеться с человеком, приговоренным к смертной казни.

Мы разговаривали о блюдах, которые ему нравились, о работе, которой он занимался в молодости. О вопросах расы и власти, о том, что казалось нам забавным, и о том, что представлялось печальным. Ему становилось лучше от самого обычного нормального разговора с человеком, который не был ни заключенным, ни охранником, и я всегда проводил с ним немного «лишнего» времени, чтобы поболтать о вещах, не имевших прямого отношения к его делу. Не только ради него, но и ради себя самого.

Я настолько усердно старался раскрутить наш проект, что вскоре работа буквально стала моей жизнью. Я находил своеобразный отдых в тех моментах общения с клиентами, когда мы были связаны друг с другом не как поверенный и клиент, а как друзья. Дело Уолтера становилось самым сложным и отнимало больше времени, чем любое другое из тех, над которыми я когда-либо работал. Общение с ним утешало меня, хотя теперь несправедливость, допущенная в отношении него, все больше воспринималась мною на личный счет.

– Приятель, все парни только и говорят, что ты работаешь над их делами. Должно быть, у тебя ни минуты покоя нет, – сказал он мне однажды.

– Всем ведь нужна помощь, вот мы и стараемся.

Уолтер бросил на меня странный взгляд. Думаю, он сомневался, стоит ли пытаться давать мне совет: прежде он на такое не решался. И наконец, похоже, решил высказать то, что было у него на уме.

– Ну ты же понимаешь, что не сможешь помочь всем. – Он серьезно смотрел на меня. – А если попытаешься это сделать, убьешься. – В его взгляде читалась озабоченность.

Я улыбнулся.

– Да, я знаю.

– Я имею в виду, ты должен помочь мне. Смотри, ничего не упусти в моем деле, – сказал он с улыбкой. – Я рассчитываю, что ты будешь рубиться на все стороны, чтобы вызволить меня отсюда. Валить с ног всех, если понадобится.

– Бороться с великанами, биться с дикими зверями, укладывать на лопатки аллигаторов… – пошутил я.

– Ага, и иметь наготове кого-то, кто вступит в битву после тебя, если тебе отрубят голову, потому что мне по-прежнему будет нужна помощь, когда тебя выведут из игры.

Чем больше времени я проводил с Уолтером, тем больше убеждался, что он – добрый, достойный человек с великодушной натурой. Он без стеснения признавал, что принимал неудачные решения, особенно в том, что касалось женщин. По словам всех – друзей, родственников и знакомых вроде Сэма Крука – Уолтер обычно старался поступать правильно. Я никогда не считал время, проведенное с ним, зря потраченным или непродуктивным.

Заставить человека признать, что он был в детстве жертвой сексуального насилия, небрежения взрослых или запущенности, не удастся без комфортной атмосферы, для развития которой требуются многие часы и множество свиданий.

Во всех делах со смертными приговорами важно проводить время с клиентами. Развивать доверие не просто необходимо для того, чтобы управляться со всеми сложностями ведения судебных процессов и стрессом, вызванным возможностью предстоящей казни; это также ключ к эффективности адвоката. Жизнь клиента часто зависит от способности его защитника создать нарратив с целью смягчения наказания, который помещает неудачные решения или противоправное поведение осужденного в определенный контекст. Для вскрытия в прошлом человека подробностей, прежде неизвестных, – подробностей, которые бывает трудно, но критически необходимо обсуждать, – требуется доверие. Заставить человека признать, что он был в детстве жертвой сексуального насилия, небрежения взрослых или запущенности, не удастся без комфортной атмосферы, для развития которой требуются многие часы и множество свиданий. Разговаривать о спорте, телевидении, поп-культуре – словом, о чем угодно из того, что желает обсудить клиент, – абсолютно приемлемо для построения отношений, которые делают возможной эффективную работу. Но это также создает неподдельный контакт с клиентом. Именно это и случилось в наших с Уолтером отношениях.

Вскоре после моей первой встречи с родственниками Уолтера мне позвонил молодой человек по имени Дарнелл Хьюстон, сообщивший, что может доказать невиновность Уолтера. Голос юноши подрагивал от нервного напряжения, но он был полон решимости побеседовать со мной. Он не хотел беседовать по телефону, поэтому я однажды вечером поехал на встречу с ним. Дарнелл жил в сельской части округа Монро на ферме, где его род трудился еще со времен рабства. Он был искренним молодым человеком, и я понимал, что он некоторое время сомневался, стоит ли связываться со мной.

Когда я подъехал к дому Хьюстонов, он вышел, чтобы встретить меня. Молодой чернокожий лет двадцати с небольшим, который явно отдал дань моде на «джери керл» – тугие искусственные кудряшки. Я уже заметил, что мода на химическую завивку негритянских волос, чтобы сделать прическу свободнее и легче в укладке, пришла и в Монровилл; я видел нескольких чернокожих, молодых и пожилых, с гордостью щеголявших этим новым образом. Радостно подскакивавшие кудряшки Дарнелла контрастировали с его тревожным поведением. Как только мы сели, он перешел к делу.

– Мистер Стивенсон, – начал он, – я могу доказать, что Уолтер Макмиллиан невиновен.

– Правда?

– Билл Хукс лжет. Я даже не знал, что он связан с этим делом, пока мне не сказали, что он отчасти замешан в том, как прокурору удалось упечь Уолтера Макмиллиана за решетку. Вначале я не поверил, что Билл мог в этом участвовать, но потом узнал, что он дал свидетельские показания – мол, проезжал мимо химчистки в тот день, когда убили девушку. А это ложь!

– Откуда вы знаете?

– Мы весь тот день провели вместе. Мы оба в прошлом ноябре работали в магазине автозапчастей NAPA. Я помню ту самую субботу, когда девушка была убита, потому что по улице начали сновать машины – полицейские и «неотложной помощи». Это продолжалось минут тридцать. Я к тому времени работал в городке уже пару лет и ни разу не видел ничего подобного.

– То есть вы работали в то субботнее утро, когда была убита Ронда Моррисон?

– Да, сэр, вместе с Биллом Хуксом, примерно с восьми утра до закрытия, а закрылись мы после обеда – после того как все эти «Скорые» проехали мимо нашего магазина. Наверное, было около одиннадцати, когда завыли сирены. Билл работал в мастерской вместе со мной над одной машиной. Из мастерской только один выход; за все утро он ни разу не ступил за порог. Если он говорит, что ехал мимо химчистки, когда та девушка была убита, то он лжет.

Одной из самых неприятных черт протокола суда по делу Уолтера было то, что свидетели штата – Ральф Майерс, Билли Хукс и Джо Хайтауэр – плели столь очевидные небылицы. Их показания были до смешного непоследовательными и совершенно неправдоподобными. Рассказ Майерса о его роли в преступлении – о том, как Уолтер похитил его, чтобы Майерс отвез его на место преступления, а потом обратно, – вообще не имел никакого отношения к логике. Показания Хукса, главного свидетеля против Макмиллиана, в протоколе выглядели неубедительными и ненадежными: он просто повторил ту же историю, которую рассказал полицейским, – о том, как проезжал мимо химчистки приблизительно во время совершения преступления. В ответ на любой вопрос в ходе допроса он снова и снова повторял, что видел, как Уолтер Макмиллиан вышел из химчистки с сумкой, сел в свой грузовик-лоурайдер, и его увез какой-то белый мужчина. Хукс не смог ответить ни на один вопрос Честната о том, что еще он видел в тот день или что делал в этом районе. Он только твердил, что видел Макмиллиана у химчистки. Но штату были необходимы свидетельские показания Хукса.

Я планировал немедленно оспорить приговор Уолтера в апелляционном суде по уголовным делам штата Алабама. Штат сделал так мало, чтобы доказать виновность Уолтера, что оспаривать предстояло не так уж много юридических вопросов. Доказательства были настолько неубедительными, что я надеялся: суд сможет отменить приговор просто в силу крайней сомнительности его правосудности. Когда дело уходило на прямую апелляцию, никакие новые доказательства не рассматривались. Время для подачи ходатайства о новом рассмотрении дела в суде первой инстанции – последняя возможность представить новые факты до начала процесса апелляции – уже истекло. Честнат и Бойнтон, адвокаты Уолтера на первом рассмотрении дела в суде, подали ходатайство, прежде чем самоустраниться, и судья Кей быстро отклонил его. По словам Дарнелла, он рассказывал бывшим адвокатам Уолтера то же, что рассказал мне, и они подняли этот вопрос в ходатайстве о повторном рассмотрении дела, но никто не воспринял его показания всерьез.

Доказательства были настолько неубедительными, что я надеялся: суд сможет отменить приговор просто в силу крайней сомнительности его правосудности.

В делах, по которым вынесен смертный приговор, ходатайство о новом рассмотрении дела подается всегда, но редко удовлетворяется. Но если подсудимый утверждает, что есть новое доказательства, которое может привести к иному исходу дела – или вносит сомнения в правосудности первого рассмотрения, – как правило, назначается слушание. Поговорив с Дарнеллом, я подумал о том, что, возможно, стоит снова подать ходатайство с его утверждениями, прежде чем дело отправится на апелляцию, и может быть – только может быть – нам удастся убедить местные власти отказаться от обвинения против Уолтера. Я подал ходатайство о пересмотре отказа в повторном рассмотрении дела Макмиллиана. И сразу же взял у Дарнелла письменные показания, в которых он утверждал, что слова Хукса – ложь. Я рискнул и посоветовался с несколькими местными адвокатами о том, может ли новый обвинитель признать, что приговор был неправосудным, и поддержать новое рассмотрение дела в суде, если есть убедительные новые доказательства.

Несколько моих собеседников предположили, что Том Чепмен, новый окружной прокурор Монро и бывший адвокат по уголовным делам, окажется справедливее и сочувственнее отнесется к зря приговоренному человеку, чем Тед Пирсон, который всю свою жизнь трудился обвинителем. После долгого пребывания Пирсона на посту окружного прокурора избрание Чепмена представлялось чем-то вроде наступления новой эпохи. Ему было немного за сорок, и он говорил о модернизации правоохранительных сил в регионе. Ходили слухи, что он честолюбец и, возможно, пожелает когда-нибудь баллотироваться на пост прокурора всего штата. Я также выяснил, что он представлял в предыдущем процессе Карен Келли, и потому понял, что он уже знаком с этим делом. Во мне затеплилась надежда.

Я все еще разбирался с планом дальнейших действий, когда Дарнелл позвонил в мой офис.

– Мистер Стивенсон, вы должны мне помочь! Меня арестовали сегодня утром и отвезли в тюрьму. Я только что вышел под залог.

– Что?!

– Я спросил их, что я такого сделал. Они сказали мне, что меня обвиняют в лжесвидетельстве. – В голосе Дарнелла слышался страх.

Неслыханное дело – предъявлять человеку обвинение в лжесвидетельстве без всякого расследования или убедительных доказательств, позволяющих установить, что было высказано ложное утверждение.

– В лжесвидетельстве? Основываясь на том, что вы рассказывали адвокатам Макмиллиана год назад? Следователи приходили побеседовать с вами или разговаривали с вами после того, как мы взяли у вас показания? Вы должны были дать мне знать, если кто-то с вами свяжется.

– Нет, сэр. Ко мне никто не обращался. Они просто приехали, арестовали меня и сказали, что меня обвиняют в лжесвидетельстве.

Я окончил разговор с Дарнеллом, шокированный и разозленный. Неслыханное дело – предъявлять человеку обвинение в лжесвидетельстве без всякого расследования или убедительных доказательств, позволяющих установить, что было высказано ложное утверждение. Просто полиция и обвинители узнали, что Дарнелл разговаривал с нами, и решили за это его наказать.

Через пару дней я позвонил новому окружному прокурору, чтобы договориться о встрече.

По дороге к Чепмену я решил дать ему шанс объяснить происходящее, вместо того чтобы гневно жаловаться на это безумие – предъявление человеку обвинения в лжесвидетельстве только потому, что он возразил свидетелю штата. Я решил придержать подачу стопки ходатайств до окончания нашего разговора. Это должна была быть моя первая встреча с человеком, имевшим отношение к преследованию Уолтера, и я не хотел начинать ее с гневных обвинений. Я позволил себе поверить, что люди, обвинившие Уолтера, просто были введены в заблуждение; возможно, некомпетентны. Я знал, что некоторые из них нетерпимы и склонны к злоупотреблениям, но, наверное, просто держался за надежду, будто их можно убедить передумать. Обвинение, предъявленное Дарнеллу, было тревожным сигналом того, что они готовы запугивать свидетелей и опускаться до угроз.

Суд округа Монро располагался в самом сердце центральной части Монровилля. Я въехал в городок, припарковался и вошел в здание, ища офис окружного прокурора. Когда мне единственный раз случилось побывать в этом суде месяцем раньше, я зашел за документами в кабинет секретаря суда, и она спросила, откуда я приехал. Когда я сказал, что из Монтгомери, женщина пустилась в долгий рассказ о том, как Монровилл обрел известность благодаря Харпер Ли и ее знаменитому роману. Она совсем меня заговорила.

– Вы читали эту книгу? Это замечательная история! Это знаменитый город. Старое здание суда превращено в музей, а когда снимали фильм, туда приезжал сам Грегори Пек. Вы непременно должны съездить и постоять на том самом месте, где стоял мистер Пек – в смысле, где стоял Аттикус Финч.

Она восторженно хихикала, хотя, как я подозреваю, каждый раз повторяла то же самое любому забредавшему в ее кабинет неместному адвокату. Женщина с энтузиазмом продолжала рассказывать мне эту историю, пока я не пообещал ей непременно побывать в музее, как только представится такая возможность. И удержался от объяснений, что я по уши занят работой над делом невиновного чернокожего, которого общество пытается казнить после преследования на почве расовых предрассудков.

«Осудив не того человека, нельзя ничего добиться. Сделал ли Макмиллиан что-то плохое – следует решать суду. А если суд несправедлив или если свидетели дали ложные показания, мы никак не можем узнать, виновен он или нет».

Во время этой поездки я был в ином умонастроении. Последнее, что меня интересовало, – это выдуманная история о правосудии. Я бродил по зданию суда, пока не нашел кабинет окружного прокурора. Представился секретарю, смерившей меня подозрительным взглядом, прежде чем направить в кабинет Чепмена. Он подошел, чтобы пожать мне руку.

Чепмен начал разговор такими словами:

– Мистер Стивенсон, с вами хотят встретиться многие люди. Я сказал им, что вы должны приехать, но решил, что нам с вами следует поговорить тет-а-тет.

Меня не удивило, что обо мне заговорили и что местные жители обсуждали нового адвоката Макмиллиана. Я успел пообщаться с достаточным числом горожан, чтобы понимать, что без обсуждения моих усилий в деле Уолтера не обойдется. Я догадывался, что судья Кей уже характеризовал меня как человека обманутого и несговорчивого, просто потому, что я не отказался от этого дела, как он мне велел.

Чепмен был мужчиной среднего сложения, с кудрявыми волосами, в очках, как бы намекавших, что он не прочь казаться человеком, который много читает и усваивает новые знания. Мне приходилось встречать прокуроров, одевавшихся и подававших себя так, будто они с большей охотой охотились бы на уток, чем возглавляли юридическое учреждение. Но Чепмен был профессионален, обходителен, и обращение его казалось довольно приятным. Меня заинтриговало, что он сразу же заговорил об опасениях других представителей правоохранительных органов, и поначалу я приободрился, думая, что он намерен провести со мной честный разговор, без отвлекающих факторов и лишнего позерства.

– Что ж, я это ценю, – ответил я. – Меня очень беспокоит дело Макмиллиана. Я читал протокол, и, честно говоря, у меня есть серьезные сомнения насчет его виновности и оправданности такого приговора.

– Да, дело было громкое, в этом нет никаких сомнений. Вы же понимаете, что я не имел никакого отношения к этому преследованию, не правда ли?

– Конечно, понимаю.

– Это было одно из самых возмутительных преступлений в истории округа Монро, и ваш клиент вызвал крайний гнев многих здешних жителей. Люди до сих пор рассержены, мистер Стивенсон. На взгляд некоторых из них, Уолтер Макмиллиан еще легко отделался.

Такое начало меня разочаровало: Чепмен казался совершенно убежденным в виновности Уолтера. Но я не сдавался.

– Да, это было чудовищное, трагическое преступление, так что гнев – чувство понятное, – ответил я. – Но, осудив не того человека, нельзя ничего добиться. Сделал ли Макмиллиан что-то плохое – следует решать суду. А если суд несправедлив или если свидетели дали ложные показания, мы никак не можем узнать, виновен он или нет.

– Ну, наверное, в настоящее время вы – единственный человек, который считает этот суд несправедливым. Как я и говорил, я в преследовании участия не принимал.

Меня охватило разочарование, и Чепмен, наверное, заметил, что я нетерпеливо ерзаю на стуле. Я думал о десятках чернокожих, с которыми встречался и которые горько жаловались на преследование в отношении Уолтера, и понимал, что Чепмен либо наивен, либо намеренно равнодушен – если не что похуже. И безуспешно пытался не показать собственного разочарования.

– Я не единственный человек, у которого возникли вопросы в связи с этим делом, мистер Чепмен. Таких людей – целая община, и некоторые из них утверждают, что были вместе с Уолтером Макмиллианом за много миль от места преступления, когда оно совершалось. Эти люди верят в его невиновность. Есть люди, с которыми он работал, абсолютно убежденные в том, что он не совершал этого преступления.

– Говорил я с некоторыми из этих людей, – отозвался Чепмен, – и единственное, что у них есть, – это их частное неинформированное мнение. Фактов у них нет. Слушайте, я могу прямо сейчас сказать вам, что никому нет дела до того, кто там спал с Карен Келли. Есть доказательства, уличающие Уолтера Макмиллиана в этом убийстве, и моя задача – отстаивать его осуждение.

Он явно начал раздражаться и повысил голос. Тот спокойный и любопытствующий взгляд, которым он окинул меня поначалу, сменился выражением гнева и неприязни.

– Итак, вы предъявили обвинение в лжесвидетельстве человеку только за то, что он возразил позиции штата. Вы намерены преследовать каждого, кто усомнится в доказательствах по этому делу?

Теперь и я повысил тон – то самое, чего пытался избежать, – но отношение Чепмена меня спровоцировало.

– Прецедентное право Алабамы четко говорит о том, что обвинение в лжесвидетельстве не может быть выдвинуто в отсутствие четких и убедительных доказательств того, что было сделано ложное утверждение, – продолжал я. – Предварительное обвинение в лжесвидетельстве производит впечатление тактики, использованной для того, чтобы запугать людей и не дать им выступить с показаниями, противоречащими позиции штата. Обвинение против мистера Хьюстона кажется совершенно недопустимым, мистер Чепмен, и юридически неоправданным.

Я понимал, что читаю Чепмену нотацию и что ему это не по нраву, но я хотел, чтобы он знал: мы намерены защищать Уолтера всерьез.

– Так вы и Дарнелла Хьюстона тоже представляете?

– Да, представляю.

– Ну я не уверен, что вы можете это делать, мистер Стивенсон. Думаю, здесь возможен конфликт, – проговорил он, и тон его голоса переменился, из сварливого вдруг стал невыразительно небрежным. – Но не волнуйтесь, я могу отозвать обвинение в лжесвидетельстве против Хьюстона. Теперь, когда судья отклонил ваше ходатайство о повторном слушании дела, мне совершенно не интересно выдвигать обвинения против Дарнелла Хьюстона. Но я хочу, чтобы люди знали: если они будут давать ложные показания касательно этого дела, то их привлекут к ответственности.

Я растерялся и даже был несколько ошеломлен.

– О чем вы говорите? Ходатайство о пересмотре дела отклонено?

– Да, судья уже отклонил ваше ходатайство. Должно быть, вы не получили свой экземпляр его постановления. Он сейчас здесь, в Мобиле, поэтому иногда возникают проблемы с почтой.

Я постарался скрыть удивление от того, что суд вынес постановление по делу, даже не разрешив провести слушание. И спросил:

– Значит, вы не заинтересованы в расследовании того, что говорит Дарнелл Хьюстон? Возможности, что главный свидетель штата может лгать?

– Главный свидетель штата – Ральф Майерс.

Стало ясно, что Чепмен изучал дело пристальнее, чем сам поначалу утверждал.

Чтение протокола суда показало мне, что нашлись люди, готовые игнорировать доказательства, логику и здравый смысл, только бы осудить кого-то и уверить общество в том, что преступление раскрыто, а убийца наказан.

– Без показаний Хьюстона осуждение было бы необоснованным, – сказал я, сбавив тон. – По теории штата, Майерс – сообщник, а законодательство штата требует подтверждения показаний сообщника, которое может исходить только от Хукса. Мистер Хьюстон говорит, что Хукс лжет, что делает его показания критически важным моментом, который следовало бы рассмотреть в суде.

Я сознавал свою правоту. В этом вопросе закон выражался как нельзя более ясно. Но я также знал, что разговариваю с человеком, которому плевать на то, что там гласит закон. Я знал, никакие мои слова Чепмена не убедят, но все равно чувствовал потребность их высказать.

Чепмен поднялся. Я видел, что он раздражен моими назиданиями и юридическими аргументами, и был совершенно уверен, что он считает меня назойливым типом.

– Мне кажется, это вопрос, который вам нужно будет поднять на апелляции, мистер Стивенсон. Можете сказать мистеру Хьюстону, что обвинения против него сняты. Это я могу для вас всех сделать – но и только.

Тон Чепмена был пренебрежительным, и когда он повернулся ко мне спиной, я понял, что он завершил разговор и теперь ждет не дождется, когда я уберусь из его кабинета.

Я вышел оттуда совершенно расстроенный. Чепмен не был ни недружелюбным, ни враждебным. Однако с его безразличием к невиновности Макмиллиана было трудно смириться. Чтение протокола суда показало мне, что нашлись люди, готовые игнорировать доказательства, логику и здравый смысл, только бы осудить кого-то и уверить общество в том, что преступление раскрыто, а убийца наказан. Но после личного разговора с одним из этих людей мне было еще труднее принять иррациональную логику, приведшую к осуждению Уолтера.

Чепмен не выступал обвинителем в деле, и я надеялся, он, возможно, не захочет защищать столь шаткую позицию; но стало ясно, что он погряз в существующем нарративе точно так же, как и все его участники. Я и прежде видел во многих делах злоупотребление властью, но этот случай расстраивал меня особенно, поскольку жертвой несправедливости был не только один подсудимый, но и целое общество. Я подал свою стопку ходатайств, просто чтобы гарантировать: если они не откажутся от обвинений, мы будем с ними бороться. Идя по коридорам суда к выходу, я увидел еще одну афишу об очередной постановке «Убить пересмешника», что лишь усилило мое возмущение.

После освобождения под залог Дарнелл сидел дома. Я заехал к нему, чтобы обсудить мою встречу с окружным прокурором. Он порадовался тому, что обвинения против него будут сняты, но все еще был потрясен недавними переживаниями. Я объяснил парню, что действия штата в отношении него незаконны и что мы могли бы подать против властей гражданский иск, но он не проявил интереса к этой идее. На самом деле я и сам не считал подачу гражданского иска такой уж хорошей тактикой, поскольку это могло бы подставить его под дальнейшее преследование, но мне не хотелось, чтобы он думал, будто я не готов за него бороться.

– Мистер Стивенсон, все, чего я желал, – это рассказать правду. Я не могу садиться в тюрьму и скажу вам честно – эти люди меня напугали!

– Я понимаю, – ответил я, – но то, что они сделали, незаконно, и я хочу, чтобы вы знали, что не сделали ничего дурного. Это они вели себя совершенно неприемлемо. Они пытаются запугать вас.

– Ну так у них получается! То, что я говорил вам, – правда, и я за это ручаюсь. Но я не могу позволить, чтобы эти люди за мной охотились.

– Судья отклонил наше ходатайство, так что вам не придется давать показания или приходить в суд – на данном этапе. Дайте мне знать, если у вас еще возникнут какие-то проблемы или если кто-то придет говорить с вами об этом. Вы можете сказать этим людям, что я – ваш адвокат, и направить их ко мне, хорошо?

– Да, хорошо. Но означает ли это, что вы и есть мой адвокат?

– Да, я буду представлять вас, если кто-то станет создавать проблемы из-за ваших показаний.

Когда я уезжал, Дарнелл немного воспрял духом, но все еще не до конца пришел в себя.

Я садился в машину и с замиранием сердца понимал, что если каждого, кто пытается помочь нам в этом деле, будут запугивать, нам будет очень трудно доказать невиновность Уолтера. Если его делу не откажут в прямой апелляции, у нас будет шанс подать впоследствии ходатайство, заявленное после вынесения вердикта о виновности, и нам потребуются новые доказательства, новые свидетели и новые факты для доказательства невиновности Уолтера. И, судя по опыту Дарнелла, это будет крайне трудно. Но я решил пока об этом не беспокоиться и обратить внимание на апелляцию. После отказа в пересмотре дела записку в апелляционный суд следовало подать в течение 28 дней. Я даже не знал точно, сколько прошло времени с того момента, как судья вынес постановление, поскольку так и не получил приказ.

Расстроенный и встревоженный, я поехал домой. Курсируя между Монровиллем и Монтгомери, я привык разглядывать фермерские земли, хлопковые поля и холмистую местность; я думал о том, какой была здесь жизнь десятки лет назад. На сей раз мне не пришлось ничего воображать. Отчаяние Дарнелла, его печаль, когда он осознал, что с ним могут безнаказанно сделать все, что угодно, нагоняли крайнее уныние. По увиденному мною было ясно: здесь никто не придерживается закона; нет никакой ответственности, да и совести тоже. Арестовать человека только за то, что он выступил с заслуживающим доверия свидетельством, которое подвергало сомнению обоснованность приговора к смертной казни?! Чем больше я об этом думал, тем сильнее становились мои растерянность и злость. А еще это был отрезвляющий момент. Если эти люди арестовывают тех, кто говорит неудобные для них вещи, как они отреагируют, если я создам им еще бо́льшие трудности?

Выезжая из городка, я смотрел, как садится солнце и тьма опускается на сельский ландшафт – так же, как было прежде, столетие за столетием. Люди сейчас разъезжаются по домам. Одни – в очень уютные дома, где легко расслабиться и отдохнуть; защищенные, гордые обществом, в котором живут. Других – таких, как Дарнелл и родственники Уолтера, – ждали обиталища намного менее комфортные. И вряд ли им так уж легко расслабиться, и вряд ли мысли об обществе вызывают у них особую гордость. Им наступающая тьма несет привычную неуверенность, незащищенность, отягощенную застарелым страхом, таким же старым, как и сами поселения в этих землях; дискомфорт слишком давний и постоянный, чтобы стоило его обсуждать, но слишком обременительный, чтобы забыть о нем… Я прибавил скорости, стараясь уехать как можно скорее.

6. Бесспорно обречены

– Он ведь просто маленький мальчик!

Было поздно, и я взял телефонную трубку после окончания рабочего дня, потому что в здании больше никого не было: это становилось моей дурной привычкой. Пожилая женщина на другом конце линии после прочувствованного описания своего внука, которого только что отправили в тюрьму за убийство, принялась умолять меня:

– Он в тюрьме уже две ночи, и я никак не могу до него добраться. Я живу в Вирджинии, и со здоровьем у меня неважно. Пожалуйста, скажите мне, что вы что-нибудь сделаете!

Я не сразу ответил ей. Лишь горстка государств разрешала применять смертную казнь к детям – и Соединенные Штаты были одним из них. Многие мои алабамские клиенты сидели в тюрьме для смертников за преступления, в совершении которых их обвинили, когда им было по 16–17 лет – действительно дети. Многие штаты изменили свое законодательство, чтобы легче было судить детей как взрослых, и мои клиенты становились все моложе и моложе. В Алабаме больше несовершеннолетних, приговоренных к смертной казни{44}, на душу населения, чем в любом другом штате – или, если уж на то пошло, чем в любой другой стране мира. Я был полон решимости справиться с растущим спросом на наши услуги, берясь за новые дела только в том случае, если клиенту предстояла казнь или он был официально приговорен к заключению в тюрьме для смертников.

Дела несовершеннолетних взимают особенно большую эмоциональную дань с каждого, кто к ним прикасается.

Эта женщина рассказала мне, что ее внуку всего четырнадцать лет. Хотя Верховный суд утвердил{45} смертную казнь для несовершеннолетних в постановлении от 1989 г., годом раньше тот же суд запретил применение смертной казни к детям до пятнадцати лет. С какими бы ужасами ни столкнулся ребенок, о котором она говорила, в тюрьму для смертников его не отослали бы. Возможно, внук этой женщины был бы приговорен к пожизненному заключению без права условно-досрочного освобождения, но, учитывая непомерное число дел со смертными приговорами в нашем «портфеле», я никак не мог бы оправдать согласие взять еще и его дело.

Пока я думал, что ответить на мольбу этой женщины, она забормотала быстрым шепотом:

– Господи, пожалуйста, помоги нам! Направь этого человека и защити нас от любого решения, которое будет не Твоей волей. Помоги мне найти слова, Господи! Подскажи мне, что сказать, Господи…

Я не хотел прерывать ее молитву, поэтому дождался, пока она закончит.

– Мэм, я не могу взять это дело, но завтра же съезжу в тюрьму и встречусь с вашим внуком. Посмотрю, что можно сделать. Вероятно, мы не будем представлять его, но позвольте мне выяснить, что происходит, и тогда, возможно, мы сумеем помочь вам найти адвоката, который сможет вам помогать.

– Мистер Стивенсон, я так благодарна!

Я устал и чувствовал, что перегружен теми делами, которые были у меня на руках. А дела несовершеннолетних взимают особенно большую эмоциональную дань с каждого, кто к ним прикасается. Но я так и так должен был съездить в суд неподалеку от того округа, где был задержан этот мальчик, так что мне было нетрудно заехать туда и встретиться с ребенком.

На следующее утро я около часа добирался до этого округа. Приехав в суд, я просмотрел папку секретаря по этому делу и обнаружил длинный отчет об инциденте. Поскольку я был поверенным, расследовавшим дело от имени семьи, секретарь суда позволила мне прочесть дело, хотя и не дала мне скопировать его или вынести из кабинета, потому что дело касалось несовершеннолетнего. Кабинетик у нее был маленький, но люди заглядывали туда нечасто, так что я сел на неудобный металлический стул в тесном углу комнаты, чтобы прочесть отчет, который в основном подтвердил все, что рассказала мне бабушка мальчика.

Чарли было четырнадцать лет. Он весил меньше 50 кг, а ростом был всего около 150 см. У него не было истории правонарушений: ни арестов, ни плохого поведения в школе, ни противоправных поступков или вызовов в суд. Он хорошо учился и заработал несколько грамот за отличную посещаемость в школе. Мать описывала его как «прекрасного ребенка», который всегда делал то, о чем его просили. Но Чарли, по его собственным словам, застрелил мужчину, которого звали Джорджем.

Джордж был любовником матери Чарли. Она сама называла эти отношения «ошибкой». Джордж часто являлся домой пьяным и давал волю своему дурному нраву. За полтора года до той ночи, когда Чарли застрелил его, было три случая, когда Джордж настолько безжалостно избивал мать мальчика, что ей потом требовалось медицинское лечение. Она так и не бросила Джорджа и не выгнала его, хоть и говорила нескольким знакомым, что должна это сделать.

Тем вечером Джордж пришел домой совершенно пьяный. Чарли с матерью играли в карты. Он ввалился в дом с криком: «Эй, ты где?» Мать Чарли пошла на его голос в кухню и сказала, что они с Чарли дома и играют. Женщина тем вечером поругалась с Джорджем: она упрашивала его не уходить к приятелям, боялась, что он опять напьется. И вот теперь она смотрела на него, налитого спиртным по самые брови, гневным взглядом. Он в ответ уставился на нее с отвращением и презрением – и в следующий миг его кулак метнулся к ее лицу. Женщина не ожидала, что он так быстро и так сильно ее ударит – прежде такого не случалось. Сила удара свалила ее на пол.

Чарли стоял за спиной у матери и видел, что во время падения она сильно ударилась головой о металлический кухонный стол. Джордж холодно посмотрел на мальчика, а потом прошел, задев его плечом, в спальню, где с шумом рухнул на кровать. Мать Чарли лежала на полу, лишившись чувств. Мальчик опустился на колени рядом с ней и попытался остановить кровотечение. Кровь заливала лицо, но текла она из рваной раны на затылке. Чарли пытался привести мать в чувство. Он заплакал, напрасно спрашивая, что ему делать. Потом поднялся, взял бумажные полотенца и стал прикладывать к ее затылку, но остановить кровотечение не смог. Затем мальчик принялся лихорадочно искать матерчатое полотенце, надеясь, что с его помощью получится лучше, и обнаружил, что им обернута кастрюля, стоявшая на плите. Мать готовила на ужин фасоль; Чарли любил это блюдо. Они вместе поужинали, а потом стали играть в пинокль – его любимую карточную игру.

Чарли заменил бумажные полотенца матерчатым и снова запаниковал, увидев, сколько натекло крови из раны. Он тихо умолял мать очнуться, и вдруг ему показалось, что она не дышит. Мальчик подумал, что нужно вызвать «Скорую», но телефон стоял в комнате, где спал Джордж. Тот никогда не бил Чарли, но это не мешало мальчику бояться его. В раннем детстве, когда Чарли пугался или волновался, у него иногда случались приступы дрожи. А за приступом дрожи почти всегда следовало носовое кровотечение.

Сидя на кухонном полу, залитом кровью матери, Чарли почувствовал, как его начинает трясти, и через считаные секунды у него пошла кровь носом. Мать в таких случаях всегда старалась чем-то помочь, но теперь она сама лежала на полу, нуждаясь в помощи. Он вытер кровь, текущую из носа, и постарался сосредоточиться на том факте, что должен что-то делать. Дрожь прекратилась. За четверть часа его мать ни разу не пошевелилась. В доме стояла тишина. Единственным звуком, который слышал Чарли, было тяжелое дыхание в другой комнате; вскоре он услышал, как Джордж захрапел.

Мальчик тихонько поглаживал волосы матери, отчаянно надеясь, что она откроет глаза. Кровь, сочившаяся из раны на голове, промочила насквозь полотенце и теперь текла на брюки Чарли. Мальчик подумал, что его мать, должно быть, умирает, а может быть, уже умерла. Нужно вызвать «Скорую»! Он вскочил, снедаемый тревогой, и осторожно пробрался в материнскую спальню. Увидел там Джорджа, крепко спавшего на кровати, и его охватила жгучая ненависть к этому человеку. Ему никогда не нравился любовник матери, он никогда не понимал, почему мать позволяет ему жить с ними. Джордж тоже недолюбливал Чарли и редко проявлял дружелюбие к мальчику. Даже будучи трезвым, он всегда казался то ли гневным, то ли сердитым. Мать уверяла Чарли, что Джордж может быть и милым, но мальчик ни разу не видел его таким. Он знал, что первая жена Джорджа и их ребенок погибли в автокатастрофе, и мать говорила, что якобы именно поэтому Джордж так много пьет. За полтора года, которые мужчина прожил с ними, Чарли, казалось, не видел от него ничего, кроме агрессии, громких ссор, тычков и толчков, угроз и скандалов. Его мать больше не улыбалась, как прежде; она стала нервной и дерганой… и вот теперь, думал он, лежит мертвая на полу.

Чарли подошел к трюмо у задней стены спальни, чтобы взять телефон. Он уже однажды звонил в 911 – годом раньше, после того как Джордж избил его мать; но тогда женщина сама велела ему это сделать и подсказывала, что говорить. Сейчас, добравшись до телефона, он даже не понял, почему просто не снял трубку. Впоследствии Чарли так и не смог внятно объяснить, почему вместо этого выдвинул ящик трюмо, сунул руку под сложенные белые футболки, выстиранные матерью, и нащупал пистолет, который, как мальчик знал, прятал там Джордж. Он нашел этот пистолет, когда Джордж сказал ему, что Чарли может взять себе футболку Обернского университета, которую кто-то подарил мужчине. Ему она была мала, а Чарли оказалась слишком велика, но он был благодарен за подарок; это был один из немногих добрых жестов со стороны Джорджа. На сей раз он не отдернул в страхе руку, как тогда, а вытащил пистолет. Мальчику никогда раньше не доводилось стрелять, но Чарли знал, как пользоваться оружием.

Джордж ровно похрапывал.

Чарли подошел к кровати, выставив руки перед собой, нацелив ствол на голову мужчины. Когда мальчик наклонился над ним, храп прекратился. В комнате стало очень-очень тихо. И тогда Чарли нажал на спусковой крючок.

Хлопок выстрела прозвучал намного громче, чем ожидал Чарли. Пистолет дернулся, отдача заставила мальчика сделать шаг назад; он потерял равновесие и едва не упал. Он посмотрел на Джорджа и плотно зажмурился: зрелище было ужасное. Он почувствовал, что его снова начинает трясти, и тут из кухни донесся стон матери. Он не мог поверить, что она жива! Чарли снова подбежал к телефону и позвонил в 911, а потом сидел рядом с матерью, пока не приехала полиция.

Узнав все это, я был совершенно уверен, что Чарли не должны судить как взрослого. И продолжил читать заметки с предварительного слушания. Обвинение не обсуждало рассказ Чарли и его матери. Только продолжив чтение, я узнал, что Джордж был местным полицейским. Обвинитель произнес длинную речь о том, каким прекрасным человеком был Джордж и как его смерть расстроила всех жителей округа. «Джордж был работником правоохранительных органов и служил с честью, – говорил прокурор. – То, что столь достойный человек был так бессердечно убит этим юношей, – великая потеря для округа и великая трагедия». Обвинитель настаивал, чтобы Чарли судили как совершеннолетнего, и объявил, что намерен требовать максимального наказания, предусмотренного законом. Судья согласился, что это убийство, караемое высшей мерой наказания, и мальчика следует судить как совершеннолетнего. Чарли немедленно перевели в окружную тюрьму для взрослых.

Этот отрешенный взгляд, печаль на лице, полная безучастность – качества, общие для многих других подростков, с которыми я работал, – были единственным, что заставляло меня верить, что ему действительно четырнадцать.

Маленькая окружная тюрьма располагалась через улицу от здания суда. Как и во многих небольших городках и деревнях Юга, суд был сердцем площади, являвшейся центром городка. Я вышел из здания суда и перешел через улицу к тюрьме, чтобы встретиться с этим «юношей». Сотрудники тюрьмы явно нечасто сталкивались с таким явлением, как визит адвоката не из числа местных. Дежурный помощник шерифа подозрительно оглядел меня, прежде чем препроводить в тюрьму, где я сел в маленькой комнатке для свиданий с адвокатами и стал ждать Чарли. С того момента, как я дочитал дело, меня преследовали мысли о том, насколько оно трагично, и поток этих мрачных размышлений прервало только появление ребенка, которого привели в комнату для свиданий. Этот мальчик выглядел слишком маленьким, слишком худым и слишком испуганным для своих четырнадцати лет. Я посмотрел на конвоира, который, казалось, не меньше меня был удивлен тем, насколько ребенок мал и напуган, и попросил снять наручники. Иногда в таких окружных тюрьмах конвоиры не соглашаются расковывать клиентов, ссылаясь на то, что это небезопасно или им не разрешают снимать наручники с подозреваемого во время свиданий с адвокатом. Они опасаются, что, если подозреваемый расстроится или поведет себя агрессивно, его будет труднее угомонить, если на нем не будет наручников.

Конвоир без колебаний снял наручники с ребенка, потом вышел из комнаты, оставив нас одних.

Мы сели за деревянный стол размером примерно 120×180 см. Чарли сидел по одну его сторону, я по другую. Минуло трое суток со дня его ареста.

– Чарли, мое имя Брайан. Твоя бабушка позвонила мне и спросила, смогу ли я приехать и встретиться с тобой. Я адвокат, помогаю людям, попавшим в беду или обвиняемым в преступлениях, и я хотел бы тебе помочь.

Мальчик не шел на визуальный контакт. Он был маленьким и щуплым, но с большими красивыми глазами. Короткая стрижка, обычная для маленьких мальчиков, не требовала особого ухода. Из-за нее он казался еще младше. Мне показалось, что я вижу татуировки или какие-то символы у него на шее, но, приглядевшись, я понял, что это кровоподтеки.

– Чарли, с тобой все в порядке?

Он упорно смотрел чуть влево от меня, на стену, словно видел на ней что-то неведомое. Его отстраненный взгляд настолько встревожил меня, что я даже повернулся, чтобы проверить, действительно ли за моей спиной есть что-то интересное; но там была лишь голая стена. Этот отрешенный взгляд, печаль на лице, полная безучастность – качества, общие для многих других подростков, с которыми я работал, – были единственным, что заставляло меня верить, что ему действительно четырнадцать. Я долго сидел и ждал в надежде, что он хоть как-то отреагирует на меня, но в комнате царила тишина. Чарли так и смотрел на стену, потом перевел взгляд на собственные запястья. Обвил правой рукой левое и потер его там, где металлические наручники защемили кожу.

– Чарли, я хочу убедиться, что у тебя все нормально, поэтому мне просто нужно, чтобы ты ответил на несколько вопросов. Договорились?

Я знал, что он меня слышит; когда я говорил, он поднимал голову и снова утыкался взглядом в то место на стене.

– Чарли, окажись я на твоем месте, я был бы сейчас очень напуган и обеспокоен, но хотел бы, чтобы мне кто-нибудь помог. Я хочу тебе помочь, понимаешь? – Я подождал ответа, но его не было. – Чарли, ты можешь говорить? С тобой все в порядке?

Он смотрел на стену, пока я говорил, и снова на свои руки, когда я закончил, но так и не произнес ни слова.

– Нам не обязательно говорить о Джордже. Нам не обязательно говорить о том, что произошло; мы можем просто поболтать о чем захочешь. Есть что-то такое, о чем ты хочешь поговорить? – Я делал все более и более долгие паузы между вопросами, отчаянно надеясь, что мальчик хоть что-то скажет, но он продолжал молчать. – Хочешь поговорить о своей маме? У нее все будет хорошо. Я узнавал, как у нее дела, и хотя она сейчас не может тебя навестить, с ней все будет в порядке. Она беспокоится о тебе.

Я думал, разговор о матери вызовет искру интереса в глазах Чарли. Когда этого не случилось, меня стало еще сильнее беспокоить состояние ребенка.

Я заметил, что с той стороны стола, где сидел Чарли, был еще один стул, и понял, что адвокатам, очевидно, полагалось сидеть на той стороне, а клиентам – на стороне, которую выбрал я, где был только один стул. Оказалось, я сел не на то место.

Я сбавил тон и заговорил мягче:

– Чарли, ты должен со мной поговорить. Я не смогу тебе помочь, если ты не заговоришь. Может быть, ты просто скажешь свое имя? Хоть что-нибудь, пожалуйста!

Он продолжал смотреть на стену. Я подождал, потом встал и обошел стол. Чарли не смотрел на меня, пока я двигался, снова вернувшись к изучению своих рук. Я сел на стул рядом с ним, наклонился ближе и тихо проговорил:

– Чарли, мне очень жаль, что ты расстроен, но, пожалуйста, поговори со мной. Я не смогу помочь тебе, если ты со мной не поговоришь.

Он впервые за все время отодвинулся к спинке стула, почти упершись головой в стену за нашими спинами. Я подвинул свой стул ближе к нему и скопировал его позу. Мы долго сидели молча, а потом я начал болтать всякие глупости, потому что не понимал, что еще можно сделать.

– Что ж, ты не хочешь говорить мне, о чем думаешь. Так что, полагаю, мне просто придется сказать тебе, что думаю я. Готов спорить, ты думаешь, что знаешь, что́ я думаю, – сказал я шутливо, – но на самом деле ты даже представить себе этого не можешь! Ты, наверное, думаешь, что я думаю о законе, или о судье, или о полицейских, или о том, почему вот этот вот молодой человек не желает со мной разговаривать. Но на самом деле я думаю о еде. Да, верно, Чарли! – продолжал я, дразнясь. – Я думаю о жареной курице и капусте, приготовленной с мясом индейки, и о запеканке из батата… Ты когда-нибудь ел запеканку из батата?

Никакой реакции.

– Ты, наверное, никогда не пробовал запеканку из батата, и это очень жаль.

По-прежнему ничего. Я продолжил:

– Я думаю о том, что надо бы купить другую машину, потому что моя ужасно старая.

Я подождал. По-прежнему полный ноль.

– Чарли, а сейчас тебе полагается спросить: «Насколько она старая, Брайан?» – и тогда я скажу, что моя машина настолько старая…

Он не улыбался и не реагировал; просто продолжал смотреть на все то же место на стене, и лицо его было застывшей маской печали.

– Как ты думаешь, какую машину мне следовало бы купить?

Я продолжал поток абсурдных мыслей, которые по-прежнему не вызывали никакой реакции у Чарли. А он продолжал сидеть, откинувшись на спинку, но, казалось, стал чуть менее напряженным. Я заметил, что наши плечи теперь соприкасались.

Через некоторое время я попробовал разговорить его еще раз.

Никогда я не держал в объятиях человека, который цеплялся бы за меня так крепко или плакал так отчаянно, как этот ребенок. Казалось, его слезам не будет конца.

– Давай же, Чарли! Что происходит? Ты должен поговорить со мной, сынок.

Я начал в шутку подталкивать его, пока он немного не наклонился вперед. А потом, наконец, почувствовал, как он привалился ко мне. Я воспользовался этим шансом и обнял мальчика за плечи, и его тут же начала бить дрожь. Она усиливалась до тех пор, пока он, наконец, не прислонился ко мне всем телом – и тогда начал плакать. Я наклонил голову, прижавшись щекой к его макушке, и приговаривал:

– Все нормально, все хорошо…

Рыдая, Чарли, наконец, заговорил. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: он говорит не о том, что случилось с Джорджем или его мамой, а о том, что произошло в тюрьме.

– Там были трое мужчин, которые делали мне больно в первую ночь. Они трогали меня и заставляли меня делать всякое… – Слезы струились по его лицу. Голос у него оказался тоненький и мучительно напряженный. – На следующую ночь они снова пришли и делали мне очень больно, – говорил он, и с каждым словом его голос звучал все ближе к истерике. В этот момент он впервые посмотрел мне в лицо.

– А вчера их было так много. Не знаю, сколько их было, но они делали мне больно…

Чарли так рыдал, что не смог закончить предложение. Он вцепился в мой пиджак с силой, какую я никак не мог заподозрить в этом хрупком ребенке. Я обнял его и стал повторять, стараясь сделать так, чтобы мой голос звучал как можно мягче:

– Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Никогда я не держал в объятиях человека, который цеплялся бы за меня так крепко или плакал так отчаянно, как этот ребенок. Казалось, его слезам не будет конца. Иногда он вроде бы уставал, а потом все начиналось вновь. Я просто решил сидеть и обнимать его, пока он не перестанет плакать сам. Прошел почти час, прежде чем Чарли успокоился, и слезы перестали литься из его глаз. Я пообещал ему, что постараюсь сейчас же вызволить его отсюда. Он умолял меня не уходить, но я заверил, что вернусь в этот же день. Мы так и не поговорили о совершенном преступлении.

Когда я выходил из тюрьмы, во мне было больше гнева, чем печали. Я непрерывно задавал себе вопросы: «Кто в ответе за это? Как мы вообще могли такое допустить?!» Я отправился прямо в кабинет шерифа внутри тюрьмы, объяснил ему, жирному мужчине средних лет, что́ рассказал мне ребенок, и стал настаивать, чтобы его немедленно перевели в защищенную одиночную камеру. Шериф слушал меня с отсутствующим видом, но когда я сказал, что сейчас пойду к судье, согласился сделать это. Затем я снова пересек улицу и отыскал судью, который позвонил прокурору. Когда тот приехал в офис судьи, я рассказал им обоим, что в отношении этого мальчика были совершены противоправные действия сексуального характера и изнасилование. Они согласились перевести его в расположенное неподалеку учреждение для несовершеннолетних преступников в течение следующих нескольких часов.

Я решил взяться за дело Чарли. В конечном счете мы добились перевода его дела в ювенальный суд, где убийство было признано преступлением, совершенным несовершеннолетним. Это означало, что Чарли не посадят во взрослую тюрьму и, вероятно, освободят до того, как ему исполнится восемнадцать, то есть всего через пару лет. Я регулярно навещал его, и со временем он пришел в себя. Он оказался умным, чувствительным ребенком, и его страшно мучило содеянное и то, что ему пришлось пережить.

В речи, с которой я выступил в церкви спустя несколько месяцев, я рассказывал о Чарли и о бедственном положении детей-заключенных. После этого ко мне подошли пожилые супруги и стали настойчиво утверждать, что должны помочь Чарли. Я попытался разуверить этих добрых людей в том, что они сумеют что-то сделать, но дал им свою визитку и сказал, что они могут позвонить мне. Я не особенно рассчитывал на звонок, но через пару дней они действительно позвонили и по-прежнему были очень настойчивы. В конце концов мы договорились, что они напишут Чарли письмо и перешлют мне, чтобы я передал его мальчику. Получив их послание через пару недель, я его прочел. Оно получилось замечательным.

Мистер и миссис Дженнингс были белыми, оба в возрасте примерно 75 лет, из небольшой деревни к северо-востоку от Бирмингема. Это были добрые и великодушные люди, активные члены своей местной Объединенной методистской церкви. Они никогда не пропускали воскресные службы и особенно сочувствовали детям, попавшим в беду. Их манера речи была мягкой, на лицах – неизменная улыбка, но всегда чувствовалось, что они совершенно искренни и полны сострадания. Друг к другу они питали чувства столь нежные, что на них приятно было посмотреть; они часто держались за руки и прислонялись друг к другу. Дженнингсы одевались как фермеры; им принадлежали десять акров земли, на которой они выращивали овощи; жили они простой, непритязательной жизнью. Единственный внук, которого супруги помогали растить, совершил самоубийство в подростковом возрасте, и они не переставали скорбеть по нему. Всю свою недолгую жизнь мальчик страдал из-за проблем с психическим здоровьем, но он был умным ребенком, и они откладывали деньги, чтобы оплатить ему обучение в колледже. В своем письме эти добрые люди объяснили, что хотят использовать собранные для своего внука деньги, чтобы помочь Чарли.

Со временем Чарли и супруги Дженнингс начали переписываться, и в итоге настал день, когда Дженнингсы приехали в тюрьму для несовершеннолетних навестить мальчика. Впоследствии они рассказывали мне, что «полюбили его с первого взгляда». Бабушка Чарли умерла через пару месяцев после того, как впервые позвонила мне, а его мать все еще не могла прийти в себя после трагедии с убийством любовника и осуждением сына. Чарли побаивался знакомства с Дженнингсами, поскольку думал, будто не понравится им; но потом, когда они уехали, рассказал мне, как тепло они к нему отнеслись и как это его утешило. Дженнингсы стали его семьей.

В какой-то момент этой истории я попытался предупредить их, что не стоит ждать от Чарли слишком многого после его освобождения:

– Знаете, ему крепко досталось. Я не уверен, что он сумеет потом просто жить так, словно ничего не случилось. Я хочу, чтобы вы понимали: он, возможно, не сможет полностью соответствовать вашим ожиданиям.

Они не желали слушать моих предостережений. Миссис Дженнингс очень редко спорила или скандалила, но я уже усвоил, что она может и поворчать, если скажут что-то такое, с чем она не согласна. Вот как она ответила мне:

– Всем нам крепко досталось, Брайан, всем нам. Я знаю, одним достается больше, чем другим. Но если мы не будем ожидать друг от друга большего, надеяться на лучшее друг для друга и исцеляться от перенесенной нами боли, в таком случае мы бесспорно обречены.

Дженнингсы помогли Чарли получить аттестат зрелости, пока он отбывал наказание, и настояли на финансировании его образования в колледже. Они вместе с матерью Чарли приехали забрать его домой, когда его освободили.

7. В правосудии отказано

Апелляция Уолтера была отклонена.

70-страничное мнение апелляционного суда по уголовным делам штата Алабама, которое утвердило его осуждение и смертный приговор, было сокрушительным. Я подал суду длинную записку, в которой подробно говорил о недостаточности доказательств и упоминал все юридические изъяны суда первой инстанции, какие только смог выявить. Я указывал, что не было никакого правдоподобного подтверждения показаний Майерса и что согласно законодательству Алабамы штат не мог полагаться исключительно на показания сообщника. Я утверждал, что имели место неправомерное поведение со стороны прокурора, расово дискриминационный отбор членов жюри присяжных и ошибочный выбор при смене места проведения суда. Я даже оспорил единоличное решение судьи Роберта Э. Ли, отменившего приговор к пожизненному заключению, вынесенный присяжными, хоть и знал, что смягчение смертного приговора для невиновного человека с заменой его пожизненным заключением все равно оставалось бы вопиющей ошибкой правосудия. Суд отверг все мои аргументы.

Я не думал, что все так обернется. Несколькими месяцами ранее во время прений я с надеждой входил во внушительное здание алабамского Дворца правосудия и стоял в величественном зале апелляционного суда, который прежде служил храмом масонской ложи Шотландского устава. Построенное в 1920-х гг., это здание было в 1940-х превращено в похожий на пещеру зал судебных заседаний, украшенный мраморными полами и впечатляющим сводчатым потолком. Дом стоял в конце Декстер-авеню, через улицу от исторической баптистской церкви, где проповедовал Мартин Лютер Кинг-младший во время «автобусного бойкота» в Монтгомери. В квартале от него располагался Капитолий штата, украшенный тремя знаменами: американским флагом, бело-красным флагом Алабамы и боевым знаменем Конфедерации.

Апелляционный суд по уголовным делам штата Алабама располагался на втором этаже. Главным судьей этого суда был бывший губернатор Джон Паттерсон. Он в 1960-х стал героем национальных новостей как яростный противник равных гражданских прав и расовой интеграции. В 1958 году при поддержке Ку-клукс-клана Паттерсон победил Джорджа Уоллеса на губернаторских выборах. Его позиция была еще более просегрегационной, чем у Уоллеса (который, усвоив этот урок, впоследствии стал самым знаменитым сегрегационистом в Америке, произнесшим историческое «сегрегация сегодня, сегрегация завтра, сегрегация навсегда» всего в одном квартале от этого здания суда). Когда до своего губернаторского срока Паттерсон занимал пост генерального прокурора, он наложил запрет на деятельность NAACP в Алабаме и блокировал бойкоты и протесты за гражданские права в Таскиги и Монтгомери. Став губернатором, он отказал в защите силами полиции «всадникам свободы» – чернокожим и белым студентам колледжей и активистам, которые в начале 1960-х путешествовали по штатам Юга, добиваясь десегрегации общественных институтов в соответствии с новыми федеральными законами. Когда автобус «всадников свободы» ехал через Алабаму, полицейский эскорт их оставил. Одиноких и беззащитных, их жестоко избили, а автобус взорвали.

Я верил, что суду будет трудно утвердить приговор при таких мизерных доказательствах. И ошибался.

И все же я заставлял себя не терять надежды. Ведь все это было давным-давно. Во время моего выступления все пятеро судей с любопытством смотрели на меня, но почти не задавали вопросов. Я решил трактовать их молчание как согласие. Мне хотелось верить, они увидели настолько мало оснований для осуждения, что сочли дело не заслуживающим длительного обсуждения. Единственное замечание судьи Паттерсона во время прений раздалось в самом конце, когда он неторопливо, но уверенно задал единственный вопрос, эхом разнесшийся по почти пустому залу суда.

– Откуда вы?

Он застал меня врасплох, и я замешкался с ответом.

– Я живу в Монтгомери, сэр.

Я по глупости отговорил родственников Макмиллиана от присутствия на прениях, поскольку знал, что поднятые вопросы будут в основном малопонятными для непосвященных, а фактов будет обсуждаться мало. «Группе поддержки» пришлось бы отпрашиваться с работы и проделать долгий путь до Монтгомери, чтобы присутствовать на прениях, назначенных на раннее утро. Поскольку у каждой стороны было лишь по тридцать минут для представления своей позиции, я думал, что овчинка не стоит выделки. Усаживаясь на место после своего выступления, я уже жалел об этом решении. Я бы сейчас с благодарностью увидел сочувственные лица в зале, которые сигнализировали бы суду, что это дело – не такое, как другие; но ни одного такого лица там не было.

Затем помощник генерального прокурора представил аргументы штата (дела о тяжких преступлениях вел генеральный прокурор, а не местный окружной прокурор). Адвокат штата заявил, что это было самое обычное тяжкое убийство и что смертный приговор был вынесен обоснованно. После прений у меня все еще оставалась надежда, что суд отменит осуждение и приговор, поскольку в их обосновании столь явно не хватало надежных фактов. Закон штата требовал достоверного подтверждения для показаний сообщника в деле об убийстве, а в деле Уолтера такового попросту не было. Я верил, что суду будет трудно утвердить приговор при таких мизерных доказательствах. И ошибался.

Я приехал в тюрьму, чтобы сообщить эту новость своему клиенту. Пока я объяснял ситуацию, Уолтер ничего не говорил, но на лице его застыло странное выражение отчаяния. Я пытался подготовить его к возможности, что могут потребоваться годы, чтобы отменить его приговор, но он слишком сильно надеялся на это слушание.

– Они никогда не признают ошибку, – мрачно сказал он. – Они знают, что я этого не делал. Они просто не могут признать, что были неправы, не могут позволить себе выглядеть плохо.

– Мы ведь только начинаем, Уолтер, – возразил я. – Еще многое предстоит сделать, и мы заставим их взглянуть фактам в лицо.

Я говорил правду: нам действительно нужно было двигаться дальше. Наш план состоял в том, чтобы потребовать от апелляционного суда по уголовным делам пересмотра его собственного решения, а если и этот путь окажется тупиковым, то требовать пересмотра в Верховном суде Алабамы. И еще: мы обнаружили дополнительные доказательства невиновности Уолтера.

После подачи апелляционной жалобы я продолжал интенсивно расследовать дело. Если бы мы не выдвинули такого количества новых доказательств невиновности Уолтера, думаю, постановление суда было бы еще более сокрушительным. Перед отъездом из тюрьмы я сказал Уолтеру:

– Они не знают того, что теперь знаем мы о вашей невиновности. Как только мы представим им новые доказательства, они станут думать по-другому.

Моя надежда была искренней, несмотря на все, что уже успело случиться. Но я недооценивал то сопротивление, с которым нам предстояло столкнуться.

Мне наконец удалось нанять дополнительных адвокатов для нашей организации, в результате чего у меня освободилось больше времени на расследование дела Уолтера. Одним из новых коллег был Майкл О’Коннор, недавний выпускник Йельской юридической школы. Его отличала настоящая страсть помогать людям, попавшим в беду, которую питали воспоминания о собственных жизненных трудностях, перенесенных в юном возрасте. Сын ирландских эмигрантов, Майкл вырос в пригороде Филадельфии, в районе, населенном в основном рабочим классом. Когда его друзья в школе начали экспериментировать с тяжелыми наркотиками, Майк пошел на поводу у большинства и вскоре приобрел зависимость от героина. Его жизнь превратилась в кошмар наркозависимости и хаоса, усугубленный растущим риском умереть от передозировки. В течение нескольких лет он безвольно дрейфовал от одного кризиса к другому, пока наконец от передозировки не умер его близкий друг. Эта трагедия мотивировала О’Коннора постепенно выкарабкаться, вернувшись к трезвости. Все это мучительное время родители были рядом. Они помогли ему наладить жизнь и снова вернуться в колледж. В Пенсильванском университете Майкл показал себя блестяще и окончил его с отличием. Академические успехи позволили ему поступить в Йельскую юридическую школу, но он по-прежнему болел душой за всю ту надломленность, которую видел в годы, проведенные «на улице».

Тот факт, что обвинения против Хукса были сняты в обмен на сотрудничество с властями, был информацией, которую штат был обязан раскрыть защите. Но, разумеется, этого не сделали.

Когда я проводил с ним собеседование, он извиняющимся тоном говорил о темных эпизодах своего прошлого, но я решил, что Майк – идеальный кандидат для такой организации, которую мы пытались строить. Он подписал договор, переехал в Монтгомери и без всяких сомнений погрузился в дело Макмиллиана вместе со мной. Мы день за днем расследовали версии, беседовали с десятками людей, искали источники диких слухов, изучали различные теории. Я все сильнее убеждался: нам придется самим вычислить, кто в действительности убил Ронду Моррисон, чтобы добиться освобождения Уолтера. Я был благодарен Майклу не только за бесценную помощь в самой работе, но и за то, что у меня наконец появился рядом человек, с которым можно обсудить всю абсурдность этого дела – как раз в тот момент, когда я обнаруживал, что оно еще абсурднее, чем мне представлялось.

Через пару месяцев расследования мы нашли мощные доказательства в поддержку невиновности Уолтера. Выяснилось, что шериф Тейт платил Биллу Хуксу за показания против Уолтера: мы нашли в финансовых отчетах округа чеки почти на 5000 долларов, выплаченные Хуксу в виде вознаграждений и «возмещения расходов». Кроме того, шериф Тейт платил Хуксу за то, что он приезжал и уезжал из округа во время слушания дела в суде первой инстанции. Эта информация должна была быть раскрыта адвокату Уолтера до суда, чтобы он мог использовать ее, дабы заронить сомнения в надежности показаний Хукса.

Мы также выяснили, что Хукса освободили из тюрьмы сразу же после передачи полиции заявления о том, что он видел лоурайдер Уолтера у химчистки в день убийства. Мы нашли судебные отчеты{46}, из которых явствовало, что окружной прокурор и шериф – окружные чиновники – каким-то образом добились снятия обвинений против Хукса, выдвинутых городом, и отмены штрафов, выписанных ему опять-таки городскими властями, несмотря на то, что они по закону не имели никакой власти в городских судах. Согласно прецеденту Верховного суда США, тот факт, что обвинения против Хукса были сняты в обмен на сотрудничество с властями, был информацией, которую штат был обязан раскрыть защите. Но, разумеется, этого не сделали.

Мы нашли белого мужчину, работавшего в магазине в тот день, когда Ральфа Майерса привезли туда с целью вручить записку Уолтеру. Макмиллиан пытался убедить своих тогдашних адвокатов поговорить с этим человеком, но они этого не сделали. После того как Уолтер рассказал мне о местонахождении этого магазина, мы сумели найти его владельца. Мужчина пересказал нам свои воспоминания о том дне: Майерс искал Уолтера, но ему пришлось спросить владельца магазина, который из нескольких чернокожих, находившихся в зале, был Уолтером Макмиллианом. Даже по прошествии многих месяцев владелец магазина категорически настаивал, что Майерс никогда прежде не видел Уолтера Макмиллиана.

Сестра Уолтера нашла в церковном подвале листовки, рекламировавшие благотворительную распродажу еды, устроенную в доме Уолтера; текст их подтверждал, что это событие имело место в тот самый день, когда произошло убийство Моррисон. Один белый мужчина, владелец магазина, который не имел никаких связей с семьей Уолтера и с ним самим, по какой-то причине не выбросил одну из листовок и подтвердил, что получил ее накануне убийства Моррисон. Мы даже отыскали Клэя Каста, белого механика, который ремонтировал грузовик Уолтера и превратил его в лоурайдер. Он подтвердил, что эти работы были проведены более чем через шесть месяцев после того, как была убита Ронда Моррисон. Это доказывало: грузовик Макмиллиана на момент совершения преступления не имел никаких модификаций или особых черт, а следовательно, никак не мог быть тем грузовиком, который описывали Майерс и Хукс на суде.

Я был полон энтузиазма в отношении развития дела, когда в моем офисе раздался звонок. Ему предстояло стать самым значимым прорывом в этом деле. Голос в трубке проговорил:

– Мистер Стивенсон, это Ральф Майерс.

Наша секретарша, сообщая о звонке, сказала, что мне звонит некий «мистер Майлс», так что я был несколько ошарашен, услышав в трубке голос Ральфа Майерса. Не успел я взять себя в руки, как он заговорил снова, несколько напыщенным тоном:

– Я думаю, что вам надо приехать и повидаться со мной. Есть кое-что, что мне нужно вам рассказать.

Майерс отбывал наказание в коррекционной тюрьме Сент-Клер в алабамском городке Спрингвилле, и мы с Майклом договорились о встрече с ним через три дня.

Мы с Майклом взяли себе за правило после работы по вечерам пробегать по паре миль, чтобы как-то расслабляться после рабочего дня, который постепенно становился все более длительным. В Монтгомери есть красивый парк, где проводится Шекспировский фестиваль, привлекающий в Алабаму известных на всю страну драматургов и актеров, которые исполняют пьесы Шекспира и показывают современные театральные постановки. Помещение театра со всех сторон окружают многие акры прекрасно ухоженной парковой земли с озерами и прудами. Есть там и несколько специальных дорожек для бега. В тот вечер на пробежке мы бо́льшую часть времени обменивались догадками о том, что скажет нам Майерс.

– Зачем Майерсу вздумалось звонить нам именно сейчас? – говорил Майкл. – Вот ты можешь себе представить, как приходишь в зал суда и на ровном месте изобретаешь историю, которая засадит невиновного человека в тюрьму для смертников? Не уверен, что Ральфу можно верить, что бы он там ни рассказывал.

– Что ж, может быть, ты и прав, – отвечал я, – но ему здорово помогли в составлении этих показаний. Помнишь ведь, они и Майерса посадили в тюрьму для смертников, чтобы запугать его и заставить выступить с этими заявлениями. Возможно, он и сейчас поддерживает контакт с властями штата, и это какой-то заговор, с помощью которого они пытаются сбить нас со следа.

До этой вечерней пробежки я не рассматривал такую возможность всерьез. И теперь снова думал о том, каким скользким типом показал себя Майерс во время следствия и суда.

– Нельзя давать Майерсу никакой информации – надо только взять ту, которая есть у него, – решил я. – Но мы должны поговорить с ним, потому что, если он откажется от своих показаний на суде, у штата не будет ничего против Уолтера.

Для Уолтера то, что человек, которого он в глаза не видел, мог так хладнокровно лгать о нем, было одним из самых расстраивающих обстоятельств всей этой истории.

Мы оба соглашались, что Майерс – в зависимости от того, что он хочет нам сказать, – мог бы радикально изменить ход дела. Мы значительно продвинулись в опровержении слов Билла Хукса; с появлением показаний Дарнелла Хьюстона и механика, нового свидетеля насчет состояния грузовика Уолтера, а также обнаруженного нами факта помощи, оказанной Хуксу правоохранителями, достоверность его показаний зияла сплошными дырами. Но получение отказа Майерса от прежних показаний было бы гораздо более серьезным шагом вперед. Абсурдные обвинения и домыслы Майерса были основой всего дела, состряпанного штатом.

Поскольку я читал показания Майерса и просматривал полицейское досье на него, я знал, что это человек с трагической жизненной историей и сложной личностью. Макмиллиан и его родственники называли Майерса «злом в чистом виде» за ту ложь, которую он рассказывал на суде. Для Уолтера то, что человек, которого он в глаза не видел, мог так хладнокровно лгать о нем, было одним из самых расстраивающих обстоятельств всей этой истории. Когда на следующий день Макмиллиан позвонил мне в офис, я рассказал ему, что нам звонил Майерс и что мы собираемся встретиться с ним. Уолтер предостерег меня:

– Он – тот еще змей. Будьте осторожны!

Два часа дороги – и мы с Майклом прибыли в тюрьму штата в Спрингвилле, в округе Сент-Клер. Она расположена в сельской местности к северо-востоку от Бирмингема, где ландшафт Алабамы становится скалистым и гористым. Эта тюрьма максимального режима безопасности построена позднее, чем Холман или Доналдсон (другие две тюрьмы с таким же режимом в Алабаме), но никому и в голову не пришло бы назвать Сент-Клер современным зданием. Мы с Майклом прошли досмотр службой безопасности на входе в тюрьму; охранник, обхлопавший нас с ног до головы, сказал, что работает в этой тюрьме три месяца и за этот срок впервые увидел здесь адвокатов «со стороны». Нас пропустили через несколько запирающихся металлических дверей в большую комнату, служившую местом для свиданий. Она выглядела типично: вдоль задней стены стояли торговые автоматы и маленькие прямоугольные столики, за которыми заключенные могли беседовать с членами семьи. Привычность декораций ничуть нас не успокоила. Мы с Майклом выложили на один из столиков ручки и блокноты и стали расхаживать по комнате, дожидаясь Майерса.

Когда он вошел в комнату, меня поразило то, насколько он состарился внешне. Волосы почти полностью поседели, из-за чего он казался хрупким и беззащитным. Кроме того, он оказался намного меньше ростом и более щуплым, чем я ожидал. Его показания причинили столько мук Уолтеру и его родственникам, что в моем воображении волей-неволей сложился образ этакого злого великана. Он сделал шаг в нашу сторону, но тут же резко остановился, увидев Майкла, и нервно выпалил:

– Это еще кто такой? Вы не говорили, что кого-то приведете с собой!

Майерс говорил с сильным южным акцентом. При ближайшем рассмотрении шрамы на лице придавали ему скорее жалкое, чем угрожающее или злодейское выражение.

– Это Майкл О’Коннор, – ответил я. – Он адвокат из моего офиса и работает вместе со мной по этому делу. Майкл просто помогает мне в расследовании.

– Ну мне говорили, что вам-то можно доверять. А о нем я ничего не знаю.

Я старался сохранять спокойствие. Я боялся, что, если буду казаться слишком заинтересованным или удивленным – да слишком каким угодно, – он может пойти на попятную.

– Клянусь вам, он хороший человек. – Я бросил взгляд на Майкла, который старался выглядеть достойным доверия, а потом снова повернулся к заключенному. – Пожалуйста, присаживайтесь.

Майерс скептически смерил Майкла взглядом, потом медленно опустился на стул. Я планировал разговорить его, дав понять, что нам просто нужна правда – ничего больше. Но не успел я еще ничего сказать, как Майерс одним духом выпалил:

– Я солгал. Все, что я говорил на суде над Макмиллианом, было ложью. Я из-за этого слишком часто мучился бессонницей и испытал слишком много боли. Я больше не могу молчать!

– Показания, которые вы дали на суде над Уолтером Макмиллианом, были ложью? – осторожно переспросил я.

Сердце мое колотилось, но я старался сохранять спокойствие. Я боялся, что, если буду казаться слишком заинтересованным или удивленным – да слишком каким угодно, – он может пойти на попятную.

– Все это было враньем. То, что я собираюсь рассказать, взорвет вам мозг, мистер Стивенсон! – Майерс драматически задержал на мне взгляд, прежде чем повернуться к Майклу: – И вам тоже, Джимми Коннорс.

Вскоре после начала разговора с Ральфом стало ясно, что он с трудом запоминает имена.

– Мистер Майерс, вы же понимаете, что мне понадобится, чтобы вы рассказали правду не только мне, но и суду. Вы готовы это сделать?

Я нервничал из-за того, что надавить на него пришлось так быстро, но необходимо было внести ясность. Мне не требовался театр одного актера.

– Потому я вам и позвонил. – Казалось, он удивлен тем, что в его намерениях могут быть какие-то сомнения. – Я здесь хожу на сеансы групповой психотерапии. Там полагается быть очень честным. Мы разговаривали о честности почти три месяца. На прошлой неделе люди рассказывали обо всем том вонючем дерьме, что случилось с ними, когда они были детьми, и обо всех плохих поступках, которые они совершили. – Речь Майерса становилась все взволнованнее. – И вот я, наконец, сказал своей группе: «Так вот, я вас всех переплюну, сукины дети! Я засадил того клятого мужика в тюрьму смертников, солгав на том клятом суде».

Он драматически умолк и после паузы продолжил:

– После того как я рассказал им всем, что я сделал, все заговорили, что мне нужно это исправить. Это я и пытаюсь сделать. – Он снова сделал паузу, чтобы я хорошенько проникся сказанным. – Эй, вы должны купить мне клятый лимонад! Что я, просто просижу тут целый день, глядя на эти клятые торговые машины и изливая душу, так, что ли? – И он улыбнулся – впервые за все то время, что мы провели вместе. Майкл вскочил со стула и пошел купить ему напиток.

– Эй, Джимми, «Санкист Оранж», если там есть, – бросил ему вдогонку Майерс.

Больше двух часов я задавал вопросы, а Ральф отвечал. К концу этой беседы он, как и обещал, взорвал-таки мой мозг. Он рассказал о том, как на него давили шериф и ABI, грозя ему смертным приговором, если он не даст показаний против Макмиллиана. Он выдвигал обвинения в официальной коррупции, говорил о своем участии в убийстве Питтман и рассказывал о своих предыдущих попытках отказаться от показаний. В конечном итоге он признал, что ничего не знал об убийстве Моррисон, понятия не имел ни о том, что случилось с ней, ни вообще о чем-либо, связанном с этим преступлением. Сказал, что рассказывал множеству людей – от окружного прокурора и до последнего полицейского, – что его запугивали, заставляя лжесвидетельствовать против Уолтера. Если хотя бы половина того, о чем рассказывал Майерс, была правдой, то в деле было замешано множество людей, которые из собственных уст единственного обвинителя Макмиллиана знали, что Уолтер не имеет ни малейшего отношения к убийству Ронды Моррисон.

Ральф, допивая третью банку лимонада, прервал поток своих признаний, наклонился вперед и поманил нас к себе. После чего шепотом сказал мне и Майклу:

– Вы же понимаете, они постараются убить вас, если вы действительно до всего этого докопаетесь.

Мы уже поняли, что Ральф просто не способен завершить разговор, не обронив в его конце какого-нибудь драматического откровения, наблюдения или предсказания. Я заверил его, что мы будем осторожны.

На обратном пути в Монтгомери мы с Майклом обсуждали, в какой мере можно доверять Майерсу. Все рассказанное им о деле Макмиллиана было логично. Его рассказ на суде был просто невероятным, легко поверить, что на него оказали давление с целью выбить ложные показания. Но коррупционный сговор, который он, казалось, решился разоблачить, оценить было труднее. Майерс утверждал, что совершил убийство Вики Питтман по распоряжению другого местного шерифа; он выложил перед нами картину широкого сговора с участием полиции с целью наркоторговли и отмывания денег. В общем, та еще история.

Мы потратили несколько недель, расследуя ниточки, подкинутые Майерсом. Он признался нам, что никогда не встречался с Уолтером и вообще знал о нем только благодаря Карен Келли. Он также подтвердил, что проводил время с Карен Келли и что она была замешана в убийстве Питтман. Поэтому мы решили уточнить эту историю у самой Келли, ныне заключенной женской тюрьмы Тутвайлер, где она отбывала десятилетнее наказание за убийство Питтман. Тутвайлер – одна из старейших тюрем штата и единственная в Алабаме тюрьма для женщин. В ней менее строгий режим, чем в мужских исправительных заведениях. Подъехав к воротам, мы с Майклом видели, как заключенные-женщины слонялись снаружи у въезда в тюрьму, и никаких конвоиров при них не было. Женщины внимательно разглядывали нас с Майклом, прежде чем поприветствовать полными жгучего любопытства улыбками. Нас подверг весьма поверхностному личному досмотру в вестибюле тюрьмы сотрудник-мужчина, после чего пропустил через решетчатые ворота на основную территорию. Нам велели ждать Карен Келли в очень маленькой комнатке, в которой не было ничего, кроме квадратного стола.

Келли оказалась худенькой белой женщиной лет тридцати пяти. Когда она вошла в комнату, на ней не было ни наручников, ни каких-либо иных ограничителей. Она явно ощущала себя на удивление комфортно, уверенно пожала руку мне, кивнула Майклу. Лицо ее было накрашено, глаза подведены ярко-зелеными тенями. Она села и объявила, что Уолтера «подставили» и она благодарна за то, что наконец-то сможет об этом кому-то рассказать. Когда мы начали ее расспрашивать, Карен тут же подтвердила, что Майерс не знал Уолтера до убийства Моррисон.

Она с сожалением говорила о том, как жизнь неудержимо вышла из-под контроля, когда она начала злоупотреблять наркотиками.

– Ральф – дурак, – пренебрежительно бросила она. – Он думал, этим испорченным копам можно доверять, дал им уговорить себя сознаться, что он причастен к преступлению, о котором ни шиша не знал. Он и без того наделал достаточно зла, чтобы еще и небылицы плести.

Хотя в начале нашего разговора Карен казалась спокойна, она дала волю эмоциям, начав подробно рассказывать о событиях, окружавших это дело. Не раз у нее прорывались слезы. Она с сожалением говорила о том, как жизнь неудержимо вышла из-под контроля, когда она начала злоупотреблять наркотиками:

– Я не самый плохой человек, но совершала очень глупые и скверные поступки.

Особенно ее расстраивало то, что Уолтер сидит в тюрьме для смертников.

– У меня такое ощущение, будто это я виновата, что он в тюрьме. Просто Уолтер не из тех людей, которые способны кого-то убить, я это знаю.

Потом в ее тоне зазвучала злость.

– Я наделала немало ошибок, но этим людям должно быть стыдно. Они сделали не меньше зла, чем я. У шерифа Тейта только одно было на уме. Он все повторял: «Зачем тебе понадобилось спать с ниггерами? Зачем тебе понадобилось спать с ниггерами?» Это было ужасно, и сам он ужасный! – Она перевела дух и уставилась на свои руки. – Но я тоже ужасная. Посмотрите только, что я наделала, – добавила женщина печально.

После визита в тюрьму я начал получать письма от Карен Келли. Она хотела, чтобы я сказал Уолтеру, как ее печалит случившееся с ним. Она писала, что по-прежнему глубоко неравнодушна к нему. Было неясно, чего нам ожидать от Келли, если мы добьемся нового слушания в суде, – разве что она подтвердила бы, что Ральф никогда не встречался с Макмиллианом. Зато было ясно, что она считала Уолтера таким человеком, который ни за что не стал бы убивать, и это совпадало с мнением всех, кто его знал. Келли не так много контактировала с полицейскими в связи с убийством Моррисон, и у нее не было полезной информации, которая указывала бы на их злоупотребления, если не считать способности показать на суде, насколько сильно полицию спровоцировали ее отношения с Уолтером.

Мы с Майклом решили потратить некоторое время на изучение убийства Питтман; мы думали, что это сможет позволить нам разобраться в моральном шантаже, примененном к Майерсу. Теперь мы знали, что, поскольку тот уже отказывался от своих обвинений против Уолтера перед судом, правоохранителей штата, должно быть, не особенно удивит, что он будет отрицать участие Макмиллиана в этом преступлении. Нам требовалось собрать как можно больше объективных доказательств для подтверждения истинности нынешних слов Майерса. Понимание дела об убийстве Питтман и документированное изложение других демонстративно ложных утверждений Майерса подкрепило бы наши доказательства.

Убийство Вики Питтман оказалось практически забытым. Власти округа Монро сократили сроки наказания Майерсу и Келли в обмен на показания Майерса против Уолтера. Как им удалось добиться смягчения приговоров по делу Питтман, которое было вне их юрисдикции, ибо слушалось в другом округе? Еще одна аномалия в деле. Ральф утверждал, что, помимо него и Келли, к убийству Питтман были причастны и другие люди, включая коррумпированного местного шерифа. По-прежнему не было ответа на вопрос, почему была убита Вики Питтман. Майерс рассказал нам, что это напрямую связано с долгами за наркотики и ее угрозами разоблачить коррупцию.

Из архивных полицейских рапортов мы узнали, что отец Вики Питтман, Вик Питтман, был заподозрен в соучастии в ее гибели. У Вики Питтман были две тетки, Мозелла и Онзелла, которые самостоятельно собирали сведения и искали ответы на вопросы, окружавшие смерть племянницы. Мы связались с ними, надеясь на призрачный шанс, что они согласятся поговорить с нами, – и были ошеломлены, когда женщины с готовностью согласились.

Мозелла и Онзелла были близнецами – колоритными и самоуверенными говоруньями, отличавшимися жесткой прямотой речей. Эти две деревенские жительницы средних лет проводили вместе столько времени, что договаривали друг за друга предложения, даже не замечая этого. Они называли себя «деревенскими крутышками» – бесстрашные, упорные женщины, которых ничем не запугать.

– Просто чтоб вы знали: мы владеем оружием, так что, когда явитесь, драм не закатывать, – таким было последнее предостережение Мозеллы перед тем, как мы закончили наш первый телефонный разговор.

Мы с Майклом отправились в сельский округ Эскамбия, где нас встретили близнецы. Они пригласили нас в дом, усадили за кухонный стол и, не теряя времени, взяли быка за рога.

– Это ваш клиент убил нашу малышку? – прямо спросила Мозелла.

– Нет, мэм, я искренне уверен, что он этого не делал.

– Вы знаете, кто это сделал?

Я вздохнул.

– Ну еще не до конца. Мы разговаривали с Ральфом Майерсом и считаем, что он и Карен Келли были соучастниками, но Майерс утверждает, что были и другие.

Мозелла глянула на Онзеллу и оперлась на спинку стула.

– Мы знаем, что соучастников было больше, – вступила в разговор Онзелла. Сестры озвучили свои подозрения насчет брата и местных полицейских, но пожаловались, что обвинитель пренебрежительно проигнорировал их. (Вику Питтману так и не было предъявлено официальное обвинение в убийстве.) Они сказали, что их «посылала подальше» даже группа защиты прав жертв штата Алабама.

– Они обращались с нами так, будто мы – «белый мусор» самого последнего разбору. Им совершенно наплевать на нас! – В голосе Мозеллы слышалась ярость. – Я думала, они лучше обращаются с жертвами. Я думала, у наших слов есть какой-то вес.

Хотя жертвы уголовных преступлений давно жаловались на то, как с ними обращаются в системе уголовного правосудия, к 1980-м годам возникло новое движение, результатом которого стала значительно бо́льшая отзывчивость к точке зрения жертв преступлений и их родственников. Однако не ко всем жертвам преступлений относились одинаково.

Суд запретил присяжным слушать заявления потерпевших, поскольку они были слишком подстрекательскими и вносили предвзятость в процесс.

Пятьдесят лет назад в системе американской уголовной юстиции преобладала концепция, что, когда правонарушитель совершает насильственное преступление, жертвой является каждый член общества. Сторона, выдвигающая обвинение, называется «штатом», «народом» или «обществом», потому что, когда кого-то убивают, насилуют, грабят, это преступление против всех нас. Однако в начале 1980-х штаты начали вовлекать отдельных жертв преступлений в судебный процесс и «персонализировать» их в своем изложении дел. Некоторые штаты наделили родственников жертв правом{47} сидеть за столом обвинителя во время судебного процесса. 36 штатов приняли законы{48}, которые давали жертвам конкретные права участвовать в судебном процессе или выступать с заявлением потерпевшего (или представителя потерпевшего). Во многих местах прокуроры начали позиционировать себя как адвокаты, представляющие конкретную жертву, а не представители гражданских властей.

Верховный суд США постановил в 1987 г., что в делах о преступлениях, караемых смертной казнью, неконституционно представлять доказательства, касающиеся общественного положения, характера, репутации или родственников жертвы убийства. На протяжении десятилетий главенствовала идея о том, что «все жертвы равны» – то есть убийство четырехлетнего ребенка богатого родителя является не более серьезным преступлением, чем убийство ребенка, чей родитель сидит в тюрьме, или даже убийство самого этого родителя в тюрьме. Суд запретил присяжным слушать заявления потерпевших, поскольку они были слишком подстрекательскими и вносили предвзятость в процесс. Многие критики утверждали, что такие заявления в конечном счете будут играть против жертв из бедных слоев населения и расовых меньшинств и членов их семей, у которых не было средств, чтобы выступить в защиту своих почивших любимых. Верховный суд согласился с этими доводами{49}, отказавшись рассматривать такого рода доказательства в деле «Бут против Мэриленда».

Это решение Верховного суда широко критиковалось{50} обвинителями и некоторыми политиками и, казалось, придало дополнительную энергию движению за права жертв. Менее чем через три года Верховный суд опроверг сам себя в деле «Пейн против Теннесси» и поддержал право штатов представлять свидетельства о характере жертвы в судебных процессах по преступлениям, караемым смертной казнью.

Поскольку теперь Верховный суд дал свое конституционное благословение более заметной и защищенной роли индивидуальных жертв в уголовных судебных процессах, перемены в американском уголовном правосудии ускорились. Миллионы федеральных и «штатных» долларов выделялись на создание адвокатских групп для жертв уголовных преступлений в каждом штате. Штаты находили бесчисленные способы{51} делать индивидуальных жертв участниками и авторами принятия решений в делах о конкретных преступлениях. Адвокаты жертв начали входить в советы, принимающие решения об условно-досрочном освобождении и в большинстве случаев получали некую официальную роль в офисах окружных прокуроров и прокуроров штатов. Услуги для потерпевших и социально-ориентированные программы стали важнейшими составляющими прокурорской функции. Некоторые штаты «сделали реверанс»{52} в сторону потерпевших, увеличив число родственников жертвы, которые могли присутствовать при казни.

Решение Верховного суда по делу Пейна представляло убедительные эмпирические доказательства, что раса жертвы – главный индикатор того, кто получит смертный приговор в Соединенных Штатах.

Законодатели штатов вводили суровые новые наказания за преступления, называя законы именами конкретных жертв. Например, «закон Меган»{53}, который расширял полномочия штата по созданию картотек лиц, совершивших сексуальные преступления, был назван по имени Меган Канка – семилетней девочки, изнасилованной и убитой мужчиной, прежде уже отбывшим наказание за растление ребенка. Вместо безликого «штата» или «общества» теперь на судах выступали конкретные жертвы преступлений, и уголовные дела восприняли динамику традиционного гражданского суда, противопоставляя преступнику родственников жертв. Освещение в прессе раздувало личную природу{54} конфликта между преступником и конкретной жертвой. Возникла новая формула для уголовного преследования, особенно в громких делах, где эмоции, точки зрения и мнения потерпевших играли видную роль в формировании решений.

Однако, как выяснили Мозелла и Онзелла, сосредоточенность на общественном положении жертвы стала для системы уголовной юстиции еще одним способом «отлучить от милости» некоторых граждан. Жертвы преступлений из числа бедноты и меньшинств подвергались дополнительной виктимизации само́й этой системой. Решение Верховного суда по делу Пейна было принято вскоре после решения того же суда по делу «Макклески против Кемпа» – оно представляло убедительные эмпирические доказательства, что раса жертвы – главный индикатор того, кто получит смертный приговор в Соединенных Штатах. Исследование, проведенное для этого дела{55}, обнаружило, что в Джорджии преступники в одиннадцать раз чаще приговариваются к смерти, если жертва была белой, чем если она была чернокожей. Эти результаты подтвердились во всех остальных штатах, где проводились исследования, касавшиеся расовой принадлежности и смертного приговора. В Алабаме, несмотря на то, что 65 процентов{56} всех жертв убийств были чернокожими, почти 80 процентов людей в тюрьмах для смертников сидели там за преступления против жертв, которые были белыми. Сочетание «чернокожий подсудимый и белая жертва»{57} еще больше увеличивало вероятность смертного приговора.

Многие жертвы из числа бедноты и расовых меньшинств жаловались, что не получают поддержки от местной полиции и прокуроров. Многих не включали в переговоры о том, приемлема ли сделка со следствием и какой был бы уместен приговор. Если семья потеряла любимого человека в результате убийства или была вынуждена терпеть адские муки в результате изнасилования или серьезного нападения, виктимизацию потерпевших могли проигнорировать, если в семье были родственники, сидевшие в тюрьме. Расширение прав жертв в конечном счете сделало официальной реальность, существовавшую всегда: одних жертв защищают и ценят больше, чем других.

Наибольшее горе Мозелле и Онзелле причиняло именно отсутствие беспокойства и отзывчивости со стороны полиции, прокуроров и поставщиков услуг потерпевшим.

– Вы – первые два человека, которые пришли к нам домой и потратили свое время на то, чтобы поговорить с нами о Вики, – сказала нам Онзелла.

Почти три часа выслушивая их душераздирающие воспоминания, мы пообещали сделать все, что в наших силах, и выяснить, кто еще был вовлечен в гибель их племянницы Вики.

Мы подбирались к точке, когда без доступа к полицейским отчетам и документам уже невозможно было продвинуться дальше. Поскольку теперь это дело находилось на рассмотрении апелляционного суда, штат больше не был обязан позволять нам видеть эти отчеты и документы. Поэтому мы решили подать ходатайство согласно так называемому «32-му правилу петиции», которое вернуло бы нас в суд первой инстанции с возможностью представить новые доказательства и требовать раскрытия документов, включая и доступ к документам штата.

Петиции по «32-му правилу» должны включать утверждения, которые не поднимались в суде первой инстанции или в апелляции и не могли быть подняты в суде или апелляции. Это средство, позволяющее оспорить приговор, основываясь на неэффективной адвокатской работе, сокрытии штатом доказательств и, самое важное, новых доказательствах невиновности. Мы с Майклом подали петицию, излагавшую все эти утверждения, включая нарушения, допущенные полицией и прокурором, и подали ее в выездной суд округа Монро.

Этот документ, утверждавший, что Уолтер Макмиллиан подвергся неправомерному суду, был несправедливо осужден и незаконно приговорен, привлек пристальное внимание в Монровилле. После суда прошло три года. Первоначальное утверждение приговора Уолтера апелляционным судом широко освещалось местной общественной прессой, и многим казалось, что вина Уолтера – вопрос решенный. Все, что оставалось сделать, – это дождаться даты казни. Судья Кей ушел на пенсию, и казалось, ни один из новых судей округа Монро не хочет прикасаться к нашей петиции, так что она была переведена обратно в округ Болдуин под тем предлогом, что послесудебная апелляция должна проводиться в том же округе, где проходило первое разбирательство. Это не имело для нас никакого смысла, поскольку на суде председательствовал судья из округа Монро, но мы не могли ничего сделать.

Как ни удивительно, Верховный суд Алабамы согласился приостановить процесс прямой апелляции, чтобы дать ход петиции по «32-му правилу». Общее правило таково: прямая апелляция должна завершиться прежде, чем может быть инициирована побочная апелляция после осуждения по «32-му правилу». Приостановив дело, Верховный суд Алабамы сигнализировал, что в деле Уолтера есть что-то необычное, оправдывавшее дальнейший пересмотр в судах низших инстанций. Судья окружного суда округа Болдуин теперь был обязан пересмотреть наше дело, и его можно было заставить удовлетворять наши ходатайства по представлению доказательств, что потребовало бы раскрытия всех полицейских и прокурорских документов. Это было очень позитивным поворотом дела.

Нам нужна была еще одна встреча с окружным прокурором, Томми Чепменом, но на сей раз мы собирались на нее, вооруженные распоряжением суда по передаче нам документов полиции и прокуратуры. Мы также должны были наконец лично встретиться с представителями органов правопорядка, участвовавшими в преследовании Уолтера: следователем окружной прокуратуры Ларри Икнером, агентом ABI Саймоном Бенсоном и шерифом Томом Тейтом.

Чепмен предложил нам приехать в его кабинет в здании суда округа Монро, чтобы предоставить все документы разом. Мы согласились. Когда мы прибыли, «противники» были уже на месте. Тейт оказался высоким, крепко сбитым белым мужчиной. Он пришел на встречу в сапогах, джинсах и белой рубашке. Икнер тоже был белым, лет сорока пяти, точно в таком же наряде. Никто из них не спешил улыбаться: оба приветствовали нас с Майклом с озадаченным любопытством, к которому я уже начал привыкать. Эти мужчины знали, что мы обвиняем их в нарушениях, но по большей части вели себя корректно. В какой-то момент Тейт сказал Майклу, что с первого же взгляда понял, что тот – «янки».

Майкл улыбнулся и ответил:

– Ну на самом деле я – лев Ниттани[13].

Эта шутка так и умерла в безмолвии, не породив ни одной улыбки.

Ничуть не смутившись, Майкл продолжал:

– Я учился в Пенсильванском университете. Талисман Пенна – это…

– Мы надрали вам задницу в семьдесят восьмом. – Тейт выдал это заявление с таким апломбом, словно только что выиграл в лотерею. Пенсильванский и Алабамский университеты были футбольными соперниками в 1970-х, в обоих были успешные спортивные программы и именитые тренеры: Беар Брайант в Алабаме и Джо Патерно в Пенне. Алабама нанесла поражение Пенну, который шел номером один в рейтинге, со счетом 14:7 и выиграла национальный чемпионат 1978 года.

Майкл, ярый фанат университетского футбола и преданный почитатель Патерно, посмотрел на меня, словно прося невербального разрешения ляпнуть что-то необдуманное. Я ответил ему предостерегающим взглядом; к моему огромному облегчению, кажется, он меня понял.

– Сколько же Джонни Ди вам всем платит? – спросил Тейт, используя прозвище, которое дали Уолтеру его родственники и друзья.

– Мы работаем в некоммерческой организации. Мы не берем с людей деньги за то, что представляем их, – сказал я настолько возможно бесстрастно и вежливо, насколько смог.

– Ну так откуда-то же вы получаете денежки за то, что делаете?

Я решил пропустить замечание и сдвинуть разговор с мертвой точки.

– Думаю, неплохо бы подписать какую-то бумагу, удостоверяющую, что это, – я указал на стол, – все документы, которые есть у вас по этому делу. Давайте мы составим опись того, что вы передаете нам, а потом все ее подпишем?

– Да не нужно нам никакой официальности, Брайан. Эти люди – служащие правосудия, такие же, как вы и я. Вам следует просто взять документы, – проговорил Чепмен, очевидно, чувствуя, что это предложение может спровоцировать Тейта и Икнера.

– Ну могут же быть какие-то документы, которые были ненамеренно пропущены или остались забыты. Я просто хочу, чтобы где-то было отражено: мы получаем то, что вы нам даете, – то же число страниц, те же заголовки на папках с документами и так далее. Я не сомневаюсь ни в чьей честности.

– Еще б ты сомневался! – прямо заявил Тейт. Он смотрел на Чепмена. – Мы вполне можем подписать бумагу, подтверждающую, что́ мы ему даем. Думаю, нам этот список нужнее, чем ему.

Чепмен кивнул. Мы забрали документы и покинули Монровилл, возбужденно предвкушая то, что можем обнаружить в сотнях страниц полученных отчетов. Вернувшись в Монтгомери, принялись с упоением просматривать их – и обнаружили не только документы полиции и прокуратуры. С приказом о предоставлении документов, полученным от суда, мы смогли забрать записи из больницы Тейлор Хардин, психиатрической клиники, куда отослали Майерса после того, как он впервые отказался от своих показаний. Мы получили папку ABI от Саймона Бенсона – единственного чернокожего агента ABI в Южной Алабаме, как он с гордостью представился нам. Мы получили отчеты полицейского департамента Монровилля и другие городские документы. Мы получили даже отчеты округа Эскамбия и вещественные доказательства по делу об убийстве Вики Питтман. Эти документы поражали.

Должно быть, нас впечатлила искренняя боль Мозеллы и Онзеллы или увлекли затейливые теории заговора, описанные Ральфом Майерсом, но вскоре мы начали задавать вопросы о некоторых служащих правоохранительных органов, чьи имена постоянно всплывали в связи с убийством Питтман. Мы даже решили обсудить некоторых новые для нас сведения с ФБР.

И вскоре после этого начались звонки с угрозами взрыва.

8. Все дети Божьи

Непролитые слезы

Знакомы ли тебе непролитые слезы?

Обид и боли слезы, что заперты внутри,

Что с нетерпеньем ждут возможности побега

Из окон твоих глаз.

«Пусти, пусти! Почто ты нас не выпускаешь? –

Так спрашивают слезы у совести твоей.

– Давай, освободись от страхов и сомнений

И, обретя свободу, исцелись».

А совесть им в ответ: «Я знаю, вы хотите,

Чтоб зарыдала я, открыв дорогу вам!

Но знайте: если вас я выпущу из плена,

На воле вы погибнете, увы».

Задумались они, задумались глубоко,

А после дали совести ответ:

«Ну что же, коли плач ведет тебя к победе,

Тогда не так уж страшно умирать».

Йэн Э. Мануэль, коррекционная тюрьма округа Юнион

Трина Гарнетт была младшей из двенадцати детей в семье, жившей в беднейшем районе Честера, финансово неблагополучном муниципальном округе в пригороде Филадельфии. Невероятно высокий уровень{58} бедности, преступности и безработицы в Честере сочетался с наихудшей системой общественных школ среди всех 501 административных округов Пенсильвании. Почти 46 процентов{59} здешних детей жили за чертой федерального уровня бедности.

Отца Трины, Уолтера Гарнетта, бывшего боксера, неудачная карьера превратила в агрессивного, склонного к насилию алкоголика, хорошо известного местной полиции по манере пускать в ход кулаки при малейшем поводе. Мать Трины, Эдит Гарнетт, ослабла здоровьем после того, как выносила столько детей; некоторые из них были зачаты в результате изнасилования мужем. Чем старше и недужнее становилась Эдит, тем чаще она становилась объектом ярости Уолтера. Он регулярно бил ее кулаками, пинал и словесно унижал на глазах у детей. Часто муж доходил до крайности, сдирая с Эдит одежду и избивая до тех пор, пока она не начинала корчиться на полу от боли, в то время как дети в страхе на все это смотрели. Когда она теряла сознание от побоев, Уолтер засовывал ей в горло палку, чтобы привести в чувство и продолжить издевательства. Никто в доме Гарнеттов не чувствовал себя в безопасности. Однажды на глазах Трины отец придушил ее любимую собаку, потому что та не желала угомониться и перестать лаять. Затем он забил животное до смерти кувалдой и выбросил безжизненное тело из окна.

У Трины были сестры-близнецы на год старше, Линн и Линда. Они научили ее «играть в невидимку», пока она была малышкой, чтобы защитить ее от отца, когда тот, пьяный, слонялся по дому с ремнем в руках, раздевая подвернувшихся под руку детей догола и избивая их. Трина пряталась под кроватью или в шкафу и сидела тихо, как мышка.

С раннего возраста у Трины проявились признаки умственной отсталости и других проблем. Едва начав ходить, она серьезно заболела: девочку оставили без присмотра, и она выпила жидкость для розжига. В пять лет она нечаянно подожгла себя, получив в результате серьезные ожоги груди, живота и спины. Она провела в больнице несколько недель, перенеся болезненные операции по пересадке кожи, оставившие ужасные шрамы.

Эдит умерла, когда Трине было всего девять лет. Старшие сестры пытались заботиться о младшей, но когда отец начал сексуально домогаться их, бежали из дома. После того как старшие сестры покинули дом, Уолтер перенес свое сексуальное внимание на Трину, Линн и Линду. Девочки сбежали и начали жить на улицах Честера. Трина и ее сестры питались тем, что удавалось добыть из мусорных баков; иногда у них целыми днями не было никакой еды. Ночевали в парках и общественных туалетах. Одно время девочки жили у старшей сестры Эди, пока не начались случаи сексуального насилия со стороны мужа Эди. Время от времени старшие братья, сестры или тетки давали им временный приют, но каждый раз спокойная жизнь прерывалась либо насилием, либо чьей-то смертью, и в результате Трина снова оказывалась на улице.

Смерть матери, насилие и отчаянные обстоятельства – все это усугубило эмоциональные и физические проблемы Трины. Порой она впадала в такое отчаяние и становилась настолько явно больна, что сестрам приходилось обращаться к кому-нибудь из родственников, чтобы ее отвезли в больницу. Но у нее не было ни гроша за душой, и Трину ни разу не оставляли в медицинском учреждении достаточно надолго, чтобы ее состояние стало стабильным, не говоря уже о выздоровлении.

Подсудимые, признанные недееспособными, не могут участвовать в уголовном судопроизводстве искового типа – это означает, что штат не может судить их, если состояние не улучшится настолько, чтобы они смогли защищать себя.

Поздним вечером в августе 1976 года четырнадцатилетняя Трина и ее подруга, шестнадцатилетняя Фрэнсис Ньюсам, забрались через окно в таунхаус в Честере. Девочки хотели поговорить с мальчиками, жившими в этом доме. Мать мальчиков запретила своим детям общаться с нищей бродяжкой, но это не отбило у Трины желания видеться с ними. Забравшись в дом, девочка зажигала спички, чтобы осветить себе путь к комнате мальчиков. Из-за ее неосторожности в доме начался пожар. Пламя быстро распространилось, и два мальчика, спавшие в своей комнате, умерли от дымовой асфиксии. Их мать обвинила Трину в намеренном поджоге, но обе подруги утверждали, что это была случайность.

Смерть мальчиков нанесла Трине тяжелую психологическую травму, и она едва могла говорить, когда полиция ее арестовала. По причине крайне дисфункционального и безжизненного состояния назначенный девочке адвокат решил, что она недостаточно дееспособна, чтобы предстать перед судом. Подсудимые, признанные недееспособными{60}, не могут участвовать в уголовном судопроизводстве искового типа – это означает, что штат не может судить их, если состояние не улучшится настолько, чтобы они смогли защищать себя. Люди, обвиняемые в уголовных преступлениях и подлежащие суду, имеют право на лечение и услуги. Но адвокат Трины не сумел подать в срок нужные ходатайства или предоставить доказательства, обосновывающие решение о недееспособности своей клиентки. Этот адвокат впоследствии был исключен из коллегии и сам сел в тюрьму за несвязанное уголовное правонарушение, так и не оспорив решение штата судить Трину как совершеннолетнюю. В результате она была вынуждена предстать перед судом за убийство второй степени во «взрослом» суде. Во время суда Фрэнсис Ньюсам дала показания против Трины в обмен на снятие обвинений с нее самой. Трину осудили за убийство второй степени, и судопроизводство перешло в фазу вынесения приговора.

Выездной судья округа Делавэр Говард Рид счел, что намерения убить у Трины не было. Но, согласно закону Пенсильвании, судья, вынося приговор, не мог принимать во внимание отсутствие намерения. Он не мог учитывать возраст Трины, ее психическое нездоровье, бедность, насилие, которому она подвергалась, и трагические обстоятельства пожара. Порядок назначения наказаний в Пенсильвании не допускал гибкости{61}: единственным возможным приговором для осужденных за убийство второй степени было обязательное пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение. Судья Рид выражал серьезные сомнения в отношении приговора, который был вынужден вынести. «Это самое печальное из всех дел, с которыми я когда-либо сталкивался»{62}, – писал он. За трагическое преступление, совершенное в четырнадцать лет{63}, Трина была обречена умереть в тюрьме.

После вынесения приговора ее немедленно перевели во взрослую женскую тюрьму. Трина, которой уже исполнилось шестнадцать, вошла в ворота коррекционного учреждения штата в Манси, взрослой тюрьмы для женщин, испуганная, по-прежнему страдающая от травмы и психического заболевания, совершенно беззащитная – зная, что никогда оттуда не выйдет. Тюрьма избавила Трину от неустроенности, которую влекла за собой бездомность, зато принесла в ее жизнь новые опасности и трудности. Вскоре после прибытия в Манси охранник-мужчина затащил девушку в укромный уголок и изнасиловал.

Это преступление выплыло наружу, когда Трина забеременела. Как это часто бывает, охранника уволили, но не стали возбуждать против него уголовное дело. Трина осталась в заключении и родила сына. Как и сотни женщин, рожающих в тюрьмах, Трина была совершенно не готова к стрессу деторождения. Она рожала, прикованная наручниками к койке. Только в 2008 году большинство штатов{64} отказались от практики приковывать рожениц наручниками или кандалами.

Младенца у Трины забрали и отдали в приемную семью. В результате ряда событий – пожара, заключения, изнасилования, травмирующих родов и лишения прав на сына – психическое здоровье Трины еще сильнее пошатнулось. С годами она становилась все менее функциональной, превращаясь в интеллектуального инвалида. Ее тело стали терзать неконтролируемые спазмы и дрожь, потом она не смогла ходить без трости, а впоследствии оказалась прикована к инвалидному креслу. К тридцати годам тюремные врачи диагностировали у нее рассеянный склероз, интеллектуальную инвалидность и психические заболевания, связанные с травмой.

Трина подала гражданский иск против охранника, изнасиловавшего ее, и жюри присяжных присудило ей возмещение в 62 000 долларов. Охранник подал апелляционную жалобу{65}, и Верховный суд отменил вердикт присяжных, поскольку сотруднику коррекционного учреждения, представлявшему Трину, не разрешалось сообщать жюри, что она отбывает в тюрьме наказание за убийство. В результате Трина так и не получила никакой финансовой помощи или услуг от штата в качестве компенсации за то, что ее жестоко изнасиловал один из государственных «коррекционных» служащих.

В 2014 г. Трине исполнилось 52 года. К этому моменту срок ее пребывания в заключении составил 38 лет. Трина – одна из почти пятисот людей{66} в Пенсильвании, которые были обречены на обязательное пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение за преступления, в совершении которых их обвинили, когда им было от тринадцати до семнадцати лет. Это самое большое количество несовершеннолетних преступников, обреченных умереть в тюрьме, среди всех юрисдикций мира.

Как и сотни женщин, рожающих в тюрьмах, Трина была совершенно не готова к стрессу деторождения. Она рожала, прикованная наручниками к койке.

В 1990 г. Йэн Мануэль и еще два подростка попытались ограбить супругов, приехавших в ресторан в Тампе, штат Флорида. Йэну было тринадцать лет. Когда Дебби Бейгр стала сопротивляться, Йэн выстрелил в нее из пистолета, который дали ему старшие товарищи. Пуля прошила женщине щеку, раздробила несколько зубов и сильно повредила челюсть. Троих мальчиков арестовали и обвинили в вооруженном ограблении и попытке убийства.

Назначенный адвокат Йэна убедил своего клиента признать вину, уверяя, что его приговорят к 15 годам заключения в тюрьме. Адвокат не понимал, что два из предъявленных Йэну обвинений подлежат наказанию в виде пожизненного заключения без права на условно-досрочное. Судья принял заявление Йэна, а потом приговорил его к пожизненному заключению. Хотя мальчику было всего тринадцать лет, судья осудил Йэна за бродяжничество, отсутствие подобающего родительского присмотра, многочисленные предшествующие аресты за мелкие кражи в магазинах и мелкие преступления против собственности. Йэна послали отбывать наказание во взрослую тюрьму – исправительное учреждение Апалачи, одну из самых суровых тюрем во Флориде. Сотрудники тюремного центра обработки{67} не смогли найти форму, которая подошла бы по размеру такому маленькому мальчику как Йэн, поэтому взяли самые маленькие брюки и обрезали их штанины на 15 см. Несовершеннолетние, размещенные во взрослых тюрьмах{68}, в пять раз чаще становятся жертвами сексуального насилия, поэтому сотрудники Апалачи поместили Йэна, слишком маленького даже для своего возраста, в камеру одиночного заключения.

Одиночное заключение в Апалачи означает, что ты живешь в бетонной клетке размером со встроенный шкаф. Еду тебе просовывают сквозь окошко, ты не видишься с другими заключенными, не прикасаешься и не подходишь близко ни к одному другому человеческому существу. Если ты «выпендриваешься», позволяя себе неуважительное замечание или отказываясь подчиниться приказу, отданному сотрудником исправительного учреждения, тебя заставляют спать на бетонном полу камеры без матраса. Если ты кричишь или вопишь, твой срок в камере-одиночке продлевается; если ты причинишь себе вред, отказываясь от еды или увеча свое тело, твой срок в камере-одиночке продлевается; если ты жалуешься сотрудникам или говоришь что-то угрожающее или неподобающее, твой срок в камере-одиночке продлевается. Трижды в неделю ты имеешь право принять душ, пару раз в неделю тебе положены 45 минут прогулки по крохотному, похожему на клетку пятачку. Остальное время ты проводишь один, закрытый в бетонной коробке, неделя за неделей, месяц за месяцем.

В одиночке Йэн стал, по его собственным словам, «резником»: он брал какой-нибудь острый предмет с подноса с едой и резал кисти и предплечья рук, просто чтобы посмотреть на кровотечение. Его психическое здоровье пошатнулось, и он несколько раз пытался покончить с собой. Каждый раз, когда он ранил себя или «выпендривался», его срок в изоляторе продлевался.

В непрерывном одиночном заключении Йэн провел восемнадцать лет.

Одиночное заключение в Апалачи означает, что ты живешь в бетонной клетке размером со встроенный шкаф. Еду тебе просовывают сквозь окошко, ты не видишься с другими заключенными, не прикасаешься и не подходишь близко ни к одному другому человеческому существу.

Раз в месяц ему разрешался один телефонный звонок. Вскоре после прибытия в тюрьму, в канун Рождества 1992 года, он использовал свой звонок, чтобы позвонить Дебби Бейгр, женщине, в которую стрелял. Когда она взяла трубку, Йэн разразился эмоциональным извинением, выражая глубокое сожаление и угрызения совести, вызванные этим поступком. Миссис Бейгр была ошеломлена, услышав в трубке голос мальчика, стрелявшего в нее, но его слова растрогали женщину. Она выздоравливала после ранения, работала, стремилась стать успешным бодибилдером и основала журнал, посвященный женскому здоровью. Миссис Бейгр была решительным человеком и не давала полученной травме отвлечь ее от поставленных целей. Этот первый звонок-сюрприз привел к тому, что она начала регулярно переписываться с Йэном. Мать и отец не уделяли мальчику внимания и до того, как он совершил преступление. Его оставляли слоняться по улицам без поддержки и помощи родственников или родителей. В одиночном заключении он редко видел других заключенных или сотрудников тюрьмы. Когда Йэн тонул в отчаянии{69}, Дебби Бейгр была одной из немногих людей в жизни подростка, которые призывали его оставаться сильным.

Во Флориде было самое большое в мире количество детей, обреченных умереть в тюрьме за преступления, не приведшие ни к чьей смерти.

После нескольких лет переписки с Йэном Бейгр написала судье, который приговорил Йэна, что его приговор слишком суров и условия заключения подростка бесчеловечны. Она пыталась вести переговоры с сотрудниками тюрьмы и давала интервью прессе, стараясь привлечь внимание к бедственному положению Йэна. «Никто лучше меня не знает, каким разрушительным и безрассудным было преступление Йэна. Но то, что мы делаем с ним сейчас, гнусно и безответственно, – сказала она одному репортеру. – В момент совершения преступления он был ребенком, тринадцатилетним мальчишкой с множеством проблем, беспризорником, которому никто не помогал. А мы – не дети».

Суд проигнорировал призыв Дебби Бейгр к сокращению срока приговора.

К 2010 году штат Флорида приговорил{70} более ста детей к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение за преступления, не включавшие убийство; некоторым из этих детей в момент совершения преступления было тринадцать лет{71}. Все самые младшие{72} приговоренные дети – 13–14 лет от роду – чернокожие или латиноамериканцы. Во Флориде было самое большое в мире количество детей{73}, обреченных умереть в тюрьме за преступления, не приведшие ни к чьей смерти.

Та часть Южно-Центрального Лос-Анджелеса, где жил Антонио Нуньес, была очагом организованной преступности. Мать Антонио насильно укладывала детей на пол, когда за окнами их перенаселенного дома стреляли – а это случалось с тревожной регулярностью. Уже почти десять их соседей были ранены и убиты, попав под перекрестную стрельбу банд, решавших свои споры перестрелками.

Трудности жизни за стенами дома, в котором жил Антонио, усугублялись жестоким домашним насилием внутри его. С тех пор, когда малыш Антонио еще носил подгузники, он терпел отцовские побои: тот избивал сына под настроение то ладонью, то кулаком, а то и ремнем и электрическими удлинителями до синяков и ран. Он также часто становился свидетелем ужасающих конфликтов между родителями, когда мать с отцом свирепо набрасывались один на другого и угрожали друг другу убийством. Обстановка насилия была настолько ужасной, что Антонио не раз вызывал полицию. У него начались кошмарные сны, от которых мальчик просыпался с воплями. Задавленная трудной жизнью мать Антонио не обращала на сына внимания; когда тот плакал, она просто оставляла его одного. Единственным знаком внимания сыну, который она сама смогла припомнить, было присутствие на празднике по случаю завершения образовательной программы «Сопротивление злоупотреблению наркотиками» в начальной школе. «Он так обрадовался, что можно сфотографироваться{74} с полицейским! – говорила женщина впоследствии. – В детстве он хотел стать полицейским».

В сентябре 1999 года, через месяц после того, как Антонио Нуньесу исполнилось тринадцать лет, он катался на велосипеде неподалеку от своего дома, когда незнакомый мужчина выстрелил в него несколько раз, попав в живот, бок и руку. Антонио упал на мостовую. Его четырнадцатилетний брат Хосе услышал крики и побежал на помощь. Он был убит выстрелом в голову, бросившись спасать младшего брата. Антонио получил серьезные внутренние травмы, которые продержали его в больнице несколько недель.

Когда мальчик вышел из больницы, мать отослала его пожить к родственникам в Лас-Вегас, где он пытался оправиться от психологической травмы, вызванной трагической смертью Хосе. Оказавшись вдали от опасностей Южного Лос-Анджелеса, Антонио испытывал облегчение. Он не доставлял неприятностей, отличался послушанием, всегда был готов помочь по дому и проводил вечера, выполняя домашние задания с помощью мужа своей двоюродной сестры. Организованная преступность и насилие, составлявшие атмосферу его родного района, остались в прошлом, и мальчик замечательно быстро прогрессировал. Но не прошло и года, как калифорнийские пробационные чиновники велели ему вернуться в Лос-Анджелес, потому что он находился под опекой суда из-за предшествующего правонарушения.

В беднейших городских районах по всем Соединенным Штатам для чернокожих и смуглых мальчишек столкновения с полицией – происшествия привычные и многократные. Хотя многие из этих детей не сделали ничего плохого, они являются объектом пристального внимания полицейских, их априори считают виновными во всех бедах и подозревают в том, что они опасны или вовлечены в уголовную деятельность. Неожиданные задержания, допросы и домогательства существенно повышают риск ареста за мелкие преступления. Многие дети имеют криминальное досье из проступков, которые дети из более обеспеченной среды совершают совершенно безнаказанно.

Загнанный обратно в Южно-Центральный район, снова живя в считаных кварталах от того места, где был убит его брат, Антонио переживал трудности. Впоследствии суду стало известно, что, «живя всего в нескольких кварталах от места, где он сам был ранен, а его брат убит, Нуньес страдал от симптомов травмы, в том числе флэшбеком навязчивого желания избегать этого района, повышенного осознания потенциальных угроз и усиленной потребности защититься от реальных или воспринимаемых угроз». Он раздобыл пистолет{75} в целях самозащиты, но вскоре был арестован за незаконное ношение оружия и помещен в исправительный лагерь для несовершеннолетних. Надзиратели лагеря сообщали, что он с готовностью участвовал в общественной жизни и позитивно реагировал на структурированную среду и указания сотрудников.

По возвращении из лагеря Антонио пригласили на вечеринку, где двое мужчин вдвое старше него рассказали мальчику, что планируют разыграть похищение, чтобы добиться выкупа от родственника «жертвы». Они настойчиво уговаривали Антонио присоединиться к ним. Четырнадцатилетний Нуньес сел в машину вместе с мужчинами, чтобы поехать забрать выкуп. «Жертва похищения» села на заднее сиденье, Хуан Перес вел машину, а Антонио сидел на пассажирском сиденье. В пути к месту назначения в округе Оранж, где нужно было забрать деньги, мужчины обнаружили, что за ними следят два латиноамериканца в серой машине; слежка переросла в настоящую погоню. В какой-то момент Перес и второй мужчина вручили Антонио пистолет и велели стрелять по машине преследователей. Развернулась опасная перестрелка на высокой скорости. Мужчины, преследовавшие их, были полицейскими под прикрытием, но Антонио, стреляя, не знал об этом. Когда к погоне присоединилась патрульная полицейская машина, Антонио выбросил пистолет, и сразу же автобомиль врезался в дерево. Никто не пострадал, но Антонио и Перес были обвинены в похищении людей с отягчающими обстоятельствами и попытке убийства полицейских.

В былые времена, если человеку было 13–14 лет в момент совершения преступления, он оказался бы во взрослой пенитенциарной системе с длительным сроком наказания только в случае, если преступление было необычно громким… или совершенным чернокожим ребенком против белого человека на Юге.

Антонио и его 27-летнего подельника судили вместе, на совместном рассмотрении дел, и обоих признали виновными. По закону Калифорнии несовершеннолетнему должно быть как минимум шестнадцать лет, чтобы приговорить его за убийство к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Но по статье о похищении людей минимального возраста нет, и судья округа Оранж, воспользовавшись этим, приговорил Антонио к заключению до самой смерти, утверждая, будто он опасный член банды, который никогда не сможет ни измениться, ни реабилитироваться; трудное детство Нуньеса и отсутствие у него сколько-нибудь значительного криминального досье в расчет приняты не были. Судья постановил отправить его в одну из опаснейших, переполненных калифорнийских тюрем для взрослых преступников. В четырнадцать лет Антонио стал самым юным заключенным в Соединенных Штатах, приговоренным к смерти в тюрьме за преступление, в ходе которого никто физически не пострадал.

Большинство взрослых, обвиненных в преступлениях, за которые были осуждены Трина, Йэн и Антонио, не приговариваются к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. В федеральной системе взрослые, непреднамеренно совершившие поджог/убийство, в ходе которого был убит не один человек, обычно получают приговоры, допускающие освобождение меньше чем через 25 лет. Многие взрослые, осужденные за попытку убийства{76} во Флориде, отбывают менее чем десятилетнее тюремное заключение. Насилие с применением огнестрельного оружия, в ходе которого никто не пострадал, даже в нашу эпоху суровых наказаний часто приводит к приговорам в менее чем десять лет для взрослых осужденных.

Дети, совершившие серьезные преступления, издавна подлежали уголовному преследованию и наказанию как совершеннолетние во многих штатах, но развитие системы ювенальной юстиции способствовало тому, что большинство детей-правонарушителей попадали в воспитательные колонии для несовершеннолетних. Системы ювенальной юстиции в разных штатах США отличаются друг от друга, но большинство штатов содержало бы Трину, Йэна или Антонио в местах заключения для несовершеннолетних до тех пор, пока им не исполнилось бы 18 или 21 год. В самом крайнем случае они оставались бы под стражей до 25 лет или более, если их институциональная история или досье правонарушений, совершенных до совершеннолетия, позволяли предположить, что они по-прежнему представляют угрозу для общественной безопасности.

В былые времена, если человеку было 13–14 лет в момент совершения преступления, он оказался бы во взрослой пенитенциарной системе с длительным сроком наказания только в случае, если преступление было необычно громким… или совершенным чернокожим ребенком против белого человека на Юге. Например, в громком и позорном{77} деле «парней из Скотсборо» в 1930-х двоим обвиняемым, Рою Райту и Юджину Уильямсу, исполнилось всего по тринадцать лет, когда их несправедливо обвинили в изнасиловании и приговорили к смерти в Алабаме.

В другом деле, показательном для судопроизводства в отношении несовершеннолетних, Джордж Стинни, четырнадцатилетний чернокожий, был казнен штатом Северная Каролина 16 июня 1944 года. Тремя месяцами ранее две белые девочки, жившие в Алколу, небольшом фабричном городке, где границу компактного проживания разных рас отмечали железнодорожные пути, пошли собирать цветы. Домой они так и не вернулись. Толпы людей вышли на поиски. Юный Джордж и его братья присоединились к одной из поисковых партий. В какой-то момент Джордж сказал одному из белых членов своего отряда, что они с сестрой видели этих девочек в начале дня. Девочки подошли к нему, когда он играл с сестрой у своего дома, и спросили, где им поискать цветы.

На следующий день тела девочек нашли в неглубокой канаве. Джорджа сразу же арестовали за убийство, поскольку он признал, что видел девочек перед их исчезновением, и оказался последним человеком, видевшим их живыми. Его подвергли многочасовому допросу без присутствия родителей и адвоката. Вполне понятный общественный гнев, вызванный смертью девочек, привел к взрыву, когда прошел слух о том, что за убийство арестован чернокожий. Шериф утверждал, что Джордж сознался в убийствах, хотя не представил ни собственноручных письменных, ни подписанных подозреваемым показаний. Отца Джорджа уволили с работы; его семье под угрозой суда Линча было велено покинуть город. Опасаясь за свои жизни, родители Джорджа вместе с остальными детьми бежали под покровом ночи, оставив Джорджа в тюрьме без всякой родственной поддержки. Через считаные часы после объявления{78} о якобы полученном признании возле здания суда в Алколу собралась толпа линчевателей, но четырнадцатилетнего подростка уже перевели в тюрьму в Чарльстоне.

Месяцем позже состоялось заседание суда. Обвиняемый в убийстве первой степени Джордж предстал один-одинешенек перед толпой, в которой, по приблизительным оценкам, находилось полторы тысячи белых, набившихся битком в зал суда и окруживших здание. Ни один афроамериканец в зал суда допущен не был. Белый адвокат Джорджа, назначенный судом, юрист-налоговик с политическими амбициями, не вызвал ни одного свидетеля. Единственным доказательством обвинения послужили слова шерифа, касающиеся якобы совершенного Джорджем признания своей вины. Судебное слушание заняло всего пару часов. Целиком «белое» жюри совещалось десять минут, после чего признало Джорджа виновным в изнасиловании и убийстве. Судья Столл проворно приговорил четырнадцатилетнего подростка к смерти. Адвокат Джорджа заявил, что не станет подавать на апелляцию, поскольку у родственников подсудимого нет денег, чтобы за это заплатить.

К концу 1980-х и началу 1990-х политика страха и гнева, захлестнувшая страну и ставшая топливом для массового тюремного заключения, обратила свое внимание на детей.

Несмотря на призывы NAACP{79} и афроамериканских проповедников, просивших заменить смертный приговор пожизненным заключением, губернатор Олин Джонстон отказался вмешиваться, и Джорджа перевели в Колумбию, чтобы казнить на электрическом стуле Южной Каролины. Маленький даже для своего возраста, ростом 160 см, весом меньше 50 кг, Стинни подошел к электрическому стулу с Библией в руке. Ему пришлось положить ее на сиденье и сесть сверху, когда служащие тюрьмы не сумели закрепить электроды на его щуплом теле. Один в камере смерти, окруженный людьми, среди которых не было его родственников и не было ни единого цветного, перепуганный ребенок сел на громадный электрический стул. Он лихорадочно обшаривал взглядом комнату в поисках кого-нибудь, кто мог бы ему помочь, но видел только тюремщиков, полицейских и репортеров. Маска-капюшон, шитая на взрослого, соскользнула с лица Джорджа после первого разряда электрического тока, сотрясшего его тело. Свидетели казни{80} увидели его «широко раскрытые, полные слез глаза и струйку слюны, текущую изо рта». Через 81 день после того, как две девочки спросили его о цветах, Джордж Стинни был объявлен мертвым. Много лет спустя пошли слухи, будто белый мужчина из уважаемого семейства признался на смертном одре, что убил этих девочек. Недавно были приложены усилия{81} по реабилитации имени Джорджа Стинни.

Эта казнь была актом чудовищным и душераздирающим, но она отражала скорее расовую политику Юга, чем обычный способ обращения с детьми, обвиняемыми в преступлениях. Это пример того, как политика и нормы, некогда направленные исключительно на подчинение и наказание чернокожего населения, просочились в нашу общую систему уголовной юстиции. К концу 1980-х и началу 1990-х политика страха и гнева, захлестнувшая страну и ставшая топливом для массового тюремного заключения, обратила свое внимание на детей.

Влиятельные криминологи предсказывали{82} грядущую волну «сверххищников», с которой система ювенальной юстиции может не справиться. Порой откровенно фокусируясь{83} на чернокожих или смуглокожих детях, теоретики высказывали предположение, будто Америку вскоре одолеет «молодняк из начальной школы, берущий с собой пистолеты вместо школьных обедов» и «не имеющий совершенно никакого уважения к человеческой жизни». Паника из-за неминуемой волны преступности{84}, которой ждали от «радикально импульсивных, жестоко безжалостных» детей, привела к тому, что едва ли не каждый штат принял закон, увеличивавший число случаев, в которых дети подвергались уголовному преследованию как совершеннолетние. Многие штаты снизили или вообще отменили нижнюю планку возрастных ограничений для уголовного преследования малолетних как взрослых, в результате чего дети даже в возрасте восьми лет подлежали уголовному преследованию и тюремному заключению как совершеннолетние.

Некоторые штаты также инициировали обязательные трансферные правила, лишившие прокуроров и судей всякой свободы действий в принятии решений о том, следует ли оставлять ребенка в ювенальной системе. Десятки тысяч детей, прежде поступавших в распоряжение системы ювенальной юстиции с ее хорошо развитой защитой и требованиями в отношении детей, теперь оказались брошены во все более – с каждым годом – перенаселенные, полные насилия и отчаяния взрослые тюрьмы.

Эти крайне суровые, несправедливые приговоры – лишь одна из проблем, которые предстояло решить. Все они страдали от ущерба и травм, нанесенных нашей системой правосудия.

Предсказания о пришествии «сверххищников» оказались чудовищно неверными. Число несовершеннолетних преступников в Америке{85} с 1994 г. по 2000 г. действительно возрастало, но при этом уровень преступности среди несовершеннолетних снизился, что заставило ученых, поначалу поддержавших теорию «сверххищника», развенчать ее. В 2001 г. главный врач{86} Соединенных Штатов опубликовал отчет, объявлявший теорию о «суперхищнике» мифом и утверждавший, что «нет никаких доказательств того, что молодые люди, вовлеченные в насилие в пиковые годы начала 1990-х, чаще совершали правонарушения или были более злостными преступниками, чем молодежь предшествующих лет». Это признание было сделано слишком поздно для таких детей, как Трина, Йэн и Антонио. Приговоры, обрекшие их на смерть в тюрьме, были изолированы от возможности оспаривания или апелляций целым лабиринтом процедурных правил, законов об ограничениях и юридических баррикад, придуманных для того, чтобы сделать успешное оспаривание вынесенных приговоров почти невозможным.

Когда я много лет спустя познакомился с Триной, Йэном и Антонио, каждый из них был сломлен годами тюремного заключения. Они были законно осужденными детьми, рассованными по взрослым тюрьмам, никому не известными или забытыми, занятыми выживанием в опасной, пугающей среде почти без поддержки родственников и внешней помощи. И они не были каким-то редким исключением. Тысячи таких детей разбросаны по тюрьмам Соединенных Штатов – детей, приговоренных к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение или другим крайне суровым наказаниям. Сравнительная анонимность этих детей, казалось, еще больше усугубляла их бедственное положение и отчаяние. Я согласился представлять Трину, Йэна и Антонио, и со временем наша организация сделала главным фокусом работы оспаривание приговоров к пожизненному заключению, вынесенных детям. Но стало сразу же ясно, что эти крайне суровые, несправедливые приговоры – лишь одна из проблем, которые предстояло решить. Все они страдали от ущерба и травм, нанесенных нашей системой правосудия.

Состояние психического и физического здоровья Трины сделало ее жизнь в тюрьме крайне трудной. Она была благодарна нам за помощь и, когда мы сказали, что собираемся бороться за сокращение срока ее приговора, постепенно стала чувствовать себя намного лучше; но у нее было много и других потребностей. Она постоянно говорила, что хочет увидеть сына. Она хотела знать, что не осталась одна в этом мире. Мы разыскали ее сестер, организовали приезд в тюрьму приемных родителей ее ребенка, во время которого Трина смогла повидаться с сыном. Это придало ей столько сил, что казалось просто чем-то невероятным.

Я прилетел в Лос-Анджелес, а после этого проехал сотни миль на машине через сердце фермерских земель центральной Калифорнии, чтобы встретиться с Антонио в тюрьме максимально строгого режима, где всем заправляли банды и часты были случаи насилия. Он пытался приспособиться к миру, который вредил нормальному человеческому развитию всеми мыслимыми способами. У Антонио были трудности с чтением, но его стремление к учебе и решимость разобраться с получаемыми знаниями были настолько сильны, что он был способен читать какой-нибудь отрывок раз за разом, отыскивая незнакомые слова в присланном нами словаре, пока не добивался своего. Недавно мы послали ему «Происхождение видов» Дарвина – книгу, которая, как он надеется, поможет ему лучше понимать тех, кто его окружает.

Оказывается, Йэн был очень, очень смышленым ребенком. Несмотря на то что ум и чувствительная натура делали длительное заключение в одиночной камере особенно разрушительным, он сумел заняться самообразованием, много читал (прочел уже сотни книг), писал стихи и рассказы, которые отражали его живой, здоровый интеллект. Он прислал мне десятки писем и стихотворений. Я возвращался в офис после нескольких дней отлучки по делам – и по приезде на столе меня дожидалось очередное письмо от Йэна. Порой я находил в конвертах смятые клочки бумаги, на которых, когда я их расправлял, обнаруживались вдумчивые и серьезные стихи: «Непролитые слезы», «Связанный словами», «Неумолимая минута», «Безмолвие», «Ритуал по средам».

Мы решили опубликовать отчет{87}, чтобы привлечь внимание к бедственному положению детей, которые были приговорены к смерти в тюрьмах в Соединенных Штатах. Я хотел присовокупить к нему фотографии некоторых наших клиентов, чтобы приговоры к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, вынесенные детям, обрели конкретные человеческие лица. Флорида была одним из немногих штатов, где в тюрьмы допускают фотографов, поэтому мы задали тюремной администрации вопрос: можно ли дать Йэну разрешение на час выйти за пределы своего одинокого неприкасаемого существования, чтобы нанятый нами фотограф мог сделать фотографии? К моей радости, нам ответили согласием и позволили Йэну находиться в одном помещении с фотографом «с воли». Как только его визит завершился, Йэн сразу же написал мне письмо:

«Уважаемый мистер Стивенсон!

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии, и что все у вас хорошо. Главная цель этого письма – поблагодарить вас за фотосессию с фотографом и получить от вас информацию о том, как я могу получить большое количество фото.

Как вы знаете, я нахожусь в одиночном заключении прибл. 14,5 лет. Система словно похоронила меня заживо, и я мертв для внешнего мира. Эти фотографии в настоящий момент так много для меня значат! В настоящий момент на моем тюремном счету всего 1,75 доллара. Если я пришлю вам 1 доллар из этой суммы, сколько на них можно будет купить фотографий?

В своей бурной радости от сегодняшней фотосъемки я забыл упомянуть, что сегодня, 19 июля, был день рождения моей покойной мамы. Я знаю, это не слишком важно, но когда я впоследствии об этом думал, мне показалось символичным и особенным то, что эта фотосъемка состоялась в день рождения моей матери!

Я не знаю, как сделать так, чтобы вы смогли ощутить мои эмоции и важность этих фото, но, чтобы быть реальным, мне нужно показать миру, что я жив! Я хочу смотреть на эти фото и чувствовать себя живым! Это очень помогло бы облегчить мою боль. Сегодня во время этой фотосъемки я был полон радости. Я хотел, чтобы она никогда не заканчивалась. Каждый раз, когда все вы приезжаете и уезжаете, я чувствую себя опечаленным. Но я ловлю эти моменты во времени и дорожу ими, воспроизводя их перед своим мысленным взором, ощущая благодарность за человеческое взаимодействие и контакт. Но сегодня даже те простые рукопожатия, которыми мы обменялись, явились желанным дополнением к моей обделенной чувственными ощущениями жизни.

Пожалуйста, сообщите мне, сколько фотографий я могу получить? Эти мои фото нужны мне почти так же сильно, как нужна мне моя свобода.

Спасибо вам за то, что делаете те многочисленные позитивные события, которые случаются в моей жизни, возможными. Я не знаю точно, как закон привел вас ко мне, но благодарю Бога за то, что это случилось. Я ценю все, что вы и «Инициатива» делаете для меня. Пожалуйста, пришлите мне фотографии, ладно?»

9. Я здесь

Наконец настал день слушания дела Уолтера Макмиллиана. Теперь у нас появлялась возможность представить новые показания Ральфа Майерса и все доказательства невиновности, обнаруженные нами в полицейских отчетах, которые так и не были предъявлены на первом слушании.

Мы с Майклом с десяток раз пересмотрели все дело, продумывая наилучший способ представить доказательства невиновности Уолтера. Наибольшую тревогу вызывал Майерс – в основном потому что мы знали, что он окажется под невероятным давлением, как только его привезут обратно в зал суда округа; а прежде ему уже случалось ломаться под давлением. Нас утешал только тот факт, что наши доказательства в основном были документальными и могли быть допущены без всяких осложнений и непредсказуемости, которые могли создать показания Майерса.

Теперь у нас в штате имелась помощница адвоката, поэтому мы ввели ее в работу над делом. Бренда Льюис, бывшая служащая полиции Монтгомери, присоединилась к нам после того, как количество злоупотреблений, виденных в полицейском департаменте, превысило порог ее терпения. Афроамериканка, она умела держаться на высоте даже в тех обстоятельствах, где пол или раса делали ее аутсайдером. Мы просили ее посовещаться с нашими свидетелями перед слушанием, чтобы напоследок пробежаться по деталям и успокоить их нервы.

Чепмен звонил в офис генерального прокурора штата, чтобы ему помогли отстоять осуждение Уолтера, и оттуда прислали помощника генерального прокурора Дона Валеску – опытного обвинителя с репутацией человека агрессивного и воинственного. Валеска был белым мужчиной лет сорока с лишним, чья спортивная, средних пропорций фигура указывала, что он ведет активный образ жизни, а очки придавали ему серьезности. Его брат Дуг был окружным прокурором округа Хьюстон, и оба они были активными и непримиримыми гонителями «плохих парней». Мы с Майклом еще раз обратились к Чепмену перед слушанием, желая проверить, не удастся ли убедить его открыть расследование дела заново и независимо выяснить, был ли Макмиллиан виновен. Но к этому моменту и Чепмен, и другие правоохранители уже устали от нас. Всякий раз, имея с нами дело, они вели себя все враждебнее. Я подумывал о том, чтобы сообщить им о получаемых нами угрозах взорвать бомбу и убить нас, поскольку угрозы эти с большой вероятностью исходили от людей из округа Монро, но не был уверен, что кому-то в офисе шерифа или окружного прокурора есть до этого дело.

Новый судья по делу Макмиллиана, Томас Б. Нортон-младший, тоже устал от нас. Мы присутствовали на нескольких предсудебных слушаниях по разным ходатайствам, во время которых он порой терял терпение из-за препирательств между сторонами. Мы продолжали настаивать на получении всех документов и доказательств, находившихся в распоряжении штата. Мы нашли такое множество оправдательных доказательств, не предъявленных прежде, что были уверены: не переданных нам подобных доказательств еще больше. Наконец, после того как мы подали девятый или десятый запрос на дополнительные полицейские и прокурорские документы, судья сказал нам, что мы обнаглели. Подозреваю, судья Нортон назначил окончательное слушание по «32-му правилу» отчасти потому, что ему хотелось поскорее сбыть с рук это спорное, сложное дело.

На последнем предсудебном слушании судья спросил:

– Сколько времени вам нужно на представление ваших доказательств, мистер Стивенсон?

– Мы хотели бы зарезервировать неделю, ваша честь.

– Неделю? Вы, должно быть, шутите. На слушание по «32-му правилу»?! Да весь суд по этому делу длился всего полтора дня!

– Да, сэр. Мы полагаем, что это экстраординарный случай, и у нас несколько свидетелей, и…

– Три дня, мистер Стивенсон! Если вы не сможете уложить ваше дело в три дня после всего театра, который вы тут устроили, значит, у вас на самом деле ничего нет.

– Судья, я…

– Вопрос закрыт.

Проведя очередной долгий день в Монровилле в поисках пары последних свидетелей, мы с Майклом вернулись в офис, чтобы составить план, как нам представить все доказательства за то небольшое количество времени, что дал судья. Нам нужно было сделать так, чтобы сложность этого дела и многочисленные нарушения прав Уолтера выглядели последовательно и понятно для судьи. Еще нас тревожил Майерс и его любовь к фантастическим рассказам, поэтому за несколько дней до слушания мы сели с ним и попытались насколько возможно упростить его задачу.

– Никаких длинных рассказов о полицейской коррупции, – говорил я. – Просто отвечайте на вопросы точно и честно, Ральф.

– Я всегда так и делаю, – уверенно заявил он.

– Погодите-ка, вы только что сказали – всегда? – переспросил Майкл. – То есть как это – всегда? Ральф, вы плели небылицы все время судопроизводства. Именно их мы и собираемся разоблачить во время этого слушания.

– Я в курсе, – холодно заявил Майерс. – Я имею в виду, вам я всегда говорю правду.

– Не бесите меня, Ральф. Просто дайте правдивые показания, – предупредил Майкл.

Нам нужно было сделать так, чтобы сложность этого дела и многочисленные нарушения прав Уолтера выглядели последовательно и понятно для судьи.

Майерс звонил в наш офис почти ежедневно, выдавая нескончаемый поток странных мыслей, идей и теорий заговора. Я часто был слишком занят, чтобы разговаривать с ним, поэтому бо́льшую часть этих звонков брал на себя Майкл, и у него вызывала все большее беспокойство неповторимая ральфовская точка зрения на мир. Но мы ничего не могли с этим сделать.

Мы прибыли в зал суда утром в день слушания, загодя, сильно встревоженные. И я, и Майкл были одеты в темные костюмы, белые рубашки и неброские галстуки. Я обычно одевался для суда как можно консервативнее. Я был чернокожим, молодым, бородатым, и хотя в тот день в суде не было присяжных, я все равно старался соответствовать принятым представлениям о том, как должен выглядеть в суде адвокат – пусть даже только ради моих клиентов. Вначале мы, пока не началось слушание, пошли проверить Майерса – убедиться, что он благополучно прибыл и пребывает в стабильном состоянии сознания. Помощники шерифа округа Болдуин привезли его из тюрьмы округа Сент-Клер в здание суда вечером накануне слушания. Пятичасовой путь по ночным дорогам южной Алабамы явно заставил Ральфа понервничать. Мы встретились с ним в подвальной камере, служившей ему временным местом заключения; его тревожность можно было чуть ли не пощупать. Что еще хуже, Майерс был тих и сдержан – состояние для него небывалое. После того как мы завершили встречу с ним, ничуть не прибавившую нам уверенности, я пошел повидаться с Уолтером, находившимся в одной из камер. Снова оказавшись в том самом здании суда, где четыре года назад решилась его судьба, он выглядел потрясенным, но заставил себя улыбнуться, когда я вошел в камеру.

– Как добрались, нормально? – спросил я.

– Все хорошо. Надеюсь только, что результат будет получше, чем когда я был здесь в прошлый раз.

Я сочувственно кивнул и кратко рассказал Уолтеру, как события, по моему мнению, должны были разворачиваться в следующие пару дней.

Камеры для заключенных располагались в подвале здания суда, и после встречи с Уолтером я поднялся наверх, чтобы подготовиться к началу слушания. Войдя в зал, я был потрясен увиденным. Десятки жителей городка – в основном чернокожие и беднота – занимали места для зрителей. По обе стороны зала теснились родственники Уолтера, люди, которые присутствовали на благотворительном пикнике в день убийства, люди, с которыми мы беседовали в прошлые несколько месяцев, люди, которые знали Уолтера по работе, даже Сэм Крук и его ватага. Когда я вошел в зал, Минни и Арнелия улыбнулись мне.

В слушаниях уголовных дел свидетели, которых предстоит допрашивать, должны находиться снаружи зала суда, чтобы они не могли изменить свои показания, основываясь на том, что говорят другие свидетели.

Затем вошел Том Чепмен вместе с Доном Валеской; оба обвели взглядами зал. Я видел по выражению их лиц, что они недовольны присутствием такого множества зрителей – и таких зрителей. Тейт, Ларри Икнер и Бенсон – сотрудники правоохранительных органов, на которых лежала главная ответственность за преследование Уолтера, – прошли в двери вслед за прокурорами и тоже разместились в зале. Помощник шерифа сопроводил родителей Ронды Моррисон в один из передних рядов зала прямо перед началом слушания. Когда судья занял свою скамью, толпа чернокожих дружно, с шумом встала, потом снова села на места. Многие афроамериканцы оделись как в церковь в воскресный день. Мужчины были в костюмах, некоторые женщины надели шляпки. Тишина восстановилась только через несколько секунд, что, похоже, вызвало раздражение судьи Нортона. Но присутствие этих людей придало мне энергии, и я был рад за Уолтера, видя, сколько сторонников пришли, чтобы поддержать его.

Судья Нортон был лысеющим белым мужчиной лет пятидесяти с лишним. Он не отличался высоким ростом, но стоявшая на возвышении судейская скамья позволяла ему выглядеть не менее внушительно, чем смотрелся бы любой другой судья. Часть предварительных слушаний он проводил в костюме, но сегодня был в своей мантии и решительно сжимал в руке молоток.

– Джентльмены, мы готовы приступить? – спросил судья Нортон.

– Мы готовы, ваша честь, – ответил я. – Но мы намерены вызвать нескольких из присутствующих в зале суда служащих правопорядка, и я хотел бы прибегнуть к правилу секвестрирования.

В слушаниях уголовных дел свидетели, которых предстоит допрашивать, должны находиться снаружи зала суда, чтобы они не могли изменить свои показания, основываясь на том, что говорят другие свидетели.

Валеска тут же вскочил с места.

– Нет, судья! Такому не бывать! Это те самые следователи, которые раскрыли это омерзительное преступление, и они нужны нам в суде, чтобы представлять нашу сторону.

Я не стал садиться.

– Штат не несет бремени представления дела в этой процедуре, ваша честь, это делаем мы. Это не судебный процесс по уголовному делу, а послесудебное слушание о допустимости доказательств.

– Судья, именно они добиваются пересмотра дела, и наши люди нужны нам внутри, – возразил Валеска.

Судья подал голос:

– Что ж, действительно, похоже, что вы пытаетесь добиться пересмотра этого дела, мистер Стивенсон, поэтому я позволю штату оставить следователей в зале суда.

Не лучшее начало. Я решил продолжить вступительную речь, а потом вызвать Майерса как нашего первого свидетеля. Я хотел, чтобы судья понял, что мы не просто защищаем Макмиллиана под иным углом зрения, нежели его изначальные адвокаты. Я хотел, чтобы он знал, что у нас есть впечатляющие новые доказательства невиновности, которые оправдывают Уолтера, и что само правосудие требует его немедленного освобождения. Мы не добились бы успеха, если бы судья не знал, как именно нужно слушать доказательства.

– Ваша честь, обвинения штата против Уолтера Макмиллиана опирались целиком и полностью на показания Ральфа Майерса, у которого прежде был ряд судимостей по тяжким уголовным делам и который проходил по еще одному делу об убийстве, открытому против него в округе Эскамбия, в момент суда над Макмиллианом. На суде мистер Макмиллиан утверждал, что он невиновен и что он не знал мистера Майерса во время, когда было совершено это преступление. Он утверждал свою невиновность на протяжении всего этого производства.

Судья ерзал на месте и казался невнимательным, когда я начал свою речь, поэтому я сделал паузу. Я хотел, чтобы он выслушал то, что я говорю, даже если не согласится со мной. Паузу я держал до тех пор, пока не уверился, что он внимательно меня слушает. Наконец судья взглянул мне в глаза, и я продолжил:

– Нет сомнений в том, что приговор Уолтеру Макмиллиану по делу об убийстве, караемом смертной казнью, был вынесен с опорой на показания Ральфа Майерса. Не было никакого иного доказательства, предъявленного на суде для установления виновности мистера Макмиллиана в тяжком убийстве, кроме показаний Майерса. У штата не было никаких физических доказательств, связывающих мистера Макмиллиана с этим преступлением; у штата не было никакого мотива; у штата не было никаких свидетелей этого преступления; у штата были только показания Ральфа Майерса.

Я передохнул и продолжил:

– На суде Майерс показал, что он без своего ведома и согласия был сделан соучастником тяжкого убийства и ограбления 1 ноября 1986 года, когда Уолтер Макмиллиан увидел его у автомойки и потребовал, чтобы он сел за руль его грузовика, поскольку у него самого была «ранена рука». Майерс заявил, что он отвез Макмиллиана к химчистке «Джексон Клинерс», впоследствии вошел в помещение химчистки и увидел Макмиллиана, вооруженного пистолетом, складывавшего деньги в коричневую сумку. В химчистке также присутствовал другой мужчина, белый. Майерс показал, что у этого мужчины были черные волосы с проседью и он якобы разговаривал с Макмиллианом. Майерс утверждал, что Макмиллиан толкал и запугивал его, когда он вошел в химчистку. Этот таинственный третий человек, который по косвенным обстоятельствам предполагается главным участником убийства, якобы дал Макмиллиану указание «избавиться от Майерса», в ответ на что Макмиллиан сказал, что не может этого сделать, поскольку у него кончились патроны. Личность этого белого мужчины, главаря, так и не была установлена штатом, арест его также не был произведен. Штат не искал никакого третьего человека, зачинщика преступления, поскольку, я полагаю, все понимали, этого человека не существует.

Я снова умолк, чтобы смысл последних слов вполне дошел до присутствующих.

– Основываясь на показаниях Ральфа Майерса, Уолтер Макмиллиан был осужден за тяжкое убийство и приговорен к смертной казни. Как все вы сейчас услышите, показания Ральфа Майерса были целиком ложными. Повторюсь, ваша честь, показания Ральфа Майерса на суде были полностью ложными.

Я чуть помедлил, прежде чем повернуться к бейлифу и дать ему знак вызвать Майерса для дачи показаний. В зале было тихо, пока помощник шерифа не открыл дверь в комнату ожидания. Ральф Майерс вошел в зал суда. Зрители отреагировали на его появление гулом. Ральф заметно постарел с тех пор, когда многие из присутствовавших в зале видели его последний раз; я слышал перешептывания о том, как сильно он поседел. Одетый в тюремную белую форму, Майерс вновь показался мне маленьким и печальным, пока поднимался на трибуну свидетелей. Он нервно обвел взглядом зал, потом поднял руку и принес клятву говорить правду. Я дождался, пока зал затихнет. Судья Нортон внимательно смотрел на Майерса.

Я подошел к Ральфу, чтобы начать допрос. Попросив его назвать для протокола свое имя и установив, что он прежде представал перед судом и свидетельствовал против Уолтера Макмиллиана, я решил перейти к сути дела.

Ступил еще на пару шагов ближе к трибуне свидетелей.

Я не хотел, чтобы суд думал, будто Ральф, как робот, отрицает все, о чем я его спрашиваю, поэтому задал вопрос, который требовал утвердительного ответа.

– Мистер Майерс, были ли свидетельские показания, которые вы дали на суде по делу мистера Макмиллиана, правдивыми?

Я надеялся, судья не заметит, как я затаил дыхание, дожидаясь ответа Ральфа. Тот холодно посмотрел на меня, но заговорил очень отчетливо и уверенно:

– Отнюдь нет!

К этому моменту в зале снова шептались, но после его слов зрители быстро затихли, чтобы услышать, что будет дальше.

– Отнюдь нет, – повторил я, прежде чем продолжить. Я хотел, чтобы слова Ральфа осмыслили все, но не хотел слишком долго мешкать, потому что нам нужно было еще многое успеть. – Видели ли вы мистера Макмиллиана в тот день, когда была убита Ронда Моррисон?

– Безусловно, нет, – произнес Ральф с уверенным видом.

– Вы вели его грузовик в Монровилль в тот день?

– Безусловно, нет.

– Вы входили в химчистку «Джексон Клинерс», когда была убита Ронда Моррисон?

– Нет. Я там никогда не был.

Я не хотел, чтобы суд думал, будто Ральф, как робот, отрицает все, о чем я его спрашиваю, поэтому задал вопрос, который требовал утвердительного ответа:

– Скажите, на суде по делу мистера Макмиллиана вы дали показания о том, что в помещении химчистки был белый мужчина, когда вы вошли внутрь?

– Да, я это сделал.

Во время повторного допроса свидетеля я попросил Ральфа еще раз признать, что его показания на суде были ложными и что он сознательно подвел невиновного человека под смертный приговор.

Я не осмелился продолжать задавать Ральфу вопросы, требующие односложных ответов «да» или «нет».

– Напомните, пожалуйста, как звучали эти показания.

– Насколько я помню, в показаниях я сказал, что услышал, как Уолтер Макмиллиан сказал что-то этому человеку, и еще я помню, что сказал, будто видел его затылок; но вот, пожалуй, и все, что я помню об этом.

– Были ли эти показания правдивыми, мистер Майерс?

– Нет, не были.

Теперь судья подался вперед, слушая Майерса с жадным вниманием.

– Были ли правдивы какие-либо утверждения, сделанные вами против Уолтера Макмиллиана, по поводу его участия в убийстве Ронды Моррисон?

Ральф помолчал и обвел глазами зал суда, прежде чем ответить. Впервые в его голосе послышались эмоции – сожаление или стыд:

– Нет.

Казалось, все в зале затаили дыхание, но теперь послышался явственный гул со стороны многочисленных сторонников Уолтера.

У меня был под рукой экземпляр судебного протокола, и я провел Ральфа через каждое предложение его показаний против Уолтера. Предложение за предложением он признавал, что его тогдашние показания были полностью ложными. Майерс говорил прямо и убедительно. Он часто поворачивал голову, чтобы посмотреть на судью Нортона, и глядел ему прямо в глаза, когда говорил. Когда я заставил его повторить те моменты его свидетельства, которые касались запугивания следствием с целью добиться от него ложных показаний, Ральф остался спокойным и излучал абсолютную искренность. Даже во время длительного перекрестного допроса Чепменом Майерс оставался неколебим. После непрестанных вопросов о том, почему он меняет свои показания, и высказанного Чепменом предположения, будто кто-то заставил его это сделать, Ральф потерял терпение. Он обернулся к обвинителю и сказал:

– Я – я просто могу посмотреть{88} в лицо вам и в лицо кому угодно другому, глаза в глаза, и сказать вам, что всё, что я… всё, что было сказано о Макмиллиане, было ложью… Насколько мне известно, Макмиллиан не имел никакого отношения к этому, потому что в тот день, в тот день, когда, как говорят, это случилось, я даже не видел Макмиллиана. И именно это я и говорил многим людям.

Во время повторного допроса свидетеля я попросил Ральфа еще раз признать, что его показания на суде были ложными и что он сознательно подвел невиновного человека под смертный приговор. Затем я взял паузу и подошел к столу защиты, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Просмотрел свои заметки, затем бросил взгляд на Майкла:

– Ну как мы?

Вид у Майкла был ошеломленный.

– Ральф был великолепен. Он был поистине великолепен!

Я посмотрел на Уолтера и только тогда понял, что его глаза полны слез. Он неверяще качал головой из стороны в сторону. Я положил руку ему на плечо, прежде чем объявить суду, что Майерса можно отпустить. У нас не было больше вопросов.

Я полагал, озабоченное выражение его лица – свидетельство непонимания, что ему делать в свете этих новых доказательств, и счел растерянность и тревогу судьи реальным шагом вперед.

Майерс поднялся, чтобы выйти из зала суда. Когда помощники шерифа вели его к боковой двери, он бросил на Уолтера извиняющийся взгляд, прежде чем его вывели. Не уверен, что Уолтер это заметил.

Люди в зале снова начали шептаться. Я услышал, как одна из родственниц Уолтера вполголоса сказала:

– Спасибо тебе, Иисусе!

Следующей трудностью было опровергнуть показания Билла Хукса и Джо Хайтауэра, утверждавших, будто видели модифицированный лоурайдер Уолтера, отъезжавший от химчистки примерно в то время, когда была убита Ронда Моррисон.

Я вызвал на трибуну Клэя Каста. Этот белый механик показал, что грузовик Макмиллиана не был лоурайдером в ноябре 1986 года, когда была убита Ронда Моррисон. Каст вел рабочий журнал и отчетливо помнил, что переделывал подвеску грузовика Уолтера в мае 1987 года – более чем через полгода после того дня, когда Хукс и Хайтауэр, по их утверждениям, видели грузовик-лоурайдер у химчистки. Мы завершили тот день показаниями Вудро Икнера, полицейского из Монровилля, который засвидетельствовал, что он прибыл на место преступления первым, и что тело Ронды Моррисон находилось не там, где оно якобы находилось согласно показаниям Майерса. Икнер сказал, что из проведенного им осмотра места убийства явствовало: Моррисон была застрелена в спину после борьбы, которая началась в туалете и закончилась в задней части химчистки, где и было обнаружено тело. Описание Икнера противоречило утверждению, сделанному Майерсом на суде, когда он сказал, что увидел Моррисон рядом с передней стойкой администратора. Что еще важнее, Икнер показал, что Пирсон, прокурор по этому делу, потребовал засвидетельствовать, что тело Моррисон протащили от стойки через помещение химчистки до того места, где оно было найдено. Икнер негодовал, стоя на трибуне свидетелей и вспоминая этот разговор. Он знал, что подобные показания будут фальшивкой, и сказал прокурорам, что отказывается лгать. Вскоре после этого он был уволен из полицейского департамента.

Слушания о допустимости доказательств, как и судебные слушания с участием присяжных, бывают изматывающими. Я провел прямой допрос всех свидетелей и сильно удивился, когда понял, что уже пять часов вечера. Слушание проходило удачно. Я был взволнован и воодушевлен тем, что смог наконец изложить все доказательства невиновности Уолтера. Я то и дело посматривал на судью Нортона, чтобы убедиться, что он по-прежнему вовлечен в процесс, и мне казалось, что происходящее произвело на него нужное впечатление. Я полагал, озабоченное выражение его лица – свидетельство непонимания, что ему делать в свете этих новых доказательств, и счел растерянность и тревогу судьи реальным шагом вперед.

Все свидетели, которых мы вызвали в первый день, были белыми, и ни у одного из них не было никаких обязательств перед Уолтером Макмиллианом. Похоже, судья Нортон этого не ожидал. Когда Клэй Каст признал, что грузовик, который свидетели штата описали как лоурайдер, был модифицирован лишь через семь месяцев после того, как свершилось преступление, судья лихорадочно строчил заметки, и складки обеспокоенности на его лице стали еще глубже. Когда Вудро Икнер объявил, что его уволили за попытку быть честным в отношении доказательств против Макмиллиана, судья, казалось, был потрясен. Это первое из представленных нами доказательств, которое предполагало, что люди из правоохранительных органов настолько сосредоточились на стараниях посадить Уолтера, что были готовы игнорировать или даже скрывать доказательства, противоречащие их версии.

Когда Вудро Икнер завершил давать показания, день уже клонился к вечеру. Судья взглянул на часы и объявил об окончании сегодняшних слушаний. Я был готов продолжать – пусть даже до полуночи, если потребуется, – но понимал, что этому не бывать. Я подошел к Уолтеру.

– Нам сейчас придется прерваться? – встревоженно спросил он.

– Да, но мы просто начнем с того самого места, где остановились, и продолжим завтра утром. – Я улыбнулся ему и был доволен, когда он ответил мне улыбкой.

Уолтер смотрел на меня с волнением.

– Приятель, не могу передать, что я сейчас чувствую! Все это время я ждал правды – и не слышал ничего, кроме лжи. Но сейчас я чувствую… что-то невероятное. Я просто…

Тут подошел помощник шерифа в форме и прервал нас:

– Нам нужно отвести его в камеру. Вам придется продолжить разговор там.

Выражение лица у этого белого мужчины средних лет казалось раздраженным. Я не стал заострять на этом внимание и сказал Уолтеру, что подойду к нему позже.

Когда люди выходили из зала, стало заметно, что надежды родственников Уолтера растут прямо на глазах. Они подходили ко мне и крепко обнимали. Сестра Уолтера Армелия, его жена Минни и племянник Джайлс – все они взволнованно обсуждали представленные нами доказательства.

Когда мы вернулись в гостиницу, Майкл тоже был полон воодушевления:

– Чепмену следовало бы просто позвонить тебе и сказать, что он хочет снять обвинения с Уолтера и отпустить его домой!

– Давай не будем ждать этого звонка затаив дыхание, – полушутливо ответил я.

Когда мы выходили из зала суда, Чепмен казался встревоженным. У меня все еще оставалась некоторая надежда, что он изменит свою позицию и даже поможет нам, но мы ни в коем случае не могли строить на этом свои планы.

На следующее утро я прибыл в суд пораньше, чтобы навестить Уолтера в его подвальной камере перед тем, как начнется слушание. Поднимаясь по лестнице, я растерялся при виде целой толпы чернокожих в фойе снаружи зала заседаний. Вот-вот должно было начаться слушание. Я подошел к Армелии, которая сидела вместе с другими в фойе, и она подняла на меня встревоженный взгляд.

– Что случилось? – спросил я. – Почему вы не в зале?

Если вчера в суд пришла огромная толпа, то сегодняшнее слушание собрало еще больше людей. Среди них были несколько представителей духовенства и пожилые афроамериканцы, которых я никогда прежде не видел.

– Они нас не впускают, мистер Стивенсон, – пожаловалась Армелия.

– В каком смысле – они вас не пускают?

– Мы пытались войти в зал раньше, а нам сказали, что мы не можем туда войти.

Молодой мужчина в форме помощника шерифа стоял перед входом в зал суда. Я подошел к нему, и он поднял перед собой руку, останавливая меня.

Скамьи, которые вчера заполняли сторонники Уолтера, были теперь в основном заняты пожилыми белыми. Это явно были люди, поддерживавшие Моррисонов и сторону обвинения. Это меня взбесило.

– Я хочу войти в зал суда.

– Вы не можете войти.

– Что вы имеете в виду, говоря, что я не могу войти? На сегодня назначено слушание, и мне нужно войти внутрь.

– Прошу прощения, сэр, вы не можете войти в зал суда.

– Почему это? – поинтересовался я.

Он продолжал стоять молча. Ничего не дождавшись, я добавил:

– Я адвокат защиты. Думаю, у меня должно быть право войти в зал суда.

Он пристально смотрел на меня, явно озадаченный.

– Э-э, не знаю… Я должен пойти проверить.

Мужчина исчез за дверью. Через пару секунд вернулся и нерешительно улыбнулся мне:

– Э-э, вы можете войти.

Я протиснулся мимо него, открыл дверь и увидел, что вид зала суда разительно изменился. Внутри, сразу за дверью, установили массивный металлодетектор, по другую сторону его сидела здоровенная немецкая овчарка, которую держал на поводке полицейский. Зал был уже наполовину полон. Скамьи, которые вчера заполняли сторонники Уолтера, были теперь в основном заняты пожилыми белыми. Это явно были люди, поддерживавшие Моррисонов и сторону обвинения. Чепмен и Валеска уже сидели за столом обвинения, делая вид, что ничего особенного не происходит. Это меня взбесило.

Я подошел к Чепмену.

– Кто сказал помощникам шерифа не пускать в зал суда людей, стоящих снаружи? – спросил я. Они уставились на меня так, будто не понимали, о чем я говорю. – Я буду разговаривать об этом с судьей.

Я развернулся на месте и направился прямо к комнате судьи, а прокуроры последовали за мной. Когда я объяснил судье Нортону, что родственникам и сторонникам Макмиллиана было сказано, будто они не могут войти в зал суда, несмотря на то, что сторонников обвинения впустили внутрь, судья закатил глаза. Вид у него был раздраженный.

– Мистер Стивенсон, вашим людям просто нужно приходить пораньше, – пренебрежительно сказал он.

– Судья, проблема не в том, что они не пришли пораньше. Проблема в том, что им сказали, что они не могут войти в зал.

– Никому не отказывают во входе в зал суда, мистер Стивенсон!

Судья повернулся и подал знак своему бейлифу, который вышел из комнаты. Я последовал за ним и увидел, как он прошептал что-то помощнику, стоявшему у дверей зала. Сторонников Макмиллиана все-таки впустили в зал – только теперь, когда он был уже наполовину заполнен.

Я подошел к двум священникам, которые собрали вместе всех сторонников Макмиллиана, и попытался объяснить ситуацию.

– Прошу у всех прощения, – сказал я. – Они сегодня совершили совершенно неподобающий поступок. Сейчас вас впустят, но зал уже наполовину заполнен людьми, пришедшими поддержать штат. Там не хватит мест для всех.

Один из священников, плотно сбитый афроамериканец, одетый в темный костюм, с большим крестом на шее, обратился ко мне:

– Мистер Стивенсон, все нормально. Пожалуйста, не волнуйтесь за нас. Сегодня мы выберем своих представителей, а завтра придем еще раньше. Мы никому не позволим обвести нас вокруг пальца, сэр!

Священники начали выбирать людей для представительства в суде. Минни, Армелии, детям Уолтера и нескольким другим разрешили войти внутрь первыми. Когда они назвали фамилию миссис Уильямс, казалось, заулыбались все вокруг. Миссис Уильямс, пожилая негритянка, поднялась с места и стала готовиться войти в зал. Она со всем тщанием поправила прическу. На ее седых волосах ловко сидела маленькая шляпка, которую она старательно выровняла. Затем леди вытащила из сумочки длинный голубой шарф, который элегантно обернула вокруг шеи. Только после всего этого она медленно прошествовала к двери, возле которой образовалась очередь из сторонников Макмиллиана. Ее полный достоинства ритуал заворожил меня, но когда очарование рассеялось, я сообразил, что мне и самому пора идти. Вместо того чтобы заниматься подготовкой свидетелей, как намеревался сделать, все это утро я потратил на разбирательство с глупым и пренебрежительным выпадом против сторонников Макмиллиана. Я миновал вереницу терпеливо дожидавшихся людей и вошел в зал, чтобы начать готовиться к слушанию.

Я уже стоял у стола защиты, когда краем глаза заметил, что миссис Уильямс, наконец, добралась до входной двери в зал. В шляпке и шарфике она представляла собой весьма элегантную картину. Ее телосложение не отличалось дородством, но во внешности этой женщины было нечто привлекающее внимание: я не мог отвести от нее глаз, пока она осторожно переступала порог и шла к металлодетектору. Она двигалась медленнее, чем все остальные, но держала голову горделиво, с несомненной грацией и достоинством. Миссис Уильямс напомнила мне пожилых женщин, рядом с которыми прошла вся моя жизнь, – женщин, чья доля была нелегка, но они не очерствели, не растеряли доброты и посвящали себя созданию и поддержанию своих общин. Миссис Уильямс глянула на ряды скамей, чтобы присмотреть для себя место, потом повернулась, чтобы пройти через арку детектора… и тут ее взгляд наткнулся на собаку.

Я видел, как вся ее сдержанность в один миг улетучилась и на смену ей пришло выражение абсолютного ужаса. Ее плечи сгорбились, тело как-то осело; она застыла на месте. Больше минуты она простояла там, словно окаменелая, потом задрожала, и вскоре дрожь уже сотрясала все ее тело. Я услышал тихий стон. Слезы побежали по ее лицу, и она начала печально качать головой. Я продолжал наблюдать за женщиной; она развернулась и торопливо вышла из зала.

Мое настроение изменилось. Мне было непонятно, что именно случилось с миссис Уильямс, но я знал, что здесь, в Алабаме, полицейские псы и чернокожие, ищущие справедливости, никогда не ладили.

Я еще пытался избавиться от мрачного ощущения, что события этого утра были специально так задуманы, когда охранники привели в зал Уолтера. Поскольку присяжных на слушании не было, судья не разрешил мне передать ему гражданскую одежду, чтобы он переоделся, поэтому Уолтер был в тюремной форме. Ему позволили находиться в зале суда без наручников, но настояли на том, чтобы кандалы на ногах остались. Мы с Майклом коротко переговорили о порядке вызова свидетелей, пока остальные родственники и сторонники Макмиллиана постепенно проходили через металлодетектор, мимо собаки в зал суда.

Несмотря на утренние маневры обвинения и дурное предзнаменование в виде встречи собаки с миссис Уильямс, у нас состоялся еще один хороший день в суде. Доказательства, полученные от специалистов штата по психическому здоровью, которые имели дело с Майерсом после того, как он в первый раз отказался давать показания на суде и был послан на экспертизу в психиатрическую клинику тюремного типа «Тейлор Хардин», подтвердили показания Ральфа, которые он дал накануне. Доктор Омар Мохаббат объяснил, что Майерс сказал ему, «что полицейские обманом убеждали его либо принять наказание за убийство, в котором его обвиняют, либо «показать», что убийство совершил «этот человек». Мохаббат сообщил, что Майерс «категорически отрицал все, связанное с этим якобы совершенным преступлением. Он утверждал: «Я не знаю имени этой девушки, я не знаю времени этого преступления, я не знаю даты этого преступления, я не знаю места этого преступления»». Врач свидетельствовал, что Майерс заявил ему следующее: «Они велели мне сказать то, что они хотели, чтобы я сказал».

Показания других врачей подтвердили его слова. Норман Пойтресс из клиники «Тейлор Хардин» объяснил, что Майерс рассказал ему, что «его прежние «признания» – выдумка и были выбиты из него в результате запугивания со стороны полиции, которая держала его в физической и психологической изоляции».

Мы представили свидетельские показания еще одного сотрудника «Тейлор Хардин», доктора Камаля Наджи, который сказал, что Майерс рассказывал ему о «другом убийстве, которое случилось в 1986 году, когда девушку застрелили в химчистке. [Он] сказал, что «полицейские, а также мой адвокат хотели, чтобы я сказал, что отвез этих людей в химчистку и они застрелили ту девушку, но я не желаю этого делать». Майерс также сказал Наджи: «Они угрожали мне. Они хотят, чтобы я говорил то, что они хотят слышать, а если я этого не говорю, они говорят мне: «Ты отправишься на электрический стул».

У нас было свидетельство четвертого врача, которому Майерс признался, что на него давят, чтобы он дал ложные показания против Уолтера Макмиллиана. Бернард Брайант свидетельствовал, что Майерс рассказал ему, «что он не совершал этого преступления и что в то время, когда он сидел в тюрьме за [другое] преступление, местные полицейские власти ему угрожали и давили на него, чтобы он сознался в совершении преступления».

Мы весь день подчеркивали, обращаясь к суду, что все эти заявления были сделаны Майерсом до первоначального рассмотрения дела в суде. Эти заявления не только сделали нынешний рассказ Майерса более правдоподобным, но и были отражены в медицинских протоколах, которые не были переданы судебным адвокатам Уолтера вопреки требованию закона. Верховный суд США уже давно потребовал, чтобы обвинение раскрывало подсудимому все данные, которые оправдывают его или могут помочь ему бросить тень недоверия на слова свидетеля.

Сторонники, которых привели в суд представители штата, и родственники жертвы, казалось, растерялись, услышав представленные нами доказательства, которые усложнили простой нарратив, полностью принятый ими, – виновность Уолтера и потребность в быстром и гарантированном наказании. Сторонники штата начали мало-помалу покидать зал, а число чернокожих, которых впускали в него, продолжало расти. К концу этого второго дня я был окрылен надеждой. Мы поддерживали хороший темп, и перекрестные допросы заняли меньше времени, чем я рассчитывал. Я думал, что мы сумеем завершить свое дело до конца следующего дня.

В тот вечер, идя к своей машине, я был усталым, но довольным. К моему удивлению, на скамейке возле здания суда в полном одиночестве сидела миссис Уильямс. Она поднялась с места, встретившись со мной взглядом. Я подошел к ней, тут же живо вспомнив, как выбил меня из колеи ее уход из зала.

– Миссис Уильямс, мне очень жаль, что они так поступили сегодня утром. Им не следовало этого делать, и я прошу прощения, если они вас расстроили. Но, чтоб вы знали, дела сегодня у нас шли хорошо. Мне кажется, у нас был удачный день…

– Поверенный Стивенсон, я так переживаю, так переживаю! – перебила она и схватила меня за руки. – Мне следовало войти в этот зал нынче утром. Мне следовало войти в этот зал нынче утром! – дважды повторила она и зарыдала.

– Миссис Уильямс, ничего страшного, – успокаивающе проговорил я. – Им не следовало делать того, что они сделали. Пожалуйста, не волнуйтесь из-за этого, – и я обнял ее за плечи.

– Нет-нет-нет, поверенный Стивенсон! Мне нужно было быть в этом зале, мне нужно было быть в этом зале.

– Все в порядке, миссис Уильямс, все хорошо, – повторял я.

– Нет, сэр, мне положено было быть там, и я хотела быть там. Я пыталась, я пыталась, Господь свидетель, я старалась, мистер Стивенсон! Но когда я увидела эту собаку… – Женщина затрясла головой, потом уставилась вдаль с отсутствующим видом. – Когда я увидела эту собаку, я вспомнила про 1965 год, когда мы собрались у моста Эдмунда Петтуса в Зелме и попытались провести марш за свое право голосовать[14]. Они избили нас и спустили на нас собак. – Она перевела на меня печальный взгляд. – Я пыталась сделать шаг, поверенный Стивенсон, я хотела войти, но просто не могла этого сделать.

Пока она говорила, казалось, вокруг нее сгустилась целая туча печали. Она выпустила мою руку и побрела прочь. Я смотрел, как она садится в машину, где ее ждали другие люди, которых я видел в тот день в зале суда.

В мотель я вернулся в намного более мрачном настроении. Пора было начинать готовиться к последнему дню слушаний.

На следующий день я приехал в суд пораньше, чтобы убедиться, что никаких проблем не возникнет. Как оказалось, в поддержку штата на сей раз пришло очень мало людей. И хотя металлодетектор и собака по-прежнему остались на месте, у двери не дежурил полицейский, мешавший людям входить в зал суда. Среди присутствующих я заметил одну из тех женщин, с которыми накануне вечером уехала миссис Уильямс. Она подошла ко мне, представилась, назвавшись дочерью миссис Уильямс, и поблагодарила меня за то, что я пытался утешить ее мать.

– Вчера вечером, приехав домой, она была так расстроена! Ничего не ела, ни с кем не разговаривала, просто ушла в свою спальню. Мы всю ночь слышали, как она молилась. Утром она позвонила преподобному и умоляла дать ей еще один шанс быть представителем общины на слушании. Когда я проснулась, она была уже на ногах, одетая и готовая ехать в суд. Я сказала, что она не обязана ехать, но она и слушать ничего не хотела. Ей пришлось многое пережить, и… ну, на пути сюда она только и повторяла: «Господи, я не стану бояться никакой собаки, я не стану бояться никакой собаки».

Я начал было снова извиняться перед этой женщиной за то, что накануне сделали сотрудники суда, когда у двери зала внезапно возникло какое-то оживление. Мы оба обернулись. Там стояла миссис Уильямс. Она вновь была безупречно одета, в шляпке и шарфе. Крепко прижимала к боку сумочку и стояла на пороге, слегка покачиваясь. Я слышал, как она вполголоса повторяет сама себе, снова и снова: «Не боюсь я никаких собак». От нее невозможно было отвести взгляд. Миссис Уильямс прошла через детектор и уставилась на собаку. Затем громко, так что услышали все, выпалила:

– Не боюсь я никаких собак!

После чего прошествовала мимо пса в зал. Чернокожие, которые уже были внутри, сияли от радости, когда она проходила мимо них. Она села неподалеку от первого ряда, повернулась ко мне с широкой улыбкой и объявила:

– Поверенный Стивенсон, я здесь!

– Миссис Уильямс, как приятно вас видеть! Спасибо, что пришли.

В этот момент я ощутил нечто особенное: глубокое чувство узнавания. Теперь заулыбался и я, потому что понял, о чем она говорила присутствующим: «Пусть я стара, пусть я бедна, пусть я чернокожая, но я здесь».

Зал суда уже заполнился, и я начал собирать свои бумаги. Уолтера привели в зал – это был сигнал, что слушание вот-вот начнется. И тогда я услышал, как миссис Уильямс окликает меня по имени.

– Нет, поверенный Стивенсон, вы меня не услышали! Я сказала, что я здесь! – Она говорила очень громко, и я немного растерялся и смутился. Повернулся и улыбнулся ей.

– Нет же, миссис Уильямс, я вас услышал, и я очень рад, что вы здесь.

Однако, когда я смотрел на нее, мне показалось, что она пребывает где-то в своем мире.

Зал был полон, и бейлиф призвал присутствующих к порядку, после чего вошел судья. По обычаю, все поднялись на ноги. Когда судья подошел к скамье и уселся, все остальные снова опустились на места. Повисла необычно долгая пауза: мы все ждали, пока судья что-нибудь скажет. Я заметил, что люди смотрят в какую-то точку за моей спиной, обернулся и увидел, что миссис Уильямс – одна-единственная – по-прежнему стоит. В зале стало очень тихо. Все взгляды были устремлены на нее. Я попытался жестом показать женщине, что следует сесть, но в этот момент она запрокинула голову и прокричала:

– Я здесь!

Присутствующие нервно посмеивались. Потом она все-таки села, но когда посмотрела на меня, я увидел слезы на ее глазах.

В этот момент я ощутил нечто особенное: глубокое чувство узнавания. Теперь заулыбался и я, потому что понял, о чем она говорила присутствующим: «Пусть я стара, пусть я бедна, пусть я чернокожая, но я здесь. Я здесь, потому что у меня есть представление о справедливости, которое побуждает меня быть свидетелем. Я здесь, потому что мне положено быть здесь. Я здесь, потому что вы не можете не пустить меня».

Я улыбнулся миссис Уильямс, гордо восседавшей на своем месте. Впервые с тех пор, как я начал работать над этим делом, все, чего мы пытались достичь, наконец обрело смысл. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы осознать, что судья окликает меня, нетерпеливо требуя начинать.

Последний день слушаний прошел хорошо. Примерно полдюжины заключенных, сидевших в тюрьме вместе с Ральфом Майерсом, слышали от него рассказы о том, что на него оказывают давление, чтобы он дал ложные показания против Уолтера Макмиллиана. Мы нашли большинство из них и взяли показания, которые последовательно согласовались друг с другом. Айзек Дейли, которого Майерс ложно обвинил в совершении убийства Питтман, рассказал, что Ральф так же ложно обвинил Уолтера в причастности к этому убийству. Майерс признался Дейли, после того как последнего арестовали, что они с Карен обсуждали возможность свалить убийство Питтман на Уолтера. По словам Дейли, «он рассказывал нам, что они с Карен совершили это убийство и, э-э, сговорились свалить его на Джонни Ди».

Другой заключенный, который писал письма за Майерса в окружной тюрьме Монро, объяснил, что Ральф не был знаком с Макмиллианом, ничего не знал об убийстве Моррисон, и полицейские прессовали его, чтобы он дал ложные показания против Уолтера.

Самое мощное доказательство мы оставили под конец. Аудиозаписи, сделанные Тейтом, Бенсоном и Икнером, когда они допрашивали Майерса, были весьма показательны. Многочисленные записанные на пленку заявления, сделанные Майерсом, продемонстрировали, что Майерс неоднократно говорил полицейским о том, что ничего не знает ни об убийстве Моррисон, ни об Уолтере Макмиллиане. Эти записи включали угрозы полицейских в адрес Майерса и активное нежелание последнего подводить невиновного человека под обвинение в убийстве. Они не только подтверждали рассказ Майерса и противоречили его показаниям на первом суде; они обличали ту ложь, которую Пирсон преподнес суду, присяжным и адвокатам Макмиллиана, – что Майерс сделал только два заявления. На самом деле он сделал как минимум шесть дополнительных заявлений полиции, в основном совпадающих с его показаниями на слушании по «32-му правилу»: он утверждал, что у него нет никакой информации о том, что Уолтер Макмиллиан совершил убийство Ронды Моррисон. Все эти записанные на пленку заявления были распечатаны, они были оправдательными и благоприятными для Макмиллиана – и ни одно из них не было предоставлено адвокатам Уолтера, как того требовал закон.

Я не знал, что могло предъявить обвинение такого, чтобы опровергнуть наши доказательства, но полагал, что хоть что-то они представят.

Я встретился с адвокатами, представлявшими Макмиллиана на первом суде, Брюсом Бойнтоном и Дж. Л. Честнатом, чтобы взять у них письменные показания о том, насколько больше они могли бы сделать, чтобы добиться оправдания своего клиента, если бы штат предоставил им те самые доказательства, которые скрыл. Мы завершили предъявление своих доказательств – и, к нашему удивлению, представители штата не стали выступать с опровержением. Я не знал, что могло предъявить обвинение такого, чтобы опровергнуть наши доказательства, но полагал, что хоть что-то они представят. Судья тоже казался удивленным. Он сделал паузу, затем сказал, что хочет, чтобы стороны передали ему письменные записки по делу с аргументами, какое постановление следовало бы вынести по делу. Мы надеялись на такой исход, и я испытал облегчение от того, что судья был готов дать нам время для объяснения важности всех доказательств в письменной форме и помочь ему подготовить постановление – постановление, которое, как я надеялся, освободит Уолтера. Вечером под конец трех дней напряженного процесса судья закрыл заседание.

Мы с Майклом в последнее утро слушаний очень торопились и не успели выписаться из отеля, прежде чем ехать в суд. Попрощавшись с семьей Уолтера в здании суда, мы поехали обратно в отель, обессиленные, но удовлетворенные.

Бэй-Минетт, где проходило слушание, находится в тридцати минутах езды от прекрасных пляжей Мексиканского залива. Мы завели традицию каждый сентябрь вывозить своих сотрудников на пляж, и все поголовно влюбились в чистые теплые воды залива. Белый песок и приятно необжитая береговая линия своими живописными видами успокаивали душу. Картину немного портили массивные плавучие буровые вышки, видневшиеся в отдалении, но если заставить себя забыть о них, можно было решить, что оказался в раю. Дельфины обожали эту часть залива, и по утрам можно было увидеть спины животных, игриво и легко скользящих в волнах. Я не раз думал о том, как здорово было бы перенести наш офис прямо сюда, на пляж.

Это была идея Майкла – съездить искупаться, прежде чем возвращаться в Монтгомери. Я не думал, будто это хорошая мысль, но день выдался жарким, а близость побережья так манила, что я не смог устоять. Мы сели в машину, торопясь поймать последние солнечные часы и направляясь к прекрасному берегу неподалеку от Форт-Моргана. Едва я остановил машину, как Майкл сбросил костюм, натянул плавки и ринулся в океан. Я слишком устал, чтобы плавать, поэтому надел шорты и уселся на песок у линии прибоя. Сумерки были не за горами, но жара еще не спала. Мои мысли были до отказа заполнены всем, что происходило в суде: я снова и снова проигрывал в уме слова свидетелей и переживал, гадая, все ли было сделано так, как надо. Я перебирал в уме каждую подробность, каждую возможную ошибку… а потом сказал себе: хватит! Все закончилось; после драки кулаками не машут. Я решил окунуться в море – и на какое-то время позабыл обо всем.

Не так давно, застряв в аэропорту и не зная, чем заняться, я прочел в газете статью о нападениях акул. Когда я подходил к кромке воды в Форт-Моргане, которая теперь играла всеми красками заката, мне вспомнилось, что акулы кормятся в вечерних сумерках и на рассвете. Я смотрел, как Майкл плавает вдали от берега – и, как бы здорово это ни выглядело, мне было ясно, что я буду более уязвимой мишенью, если вблизи объявится акула. Майкл плавал как рыба, в то время как я едва держался на воде.

Майкл помахал мне рукой и крикнул:

– Эй, красавчик, давай, плыви сюда!

Наши противники сделали все возможное, чтобы очернить Уолтера – чтобы убить его. Они лгали нам и извращали процесс правосудия.

Я опасливо вошел в воду, отважившись все же зайти достаточно далеко, чтобы он услышал мои опасения насчет акул. Он только посмеялся надо мной. Вода оказалась теплой и замечательной, она дарила небывалое успокоение. Косяк мелкой рыбешки промчался мимо моих ног, и я с восторгом провожал его взглядом, пока не сообразил, что рыбки, возможно, спасаются от какого-то более крупного хищника. Береженого бог бережет, подумал я и выбрался на берег.

Усевшись на песок, я смотрел, как кипенно-белые пеликаны легко скользят по неподвижным водам в поисках пищи. Мимо меня торопливо пробегали маленькие крабы-скрипачи: слишком опасливые, чтобы подобраться поближе, но достаточно любопытные, чтобы не уходить далеко. Я думал о том, как Уолтер едет обратно в Холман, снова закованный, в кузове тюремной машины. Мне хотелось, чтобы он продолжал надеяться, но при этом сохранил достаточно благоразумия и психологически справился с решением, каким бы оно ни было. Я думал о его родственниках и обо всех людях, которые приходили в эти дни в зал суда. Они не теряли веры все пять лет, что прошли с тех пор, как Уолтер был арестован, и теперь у них был повод приободриться и воспрянуть духом. Я думал о миссис Уильямс. Она подошла ко мне после слушания и нежно поцеловала в щеку. Я сказал ей, что счастлив, что она снова пришла в суд. Она кокетливо глянула на меня.

– Поверенный Стивенсон, вы знаете, что я собиралась быть здесь, и вы знаете, что я не собиралась позволить этим людям не впустить меня!

Ее слова вызвали у меня улыбку.

Майкл выходил из воды. Лицо его было встревоженным.

– Кого ты там увидел? – в шутку спросил я. – Акулу? Угря? Ядовитую медузу? Хвостокола? Пиранью?

Он, тяжело дыша, заговорил:

– Нам угрожают, нам лгут. Есть люди, говорившие нам, что некоторых жителей округа настолько раздражает то, что мы делаем, что они собираются убить нас! Как думаешь, что они будут делать теперь, зная, насколько много мы собрали доказательств невиновности Уолтера?

Эти мысли возникали и у меня. Наши противники сделали все возможное, чтобы очернить Уолтера – чтобы убить его. Они лгали нам и извращали процесс правосудия. Не раз и не два люди говорили нам, что слышали, как особенно разгневанные местные угрожали нашей жизни, уверенные в том, что мы пытаемся помочь истинному убийце избежать смертной казни.

– Не знаю, что они сделают, – ответил я Майклу, – но мы не должны сдаваться. Только не сдаваться!

Мы немного посидели молча, наблюдая, как солнце тонет во мгле. Все новые крабы-скрипачи выбирались из своих норок, носились по песку, как безумные, и подбирались ближе к нам. Я повернулся к Майклу в сгущавшейся тьме.

– Пора ехать.

10. Смягчение

Американские тюрьмы стали «складом лишних людей», куда отправляли психически больных. Подпитку массовому тюремному заключению в основном давала неверная политика в отношении наркотиков и избыточно суровые приговоры, но именно интернирование сотен тысяч неимущих и психически больных людей являлось движущей силой, приведшей к достижению рекордных уровней роста населения тюрем. Это создало беспрецедентные проблемы.

Первое мое знакомство с Эйвери Дженкинсом было телефонным. Он позвонил мне сам, но лепетал что-то неразборчивое. Дженкинс не мог объяснить, за что был приговорен, и даже не сумел внятно описать, каких именно действий от меня хочет. Он жаловался на условия своего заключения, а потом какая-нибудь случайная мысль резко уводила его в сторону. Он писал и письма, но в них было так же трудно разобраться, как и в том, что он говорил по телефону, поэтому я решил встретиться с ним лично, чтобы лучше понять, как ему помочь.

Семьи, образовательная система и суды сбывали тысячи людей в спецучреждения за эксцентричные поступки, совершенные не столько по причине острых психических заболеваний, сколько из сопротивления социальным, культурным или сексуальным нормам.

Более ста лет обязанности по стационарному уходу за американцами, страдающими серьезными психическими заболеваниями, ложились на плечи то тюрем, то больниц, созданных для лечения людей с психическими заболеваниями. В конце XIX века, встревоженные негуманностью обращения с заключенными, страдающими психическими заболеваниями, Доротея Дикс и преподобный Луис Дуайт провели успешную кампанию за вызволение психически нездоровых людей из тюрем. Число заключенных с серьезными психическими заболеваниями существенно сократилось, в то же время появилось множество общественных и частных лечебных учреждений со специализацией на психическом здоровье, обеспечивавших заботу и уход психиатрическим больным. Вскоре государственные психиатрические больницы открылись повсюду.

К середине ХХ века злоупотребления в психиатрических учреждениях привлекли пристальное внимание, и недобровольное ограничение свободы стало серьезной проблемой. Семьи, образовательная система и суды сбывали тысячи людей в спецучреждения за эксцентричные поступки, совершенные не столько по причине острых психических заболеваний, сколько из сопротивления социальным, культурным или сексуальным нормам. Геи, люди, противившиеся гендерным нормам или уличенные в межрасовых связях, часто лишались свободы, оказываясь в психиатрических учреждениях. Появление антипсихотических лекарственных средств типа торазина явилось многообещающим открытием для многих людей, страдавших определенными острыми расстройствами психики, но этими препаратами излишне охотно пользовались во многих психиатрических клиниках, что приводило к ужасным побочным эффектам и злоупотреблениям. Ужасные истории об агрессивных и насильственных протоколах лечения подтолкнули к началу новой общественной кампании – на сей раз за то, чтобы вызволить людей из тенет психиатрических учреждений.

В 1960-х и 1970-х{89} были приняты законы, сделавшие недобровольное ограничение свободы намного более трудной задачей. Деинституционализация психиатрии стала целью многих штатов. Адвокаты, специализирующиеся в сфере психиатрического здоровья, успешно выиграли ряд дел в Верховном суде, вынудив штаты переводить стационарных пациентов в общественные программы. Постановления суда дали людям с пороками психического развития возможность отказываться от лечения и создали правовую основу, которая сделала насильственное помещение в учреждения закрытого типа намного менее частым явлением. К 1990-м в нескольких штатах уровень деинституционализации достиг более 95 процентов. Это означало, что из каждой сотни пациентов, которые были обитателями государственных больниц до программ деинституционализации, оставались пациентами стационаров менее пяти, когда в 1990-х гг. проводилось соответствующее исследование. В 1995 г. одна койка в психиатрической больнице приходилась на каждые триста американцев; спустя пятьдесят лет осталась одна койка на каждые три тысячи.

Хотя эти реформы были отчаянно необходимы, деинституционализация совпала по времени с распространением политики массового тюремного заключения – расширения уголовного законодательства и суровых приговоров – породив катастрофический результат. «Свободный мир» стал смертельно опасным для деинституционализированных бедняков, страдающих психическими заболеваниями. Неспособность многих инвалидов с низким доходом получать лечение или необходимые лекарственные препараты разительно увеличила вероятность их столкновений с полицией, которые приводили за решетку. Тюремное заключение стало стратегией государства в попытках разрешить кризисы в здравоохранении, созданные употреблением наркотиков и зависимостями. Лавина психически больных людей хлынула в тюрьмы: их сажали за мелкие правонарушения и преступления, связанные с наркотиками, или просто за такое поведение, с которым не было готово мириться общество.

Сегодня свыше 50 процентов{90} заключенных в тюрьмах Соединенных Штатов имеют диагностированные психические заболевания; это в пять раз больше, чем в среднем среди взрослого населения. Почти каждый пятый заключенный{91} страдает каким-либо серьезным психическим заболеванием. При этом число заключенных с серьезными психическими заболеваниями более чем в три раза превышает{92} число психиатрических пациентов в больницах; в некоторых штатах эти цифры разнятся в десять раз. А ведь тюрьма – это ужасное место для человека психически больного или страдающего неврологическим расстройством, поскольку сотрудники тюрем не имеют соответствующей подготовки, позволяющей разбираться в этих заболеваниях.

Например, когда я еще работал в Атланте, наш офис подал иск против печально известной луизианской тюрьмы «Ангола». Тюремная администрация требовала, чтобы заключенные в отдельных камерах просовывали руки сквозь решетку – так на них можно было надеть наручники, прежде чем охранники войдут в камеру – и отказывалась менять эту политику. Заключенные-инвалиды с эпилепсией и припадочными расстройствами иногда нуждались в помощи в те моменты, когда корчились на полу в камерах, а поскольку они не могли просунуть руки сквозь решетку, охранники использовали против них слезоточивый газ или огнетушители, чтобы гарантированно утихомирить их. Такое вмешательство усугубляло проблемы заключенных и иногда приводило к смерти.

В большинстве переполненных тюрем нет возможности обеспечивать психически больным уход и лечение. А это, в свою очередь, делает соблюдение множества правил, определяющих тюремную жизнь, для многих инвалидов невозможным. Другие заключенные эксплуатируют психически больных или агрессивно реагируют на их поведенческие симптомы. Раздраженные сотрудники тюрем часто подвергают их излишним наказаниям, карают одиночным заключением или применяют самые крайние формы ограничения свободы. Многие судьи, прокуроры и адвокаты защиты плохо понимают особые потребности психически больных людей, что ведет к неправомерному осуждению, более длительным тюремным срокам и высокому уровню рецидивизма.

Как-то раз я представлял психически больного мужчину по имени Джордж Дэниел, приговоренного к смерти в Алабаме. Джордж перенес травму мозга в результате автомобильной аварии, случившейся однажды вечером в Хьюстоне, штат Техас. Он потерял сознание и очнулся в уже перевернутой машине на обочине дороги. Он не обратился за медицинской помощью, отправившись вместо этого домой. Подруга Джорджа впоследствии рассказала его родителям, что поначалу он просто казался немного «не в себе». Затем он начал галлюцинировать и демонстрировать все более странное и нелогичное поведение. У него нарушился сон, он жаловался, что слышит голоса, дважды выбегал из дома обнаженным: ему казалось, будто его преследуют осы. Через неделю после аварии Джордж перестал разговаривать связными предложениями. Как раз перед тем как подруга Джорджа вызвала его мать, которая жила в Монтгомери, чтобы она помогла убедить его лечь в больницу, Джордж поздним вечером сел в автобус «Грейхаунд» и уехал настолько далеко, насколько хватило денег в карманах.

Полицейский вытащил табельное оружие, мужчины стали выхватывать друг у друга пистолет, и произошел случайный выстрел. Пуля попала полицейскому в живот.

Дезориентированный и не способный общаться, он был высажен из автобуса в Хертсборо, штат Алабама, после того как стал доставлять беспокойство другим пассажирам, громко разговаривая с самим собой и отмахиваясь от предметов, которые, как ему казалось, летали вокруг него. Маршрут автобуса проходил через Монтгомери, где жили его родители, но Джордж оставался в салоне, пока его не выкинули на улицу – без денег, в одной футболке и джинсах, босого, в разгар января. Он блуждал по улицам Хертсборо и, наконец, остановился у какого-то дома, постучался, и когда хозяин открыл дверь, Джордж без приглашения вошел внутрь и стал бродить по дому, пока не обнаружил кухонный стол, за который и уселся. Встревоженный хозяин дома позвонил в полицию; полицейские приехали и силой вывели Джорджа на улицу. Тогда он пошел к другому дому, который принадлежал пожилой женщине, где в точности повторил те же действия. Женщина тоже вызвала полицию. Сотрудник, приехавший на вызов, был известен своей агрессивностью. Он силой выволок мужчину на улицу, но Джордж оказал сопротивление, когда полицейский принялся заталкивать его в патрульную машину. Началась борьба, и они упали на землю. Полицейский вытащил табельное оружие, мужчины стали выхватывать друг у друга пистолет, и произошел случайный выстрел. Пуля попала полицейскому в живот. Он умер от огнестрельного ранения.

Джорджа арестовали и обвинили в тяжком убийстве. Во время пребывания в тюрьме округа Расселл у него началось острое психотическое расстройство. Полицейские сообщали, что он отказывался выходить из своей камеры. Его заставали за поеданием собственных фекалий. Мать навестила сына в тюрьме, но он не узнал ее. Он не мог говорить полными предложениями. Два адвоката, назначенные представлять его на суде по делу о тяжком убийстве, переживали главным образом из-за того, что только одному из них заплатят 1000 долларов за время, потраченное на подготовку к суду, – сумму, которую Алабама выплачивала адвокатам, назначаемым на дела о тяжких преступлениях. Они начали сутяжничать{93}, и один из них подал гражданский иск против другого, который мог претендовать на эти деньги. Тем временем судья отослал Джорджа в больницу Брайс в Таскалузе, чтобы он прошел обследование на предмет дееспособности. Эд Сигер, врач, который обследовал Джорджа, каким-то таинственным образом пришел к заключению, что он не является психически больным, а «симулирует» – то есть подделывает симптомы психического заболевания.

Основываясь на этой оценке, судья разрешил дать ход процессу о тяжком убийстве, караемом смертной казнью. Адвокаты Джорджа препирались друг с другом, не представили никаких аргументов защиты и не вызвали никаких свидетелей. Обвинение вызвало Сигера, который уверил присяжных, что Джордж психически совершенно нормален – несмотря на то, что подсудимый постоянно плевал в чашку и издавал громкие кудахчущие звуки на протяжении всего слушания дела. Родственники Джорджа были в отчаянии. До аварии Джордж работал в мебельном магазине в Хьюстоне. Он покинул город, не забрав свой зарплатный чек, который был готов более чем за два дня до его внезапного отъезда. Мать Джорджа, женщина небогатая, которая прекрасно знала, как ценят каждый доллар люди, подобные ее сыну, сочла этот поступок намного более ярким признаком психического заболевания, чем все прочее. Она выдала адвокатам доверенность на получение невостребованного чека – в надежде, что они смогут предъявить его на слушании в суде как подтверждение спутанности сознания Джорджа. Адвокаты, по-прежнему препиравшиеся из-за денег, обналичили чек и забрали деньги себе, в уплату за якобы оказанные услуги, вместо того чтобы использовать его как вещественное доказательство.

Джорджа признали виновным{94} и вынесли ему смертный приговор. К тому времени как наша «Инициатива за равное правосудие» взялась за это дело, он сидел в тюрьме для смертников уже несколько лет, неумолимо приближаясь к казни. В тот момент, когда я встретился с ним, тюремные врачи держали его на психотропных препаратах, которые хотя бы стабилизировали поведение. Было абсолютно ясно, что Джордж психически болен, и я совершенно не удивился, когда мы выяснили, что врач, который обследовал его в больнице Брайса, был обыкновенным мошенником без какой-либо медицинской подготовки. «Доктор Эд Сигер» попросту подделал свои документы. Он никогда не учился в колледже, но обманом убедил администрацию больницы в том, что он – образованный врач с опытом работы в психиатрии. Под этой маской он проработал в больнице восемь лет, проводя экспертизы компетентности людей, обвиненных в преступлениях, прежде чем мошенничество было раскрыто.

Многие мои клиенты-смертники страдали серьезными психическими расстройствами, но их заболевания не всегда были выявлены до тюремного заключения, поскольку симптомы нередко проявлялись только под воздействием стресса.

Я представлял Джорджа на слушании его дела в федеральном суде. Там представитель штата признал, что Сигер был самозванцем, но не желал признать право Джорджа на новый судебный процесс. В итоге мы добились благоприятного постановления{95} от федерального судьи, который отменил осуждение и приговор. В силу своего психического заболевания Джордж больше никогда не подвергался ни суду, ни преследованию. С тех самых пор он живет в психиатрической лечебнице. Но велика вероятность, что на свете остались сотни людей, осужденных на тюремное заключение после экспертизы «доктора Сигера», чьи приговоры так и не были пересмотрены.

Многие мои клиенты-смертники страдали серьезными психическими расстройствами, но их заболевания не всегда были выявлены до тюремного заключения, поскольку симптомы могли быть эпизодическими и нередко проявлялись только под воздействием стресса. Но письма Эйвери Дженкинса, написанные настолько бисерным почерком, что я не мог читать их без лупы, убедили меня: этот человек болен очень серьезно и уже давно.

Я взял его дело и начал собирать воедино всю историю. Оказалось, он был осужден за возмутительное и жестокое убийство пожилого мужчины. Многочисленные колотые раны, нанесенные жертве, четко указывали на психическое заболевание, но судебный протокол и документы никак не отразили того, что Дженкинс страдал какими-либо расстройствами. И я подумал, что, возможно, смогу узнать больше, встретившись с ним лично.

Зарулив на тюремную парковку, я заметил пикап, который напоминал алтарь в честь Старого Юга: он был весь облеплен воинственными наклейками, деколями с флагом Конфедерации и другими вызывающими беспокойство изображениями. Номерные знаки с флагом Конфедерации на Юге встречаются повсеместно, но некоторые из наклеек на бампер я прежде не видел. Многие были связаны с оружейной тематикой или идентичностью «настоящего южанина». На одной был текст: «Знал бы я, что все вот так вот будет, сам бы собирал этот гребаный хлопок». Несмотря на то что образы конфедератского Юга сопровождали все мое детство и я много лет проработал на Глубоком Юге, эти символы заставили меня содрогнуться.

Меня всегда особенно интересовал в американской истории период после Реконструкции. Моя бабушка – дочь людей, которые были рабами. Она родилась в Вирджинии в 1880-х, после того как федеральные войска были выведены из штата и началась эпоха насилия и террора, главной целью которого было отказывать афроамериканцам в любых политических или социальных правах. Ее отец рассказывал дочери истории о том, как недавно освобожденных чернокожих фактически заново порабощали бывшие офицеры и солдаты армии Конфедерации. Они использовали насилие, устрашение, линчевание и батрачество, чтобы афроамериканцы продолжали оставаться подчиненной и обособленной социальной группой. Родители моей бабушки были глубоко возмущены тем, что обещания свободы и равенства после отмены рабства куда-то испарились, когда белые южные демократы снова вернули себе политическую власть путем насилия.

Скажу вам честно: я по уши сыт всеми этими разговорами о правах меньшинств. Когда уже кто-нибудь придет в мой суд и станет защищать права конфедератов-американцев?!

Террористические группировки вроде Ку-клукс-клана облачались в символы конфедератского Юга, чтобы запугивать и виктимизировать тысячи чернокожих. Ничто не могло терроризировать сельские «черные» поселения сильнее, чем слухи о том, что неподалеку хозяйничает «Клан». На протяжении ста лет любой признак «черного» прогресса на Юге мог спровоцировать «белую» реакцию, которая неизменно снова вызывала к жизни символы Конфедерации и разговоры о сопротивлении. День памяти Конфедерации был объявлен государственным праздником{96} в Алабаме на переломе веков – вскоре после того, как белые переписали конституцию штата, чтобы гарантированно утвердить «белое превосходство». (Этот праздник отмечается и по сей день.) Когда чернокожие ветераны вернулись{97} на Юг после Второй мировой войны, политики-южане сформировали блок «Диксикрат», чтобы сохранить расовую сегрегацию и белое доминирование. Ими руководил страх, что опыт армейской службы может побудить чернокожих ветеранов сомневаться в необходимости и методах расовой сегрегации. В 1950-х и 1960-х гг. движение за гражданские права и новые федеральные законы спровоцировали такое же сопротивление расовому прогрессу и привели к новому всплеску популярности образного ряда, связанного с Конфедерацией. Более того, именно в 1950-х{98}, после того как расовая сегрегация в общественных учебных заведениях была объявлена неконституционной в решении по делу «Браун против Совета по образованию», многие южные штаты вывесили флаги Конфедерации на своих правительственных зданиях. Конфедератские памятники, мемориалы и образность цвели пышным цветом на всем Юге в «эпоху борьбы за гражданские права». Именно в это время день рождения Джефферсона Дэвиса, президента Конфедерации, внесли в Алабаме в календари как праздничный день. Даже сегодня банки, правительственные службы и государственные учреждения закрываются в его честь на выходной.

Я как-то раз выступил на досудебном слушании против исключения афроамериканцев из жюри присяжных. В той конкретной сельской южной общине население было примерно на 27 процентов афроамериканским, но они составляли лишь 10 процентов пула присяжных. После того как я представил эти данные и высказал аргументы о неконституционности исключения из жюри афроамериканцев, судья громко пожаловался:

– Я удовлетворю ваше ходатайство, мистер Стивенсон, но скажу вам честно: я по уши сыт всеми этими разговорами о правах меньшинств. Афроамериканцы, мексиканоамериканцы, азиатоамериканцы, коренные американцы… Когда уже кто-нибудь придет в мой суд и станет защищать права конфедератов-американцев?!

Судья, безусловно, застал меня врасплох. Я хотел спросить, делает ли рождение на Юге или жизнь в Алабаме конфедератом-американцем меня, но вовремя удержался.

Я задержался на тюремном дворе, чтобы получше рассмотреть грузовик. Не смог отказать себе в желании обойти его кругом и прочесть текст провокационных наклеек. После этого я повернул к главному входу тюрьмы, пытаясь снова сосредоточиться, но не получалось: то, в чем я видел символы расового угнетения, не оставило меня равнодушным. Я достаточно часто бывал в этой тюрьме, чтобы перезнакомиться со многими ее сотрудниками, но на сей раз при входе меня встретил мужчина, которого я никогда прежде не видел. Он был белым, одного роста со мной – чуть больше 180 см, мускулистого телосложения. На вид ему было немного за сорок, и волосы он стриг коротко, по-армейски. Он вперил в меня холодный взгляд голубовато-стальных глаз. Я двинулся было к воротам, ведущим к вестибюлю комнаты для свиданий, рассчитывая пройти рутинный личный досмотр обхлопыванием. Он заступил мне дорогу и явно не намеревался пропускать дальше.

– Что это ты делаешь? – прорычал он.

– Я адвокат, приехал на встречу, – ответил я. – Она была запланирована на этой неделе. У сотрудников в офисе начальника тюрьмы есть все бумаги.

Я улыбался и старался разговаривать как можно вежливее, чтобы не усугублять ситуацию.

– Отлично, отлично, но тебя вначале надо обыскать.

Его откровенно враждебное отношение трудно было игнорировать, но я честно постарался это сделать.

– Хорошо. Нужно, чтобы я снял обувь? – Иногда тюремщики «старой закалки» заставляли меня разуваться, прежде чем пропустить внутрь.

– Ты сейчас пойдешь вон в тот туалет и снимешь с себя все, если рассчитываешь попасть в мою тюрьму!

Я был шокирован, но постарался ответить как можно вежливее:

– О нет, сэр. Вы, наверное, что-то путаете. Я – поверенный. Адвокаты не обязаны проходить полный личный досмотр, когда посещают заключенных по юридическим делам.

Вместо того чтобы успокоить, эти слова, похоже, еще больше разозлили его.

– Слышь, не знаю, кем ты себя возомнил, но ты не войдешь в мою тюрьму, если не подчинишься нашему протоколу безопасности! А теперь либо иди в сортир и раздевайся, либо можешь возвращаться туда, откуда приехал.

У меня время от времени случались непростые стычки с охраной при попытке попасть в тюрьму – в основном в маленьких окружных тюрьмах или местах, где я никогда прежде не был; но это просто выходило за всякие рамки.

– Я бывал в этой тюрьме много раз, и ни разу от меня не требовали пройти обыск с раздеванием. Не думаю, что такова обычная процедура, – сказал я чуть более твердым тоном.

– Ну не знаю я, да и знать не хочу, что там делают другие, но это протокол, который использую я!

Я подумывал попытаться найти помощника начальника тюрьмы, но осознал, что это может оказаться нелегким делом. Да и в любом случае вряд ли помощник в моем присутствии станет говорить своему сотруднику, что он неправ. Я проделал ради этой встречи двухчасовой путь, и в следующие три недели у меня было очень напряженное расписание; если бы я не попал в тюрьму сейчас, мне просто не удалось бы этого сделать в ближайшем будущем. Я вошел в туалет и снял одежду. Охранник вошел следом за мной и подверг меня агрессивному – без всякой необходимости – обыску, потом буркнул, что я «чист». Я снова надел костюм и вышел.

– Теперь я хотел бы войти в комнату для свиданий, – заговорил я решительнее, пытаясь вернуть себе некоторое достоинство.

– Тогда тебе придется вернуться и расписаться в журнале.

Он проговорил это спокойно, но явно пытаясь меня спровоцировать. В тюрьме был журнал посещений, который использовался для приезжавших на свидания родственников, но для приходящих адвокатов он не использовался. В книге адвокатов я уже расписался. Расписываться и во втором журнале не было никакого смысла.

– Юристы не обязаны расписываться в этом журнале…

Долгая поездка, конфедератский грузовик, грубое обращение охранника, а теперь с меня еще и требуют какой-то там молочный коктейль… ну и денек!

– Если хочешь попасть в мою тюрьму – распишешься. – Кажется, он ухмылялся. Я постарался не взорваться.

Я развернулся, подошел к столу и расписался в журнале. Вернулся к комнате для свиданий и стал ждать. На стеклянной двери был навесной замок, который нужно было отпереть, чтобы я смог войти в помещение для встречи с клиентом. Наконец охранник вытащил ключи. Я стоял молча, надеясь попасть внутрь без дальнейших показательных выступлений. Когда он открыл дверь, я шагнул было вперед, но он ухватил меня за предплечье и остановил. Заговорив со мной, он понизил голос.

– Эй, приятель, ты случайно не видел на парковке для посетителей такой грузовик, весь в наклейках, флагах и с пирамидой для ружей?

Я осторожно ответил:

– Да, я видел этот грузовик.

Он закаменел лицом, прежде чем продолжить:

– Я хочу, чтобы ты знал: это мой грузовик.

Он выпустил мою руку и позволил войти внутрь тюрьмы. Меня распирал гнев на охранника, но еще больше раздражала собственная беспомощность. От этих мыслей меня отвлекла открывшаяся задняя дверь комнаты для свиданий; другой охранник ввел заключенного.

Дженкинс оказался невысоким афроамериканцем с очень коротко стриженными волосами. Он схватил мою ладонь обеими руками и, широко улыбаясь, уселся на стул. Казалось, он был необыкновенно счастлив видеть меня.

– Мистер Дженкинс, мое имя – Брайан Стивенсон. Я тот поверенный, с которым вы разговаривали…

– Ты принес мне шоколадно-молочный коктейль? – торопливо проговорил он.

– Прошу прощения, что вы сказали?

Он продолжал широко ухмыляться:

– Ты принес мне шоколадно-молочный коктейль? Я хочу шоколадно-молочный коктейль.

Долгая поездка, конфедератский грузовик, грубое обращение охранника, а теперь с меня еще и требуют какой-то там молочный коктейль… ну и денек! Я не стал скрывать раздражение.

– Нет, мистер Дженкинс, я не принес вам шоколадно-молочный коктейль. Я – поверенный. Я здесь для того, чтобы помочь с вашим делом и попытаться добиться для вас нового слушания. Понятно? Вот для чего я здесь! А теперь мне нужно задать вам несколько вопросов и попытаться понять, что происходит.

Улыбка сползла с лица мужчины прямо на глазах. Я начал задавать вопросы, и он давал односложные ответы, иногда просто мычал – утвердительно или отрицательно. Я осознал, что он по-прежнему думает о своем коктейле. Стычка с охранником заставила меня забыть о том, насколько нездоровым мог быть этот человек. Я прекратил расспросы и чуть подался вперед.

– Мистер Дженкинс, мне очень жаль! Я не представлял, что вы хотите, чтобы я привез вам шоколадно-молочный коктейль. Если бы я знал, то, безусловно, постарался бы его привезти. Обещаю, когда приеду в следующий раз, если мне позволят привезти вам шоколадно-молочный коктейль, я обязательно это сделаю. Договорились?

После этих слов улыбка вернулась, а настроение Дженкинса улучшилось. Тюремные записи о нем рассказали, что у него часто бывали психотические эпизоды, во время которых он часами кричал. Всю нашу встречу он в основном оставался мил и мягок, но было очевидно, что этот человек болен. Я не мог понять, почему судебные протоколы ни словом не упоминали о его психической болезни, но после дела Джорджа Дэниела меня уже ничто не удивляло. Когда я вернулся в офис, мы начали более глубокое исследование прошлого Дженкинса. То, что обнаружилось, буквально надрывало сердце. Отца мальчика убили до его рождения, а мать умерла от передозировки наркотиков, когда ему был всего год. С двух лет его передавали в разные семьи под опеку. Ужасное время: еще до того, как исполнилось восемь, он успел побывать в девятнадцати разных приемных семьях. С раннего возраста у Дженкинса начали проявляться признаки интеллектуальной отсталости. У него обнаружили когнитивные нарушения, говорившие о каком-то органическом повреждении головного мозга, и поведенческие проблемы, указывавшие на шизофрению и другие серьезные психические недуги.

Когда Эйвери было десять лет, он попал в неблагополучную приемную семью, жесткие правила которой создали в его жизни постоянный хаос. Он органически не мог соблюдать все навязанные ему требования, поэтому его часто запирали в чулане, лишали пищи, подвергали избиениям и другому физическому насилию. Поскольку поведение мальчика не улучшалось, приемная мать решила от него избавиться. Она завела его в лес, привязала к дереву и бросила там. Три дня спустя ребенка в очень плохом состоянии обнаружили охотники. После лечения серьезных проблем со здоровьем, вызванных этим эпизодом, его вернули властям, которые снова передали Эйвери в очередную приемную семью. К тринадцати годам он начал злоупотреблять наркотиками и алкоголем. К пятнадцати его сочли неуправляемым, и он остался без крыши над головой. В период с пятнадцати до двадцати лет Эйвери то и дело попадал в тюрьму. Когда ему было двадцать, во время одного психотического эпизода он забрел в незнакомый дом, уверенный, что его атакуют демоны. В этом доме он жестоко забил ножом до смерти мужчину, которого принял за демона. Назначенные адвокаты не стали изучать историю жизни Дженкинса до суда, он был быстро осужден за убийство и приговорен к смерти.

Тюремная администрация не позволила мне привезти Дженкинсу молочный коктейль. Я пытался объяснить ему это, но в начале каждого моего визита он снова спрашивал, принес ли я ему вожделенный напиток. Я говорил, что не прекращаю попыток: мне приходилось это делать, просто чтобы как-то заставить его сосредоточиться на других темах. Несколько месяцев спустя мы наконец запланировали слушание с предъявлением доказательств его серьезных психических заболеваний – то есть с тем материалом, который должен был быть представлен еще на первом суде. Мы утверждали, что его бывшие адвокаты не сумели оказать клиенту эффективную помощь, когда не стали раскрывать историю жизни Эйвери и не представили его инвалидность как существенный фактор для определения меры уголовной ответственности и приговора.

Я объяснил судье, что не принять во внимание проблемы психического здоровья Эйвери на предыдущем суде было столь же жестоким поступком, как сказать безногому: «Ты должен взобраться по этой лестнице без посторонней помощи, а если ты этого не сделаешь, то ты просто лентяй».

Приехав в суд, где должно было состояться слушание, – примерно в трех часах езды от тюрьмы, – я спустился в подвальную камеру повидать Эйвери. Пройдя уже привычную процедуру разговора о молочном коктейле, я попытался дать ему понять, что будет происходить во время заседания. У меня были опасения, что встреча с некоторыми свидетелями – людьми, которые имели с ним дело, когда мальчика в детстве передавали в приемные семьи, – может расстроить его. Кроме того, в предстоящих показаниях эксперты должны были в очень откровенных терминах характеризовать его инвалидность и заболевания. Я хотел, чтобы Эйвери понимал, зачем мы это делаем. Он был сговорчив и мягок, как и всегда.

Поднявшись в зал суда, я заметил среди присутствующих охранника, который устроил мне столь «теплый» прием, когда я впервые приехал к Эйвери. После той некрасивой стычки я больше ни разу не видел его. Я расспрашивал об этом человеке другого своего клиента, и тот сказал, что у этого охранника скверная репутация и обычно он работает в ночную смену. Большинство людей в тюрьме старались держаться от него как можно дальше. Должно быть, именно его назначили доставить Эйвери на слушание, и я забеспокоился из-за того, что он мог обходиться с моим клиентом в дороге не лучшим образом; но вроде бы Дженкинс выглядел и вел себя так же, как обычно.

В течение следующих трех дней мы представляли доказательства, касавшиеся прошлого Эйвери. Эксперты, говорившие о его инвалидности, выступили великолепно. В их показаниях не было ни пристрастности, ни тенденциозности; они просто очень убедительно рассказывали, как сочетание органического повреждения мозга, шизофрении и биполярного расстройства привело к острому заболеванию. Они объяснили, что психоз и другие серьезные проблемы психического здоровья Дженкинса могли привести к общественно опасному поведению, но это было проявлением серьезного заболевания, а не отражением его характера. Мы также представили доказательства, касающиеся государственной системы опеки и ущерба, нанесенного ею Эйвери. Несколько приемных родителей, в семьях которых Дженкинс находился в разное время, впоследствии были осуждены за сексуальные преступления и уголовно наказуемые деяния в отношении приемных детей. Мы рассказали о том, как Эйвери перебрасывали из одной неблагополучной ситуации в другую, пока он не стал наркозависимым и бездомным.

Несколько бывших приемных родителей признали, что были очень разочарованы мальчиком, поскольку не имели достаточной подготовки, чтобы справляться с обнаруженными у него серьезными проблемами психического здоровья. Я объяснил судье, что не принять во внимание проблемы психического здоровья Эйвери на предыдущем суде было столь же жестоким поступком, как сказать безногому: «Ты должен взобраться по этой лестнице без посторонней помощи, а если ты этого не сделаешь, то ты просто лентяй». Или, например, заявить слепому: «Ты должен перейти эту автомагистраль без посторонней помощи, а иначе ты просто трус».

Есть сотни способов, которыми мы стараемся облегчить жизнь людям с физической инвалидностью – или как минимум понять их. Если кто-то не признает потребности такого человека во внимательной и сострадательной помощи, это вызывает у нас гнев. Но поскольку психическая инвалидность не так очевидна и не всегда бросается в глаза, мы склонны не замечать потребностей этих людей и скоры на суд и расправу, судя об их недостатках и изъянах. Разумеется, жестокое убийство человека требовало, чтобы штат призвал убийцу к ответственности и защитил общество. Но полностью презреть его инвалидность, определяя, какую меру ответственности ему назначить и какой приговор вынести, было бы несправедливо.

Я вернулся домой, очень довольный прошедшим слушанием; но в действительности слушания после вынесения приговора на уровне штата редко приводили к благоприятным постановлениям. Если и удавалось добиться смягчения приговора, чаще всего это происходило на апелляции. Я не рассчитывал ни на какие чудеса. Примерно через месяц после слушания, еще до того, как было вынесено решение, я решил съездить в тюрьму и повидать Эйвери. Времени на разговор после суда у нас почти не было, и я хотел убедиться, что с ним все в порядке. Бо́льшую часть слушания он провел в приятном расположении духа, но когда вызывали свидетелями некоторых его прежних приемных родителей, было заметно, что он расстраивался. И я думал, что не помешает встретиться и поговорить с ним.

Въехав на тюремную парковку, я снова заметил ненавистный грузовик со всеми его флагами, наклейками и угрожающей оружейной пирамидой. При мысли о том, что предстоит новая встреча с тем охранником, меня охватил страх. И действительно, отметившись в секретариате начальника тюрьмы и направляясь к комнате для свиданий, я увидел, что он идет мне навстречу, и подобрался, готовясь к неприятностям. Но случилось то, чего я никак не мог ожидать.

– Здравствуйте, мистер Стивенсон! Как поживаете? – спросил меня охранник. В его тоне не слышалось ни издевки, ни фальши. Это меня насторожило.

– Ну… спасибо, неплохо. А как вы?

Он смотрел на меня иным взглядом, чем в тот раз; казалось, он искренне готов к нормальному взаимодействию. Я решил ему подыграть.

– Ну что ж, пойду в туалет, чтобы подготовиться к обыску.

– О, мистер Стивенсон, не стоит об этом беспокоиться! – тут же возразил он. – Я знаю, что с вами все в полном порядке.

И тон, и поведение его теперь были совершенно иными.

– Что ж, спасибо, – несколько опешив, проговорил я. – Примите мою благодарность. Тогда я, пожалуй, вернусь и распишусь в книге.

– Мистер Стивенсон, вам не нужно этого делать. Я увидел, что вы должны приехать, и сам вписал ваше имя. Я обо всем позаботился!

Тут до меня дошло, что он явно нервничает.

Эта перемена в отношении вызвала у меня растерянность. Я снова поблагодарил его и пошел к комнате для свиданий. Охранник следовал за мной по пятам. Затем обогнал, чтобы отпереть замок и впустить меня внутрь. Когда я сделал шаг к двери, намереваясь пройти мимо него, он внезапно придержал меня за плечо.

– Послушайте, э-э… я хотел бы кое-что вам сказать.

Я все еще не мог понять, чего от него ждать.

Пока я был в этих приемных семьях, во мне накопилось столько гнева, что меня прям подмывало кому-нибудь сделать больно – просто потому, что я злился.

– Знаете, я ведь возил старину Эйвери в суд на слушание и был там вместе с вами все эти три дня, – запинаясь заговорил он, – и я… э-э… ну, я хочу, чтоб вы знали: я внимательно слушал. – Он убрал руку с моего плеча. Его взгляд был устремлен мимо меня, словно он вглядывался во что-то за моей спиной. – Знаете, я… э-э, ну, я одобряю все то, что вы делаете, чесслово! Мне было трудно сидеть там, в суде, и слышать все то, о чем вы говорили. Знаете, я ведь вырос в приемной семье. Я тоже вырос в приемной семье. – Его лицо смягчилось. – Господи, я и не думал, что кому-то на свете живется так же скверно, как мне! Меня гоняли туда-сюда, из семьи в семью, словно я никому нигде не был нужен. Мне очень здорово досталось. Но то, что вы говорили об Эйвери, заставило меня понять: есть и другие люди, которым приходилось так же скверно, как мне. Наверное, даже хуже… В смысле, когда я сидел в том суде, мне много чего вспомнилось.

Он сунул руку в карман, вытащил платок и стал утирать пот, выступивший на лбу. Я впервые обратил внимание, что у него на предплечье вытатуирован флаг Конфедерации.

– Знаете, – снова заговорил он, – пожалуй, я пытаюсь сказать, что, по-моему, то, что вы делаете – это очень здорово. Пока я был в этих приемных семьях, во мне накопилось столько гнева, что меня прям подмывало кому-нибудь сделать больно – просто потому, что я злился. Я кое-как дотянул до восемнадцати, пошел в армию – и, знаете, дальше все было нормально. Но там, в суде, нахлынули воспоминания, и, мне кажется, я понял, что этот гнев до сих пор никуда не делся.

Я улыбнулся ему. Он продолжил:

– Тот эксперт, врач, которого вы вызвали, сказал, что иногда вред, который был нанесен детям в этих неблагополучных семьях, нельзя исправить. И это меня обеспокоило. Как думаете, это правда?

– О, я думаю, что у нас всегда есть возможность стать лучше, – заверил я его. – Те скверные вещи, что с нами случаются, не определяют нас. Просто иногда важно, чтобы люди понимали, откуда в нас что берется.

Мы оба говорили тихо, чуть ли не шепотом. Мимо прошел другой охранник, уставившись на нас во все глаза. Я продолжил:

– Знаете, я очень благодарен за то, что вы только что мне сказали – и за то, что вы сказали это мне. Это много для меня значит, честное слово. Иногда я забываю, что всем нам в тот или иной момент необходимо смягчаться.

Он глянул на меня и улыбнулся.

– Вы там, в суде, все твердили про это самое смягчение. А я себе говорю: «Да что с ним, черт возьми, такое? Чего это он все время твердит – смягчение да смягчение?» Вернувшись домой, даже нашел это слово в словаре. Поначалу я не понимал, что вы имеете в виду, но теперь понял.

Я рассмеялся.

– Знаете, порой в суде меня так заносит, что и я сам не понимаю, что говорю!

– Ну вы творите добро, настоящее добро – вот как я думаю.

Он пристально посмотрел мне в глаза, потом протянул руку. Мы обменялись рукопожатием, и я снова шагнул к двери. Я уже почти был внутри, когда он снова ухватил меня за руку.

– Ой, погодите! Я должен еще кое-что вам сказать… Слушайте, я сделал кое-что такое, чего, наверное, мне не полагалось делать, но я хочу, чтобы вы об этом знали. В тот последний день на обратном пути сюда после суда… ну я же знаю, какой он, Эйвери, вы сами понимаете… Ну, в общем, я просто хочу, чтоб вы знали: на обратном пути я съехал с федерального шоссе. И… ну, я отвел его в кафе «Венди» и купил ему шоколадный коктейль, вот.

Я уставился на него во все глаза, и он тихо хмыкнул. А потом закрыл за мной дверь. Я был настолько ошарашен его словами, что даже не услышал, как другой охранник привел в комнату Дженкинса. Когда до меня дошло, что Эйвери уже здесь, я повернулся и поздоровался с ним. После приветствия он ничего не сказал, и это меня встревожило.

– С вами все в порядке?

– Да, сэр, со мной все в порядке. А вы-то сами как, в порядке? – спросил он в ответ.

– Да, Эйвери, лучше не бывает.

Я все ждал, когда же начнется наш привычный ритуал. Поскольку он и теперь ничего не сказал, я решил, что должен отыграть свою роль.

– Слушайте, Эйвери, я пытался привезти вам шоколадный коктейль, но мне не…

Эйвери перебил меня.

– О, меня уже угостили шоколадным коктейлем! Теперь у меня все в порядке.

Когда я заговорил с ним о слушании, он широко улыбался. Мы проговорили около часа, а потом настало время моей встречи с другим клиентом. Эйвери больше ни разу не задал мне вопроса о шоколадном коктейле. Мы добились для него нового слушания, а в итоге – освобождения из тюрьмы для смертников и перевода в медицинское учреждение, где он смог получать психиатрическое лечение. Того охранника я больше ни разу не видел; кто-то сказал мне, что он уволился вскоре после нашей с ним последней встречи.

11. Я улечу

Это была третья угроза взорвать бомбу за два месяца. Мы торопливо покинули офис и ждали приезда полиции. Все нервничали. Теперь у нас было пять поверенных, следователь и три администратора. Начали приезжать на короткую практику студенты-юристы, что обеспечивало нам дополнительную квалифицированную рабочую силу и особенно необходимую помощь в расследованиях. Но никто из сотрудников не давал согласия на жизнь под угрозой взрыва. Соблазн просто игнорировать эти звонки был велик, но двумя годами раньше Роберт «Робби» Робинсон – афроамериканец, адвокат по гражданским правам в Саванне, штат Джорджия – погиб, когда сработало взрывное устройство, присланное в его офис. Примерно в то же время в Бирмингеме был убит присланной по почте бомбой судья федерального апелляционного суда Роберт Вэнс. Считаные дни спустя третью смертоносную посылку доставили в адвокатскую контору по гражданским правам во Флориде, а четвертую – в зал суда в Атланте. Похоже, бомбист нападал только на юристов-профессионалов, связанных с борьбой за гражданские права. Нас предупреждали, что мы можем стать его мишенями, и неделю за неделей мы со всеми предосторожностями возили свои посылки в федеральный суд на рентгеновскую просветку, прежде чем вскрыть их. После всего этого бомбовые угрозы перестали быть просто дурацкой шуткой.

Все выбежали на улицу, пока мы обсуждали вероятность того, что бомба действительно взорвется. Звонивший, угрожая, в точности описал план здания. Шерон, наш администратор, в ответ выругала анонимного «шутника». Она была матерью двух маленьких детей, выросла в бедной деревенской белой семье и заявила ему прямо, без обиняков:

– Зачем вы это делаете? Вы нас пугаете!

Она рассказала мне, что по голосу этот мужчина показался ей человеком средних лет, южанином; но больше ничего о нем сказать не могла. «Я делаю вам одолжение, – говорил он угрожающе. – Я хочу, чтобы все вы перестали заниматься тем, чем занимаетесь. Прежде всего, я не хочу никого убивать, так что лучше убирайтесь оттуда немедленно! В следующий раз предупреждения не будет!»

Прошел месяц после слушания дела Макмиллиана. Когда раздался первый звонок с угрозами, звонивший бросался расистскими замечаниями и говорил, что надо преподать нам урок. Примерно в это время начались звонки с угрозами и мне домой. Вот слова одного из анонимов, довольно типичные: «Если ты думаешь, что мы позволим тебе помочь этому ниггеру выйти сухим из воды после того, как он убил ту девушку, то вас ждет другой разговор. Вы оба будете мертвыми ниггерами!»

Хотя я и занимался в то время и другими делами, я был уверен, что все эти звонки были реакцией на дело Макмиллиана. Перед слушанием мы с Майклом несколько раз замечали слежку, когда вели расследование в округе Монро. Какой-то человек позвонил мне однажды поздним вечером и сказал, что ему предложили кучу денег за то, чтобы он убил меня, но он сказал, что не станет этого делать, потому что уважает то, чем мы занимаемся. Я вежливо выразил ему благодарность за поддержку. Трудно было понять, насколько серьезно стоит воспринимать все эти события, но они определенно действовали на нервы.

После того, как мы покинули здание, приехавшие полицейские прочесали офис с собаками. Взрывное устройство обнаружено не было, и когда прошло полтора часа, а здание так и не взлетело на воздух, все мы гуськом потянулись обратно на места. Нам нужно было делать свою работу.

«Если ты думаешь, что мы позволим тебе помочь этому ниггеру выйти сухим из воды после того, как он убил ту девушку, то вас ждет другой разговор. Вы оба будете мертвыми ниггерами!»

Спустя пару дней я получил «бомбу» иного рода – на сей раз в виде телефонного звонка из офиса секретаря суда округа Болдуин. Секретарь позвонила и сообщила, что судья Нортон вынес постановление по делу Макмиллиана, и ей нужен номер моего факса, чтобы выслать мне копию. Я дал ей номер и пристроился напротив факсового аппарата, сидя как на иголках. Когда машинка выплюнула всего три листа бумаги, я встревожился.

Эти страницы содержали кратко сформулированное постановление судьи Нортона, отказывавшее Уолтеру в освобождении. Оно меня скорее разочаровало, чем сокрушило. Я подозревал, что реакция судьи Нортона будет именно такой. При всем его интересе, проявленном во время слушания, он никогда не казался мне особенно заинтересованным в решении основного вопроса: виновен Уолтер или невиновен. Его роль заключалась в сохранении статус-кво: он был стражем системы, которая вряд ли пожелала бы опровергнуть собственный предыдущий приговор, даже если имелись убедительные доказательства невиновности.

Удивляло другое: то, насколько поверхностным, пустым и незаинтересованным был текст на этих двух с половиной страничках судебного постановления. Судья упомянул свидетельство Ральфа Майерса – но ни словом не обмолвился ни об одном из законных требований, предъявленных нами, ни разу не сослался на показания других свидетелей, коих было больше десятка. В сущности, во всем этом постановлении не было ни единой ссылки на прецедентное право:

Есть достаточно доказательств того, что на Ральфа Майерса оказывалось давление после его показаний, данных в первоначальном суде, которые могут дискредитировать его отказ от этих показаний.

«Ральф Майерс предстал перед этим Судом, поклялся говорить правду и отрекся от большинства, если не всех, существенных составляющих своих показаний в суде первой инстанции. Очевидно, что Ральф Майерс либо лжесвидетельствовал на суде первой инстанции, либо лжесвидетельствовал перед этим Судом.

При принятии этого решения были рассмотрены следующие вызывающие обеспокоенность вопросы: поведение свидетеля; возможность свидетеля ознакомиться с фактами, о которых он свидетельствовал в ходе судебного разбирательства; обоснование, изложенное свидетелем для его показаний на первом судебном разбирательстве; обоснование, изложенное обвиняемым, для его отказа от прежних показаний; доказательства внешнего давления, оказанного на свидетеля до и после как судебного разбирательства, так и отказа от показаний; действия свидетеля, которые подтверждали его показания в суде первой инстанции, и действия свидетеля, которые подтверждают его отказ от прежних показаний; доказательства, представленные в суде, противоречащие показаниям свидетеля в деталях, и, в силу характера этого дела, любые доказательства из любого источника, касающиеся неспособности свидетеля знать факты, о которых он свидетельствовал в суде.

Поскольку первое разбирательство этого дела проводилось в присутствии достопочтенного Р. Э. Л. Кея, выездного судьи, ныне вышедшего в отставку, у этого суда не было возможности сравнить поведение свидетеля во время дачи показаний в суде первой инстанции и его отказа от прежних показаний.

Анализ прочих вышеуказанных факторов не дает убедительных доказательств того, что свидетель Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде. Есть достаточно доказательств того, что на Ральфа Майерса оказывалось давление после его показаний, данных в первоначальном суде, которые могут дискредитировать его отказ от этих показаний. В протоколе суда первой инстанции или свидетельских показаниях об отказе от прежних показаний нет абсолютно никаких доказательств того, что Ральф Майерс находился в момент совершения преступления где-то еще, кроме места преступления.

Это дело было передано в Суд для определения, существуют ли доказательства в поддержку теории о том, что Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде, и этот Суд определил, что нет достаточных доказательств в поддержку этой теории, поэтому он ПОСТАНОВИЛ, ВЫНЕС РЕШЕНИЕ и ОБЪЯВИЛ, что показания Ральфа Майерса не признаны ложными показаниями.

Сделано сие 19 дня мая 1992 г.

Томас Б. Нортон-мл.

Выездной судья».

Хотя Чепмен высказал предположение, что на Майерса могло быть оказано давление, чтобы он отказался от своих показаний, окружной прокурор не представил никаких актуальных доказательств в поддержку этого предположения, из-за чего такое постановление судьи трудно было понять. Я и прежде говорил Уолтеру и его родственникам, что нам, вероятно, придется обратиться в апелляционный суд, чтобы получить сколько-нибудь реальный шанс на освобождение, несмотря на то, насколько позитивным для нас все сочли это слушание.

Я был оптимистично настроен в отношении исхода, которого можно было бы добиться с нашими доказательствами в апелляционном суде штата Алабама по уголовным делам. Мы регулярно оспаривали дела в этом суде. Вслед за первым выступлением по делу Макмиллиана мы подали почти две дюжины апелляций по смертным приговорам, и суд начинал реагировать на наши доводы в защиту клиентов. Мы добились четырех отмен смертных приговоров в 1990 г., еще четырех в 1991 г., а к концу 1992 выиграли отмену приговоров еще восьми смертникам. Этот суд часто жаловался, что его вынуждают выносить постановления о пересмотре дел или отменять приговоры, и тем не менее принимал решения в нашу пользу. Через пару лет некоторые судьи апелляционного суда подверглись нападкам, и их заменили на тенденциозных судейских выборах теми кандидатами, которые не поддерживали таких решений суда по делам с приговорами к смертной казни. Но мы упорствовали и продолжали поднимать вопросы об обратимых ошибках в делах смертников. Мы заставляли суд вставать в этих делах на сторону закона, а когда он отказывался это делать, успешно добивались от Верховного суда Алабамы и федеральных судов постановлений об отмене приговоров.

Опираясь на свежий опыт, я думал, что мы могли бы добиться освобождения для Макмиллиана на апелляции. Даже если суд не пожелал бы вынести постановление о том, что Уолтер невиновен и должен быть освобожден, утаивание оправдательных доказательств было достаточно вопиющим нарушением, чтобы суду было нелегко уклониться от применения прецедентного права, требующего нового судебного разбирательства. Наверняка утверждать было ничего нельзя, но я объяснил Уолтеру, что мы только сейчас приближаемся к такому суду, в котором наши требования будут рассматривать всерьез.

Майкл задержался у нас намного больше тех двух лет, на которые изначально подписывал контракт, но теперь ему настало время переехать в Сан-Диего, чтобы начать работать на должности федерального государственного защитника. Ему мучительно не хотелось уходить из нашей организации; правда, перспектива уехать наконец из Алабамы расстраивала его намного меньше.

Я назначил одного из наших новых поверенных, Бернара Аркура, на замену Майклу в деле Уолтера. Бернар был во многом похож на Майкла: он был умен, решителен и необычайно трудолюбив. Нам довелось впервые работать вместе, когда он учился в Гарвардской юридической школе. Наша работа настолько увлекла молодого юриста, что он спросил федерального судью, в помощниках у которого проходил практику после школы, можно ли ему сократить свой двухлетний обязательный срок, чтобы присоединиться к нам в Атланте. Судья дал согласие, и Бернар прибыл к нам незадолго до отъезда Майкла. Воспитанный в Нью-Йорке родителями-французами, он учился в нью-йоркском Французском лицее в Манхэттене, школе с откровенно европейским подходом к образованию. Окончив Принстон, Бернар поначалу работал в банковском деле, а потом решил стать юристом. Он готовился к традиционной адвокатской карьере, пока однажды летом не приехал к нам на практику – и был буквально заворожен теми вопросами, которые поднимали дела смертников. Он и его подруга Миа переехали в Монтгомери и живо интересовались жизнью в Алабаме. Быстрое погружение Бернара в дело Макмиллиана сделало его «культурное приключение» даже более увлекательным, чем он мог представить.

Присутствие членов афроамериканской общины на слушании заставило жителей округа заговорить о фактах, которые мы представили в суде, а разговоры побудили еще большее количество людей сообщать нам полезную информацию. Самые разные местные жители связывались с нами, сообщая о широком спектре случаев коррупции и злоупотреблений. Из этой информации удавалось выцепить лишь крохи, способные помочь нам в стараниях освободить Уолтера, но интерес представляла она вся. Мы с Бернаром продолжали разрабатывать версии и беседовать с людьми, которые могли поделиться важными сведениями об укладе жизни в округе Монро.

Угрозы, которые мы получали, заставили меня задуматься о враждебности, с которой мог бы столкнуться Уолтер в случае освобождения. Я не мог не задаваться вопросом, насколько безопасно ему было бы жить в местном обществе, если бы его члены были убеждены, что он – опасный убийца. Мы начали обсуждать идею связаться с несколькими людьми, способными помочь нам обнародовать мысль о несправедливости осуждения Макмиллиана и тем самым подготовить почву для его возможного освобождения. Если бы широкие слои общества узнали то, что знали мы, это могло бы облегчить ему возвращение к свободе. Мы хотели, чтобы люди поняли один простой факт: Уолтер не совершал этого убийства. Его свобода не была бы выторгована благодаря какой-то хитрой лазейке в законе или эксплуатации технических ошибок следствия. Она опиралась бы на простую справедливость: он был невиновен.

Угрозы, которые мы получали, заставили меня задуматься о враждебности, с которой мог бы столкнуться Уолтер в случае освобождения.

С другой стороны, я не был уверен в том, что внимание СМИ поможет нам выиграть дело, которое теперь направлялось в апелляционный суд по уголовным делам. Более того, главный судья этого суда, Джон Паттерсон, был знаменит своим иском к «Нью-Йорк таймс» за освещение в этой газете Движения за гражданские права в те времена, когда он был губернатором Алабамы. Это была обычная тактика, используемая политиками-южанами во время гражданско-правовых протестов: подавать в суд на национальные СМИ за клевету, если они публиковали материалы, сочувствующие активистам, или невыгодно характеризовали политиков и правоохранителей-южан. Судьи и чисто «белые» жюри присяжных южных штатов с большим удовольствием выносили решения в пользу «оклеветанных» чиновников, и местные власти таким способом выигрывали в судах миллионы долларов. Что еще важнее, судебные иски о клевете «замораживали» сочувственную поддержку движения за гражданские права.

В 1960 г. «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью под заголовком «Прислушайтесь к их поднимающимся голосам»: это была попытка сбора средств для защиты Мартина Лютера Кинга-младшего от обвинений в лжесвидетельстве, предъявленных ему в Алабаме. Власти штата отреагировали, перейдя в наступление и подав на газету в суд. Комиссар по общественной безопасности Л. Б. Салливен и губернатор Паттерсон утверждали, что их оклеветали. Местное жюри присяжных присудило им полумиллионную компенсацию, и дело было направлено на апелляцию в Верховный суд США.

Все прежнее предвзятое освещение в СМИ сделало бы справедливое рассмотрение дела практически невозможным. Местная пресса утверждала, что его осуждение было оправданным, а казнь – необходимой.

В историческом постановлении по делу «Нью-Йорк таймс» против Салливена»{99} был изменен стандарт для обвинений в диффамации и клевете, который требовал, чтобы истцы доказывали злой умысел – то есть предъявляли доказательства того, что издатель точно знал о ложности публикуемого утверждения. Это постановление знаменовало важную победу свободы прессы и дало возможность СМИ и издателям более открыто и честно говорить о протестах и движении за правовое равенство. Но на Юге оно породило еще большее презрение к национальной прессе, и эта враждебность существовала долго после того, как завершилась эпоха борьбы за гражданские права. У меня не было сомнений в том, что освещение дела Уолтера в национальной прессе никак не поможет нашему делу в апелляционном суде.

Но я и вправду думал, что более информированный взгляд на осуждение Уолтера и само убийство сделал бы жизнь Макмиллиана после освобождения менее опасной – при условии, что мы сможем когда-нибудь отменить его приговор. Мы чувствовали, что должны попытать счастья и вынести эту историю на всеобщее обсуждение. Меня беспокоило, что местному обществу неоткуда узнать справедливую картину происходящего. Помимо враждебности, которой мы опасались, если Уолтера выпустят, нас беспокоило и то, что могло случиться, если будет вынесено постановление о новом слушании в суде. Все прежнее предвзятое освещение в СМИ сделало бы справедливое рассмотрение дела практически невозможным. Местная пресса в округе Монро и Мобиле демонизировала Уолтера и вызывающе утверждала, что его осуждение было оправданным, а казнь – необходимой.

Журналисты изображали Уолтера как опасного торговца наркотиками, который, возможно, убил нескольких невинных подростков. Газеты Монровилля и Мобила без зазрения совести публиковали утверждения, что Уолтер был «наркокоролем», «сексуальным хищником» и «бандитским главарем». Когда он был арестован{100}, заголовки до небес раздули абсурдные обвинения в сексуальном непотребстве с участием Ральфа Майерса. Самое расхожее – «Макмиллиан обвинен в содомии». Освещая слушания, газета «Монро Джорнел» уделила особое внимание опасности, которую якобы представлял Уолтер: «Входящие в зал суда люди{101} были вынуждены проходить через металлодетектор: так было на всех судебных заседаниях по делу Макмиллиана, и через каждый метр внутри зала стояли полицейские». Несмотря на все доказательства{102}, представленные на нашем слушании и указывавшие, что Уолтер не имеет никакого отношения к убийству Питтман, местная пресса поминала и это дело, дабы нагнать еще больше страха перед Уолтером. Одним из первых заголовков в газете Брютона был такой: «Осужденный убийца разыскивался по делу об убийстве в Восточном Брютоне»{103}. «Ронда была не единственной убитой девушкой» – это заголовок в «Мобил Пресс Реджистер» после нашего слушания. Газета Мобила сообщала после слушания: «По словам сотрудников правоохранительных органов, Майерс и Макмиллиан были участниками{104} круга, занимавшегося взломами, кражами, подделкой документов и контрабандой наркотиков, который действовал в нескольких округах Южной Алабамы. Руководителем этой деятельности был Макмиллиан». Из того факта, что Уолтер был до суда помещен в тюрьму для смертников, из условий повышенных мер безопасности во время слушаний в суде пресса делала четкий вывод: этот человек крайне опасен.

Казалось, в тот момент людей вообще не интересовало истинное положение вещей. Во время последнего слушания в округе Болдуин местные сторонники позиции штата вышли из зала суда, вместо того чтобы выслушать доказательства в поддержку невиновности Уолтера. Словом, прибегать к освещению в национальной прессе было рискованно, но мы надеялись, что, поданное с нашей стороны истории, оно изменит нарратив.

Годом раньше репортер газеты «Вашингтон пост», Уолт Харрингтон, приезжал в Алабаму, чтобы написать статью о нашей работе, и слышал, как я рассказывал о деле Макмиллиана. Он передал эту информацию своему другу-журналисту Питу Эрли, который связался со мной и сразу же заинтересовался этим делом. По прочтении протоколов и документов, которые мы ему передали, он влез в это дело с руками и ногами, не пожалел времени на встречи с несколькими участниками игры и вскоре уже разделял наше изумление тем, что Уолтер был осужден на основе настолько шатких доказательств.

Ранее в том же году я выступил с речью в Йельской юридической школе. В зале присутствовал продюсер популярной программы расследований CBS «60 минут», и он тоже позвонил мне. В предшествовавшие пару лет с нами связывались представители разнообразных новостных программ, выражая заинтересованность в освещении нашей работы, но я относился к их предложениям с опаской. На мой взгляд, поддержка в прессе редко шла на пользу нашим клиентам. Вдобавок к общим антимедийным настроениям на Юге вопрос смертной казни особенно поляризовал общество. Это настолько политически «заряженная» тема, что даже просто сочувственные статьи о людях, приговоренных к смертной казни, как правило, провоцировали местное противодействие, создавая еще больше проблем для клиентов и их дел. Хотя заключенные порой сами желали внимания прессы, я всячески уклонялся от разговоров со СМИ о делах, находившихся в стадии рассмотрения. Слишком много я знал случаев, в которых благоприятное освещение в СМИ провоцировало ускоренное назначение даты казни или репрессивное обращение с осужденным, которое сильно ухудшало его положение.

Тем летом мы подали ходатайство в апелляционный суд по уголовным делам. После долгих колебаний я решил дать информацию программе «60 минут». Ветеран-репортер Эд Брэдли и его продюсер Дэвид Гелбер приехали из Нью-Йорка в Монровилл в июльскую 40-градусную жару и взяли интервью у многих людей, чьи показания были представлены на нашем слушании. Они побеседовали с Уолтером, Ральфом Майерсом, Карен Келли, Дарнеллом Хьюстоном, Клэем Кастом, Джимми Уильямсом, родственниками Уолтера и Вудро Икнером. Они съездили на работу к Биллу Хуксу и взяли большое интервью у Томми Чепмена. Весть о том, что сам Эд Брэдли, знаменитость из мира новостей, приехал в городок, расстроила местные власти. «Монро Джорнел» писала:

«Слишком многие из этих [понаехавших] писак{105} выражают открытое презрение к людям и институтам, с которыми сталкиваются здесь, прилагая лишь самые поверхностные усилия для сбора фактов. Что еще хуже, некоторые из них допускают демонстративные неточности. Мы вполне могли бы обойтись без освещения в новостях в жанре «знаменитый репортер приехал в заштатный городишко»».

Еще до того как передача вышла в эфир, местные СМИ призывали сообщество не верить ничему из того, что будет сказано об этом деле. В заметке «CBS изучает дело об убийстве» репортер «Монро Джорнел» писал: «Окружной прокурор Монро Томми Чепмен сказал, что, по его мнению, люди, проводившие расследование для новостной программы телевидения CBS «60 минут», составили определенное мнение, еще даже не приехав сюда». Чепмен взял манеру демонстрировать фотографию Уолтера, сделанную во время его ареста, на которой он был с длинными косматыми волосами и бородой, что, по мысли Чепмена, должно было обличать в Макмиллиане закоренелого преступника. «Человек, с которым они разговаривали в тюрьме Холман, – не тот человек, которого шериф Тейт арестовал за это убийство», – объяснял Чепмен. Далее «Монро Джорнел» поясняла, что Чепмен предлагал{106} CBS фотографию «настоящего» Макмиллиана, сделанную во время его ареста, но «они не заинтересовались». Заключенные в Алабаме должны постоянно быть чисто выбритыми, так что, разумеется, Уолтер выглядел иначе, когда у него брали интервью на камеру.

Когда несколько месяцев спустя «60 минут» вышла в эфир, местные власти постарались сразу же дискредитировать ее. Заголовок в «Мобил пресс Педжистер»: «Окружной прокурор говорит: телерепортаж об осуждении Макмиллиана – это позор». В этой статье цитировались слова Чепмена: «Невозможно поверить, что они полагают себя достойной уважения новостной программой. Это безответственность». Огласку характеризовали как очередную порцию соли на рану родителей Ронды Моррисон. Местные журналисты жаловались{107}, что Моррисонов снова беспокоят и расстраивают, что эта новая публичность «может привести многих людей к выводу, что Макмиллиан невиновен».

На многих чернокожих региона то, что они увидели на экранах национального телевидения доказательства, представленные нами в суде, оказало своего рода терапевтическое воздействие.

Местные средства массовой информации наперегонки с прокурорской командой критиковали «60 минут», потому что программа спутала карты их собственной подаче материала, которая в основном представляла лишь взгляды обвинения на Уолтера и это преступление. Но люди местной общины привыкли смотреть «60 минут» и в целом доверяли этой программе. Несмотря на недовольство алабамских СМИ, сюжет CBS позволил обществу кратко ознакомиться с доказательствами, представленными нами в суде, и породил вопросы и сомнения в виновности Уолтера. Кроме того, некоторые влиятельные общественные лидеры сочли, что в телепрограмме Монровилл выглядел отсталым и даже расистским настолько, что это нанесло ущерб образу его общества и усилиям по привлечению бизнеса: бизнесмены начали задавать Чепмену и правоохранителям неудобные вопросы о том, что происходит с этим делом.

Представители афроамериканской общины с восторгом восприняли честное освещение дела. Они уже не один год шептались о том, что Уолтер был осужден несправедливо. Эта история настолько задела чувства чернокожих жителей округа, что многие стали буквально одержимы каждым новым событием и постановлением суда. Нам стали часто звонить люди, которые просто хотели узнать самые свежие новости. Некоторые просили прояснить какой-нибудь конкретный момент дела, который стал предметом бурных дебатов в парикмахерской или на вечеринке. На многих чернокожих региона то, что они увидели на экранах национального телевидения доказательства, представленные нами в суде, оказало своего рода терапевтическое воздействие.

В интервью, взятом программой «60 минут» у Чепмена, прокурор отмахнулся от предположения насчет какой-либо расовой предубежденности в преследовании Уолтера Макмиллиана, назвав его глупостью. Он спокойно заявил о своей полной уверенности в том, что Макмиллиан виновен и что его следует казнить как можно скорее. И облил презрением адвокатов Уолтера и «людей, которые пытаются заронить сомнения в честности присяжных».

Впоследствии мы выяснили: Чепмен, несмотря на уверенность, выраженную в собственных заявлениях местным СМИ и «60 минут», начал в частном порядке сомневаться в надежности доказательств против Уолтера. Он не мог просто игнорировать проблемы дела, разоблаченные на слушании. Учитывая наши успехи в других делах со смертными приговорами, он, должно быть, опасался весьма реальной возможности того, что апелляционный суд отменит осуждение Уолтера. Чепмен выступил как публичный защитник этого осуждения и сознавал, что поставил на карту собственный престиж, положившись на добросовестность местных следователей, – в работе которых ныне было вскрыто множество чуть ли не абсурдных изъянов.

Вскоре после слушания Чепмен созвал на совещание Тейта, Икнера и Бенсона и выразил им свою озабоченность. Когда он потребовал, чтобы местные следователи объяснили контрдоказательства, предъявленные нами, их ответы его не впечатлили. Вскоре после этого он официально потребовал от ABI в Монтгомери провести новое расследование убийства, чтобы подтвердить вину Макмиллиана.

Чепмен так и не проинформировал нас напрямую о новом расследовании, хотя в течение более чем двух лет мы добивались именно такого повторного исследования доказательств. Когда новые следователи ABI, Том Тейлор и Грег Коул, позвонили мне, я с готовностью согласился поделиться документами и информацией по делу. После встречи с ними я преисполнился еще больших надежд в отношении возможных результатов этого расследования. Они оба показались мне деловыми, опытными следователями, заинтересованными в том, чтобы проделать заслуживающую доверия и надежную работу.

Уже через пару недель Тейлор и Коул усомнились в виновности Макмиллиана. Они не были связаны ни с одним из видных игроков в Южной Алабаме. Мы отдали им документы, меморандумы и даже некоторые свои оригинальные доказательства, потому что нам нечего было скрывать. Я нервничал, опасаясь, что, если мы добьемся отмены приговора и придется заново рассматривать дело в суде, мы можем оказаться в невыгодном положении, раскрыв столько важных сведений следователям штата – которые будут лучше подготовлены к тому, чтобы очернить или разрушить наши доказательства. Но меня не покидала уверенность, что любое разумное и честное расследование выявило бы абсурдность обвинений против Уолтера.

К январю миновали шесть месяцев с тех пор, как мы подали апелляцию в апелляционный суд по уголовным делам, и решение ожидалось со дня на день. Именно тогда Том Тейлор позвонил и сказал, что они с Коулом хотят снова с нами встретиться. Мы несколько раз беседовали за время этого расследования, но на сей раз предстояло обсуждать их находки. Когда они приехали, мы с Бернаром сели разговаривать с ними в моем кабинете, и они не стали терять времени.

– Уолтер Макмиллиан никак не мог убить Ронду Моррисон, – прямо и откровенно заговорил Том Тейлор. – Мы будем сообщать генеральному прокурору, окружному прокурору – в общем, любому, кто спросит, что Макмиллиан не имеет никакого отношения ни к одному из этих убийств и полностью невиновен.

Я старался не показать всей меры своего восторга – не хотел спугнуть хорошую новость.

– Это замечательно, – проговорил я, стараясь, чтобы в моем голосе не звучало удивление. – Я рад это слышать и должен сказать, что крайне благодарен за то, что вы тщательно и честно рассмотрели доказательства по нашему делу.

– Собственно, подтвердить, что Макмиллиан никак с этим делом не связан, было не так уж трудно, – отозвался Тейлор. – С чего бы наркокороль стал жить в таких условиях, в которых жил он, и вкалывать по пятнадцать часов в день, валя лес? То, что местные правоохранители сообщили нам о Макмиллиане, казалось довольно надуманным, а уж история, которую Майерс рассказал на суде, и вовсе была полной бессмыслицей. Да я вообще поверить не могу, что присяжные вынесли обвинительный вердикт.

Тут Коул вступил в разговор:

– Вам будет очень интересно узнать, что и Хукс, и Хайтауэр признали, что их показания на суде были ложными.

– Правда? – После этих слов я уже не смог скрыть изумления.

– Да! Когда нас попросили расследовать это дело, нам посоветовали заняться вами, поскольку Хукс сказал, что вы предлагали ему деньги и дом в Мексике, если он изменит свои показания. – Тейлор был совершенно серьезен.

– Дом в Мексике?!

– На пляже, кажется, – небрежно добавил Коул.

Я старался не показать всей меры своего восторга – не хотел спугнуть хорошую новость.

– Погодите-ка… Я?! Это я собирался подарить Биллу Хуксу дом на пляже в Мексике, если бы он изменил свои показания об Уолтере? – Мое потрясение наверняка отразилось на лице.

– Что ж, я понимаю, для вас это, должно быть, звучит как бред, – хмыкнул он, – но поверьте, здесь есть люди, которым не терпелось обвинить вас. Однако, когда мы побеседовали с Хуксом, он не только признал, что никогда с вами не разговаривал и вы не предлагали ему никаких взяток; он еще и признал, что его показания на суде против Макмиллиана были выдумкой от начала и до конца.

– Ну у нас-то никогда не было сомнений в том, что Хукс лжет!

Коул хохотнул.

– Мы стали допрашивать людей на полиграфе, и все эти состряпанные россказни быстро развалились.

Тогда Бернар задал очевидный вопрос:

– И что же будет теперь?

Тейлор взглянул на своего партнера, потом перевел взгляд на нас.

– Мы еще не закончили. Мы хотели бы раскрыть это преступление, и у нас есть подозреваемый. Мне пришло в голову: вдруг вы захотите нам помочь? Я знаю, вы не стараетесь никого подвести под смертную казнь, но мы подумали, что вы, возможно, захотите как минимум помочь в выявлении истинного убийцы. Люди с гораздо большей готовностью примут невиновность Макмиллиана, если будут знать, кто на самом деле совершил это преступление.

Хотя мысль о том, что свобода Уолтера зависит от ареста кого-то другого, была абсурдной, я представлял себе, что успешное расследование могло бы привести к такому результату. И было ясно, что даже если расследование ABI оправдает Макмиллиана, люди все равно будут думать, что он совершил убийство и вышел сухим из воды, пока не будет найден настоящий убийца. Мы уже давно пришли к выводу, что выявление настоящего убийцы могло быть наиболее эффективным способом освободить Уолтера, но, не имея ни силы, ни власти сотрудников правопорядка, были ограничены в возможностях расследовать это дело.

Однако у нас действительно была одна сильная версия. Несколько свидетелей говорили, что примерно в то время, когда было совершено это преступление, на выходе из химчистки видели какого-то белого мужчину. Мы узнали, что перед смертью Ронде Моррисон кто-то звонил с угрозами и что какой-то мужчина проявлял назойливые и недопустимые знаки внимания к ней: подолгу слонялся у химчистки, не заходя внутрь; может быть, даже следил за девушкой. Мы не могли сразу выяснить, кем был этот странный человек.

Но подозрения у нас были. Нам регулярно звонил белый мужчина, который, похоже, живо интересовался этим делом. Он всегда звонил с явным намерением обстоятельно поговорить о том, что мы успели расследовать. Намекал, что у него есть информация, которая могла бы помочь, но был уклончив и не хотел сообщать ничего конкретного. Несколько раз повторял, что точно знает о невиновности Макмиллиана и поможет нам ее доказать. Наконец, после нескольких звонков, вылившихся в целые часы разговоров, он заявил, что знает, где можно найти орудие убийства, которое не было обнаружено следствием.

Мы узнали, что перед смертью Ронде Моррисон кто-то звонил с угрозами и что какой-то мужчина проявлял назойливые и недопустимые знаки внимания к ней.

Мы пытались выудить из него как можно больше информации. А заодно проверили его прошлое. Наш собеседник рассказывал, что у него были конфликты с другим жителем городка, и чем дальше, тем более уверенно обвинял этого другого мужчину в том, что именно он застрелил Моррисон. Расследовав эту теорию, мы в ней разочаровались. Тот другой мужчина не подходил под описание человека, которого видели выходившим из химчистки; в его прошлом не было, в отличие от нашего телефонного собеседника, случаев сталкинга, насилия в отношении женщин и чрезмерной озабоченности убийством Моррисон. Мы начали думать, что именно наш звонивший и был человеком, убившим Ронду. У нас состоялись десятки телефонных разговоров и даже несколько встреч с ним. И с каждым разом мы все больше сомневались в том, что человек, которого он обвинял в этом преступлении, действительно замешан. В какой-то момент мы стали задавать ему конкретные вопросы о том, где он сам был в день убийства. Это, должно быть, насторожило его, потому он стал звонить не так часто.

Не успел я рассказать об этом следователям, как Тейлор продолжил:

– Мы думаем, что вы, возможно, беседовали с нашим подозреваемым и получили от этого человека немало информации. Мы надеялись, что вы позволите нам ознакомиться с этими сведениями и вашими беседами с… – и тут он назвал фамилию нашего подозреваемого.

Я ответил, что мы предоставим им доступ к собранной нами информации. Она не была защищена условиями отношений «поверенный – клиент»; мы никогда не представляли этого человека и не получали от него никаких сведений на условиях конфиденциальности. Я попросил Тейлора и Коула дать нам пару дней, чтобы привести нужные сведения в порядок перед передачей.

– Мы хотим как можно скорее вызволить Уолтера из тюрьмы, – настойчиво сказал я.

– Знаете, я думаю, генеральный прокурор и его юристы захотят сохранить статус-кво еще на пару месяцев, пока мы не сможем произвести арест настоящего убийцы, – ответил Тейлор.

– Наверняка. Но вы же понимаете, что этот статус-кво – проблема для нас? Уолтер уже почти шесть лет сидит в тюрьме для смертников за убийство, которого не совершал.

Тейлор и Коул смущенно переглянулись. Тейлор ответил:

– Ну мы не юристы, так что на самом деле мне их позиция непонятна. Если бы я сел в тюрьму за то, чего не делал, и вы были моим адвокатом, я бы чертовски сильно надеялся, что вы вытащите меня оттуда как можно скорее!

Они ушли, оставив нас с Бернаром в приподнятом настроении. Но при этом нас продолжал тревожить план «сохранения статус-кво». Я решил, что нужно позвонить в офис генерального прокурора и узнать, согласится ли обвинение допустить возможность юридической ошибки, когда будет рассматриваться апелляция. Это гарантировало бы смягчение приговора в апелляционном суде и, вероятно, повлекло бы за собой освобождение Уолтера.

Апелляцией занимался другой юрист из офиса генерального прокурора. Его звали Кен Наннелли, и я уже несколько раз имел с ним дело по другим делам смертников. Я сказал Наннелли, что встречался со следователями ABI, и что, как я понимаю, результаты их расследования говорят в пользу Макмиллиана. Из нашего разговора сразу стало ясно, что адвокаты штата активно обсуждают это дело.

Отсрочивание освобождения еще сильнее травмирует человека, неправомерно осужденного и приговоренного к смертной казни за преступление, которого он не совершал.

– Брайан, у вас все получится, – сказал он, – но вам придется подождать еще пару месяцев. Макмиллиан уже не один год сидит в тюрьме, так что еще несколько месяцев особой роли не сыграют.

– Кен, когда сидишь в тюрьме для смертников, брошенный туда по ложному обвинению, роль играет каждый новый день!

Я пытался добиться от Наннелли гарантий, но он не желал их давать. Я попросил о встрече с генеральным прокурором или любым другим официальным лицом, имеющим право последнего решения, и он пообещал проверить, что можно сделать. Через пару дней штат подал любопытное ходатайство в апелляционный суд по уголовным делам. Генеральный прокурор просил{108} суд приостановить судопроизводство и пока не выносить решение, потому что, «возможно, обнаружены оправдательные доказательства в пользу мистера Макмиллиана, которые могли бы дать ему право на новое рассмотрение дела в суде»; но нужно дополнительное время на завершение расследования.

Меня привели в ярость попытки штата приостановить любое решение, которое обеспечило бы смягчение приговора Уолтера. Они последовательно вписывались в картину последних шести лет, но все равно злили невероятно. Мы тут же подали ответное ходатайство с возражениями против ходатайства штата. Мы объяснили суду, что существуют исчерпывающие доказательства нарушений прав мистера Макмиллиана и он имеет право на немедленное освобождение. Отсрочивание освобождения еще сильнее травмирует человека, неправомерно осужденного и приговоренного к смертной казни за преступление, которого он не совершал. Мы просили суд отклонить ходатайство штата и вынести решение как можно скорее.

Теперь я разговаривал с Минни и другими родственниками Уолтера каждую неделю, держа всех в курсе нового расследования штата.

– Я прямо чувствую, что случится что-то хорошее, Брайан, – говорила Минни. – Они уже столько лет держат его в тюрьме! Пора бы и отпустить. Они должны его отпустить!

Я радовался ее оптимизму, но беспокойство не отпускало меня. Мы пережили уже так много разочарований!

– Нужно не терять надежды, Минни.

– Я всегда говорила людям, что никакая ложь не бывает вечной, а ведь это с самого начала было одной большой ложью! – заявила она.

Я не совсем понимал, что делать с ожиданиями родственников Уолтера. Мне казалось, я должен быть тем самым скептиком, который подготовил бы их к худшему, хоть и призывал надеяться на лучшее. Эта задача лишь прибавляла в сложности по мере накопления опыта во все новых делах: тонкостей, из-за которых все могло пойти наперекосяк, было несметное число. Но со временем я все отчетливее осознавал, как важно, добиваясь правосудия, не терять надежды.

Я поднимал тему надежды в своих выступлениях перед небольшими аудиториями. Особенно мне полюбилось цитировать слова Вацлава Гавела, великого чешского лидера, который говорил, что надежда была тем единственным, в чем нуждались люди, переживавшие трудности в Восточной Европе в эпоху владычества Советов.

По словам Гавела, люди, боровшиеся за независимость, хотели от других государств денег и признания; они хотели более активной критики советской империи со стороны Запада и большего дипломатического давления. Но Гавел говорил{109}, что все это были вещи, которых они хотели; но единственная вещь, которая была им нужна – это надежда. Не та надежда, которая «журавль в небе», не предпочтение оптимизма пессимизму, а «направленность духа». Того рода надежда, которая создает готовность встать на безнадежную позицию и быть свидетелем, которая позволяет верить в лучшее будущее даже перед лицом агрессивной силы. Того рода надежда, которая делает человека сильным.

Гавел говорил как раз о том, что требовалось нашей работе. И дело Уолтера нуждалось в надежде больше, чем большинство других. Поэтому я не стал расхолаживать Минни. И так мы продолжали надеяться – вместе.

23 февраля, почти через шесть недель после получения отчета ABI, мне позвонила секретарь суда, сообщившая, что апелляционный суд по уголовным делам вынес постановление по делу Макмиллиана и что мы можем с ним ознакомиться.

– Вам понравится, – загадочно присовокупила она под конец.

Я со всех ног побежал в суд, и к тому моменту, как был готов прочесть постановление на тридцати пяти страницах, у меня перехватывало дыхание. Секретарь была права. Постановление отменяло осуждение и смертный приговор Уолтера. Суд не сделал вывода о том, что он невиновен и должен быть освобожден, но вынес постановления в нашу пользу по всем остальным пунктам и распорядился провести новое судебное разбирательство. Пока мы не победили, я даже не представлял, насколько сильно боялся поражения.

Я сел в машину и помчался в тюрьму, чтобы лично сообщить Уолтеру новости. Рассказывая, я внимательно наблюдал за его реакцией. Он откинулся на спинку стула и ответил мне знакомым смешком.

– Ну, – заговорил он неторопливо, – знаешь, это хорошо. Это хорошо!

– Хорошо? Да это великолепно!

– Да, великолепно. – Уолтер улыбался, и в его улыбке теперь была такая свобода, какой я ни разу прежде не видел. – Эх, приятель, не могу поверить, я просто никак не могу в это поверить… ффу-ух!

Потом его улыбка угасла, и он стал медленно покачивать головой.

– Шесть лет, целых шесть лет прошло. – Он отвел взгляд в сторону, на лице появилось выражение боли. – Эти шесть лет – все равно что все пятьдесят. Шесть лет – просто фьють, и нету. Я так боялся, что они меня убьют, что даже не думал о том времени, которого лишился.

Встревоженный вид Уолтера отрезвил и меня.

– Я понимаю, Уолтер, и мы все еще не добились цели, – ответил я. – Это постановление всего лишь дает нам новое слушание в суде. Учитывая то, что сказали следователи ABI, мне не верится, что они снова попытаются тебя засудить, но разумное поведение невозможно гарантировать, когда имеешь дело с этими людьми. Я постараюсь вернуть тебя домой настолько скоро, насколько это будет в человеческих силах.

При мысли о доме у Уолтера поднялось настроение, и мы начали разговаривать о тех вещах, о которых было слишком страшно говорить все это время – с тех пор, как мы познакомились.

«Эти шесть лет – все равно что все пятьдесят. Шесть лет – просто фьють, и нету. Я так боялся, что они меня убьют, что даже не думал о том времени, которого лишился».

– Я хочу встретиться с каждым человеком из тех, кто помогал мне в Монтгомери, – говорил Уолтер. – И хочу повсюду ездить вместе с тобой и рассказывать миру о том, что со мной сделали. Есть ведь и другие люди, такие же невиновные, как я. – Он помолчал и снова заулыбался. – Приятель, и еще я хочу вкусно поесть! Я так давно не ел по-настоящему хорошей еды, что даже не могу припомнить ее вкус.

– Все, что пожелаешь, я угощаю! – с гордостью произнес я.

– Судя по тому, что я слышал, у тебя денег не хватит на ту еду, которую я хочу! – поддразнил он. – А я хочу стейк, курицу, свинину… может, еще славно зажаренного полосатика.

– Полосатика?

– Ой, да не делай вид, что не знаешь, о чем речь. Ты же понимаешь, что я говорю о жаренном на гриле еноте. Нечего тут говорить мне, что ты никогда не пробовал славного жареного полосатика, я ведь знаю, что ты вырос в этих местах – так же, как и я. Сколько раз бывало, мы с двоюродным братом едем, енот перебегает дорогу, и он говорит: «Останови машину, останови машину!» Я останавливался, он выскакивал, мчался в лес и через пару минут возвращался с пойманным енотом. Мы везли его домой, свежевали и жарили мясо на сковородке или на гриле. Чува-а-ак… да о чем ты говоришь вообще?! Вот какая была славная еда…

– Да ты, должно быть, шутишь! Я действительно вырос в этих местах, но никогда не охотился на диких зверей в лесах, чтобы приволочь их домой и съесть.

«Скажите Уолтеру, что, пожалуй, ему не следует сюда возвращаться. Просто слишком много всей этой гадости. Стресс, сплетни, ложь – все вот это вот».

Мы расслабились, и разговор то и дело прерывался взрывами смеха. Нам и прежде случалось смеяться – чувство юмора никогда не покидало Макмиллиана, хоть он и провел шесть лет в тюрьме для смертников. И его дело давало Уолтеру немало пищи для остроумия. Мы часто разговаривали о ситуациях и людях, связанных с расследованием, которые, несмотря на весь причиненный ими вред, все же самой своей абсурдностью смешили нас. Но сегодняшний смех был совсем иным. Это был смех освобождения.

Я возвращался в Монтгомери и думал о том, как ускорить освобождение Уолтера. Я позвонил Томми Чепмену и сказал, что намерен подать ходатайство о снятии всех обвинений с Уолтера в свете постановления апелляционного суда и надеюсь, что он решит присоединиться к этому ходатайству или, как минимум, не будет против него возражать. Он вздохнул:

– Поговорим об этом тогда, когда все закончится. Когда вы подадите ходатайство, я свяжусь с вами и сообщу, буду ли я присоединяться. Возражать мы точно не будем.

Было назначено новое слушание. Штат действительно присоединился к нашему ходатайству о снятии обвинений, и я рассчитывал, что заключительное слушание займет не более пары минут. Накануне вечером я поехал к Минни: мне нужно было взять костюм для Уолтера, чтобы он переоделся перед слушанием, поскольку из зала суда он мог, наконец, выйти свободным человеком. Она крепко обняла меня при встрече. Похоже было, что женщина плакала и не спала ночь. Мы сели поговорить, и она еще раз повторила, что счастлива: ее мужа отпустят. Но какая-то мысль явно угнетала ее. Наконец, она обратилась ко мне:

– Брайан, скажите Уолтеру, что, пожалуй, ему не следует сюда возвращаться. Просто слишком много всей этой гадости. Стресс, сплетни, ложь – все вот это вот. Он не заслуживает того, что ему устроили, и у меня до конца жизни будет болеть душа за него, как и у всех нас. Но я не думаю, что смогу снова жить так, как раньше.

– Ну, вам следовало бы поговорить с ним об этом, когда он вернется домой, – посоветовал я.

– Мы хотим пригласить сюда всех, когда его выпустят. Мы хотим наготовить вкусной еды, и все захотят отпраздновать это событие. Но потом ему, возможно, следовало бы уехать в Монтгомери вместе с вами.

Я уже говорил Уолтеру, что первые несколько дней ему не следует ночевать в Монровилле – из соображений безопасности. Мы планировали, что он на какое-то время поедет к родственникам во Флориду, а мы пока будем отслеживать реакцию местных жителей на его освобождение. Но с Минни я его будущее еще не обсуждал.

Я продолжал убеждать женщину, чтобы она поговорила с Уолтером, когда он приедет домой, но было ясно, что у нее не хватит на это духу. Я поехал обратно в Монтгомери, с грустью осознавая, что, хотя мы и стоим в шаге от победы и чудесного облегчения для Уолтера и его семьи, для него этот кошмар может никогда по-настоящему не закончиться. Я впервые трезво задумался о том, что осуждение, смертный приговор, душевная травма и опустошение, причиненные несправедливостью, нанесли действительно невосполнимый ущерб.

Вокруг здания суда, когда я подъехал к нему на следующее утро, уже собралась толпа представителей СМИ, местных и национальных. Десятки родственников и друзей Уолтера из афроамериканской общины пришли к зданию, чтобы приветствовать его, когда он выйдет. Они вручную изготовили знаки и плакаты – жест простой и незамысловатый, но он удивил меня и глубоко растрогал. Эти плакаты стали безмолвным голосом толпы: «Добро пожаловать домой, Джонни Ди!», «Бог никогда не подведет», «Наконец-то свободны, слава Господу Всемогущему, наконец-то мы свободны!».

Я спустился в камеру и передал Уолтеру костюм. Сказал, что дома готовится праздник после окончания слушания. Тюремная администрация не разрешила Уолтеру привезти в суд свои вещи, отказавшись признавать, что он может быть освобожден, поэтому нам предстояло еще раз вернуться в Холман, прежде чем ехать домой к Макмиллиану. Я также сообщил, что снял для него номер в гостинице в Монтгомери и что, пожалуй, безопаснее всего будет следующие несколько дней ночевать в нем.

Затем я без особой охоты рассказал ему о своем разговоре с Минни. Он, кажется, не ожидал такого и обиделся, но не стал надолго задерживаться на этих чувствах:

– Это очень счастливый день для меня. И ничто не может испортить момент, когда получаешь назад свою свободу.

– Ну в какой-то момент вам все же придется поговорить, – заметил я.

Я поднялся наверх и обнаружил, что Томми Чепмен ждет меня в зале суда.

– Когда мы закончим, я хотел бы пожать ему руку, – сказал он мне. – Как думаете, он не будет против?

– Думаю, он оценит.

– Это дело преподало мне такие уроки… я и предполагать не мог, что придется этому учиться.

– Всем нам многому пришлось научиться, Томми.

В зале повсюду были помощники шерифа. Когда прибыл Бернар, мы кратко посоветовались с ним, сидя за столом защиты, а потом бейлиф пригласил нас в комнату судьи. Судья Нортон вышел в отставку за пару недель до постановления апелляционного суда. Новый судья, Памела Баскаб, тепло приветствовала меня. Мы обменялись любезностями, а потом принялись обсуждать то, что будет происходить во время слушания. Все были на удивление милы и вежливы.

– Мистер Стивенсон, если вы просто представите свое ходатайство и кратко расскажете суть дела, то мне не понадобятся никакие прения или заявления, я намерена удовлетворить ходатайство немедленно, чтобы вы смогли поехать домой. Мы сможем сделать это быстро, – заверила меня судья.

Мы вышли в зал суда. На этом заседании было больше чернокожих присяжных, чем я видел за все свои прежние появления в этом суде. Металлодетектора на сей раз не было, как и грозной собаки. Зал был полон родственников и сторонников Уолтера. А за стенами суда приветственно кричали другие чернокожие, которым не хватило места внутри. Орда вооруженных камерами и микрофонами журналистов не помещалась в переполненном зале.

Наконец ввели Уолтера, одетого в черный костюм и белую рубашку, которые я ему привез. Он был красив и подтянут – совершенно другой человек. Помощники шерифа не стали надевать на него ни кандалы, ни наручники, поэтому он вошел в зал, махая рукой родственникам и друзьям. Они видели его только в белых тюремных робах все шесть лет с момента первого слушания дела в суде, и многие в толпе ахнули, когда он вошел в зал в костюме. Год за годом родственники и сторонники Уолтера сталкивались с грозными взглядами и угрозами выдворить их из зала, когда они выражали эмоции во время слушаний, но сегодня помощники шерифа молча принимали их экспрессивную жизнерадостность.

Я думал о том, насколько велика вероятность, что сотни, а может, и тысячи других людей, таких же невиновных, как Уолтер, никогда не получат той помощи, в которой нуждаются.

Судья заняла свое место, и я вышел вперед, чтобы начать выступление. Я кратко рассказал историю дела и сообщил суду, что и защита, и штат ходатайствуют перед судом о снятии всех обвинений. Судья быстро удовлетворила ходатайство и спросила, будут ли дальнейшие пожелания. И совершенно неожиданно для себя я ощутил в душе странную неразбериху. Я-то думал, что решение вызовет у меня радость и торжество. Все были в прекрасном настроении. Судья и прокурор внезапно сделались великодушными и любезными. Словно всем хотелось позаботиться о том, чтобы ни у кого не осталось никаких горьких чувств или затаенных обид.

Уолтер был в экстазе – и вполне обоснованно. Но меня смущал закипавший во мне гнев. Мы вот-вот должны были в последний раз выйти из зала суда, и я начал думать о том, сколько боли и страданий было причинено Уолтеру, его семье и всему обществу. Я думал о том, что, если бы судья Роберт Э. Ли Кей единоличным решением не отменил вердикт присяжных о пожизненном заключении и не вынес смертный приговор – что и привлекло наше внимание к этому делу, – Уолтер, вероятно, провел бы остаток своей жизни в тюрьме и умер бы в камере. Я думал о том, насколько велика вероятность, что сотни, а может, и тысячи других людей, таких же невиновных, как Уолтер, никогда не получат той помощи, в которой нуждаются. Я знал, что сейчас не время и не место произносить обличительные речи или жаловаться, но не смог удержаться от последнего замечания:

– Ваша честь, я лишь хочу, перед тем как мы закончим, сказать еще следующее. Осудить этого ложно обвиненного человека за убийство и посадить его в тюрьму смертников за то, чего он не совершал, оказалось слишком легко, и слишком трудно было добиться его освобождения, доказав невиновность. В нашем штате существуют серьезные проблемы, и предстоит проделать важную работу.

После этого я сел на место, и судья объявила, что больше не задерживает Уолтера. И вот так он стал свободным человеком.

Макмиллиан стиснул меня в объятиях, и я подал платок, чтобы он утер слезы. Я подвел его к Чепмену, и они обменялись рукопожатием. Чернокожие помощники шерифа, державшиеся поблизости, проводили нас к задней двери, которая вела к лестнице на первый этаж, где дожидалась толпа репортеров. Один из помощников поощрительно похлопал меня по спине со словами:

– Это потрясающе, приятель! Это просто потрясающе!

Пока мы отвечали на вопросы прессы, Уолтер держался поближе ко мне. Я видел, что он ошеломлен происходящим, поэтому через пару минут пресек расспросы, и мы двинулись к главному входу здания суда. Телевизионщики следовали за нами по пятам. Когда мы вышли на улицу, десятки людей разразились приветственными криками, размахивая самодельными плакатами. Родственники Макмиллиана ринулись обнимать его; мне тоже досталось немало объятий. Внуки Уолтера хватали деда за руки. Старики, с которыми я не был знаком, подходили, чтобы обнять его. Уолтер не мог поверить, что столько людей пришло сюда ради него. Даже когда кто-то приближался, чтобы просто пожать ему руку, он отвечал объятием. Я рассказал всем, что нам с Бернаром придется еще раз отвезти Уолтера в тюрьму и что оттуда мы поедем прямо к нему домой. Нам потребовался почти час, чтобы пробиться сквозь толпу к машине.

Оказавшись снаружи, мы не могли увидеть их, но все так же громко звенели голоса – еще более пронзительные из-за этой «бестелесности», но полные радостного возбуждения и надежды.

По дороге в тюрьму Уолтер рассказывал мне, как его товарищи-заключенные в последний вечер устроили для него особое богослужение. Они пришли вместе помолиться за него и обнять напоследок. Макмиллиан сказал, что чувствует себя виноватым в том, что бросает их. Я ответил, что на нем нет вины – все эти люди были рады узнать, что он отправляется домой. Его освобождение стало символом надежды в этом безнадежном месте.

Несмотря на мои заверения, что мы в скором времени будем дома, вся толпа увязалась вслед за нами в тюрьму. Пресса, съемочные группы местного телевидения, родственники – словом, все. Когда мы подъезжали к Холману, за нами по дороге тянулся целый караван сотрудников СМИ и «группы поддержки». Я припарковался и вошел в главные ворота, чтобы объяснить охраннику на вышке, что не имею ничего общего с этими людьми: я знал, что у охраны есть строгие инструкции в отношении допуска людей, приезжавших к тюрьме без серьезного повода. Но охранник только замахал руками, приглашая нас внутрь. Никто не попытался заставить наш эскорт развернуться и уехать.

Мы зашли в здание тюремной администрации, чтобы забрать вещи Уолтера: его юридические документы, письма от меня, письма от родственников и сторонников, Библию, наручные часы, которые были на нем в момент ареста, и бумажник, который был при нем в июне 1987 года, когда начался весь этот кошмар. В бумажнике так и лежали 23 доллара. Уолтер раздарил остальным узникам тюрьмы свой веер, словарь и те продукты, что оставались у него в камере. Я видел, что начальник тюрьмы наблюдал за нами из своего кабинета, пока мы забирали вещи Уолтера, но к нам он так и не вышел.

Несколько охранников провожали нас взглядами, пока мы выходили из главных ворот тюрьмы. Снаружи по-прежнему толпились люди. Я увидел миссис Уильямс. Уолтер подошел обнять ее. Выпустив его из объятий, женщина оглянулась и, отыскав меня взглядом, задорно подмигнула. Я не смог удержаться от смеха.

Заключенные из своих камер видели толпу, собравшуюся снаружи, и принялись выкрикивать одобрительные напутствия Уолтеру, пока он шел к воротам. Оказавшись снаружи, мы не могли увидеть их, но все так же громко звенели голоса – еще более пронзительные из-за этой «бестелесности», но полные радостного возбуждения и надежды. Одним из последних мы услышали крик:

– Оставайся сильным, приятель! Оставайся сильным!

Уолтер крикнул в ответ:

– Заметано!

Идя к машине, он поднял руки и замахал ими, точно собирался отправиться в полет. Бросил на меня взгляд и сказал:

– Я как птица, я точь-в-точь как птица!

12. Мама, мама

Однажды прохладным ветреным мартовским вечером Марша Колби вышла на улицы Нью-Йорка в элегантном темно-синем вечернем платье, взяв под руку мужа. Она мечтала о таком моменте несколько лет. Женщина с огромным любопытством упивалась видами и звуками, пока они шли по запруженным толпами людей тротуарам. Огромные здания на горизонте тянулись к небу, машины проносились по улицам Гринвич-Виллидж. Стайки нью-йоркских студентов и уличных художников не обращали на них внимания, пока супруги шли через парк на Вашингтон-сквер. Казалось, они попали прямиком в какой-то кинофильм.

Белая женщина из бедного городка в алабамской глубинке, Марша никогда прежде не бывала в Нью-Йорке, но ей предстояло нынче вечером присутствовать на званом ужине вместе с двумя сотнями других гостей. Все это было восхитительно, но все то время, пока они с мужем шли к ресторану, ее не отпускало какое-то странное чувство. Вскоре она поняла, что это такое. Свобода! Она шла по улицам самого ослепительного города на свете вместе с мужем, и она была свободна. Это было чудесное чувство. Гораздо чудеснее всего, что она могла себе представить раньше – до того, как ее приговорили к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение в женской тюрьме имени Джулии Тутвайлер.

Когда ураган Айвен ударил по прибрежной Алабаме и посеял хаос и бедствия в жизни Марши, она думала, что ничего хуже и быть не может. Айвен породил 119 торнадо и нанес ущерба на 18 миллиардов долларов. У женщины не было времени паниковать из-за потери дома или неистового разрушения стихией всего, что их окружало: ей нужно было заботиться о шестерых детях. Беспокоила Маршу неопределенность. Где им с мужем искать работу? Как долго дети не смогут ходить в школу? Чем они заработают на жизнь? Где добудут хлеб насущный? Все жители этой местности чувствовали себя такими же уязвимыми перед лицом неведомого будущего. Непрерывная волна тропических бурь и ураганов, угрожавших прибрежным частям Луизианы, Алабамы, Миссисипи и Флориды летом 2004 года, превратила их спокойную южную пляжную жизнь в апокалиптическую борьбу за выживание.

Марша и Глен Колби с детьми жили в тесном трейлере и понимали, что рискуют, когда прошли предупреждения об урагане. Они были не одиноки: множество людей находились в том же положении, что и семейство Колби – это приносило некоторое утешение. Но когда в сентябре Айвен разнес их дом, уже не утешало то, что они оказались в одной очереди с тысячами других людей, просивших помощи у Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях (FEMA[15]). И в итоге помощь пришла. Колби получили от FEMA дом на колесах в качестве временного жилища и поставили его на своем земельном участке, чтобы дети могли продолжать ходить в прежние школы, расположенные неподалеку. Марша и Глен в начале лета нашли работу на строительстве и кровельных работах, но теперь, после буйства стихии, пришлось бы ждать еще несколько месяцев, прежде чем удастся найти другую работу на восстановлении домов.

Марша знала, что беременность в ее возрасте очень рискованна, но не могла себе позволить визиты к врачу. У нее попросту не было лишних денег.

Кроме того, Марша была беременна. Ей было 43 года, и она не планировала рожать еще одного ребенка. Единственное, о чем она могла думать в тот момент, – через пару месяцев беременность больше не даст ей работать на строительстве. Порой это беспокойство перерастало в более выраженную тревожность, которая провоцировала поддаться былому искушению – наркотикам. Но сейчас от Марши зависели слишком многие люди – целая семья, и дел было слишком много, чтобы позволить себе сдаться. Пятью годами ранее медсестры вызвали полицию, обнаружив в ее организме кокаин, когда она была беременна младшим сыном, Джошуа, и власти напугали ее обвинениями и угрозами уголовного преследования, тюремного заключения и лишения родительских прав. Она не собиралась так рисковать во второй раз.

Они с Гленом были бедны, как церковные мыши, но Марша всегда компенсировала то, чего не могла дать своим детям, отдавая им все свое сердце. Она читала им, разговаривала с ними, играла, постоянно обнимала и целовала их и всегда держала при себе. Несмотря на все превратности судьбы, она воспитала прекрасную семью, которую скрепляли узы нежной любви. Старшие сыновья – даже самый старший, девятнадцатилетний, – оставались рядом с ней в родительском доме, несмотря на множество отвлекающих факторов, возникавших вокруг них после окончания школы. Марше нравилось быть мамой. Именно поэтому она с радостью родила столько детей. Беременности седьмым ребенком она не ожидала и не хотела, но была готова любить его точно так же, как любила всех остальных до него.

К зиме положение в округе Болдуин выправилось. Жизнь вошла в колею, стали вновь появляться рабочие места, и Глен наконец нашел более стабильную работу. Семья по-прежнему испытывала финансовые трудности, но большинство детей вернулись к школьным занятиям, и казалось, что Колби пережили худшие и самые разрушительные времена.

Марша знала, что беременность в ее возрасте очень рискованна, но не могла себе позволить визиты к врачу. У нее попросту не было лишних денег. Пережив шесть родов, она представляла, что́ ее ждет, и полагала, что справится без дородового медицинского ухода. Она старалась не поддаваться тревоге, хотя и чувствовала с этой беременностью такие болезненные ощущения и проблемы, которых не помнила по прежним. У нее было кровотечение; если бы она могла позволить себе обследование, врач обнаружил бы признаки разрыва плаценты.

Их старый трейлер стоял рядом с новым кемпером, подарком FEMA, и был почти непригодным для жилья, но в нем все еще была водопроводная вода и ванна, что позволяло Марше время от времени уединиться, чтобы побыть в тишине и покое. Однажды она почувствовала себя плохо и подумала, что долгая согревающая ванна пойдет ей на пользу. Она только-только успела погрузиться в горячую воду, и тут начались неистовые схватки. Она ощущала, что все происходит слишком быстро, и не успела оглянуться, как родила мертвого мальчика. Женщина отчаянно пыталась оживить свое дитя, но ребенок так и не сделал ни одного вдоха.

Хотя поначалу Марша не желала этой беременности, она оплакивала смерть малыша и настояла на том, чтобы дать ему имя и устроить семейные похороны. Младенца нарекли Тимоти и похоронили в могилке рядом с маленьким кемпером. Мертворождение могло бы так и остаться частной трагедией Марши и ее семьи, если бы не любящая совать нос не в свое дело соседка, которая давно относилась к семье Колби с подозрением.

И вот, как ни невероятно, Марша Колби – всего через пару недель после рождения мертвого сына – оказалась арестована, и ей было предъявлено обвинение в тяжком убийстве.

Дебби Кук заметила, что Марша Колби больше не беременна, но младенца у нее не было, что распалило интерес соседки к подробностям родов. Марша не доверяла этой женщине и на ее расспросы отвечала уклончиво. Кук, которая работала в начальной школе{110}, где учились дети Колби, в конце концов велела одной из работниц школьной столовой позвонить в полицию и сообщить об отсутствующем младенце. Офицер Кеннет Льюэллен поговорил с миссис Кук, а затем приехал домой к Колби. Марша, все еще оплакивавшая потерю ребенка и расстроенная посторонним вмешательством, плохо отреагировала на расспросы полицейского. Поначалу она пыталась направить офицера и следователей на ложный след, стараясь защитить свою частную жизнь. Это был не самый умный поступок, но настойчивые расспросы возмутили женщину. Когда Льюэллен обратил внимание на могильный холмик рядом с домом Колби, Марша призналась, что там похоронен ее недавно родившийся мертвым сын.

Кэтлин Энстис, патологоанатом штата, была вызвана для эксгумации тела младенца. Маршу шокировало, что правоохранители решились на такие неприятные действия без всяких обоснований. Как только тело было эксгумировано, но еще до того, как представилась возможность произвести официальный осмотр, Энстис заявила следователю, что ей кажется, что ребенок родился живым. Впоследствии она признала, что у нее не было никаких оснований для такого мнения и что без аутопсии и анализов она никаким образом не могла узнать, был ли ребенок рожден живым. Как впоследствии оказалось, на счету Энстис был целый ряд{111} преждевременно и некорректно объявленных убийствами смертей – без адекватно поддерживающих доказательств.

Эта же патологоанатом впоследствии провела аутопсию{112} в лаборатории отдела судебно-медицинских экспертиз в Мобиле. Она не только написала в заключении{113}, что ребенок Марши Колби родился живым, но и утверждала, что он выжил бы при условии оказания медицинской помощи. Хотя большинство экспертов единодушно утверждают, что патологоанатомы – которые имеют дело преимущественно с мертвыми людьми – не обладают должной квалификацией, чтобы оценивать шансы на выживание, штат разрешил прокурорам выдвинуть уголовные обвинения.

И вот, как ни невероятно, Марша Колби – всего через пару недель после рождения мертвого сына – оказалась арестована, и ей было предъявлено обвинение в тяжком убийстве. Алабама входит в число штатов (и число это растет), где убийство человека младше четырнадцати лет считается особо тяжким преступлением, наказуемым смертной казнью. Это вынесение «детских жертв» в особую категорию привело к резкому увеличению числа молодых матерей и подростков, которые попадали в тюрьмы для смертников. Все пять женщин-смертниц в алабамской тюрьме были осуждены за необъяснимую гибель их маленьких детей или смерть склонных к насилию мужей или любовников – все до единой. Более того, в масштабах всей страны большинство женщин-смертниц{114} ожидают казни за какое-либо «семейное» преступление, в том числе по недостаточно обоснованным обвинениям в насилии по отношению к детям или домашнем насилии в отношении мужчины-партнера.

На суде Кэтлин Энстис дала показания о том, что Тимоти родился живым и умер в результате утопления. Она свидетельствовала, что ее заключение{115} о рождении живого ребенка было «диагнозом от обратного» – то есть она не смогла найти доказательств того, что ребенок был мертворожденным, и у нее не было иных объяснений его смерти. Ее показания были разоблачены как не заслуживающие доверия другим свидетелем, собственным экспертом штата, доктором Деннисом Макналли, акушером-гинекологом, который обследовал миссис Колби через две недели после мертворождения. Макналли засвидетельствовал, что беременность миссис Колби{116} влекла высокий риск «необъяснимой смерти плода» в силу ее возраста и отсутствия дородового медицинского ухода. Еще больше заключение Энстис было дискредитировано{117} доктором Вернером Спицем, автором труда по медицине, по которому Энстис училась на патологоанатома. Доктор Спиц свидетельствовал для защиты, что он «ни в коем случае» не стал бы с уверенностью утверждать, что ребенок родился живым, не говоря уже о его убийстве, учитывая обстоятельства этого случая.

Не имея надежных научных доказательств совершения преступления, штат предъявил провокационные сведения о том, что Марша была бедна, в прошлом употребляла наркотики и являлась плохой матерью, поскольку не обращалась за дородовой медицинской помощью. Полицейские следователи пришли к ней домой{118} и сделали фотографии унитаза с несмытым содержимым и пивной банки на полу, которыми затем размахивали перед глазами присяжных как свидетельством запущенности и неумения исполнять родительские обязанности.

Во время многочисленных допросов миссис Колби последовательно утверждала{119}, что ребенок был мертворожденным. Она говорила следователям, что ее сын родился мертвым и не сделал ни одного вдоха, несмотря на все ее попытки оживить его. Она отвергла предложение штата{120} о досудебной сделке, согласно которой она отправилась бы в тюрьму на 18 лет, потому что категорически утверждала, что не сделала ничего плохого.

Судебное преследование Марши Колби в итоге привлекло внимание прессы, для которой очередная история о «матери-убийце» была лакомым кусочком. Местные СМИ раздули из дела сенсацию, прославляя полицию и прокурора за то, что они пришли на помощь беззащитному младенцу. Демонизировать безответственных матерей к тому времени, когда было назначено слушание по делу Марши, вошло в моду у средств массовой информации. Трагические истории о матерях, убивающих детей, становились национальными сенсациями. Когда Андреа Йейтс утопила своих пятерых детей в Техасе в 2001 г., эта трагедия стала известна всей стране. Попытки Сюзан Смит обвинить то одного, то другого чернокожего в смерти своих детей в Южной Каролине, прежде чем она призналась, что убила их сама, завораживали увлеченных криминальной темой американцев. С течением времени интерес СМИ к такого рода историям перерос в национальную одержимость. Журнал «Тайм» назвал преследование{121} Кейси Энтони, молодой матери из Флориды, в конечном итоге обвиненной в смерти ее двухлетней дочери, «социально-сетевым судебным слушанием столетия» после того, как эта история вызвала нонстоп-освещение в кабельных сетях.

Криминализация младенческой смертности и преследование малоимущих женщин, чьи дети умерли, приобрели новые масштабы в Америке XXI века, чему свидетелями стали тюрьмы по всей стране.

Убийство ребенка родителем – преступление чудовищное и, как правило, осложненное серьезным психическим заболеванием, как было с Йейтс и Смит. Но эти случаи также обычно порождают искажения и предубеждения. Освещение в СМИ оказывает влияние на полицию и прокуроров, и презумпция виновности ныне пала на тысячи женщин – особенно малоимущих, в трудных обстоятельствах, – чьи дети неожиданно умерли. Несмотря на лидирующее положение Америки среди развитых государств, мы всегда с трудом боролись с высоким уровнем младенческой смертности – намного более высоким, чем в большинстве развитых страх. Неспособность многих бедных женщин получить адекватную медицинскую помощь, в том числе до- и послеродовую, десятилетиями была в нашей стране серьезной проблемой. Даже учитывая недавние улучшения, младенческая смертность продолжает быть позором государства, которое тратит на здравоохранение больше средств, чем любая другая страна в мире. Криминализация младенческой смертности{122} и преследование малоимущих женщин, чьи дети умерли, приобрели новые масштабы в Америке XXI века, чему свидетелями стали тюрьмы по всей стране.

Местные сообщества присматривались к плохим матерям, которых следовало бы посадить в тюрьму. Примерно в то же время, когда были предъявлены обвинения Марше, Бриджет Ли родила мертвого ребенка в округе Пикенс, штат Алабама. Она была обвинена в тяжком убийстве и несправедливо приговорена к тюремному заключению. Ли, церковная пианистка, мать двоих детей и банковский бухгалтер, забеременела в результате внебрачной связи. Напуганная и отчаявшаяся, 34-летняя женщина скрывала беременность и надеялась тайно передать своего ребенка на усыновление. Но роды начались у нее за пять недель до положенного срока, и ребенок родился мертвым. Она не сказала мужу о мертворождении, что возбудило подозрения против нее. Неприглядных обстоятельств, окружавших беременность Ли, оказалось достаточно, чтобы патологоанатом, проводивший вскрытие, пришел к выводу, что мертворожденный на самом деле родился живым, а затем был задушен Ли. Несколько месяцев спустя Ли арестовали и предъявили обвинение в тяжком убийстве. Шесть дополнительных патологоанатомов обследовали тело и единодушно пришли к выводу, что ребенка убила пневмония новорожденных – это было классическое мертворождение с очень обычными характеристиками. Эта новая информация побудила прокурора{123} снять обвинения, избавив миссис Ли от разбирательства в суде и потенциально возможного смертного приговора. Дискредитированный патологоанатом уехал из Алабамы, но продолжает работать как практикующий судмедэксперт в Техасе.

Теперь беременных можно было подвергать уголовному преследованию и сажать в тюрьму на десятилетия, если были хоть какие-то доказательства того, что они в любой момент во время беременности употребляли наркотики.

В сотнях других случаев ложно обвиненные женщины так и не получили специализированной помощи, которая была им нужна, чтобы избежать неправомерных осуждений. Парой лет раньше, до того, как представлять Маршу Колби, мы взяли дела Дианы Такер и Виктории Бэнкс. Интеллектуальный инвалид, чернокожая, жившая в округе Чокто, штат Алабама, Бэнкс была обвинена в том, что убила своего новорожденного ребенка. И это при том что у полиции не было никаких надежных оснований полагать, что она вообще была беременна. Бэнкс якобы заявила помощнику шерифа, что беременна, чтобы избежать тюрьмы по обвинению в другом деле. Когда несколько месяцев спустя женщину увидели без ребенка, полиция обвинила ее в том, что она убила младенца. Без адекватной юридической помощи Бэнкс угрозами заставили признать себя виновной в убийстве ребенка, которого никогда не существовало, и обвинить в сообщничестве сестру, мисс Такер. Поскольку женщине грозило обвинение в тяжком убийстве и потенциальный смертный приговор, она пошла на сделку, согласившись на тюремный срок продолжительностью в двадцать лет. Правоохранители отказывались расследовать ее утверждения о невиновности, прежде чем посадить ее в тюрьму. Мы добились ее освобождения{124}, установив, что она перенесла операцию по перевязке труб за пять лет до ареста, что сделало биологически невозможным даже само зачатие, а не только рождение ребенка.

Вдобавок к необъяснимым смертям младенцев, рожденных малоимущими женщинами, были также криминализованы другие виды «плохой родительской заботы». В 2006 г. в Алабаме был принят закон, согласно которому отныне считалось тяжким преступлением помещение ребенка в «опасную среду», в которой он мог столкнуться с наркотиками. Этот закон об ответственности за подвергание детей опасности воздействия химических веществ изначально был принят для того, чтобы защитить детей, живущих в домах, где были метамфитаминовые лаборатории или проводились операции по торговле наркотиками. Но закон стал применяться намного шире, и вскоре над тысячами матерей с детьми, живущими в бедных маргинализированных сообществах, где процветают наркозависимость и торговля наркотиками, нависла угроза уголовного преследования.

В должное время Верховный суд Алабамы{125} интерпретировал термин «среда» как включающий в том числе женскую матку, а в понятие «ребенок» был включен и плод в утробе. Теперь беременных можно было подвергать уголовному преследованию и сажать в тюрьму на десятилетия, если были хоть какие-то доказательства того, что они в любой момент во время беременности употребляли наркотики. Десятки женщин отправили в тюрьмы в соответствии с этим законом в последние годы вместо того, чтобы оказывать им помощь, в которой они нуждались.

Истерия, окружавшая «плохих матерей», весьма затруднила проведение справедливого слушания по делу Марши Колби. Во время отбора жюри многие присяжные заявляли, что не могут быть беспристрастными в отношении миссис Колби. Некоторые указывали, что считают{126} обвинения в убийстве ребенка настолько возмутительными, что никак не смогут чтить презумпцию невиновности. Несколько из них сообщили{127}, что имеют настолько близкие отношения с одним из следователей – ключевым свидетелем штата, особенно громогласно требовавшим выведения на чистую воду плохих матерей, – что готовы «сразу поверить» ему и «полагают, что все, что [он] говорит, достойно доверия». Еще один присяжный признал{128}, что доверяет свидетелям правоохранительных органов, с которыми знаком лично, до такой степени, что «поверит всему, что бы они ни сказали».

Суд позволил почти всем этим присяжным заседать в жюри, несмотря на возражения защиты. В конечном итоге присяжные, которые принесли с собой на слушание дела Марши Колби множество предубеждений и заранее составленных мнений, были избраны решать ее судьбу.

Жюри вернулось после прений с вердиктом о виновности по одному эпизоду тяжкого убийства. Прежде чем вынести вердикт, присяжные выразили озабоченность тем, что преступление миссис Колби подлежит смертной казни, поэтому штат согласился не требовать казни, если она будет сочтена виновной. Эта уступка привела к немедленному осуждению. Суд приговорил миссис Колби к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения, и вскоре она уже ехала в кандалах в тюремной машине, направлявшейся в женскую тюрьму имени Джулии Тутвайлер.

Построенная в 1940-х тюрьма Тутвайлер расположена в Ветампке, штат Алабама. Названная в честь женщины, ратовавшей за образование заключенных и гуманные условия содержания, тюрьма Тутвайлер стала перенаселенным и опасным кошмаром для живших в ней женщин. Суды неоднократно называли эту тюрьму неконституционно переполненной: допустимое число заключенных в ней было превышено почти в два раза. В Соединенных Штатах между 1980 и 2010 г. число женщин в тюрьмах увеличилось на 646 процентов – эти темпы роста в полтора раза превышали те же показатели для мужчин. При населении женских тюрем в Америке, составляющем около 200 тысяч, и более чем миллионе находящихся под надзором или контролем системы уголовной юстиции уровень тюремного заключения женщин достиг рекордных уровней.

В Тутвайлере заключенные живут скученно в спальных помещениях и импровизированных жилых пространствах. Эта перенаселенность шокировала Маршу. Поскольку Тутвайлер – единственная в штате женская тюрьма, у администрации не было возможности сколько-нибудь осмысленно классифицировать обитательниц и распределять их по соответствующим спальным помещениям. Женщины с серьезными психическими заболеваниями или острыми эмоциональными проблемами втиснуты в одно помещение с другими, что превращает жизнь в тюрьме в хаос и стресс для всех. Марша так и не смогла привыкнуть к необъяснимым крикам и воплям других заключенных, оглашавших по ночам битком набитые общие спальни.

Приблизительно 75–80 процентов заключенных-женщин – это матери с маленькими детьми. Почти у 65 процентов есть малолетние дети, которые жили с ними на момент ареста.

Большинство заключенных женщин – почти две трети – отбывают в тюрьмах наказания за ненасильственные, низкоуровневые преступления, связанные с наркотиками или совершенные против собственности. Антинаркотические законы, в частности, оказали огромное воздействие на число женщин, попадающих в тюрьму. Законы «трех ошибок» тоже сыграли существенную роль. Я начал оспаривать условия заключения в Тутвайлере еще в середине 1980-х, будучи молодым поверенным в Южном комитете защиты заключенных. В то время я был потрясен, узнав, что женщины попадают в тюрьмы за столь незначительные правонарушения. Одной из первых женщин-заключенных в моей профессиональной жизни была молодая мать, которая отбывала длительное тюремное заключение за то, что выписала чеки, пытаясь купить трем своим маленьким детям рождественские подарки, не имея достаточной суммы денег на счете. Как какая-нибудь героиня из романа Гюго, она со слезами на глазах рассказывала мне свою душераздирающую историю. Я никак не мог поверить, что она говорит правду, пока не прочел ее дело и не узнал, что она действительно была осуждена и приговорена к более чем десяти годам тюрьмы за то, что выписала пять чеков, в том числе три – в магазине игрушек. Ни один из этих чеков не превысил сумму в 150 долларов. И она не одна такая. Тысячи женщин приговаривались к длительным тюремным срокам за то, что выписывали необеспеченные чеки или совершали незначительные преступления против собственности, которые влекут за собой обязательные минимальные приговоры.

Дополнительные последствия тюремного заключения женщин весьма значительны. Приблизительно 75–80 процентов заключенных-женщин{129} – это матери с маленькими детьми. Почти у 65 процентов есть малолетние дети, которые жили с ними на момент ареста. Дети, которые стали более уязвимыми и подверженными риску в результате заключения матерей и останутся таковыми до конца своей жизни – даже после того, как их мамы вернутся домой. В 1996 г. Конгресс провел закон о реформе пособий, необоснованно включивший положение, которое давало штатам право лишать людей, обвиненных по «наркотическим статьям», общественных благ и пособий. Группа населения, на которую этот ошибочный закон оказывает наиболее неблагоприятное воздействие, – это имеющие детей бывшие женщины-заключенные, большинство из которых сидели в тюрьме по обвинениям, связанным с наркотиками. Эти женщины и их дети больше не могут жить в социальном жилье, получать продуктовые талоны или иметь доступ к основным социальным услугам. За последние двадцать лет мы создали в американском обществе новый класс «неприкасаемых», состоящий из наших самых незащищенных граждан – матерей и их детей.

Первые дни в Тутвайлере Марша провела словно в трансе, не способная поверить в то, что это происходит на самом деле. Она знакомилась с другими женщинами, которые, подобно ей самой, стали заключенными после рождения мертвых младенцев. Эферния Макклендон, чернокожая девушка-подросток из Опелики, штат Алабама, забеременела, учась в школе, и ничего не сказала родителям. Она родила, проносив беременность чуть больше пяти месяцев, и оставила трупик мертворожденного ребенка в дренажной канаве. Когда останки были обнаружены, полицейские подвергли ее допросу, и девушка наконец призналась, что не может быть на сто процентов уверена, что младенец не шевелился перед смертью, хотя преждевременные роды на таком сроке делали эту возможность крайне маловероятной. Под угрозой смертного приговора она присоединилась к растущему сообществу женщин, ставших заключенными из-за незапланированной беременности и неудачных решений.

Жизнь и страдания женщин сплелись в Тутвайлере в единое целое. Марша заметила, что к некоторым женщинам никто никогда не приезжает. Как ни старалась, она не могла оставаться равнодушной к окружавшим ее людям, погруженным в крайнее отчаяние, – тем, что плакали больше обычного, или страдали наиболее острой тревожностью из-за оставленных ими детей или родителей, или пребывали в особенно глубоком унынии или депрессии. При такой тесной связи, которая образовывалась между ними, ужасный день для одной женщины неизбежно становился ужасным днем для всех. Единственным утешением при таком положении вещей было то, что и радостные моменты тоже становились общими. Условно-досрочное освобождение, прибытие долгожданного письма, приезд родственников, которые давно не навещали, – все это поднимало настроение каждой и всем разом.

Если бы трудности других сестер по несчастью были самой большой печалью Марши в Тутвайлере, годы, проведенные там, стали бы для нее трудным, но не непосильным испытанием. Но существовали и более серьезные проблемы, исходившие от коррекционного персонала. Женщин в Тутвайлере насиловали охранники. Их сексуально домогались, эксплуатировали, они становились объектами агрессии и нападений охранников-мужчин. Начальник тюрьмы, мужчина, позволял мужчинам-охранникам присутствовать в душевых в банные дни. Офицеры потешались над обнаженными женщинами, отпускали грубые замечания, роняли многозначительные угрозы. У женщин не было возможности уединиться даже в туалетах, где за ними в момент отправления естественных потребностей могли наблюдать мужчины. В тюрьме были темные уголки и коридоры – самые страшные места в Тутвайлере, где женщины могли подвергаться избиениям или сексуальным нападениям. «Инициатива за равное правосудие» просила департамент исправительных учреждений установить камеры безопасности в общих спальнях, но чиновники отказали. Культура сексуального насилия была настолько всепроникающей, что даже тюремный капеллан домогался женщин, когда они приходили в часовню.

Вскоре после прибытия Марши в Тутвайлер мы добились освобождения Дианы Джонс, несправедливо осужденной и приговоренной к смерти в тюрьме за преступление, которого не совершала. Диану облыжно обвинили в контрабанде наркотиков, в которой участвовал ее бывший бойфренд. Ей были предъявлены несколько обвинений, приведшие к приговору с обязательным пожизненным заключением без права на условно-досрочное освобождение. Мы оспорили ее осуждение и приговор – и в конечном счете добились их отмены. Освобождение Дианы Джонс подарило надежду всем остальным пожизненно заключенным в Тутвайлере. Работая над ее делом, я ездил в тюрьму встречаться с Дианой, которая рассказывала мне о том, как отчаянно эти женщины нуждаются в помощи.

– Брайан, у меня есть около девяти писем от других женщин, которые хотят, чтобы я передала их вам. Этого слишком много, чтобы пронести мимо охраны, поэтому я не стала брать их с собой, но этим женщинам нужна ваша помощь.

– В таком случае не пытайтесь проносить письма контрабандой. Эти женщины могут написать нам.

– Ну некоторые говорят, что когда-то они уже писали…

– Мы просто завалены работой, Диана. Мне очень жаль, что так получилось, но мы постараемся ответить.

– Больше всего меня беспокоят «пожизненницы». Те, которые умрут здесь.

– Мы стараемся… просто можем сделать не все.

– Я понимаю и скажу им об этом. Просто они уже отчаялись – как отчаивалась я до того, как все вы помогли мне. Марша, Эшли, Моника, Патрисия донимают меня, чтобы я попросила вас прислать кого-нибудь на помощь.

Несколько женщин были изнасилованы и забеременели. Даже когда анализ ДНК подтвердил, что отцами этих детей являлись мужчины-охранники, делу не дали ход.

Я познакомился с Маршей Колби вскоре после этого разговора и начал работать над ее апелляцией. Мы решили оспорить позицию штата и принцип отбора присяжных. Шарлотта Моррисон, стипендиатка Родса и моя бывшая студентка, ныне была старшим поверенным в «Инициативе за равное правосудие». Шарлотта и штатный адвокат Кристен Нельсон, выпускница Гарварда, которая работала в службе общественных защитников округа Колумбия, главной адвокатуре США, неоднократно встречались с Маршей. Она рассказывала о своем деле, о том, как трудно сохранить семью, сидя в тюрьме, и о ряде других проблем. Но чаще всего во время этих встреч всплывала именно тема сексуального насилия в Тутвайлере.

Мы с Шарлоттой взяли дело еще одной женщины, подавшей федеральный гражданский иск после того, как ее изнасиловали в Тутвайлере. У нее не было никакой юридической помощи; из-за изъянов в ходатайстве и не подкрепленных доказательствами обвинений в жалобе мы добились для нее лишь решения о небольшом возмещении. Но подробности того, что с ней случилось, были настолько болезненными, что мы больше не могли закрывать глаза на насилие. Мы начали расследование, ради которого побеседовали с более чем пятьюдесятью женщинами – и были просто шокированы, узнав, насколько широкого распространения достигла проблема сексуального насилия. Несколько женщин были изнасилованы и забеременели. Даже когда анализ ДНК подтвердил, что отцами этих детей являлись мужчины-охранники, делу не дали ход. Нескольких сотрудников, на которых неоднократно жаловались в связи с сексуальным насилием, временно назначали на другие должности или переводили в другие тюрьмы, но потом они снова возвращались в Тутвайлер, где продолжали преследовать женщин. В конечном итоге мы подали жалобу в Министерство юстиции США и опубликовали несколько открытых отчетов об этой проблеме, получивших широкое освещение в СМИ. Тутвайлер вошла в список десяти худших тюрем в Америке, составленный журналом Mother Jones; она единственная из всех женских тюрем удостоилась этой сомнительной чести. Затем последовали законодательные слушания и изменение порядков в этой тюрьме. Мужчинам-охранникам теперь запрещалось присутствовать в душевых и туалетах, и начальником тюрьмы стал новый человек.

Марша держалась стойко, несмотря на трудности, и начала защищать некоторых молодых женщин. Мы были в отчаянии, когда апелляционный суд по уголовным делам принял постановление, утверждавшее ее осуждение и приговор. Мы подали ходатайство о пересмотре дела в Верховный суд Алабамы и добились нового слушания, основываясь на отказе первого судьи исключить из жюри тех присяжных, которые заявляли о своей предвзятости и не могли быть беспристрастными. Это решение окрылило Маршу и нашу команду – в отличие от правоохранителей округа Болдуин. Они угрожали возобновлением преследования. Мы привлекли экспертов-патологоанатомов и убедили местные власти, что нет никаких оснований для осуждения Марши за убийство. Для урегулирования этого дела потребовалось два года, а потом еще год, чтобы добиться от департамента исправительных учреждений полного зачета срока за то время, которое Марша отбыла в тюрьме, прежде чем ее наконец в декабре 2012 г. освободили после десяти лет неправомерного тюремного заключения.

Мы начали устраивать ежегодные благотворительные ужины в Нью-Йорке с целью сбора денег для EJI. Они проходили в марте. Как правило, мы чествовали кого-то из выдающихся общественных деятелей и кого-то из своих клиентов. Одной из наших первых героинь была Мэриан Райт Эдельман – героическая женщина-адвокат, борец за гражданские права и основательница Фонда защиты детей. В 2011 г. ужин был устроен в честь бывшего судьи Верховного суда США Джона Пола Стивенса. Я встречался с судьей Стивенсом на небольшой конференции, когда был молодым адвокатом, и он был необычайно добр ко мне. К моменту выхода в отставку он стал самым громогласным критиком Верховного суда в связи с избыточными наказаниями и политикой массового тюремного заключения. В 2013 г. наряду с Маршей Колби мы решили почтить харизматичного бывшего директора Фонда юридической защиты NAACP Элейн Джонс и прогрессивных лидеров в производстве мороженого – знаменитых Бена (Коэна) и Джерри (Гринфилда). В программе согласилась принять участие Роберта Флэк – легендарная певица и автор песен. Она спела песню Джорджа Харрисона Isn’t It a Pity, а потом настало время вручать нашу награду Марше.

Во вступительном слове я поведал собравшимся, как в день освобождения из Тутвайлера Марша приехала к нам в офис, чтобы поблагодарить всех, кто ей помогал. Муж и две дочери забрали ее из тюрьмы. Младшая двенадцатилетняя девочка растрогала большинство наших сотрудников до слез, потому что вцепилась в мать и отказывалась отпустить ее все время, что они провели в офисе. Она обнимала Маршу за талию, держала ее за локоть, прижималась к ней, словно давая понять, что больше никому не позволит разлучить их снова. Мы сделали несколько фотографий бышей заключенной с нашими сотрудниками, и на каждом снимке была ее дочь, не отходившая ни на миг. Это многое говорило о том, какой матерью на самом деле была миссис Колби. Марша вышла на сцену в своем чудесном синем платье.

– Я хочу поблагодарить вас всех за признание меня самой и всего, через что мне довелось пройти. Вы были очень добры ко мне. Я просто счастлива быть здесь!

Она выступала перед большой аудиторией спокойно, потрясающе владея собой. Речь ее была ясной и очаровательной. Лишь один раз эмоции взяли над ней верх, когда она заговорила о женщинах, которые остались в тюрьме:

– Мне повезло. Я получила помощь, которой не может получить большинство женщин. И теперь это тревожит меня сильнее всего, ибо я знаю, что они по-прежнему там, а я дома. Я надеюсь, что мы сможем делать больше, чтобы помочь этим людям.

Ее вечернее платье сверкало в свете софитов, и присутствующие встали с мест, аплодируя Марше, проливавшей слезы по женщинам, с которыми она рассталась, уходя из тюрьмы.

Выйдя на сцену вслед за ней, я с трудом нашел подходящие слова:

– Нам нужно больше надежды. Нам нужно больше милосердия. Нам нужно больше справедливости.

Затем я представил Элейн Джонс, которая начала свою речь словами:

– Марша Колби – ну разве она не чудо?..

13. Возвращение к жизни

События дней и недель, последовавших за освобождением Уолтера, явились полной неожиданностью. «Нью-Йорк таймс» опубликовала передовицу о его оправдании и возвращении домой. Пресса закидала нас предложениями, мы с Уолтером давали телеинтервью местным, национальным и даже международным СМИ, желавшим освещать эту историю. В целом я неохотно общаюсь с прессой по незавершенным делам. Несмотря на это, я полагал, что, если люди в округе Монро услышат достаточное число репортажей, Уолтера встретит меньшее сопротивление общества, когда он вернется домой – ведь он освобожден потому, что невиновен.

Уолтер стал не первым человеком, освобожденным из тюрьмы для смертников после того, как была доказана его невиновность. Несколько десятков невинных людей, несправедливо осужденных и приговоренных к смерти, были освобождены раньше него. Информационный центр по смертной казни сообщил, что Уолтер – пятидесятый человек, оправданный в наше время. Однако лишь немногие из этих прежних случаев привлекали значительное внимание прессы. Освобождение Кларенса Брэнтли в Техасе в 1990 г. получило некоторую публичность; кроме того, его дело стало сюжетом одной из программ «60 минут». Рэндалл Дейл Адамс вдохновил Эррола Морриса на создание убедительного документального фильма, отмеченного наградами, под названием «Тонкая голубая линия» (The Thin Blue Line). Этот фильм сыграл свою роль в оправдании Адамса, и он был освобожден из техасской тюрьмы для смертников вскоре после выхода картины на экраны. Но никогда не было ничего подобного той информационной кампании, которая окружала оправдание Уолтера.

Бывший заключенный наслаждался путешествиями и вниманием, хотя и не очень любил выступать на публике.

В 1992 г., за год до освобождения Макмиллиана, в Соединенных Штатах казнили тридцать восемь человек. Это самое большое число приведенных в исполнение приговоров за год с начала новой эпохи смертных казней в 1976 г. В 1999 г. это число возросло до девяноста восьми. Освобождение Уолтера совпало с ростом интереса СМИ к проблеме смертного приговора, спровоцированным нараставшими темпами казней. История Макмиллиана противоречила риторике о честности и надежности, продвигаемой политиками и сотрудниками правоохранительных органов, которые требовали большего числа казней и меньших проволочек. Дело Уолтера очень наглядно усложнило эти дебаты.

Мы с Уолтером ездили по юридическим конференциям и рассказывали о его личном опыте и о приговоре. Юридический комитет Сената США запланировал слушания по вопросам невиновности и смертной казни через пару месяцев после освобождения Макмиллиана, и мы оба выступили на них с показаниями. Книга Пита Эрли «Косвенные улики» (Circumstantial Evidence) тоже была опубликована через несколько месяцев после освобождения Уолтера и содержала подробный отчет о его деле. Бывший заключенный наслаждался путешествиями и вниманием, хотя и не очень любил выступать на публике. Порой политики говорили вещи провокационные: например, якобы его оправдание лишь подтвердило, что система работает; это раздражало и злило меня. Мои собственные выступления порой балансировали на грани воинственности. Но Уолтер оставался спокойным, жизнерадостным и честным, и то, что он рассказывал свою историю с таким юмором, умом и искренностью, давало мощнейший эффект. Все это усиливало ужас, который ощущали наши слушатели из-за того, что штат твердо вознамерился казнить этого человека, несмотря на все наши протестующие голоса. Это были убедительные выступления. Мы проводили вместе немало времени, и порой Уолтер рассказывал мне, что его до сих пор тревожат дела бывших сотоварищей по тюрьме смертников. Он считал этих людей своими друзьями. Несмотря на мягкий стиль выступлений, Макмиллиан стал ярым противником смертной казни – а ведь прежде, до столкновения с ней на личном опыте, он никогда не задумывался об этой проблеме, как сам признавался.

Прошла пара месяцев после возвращения Уолтеру свободы, а я по-прежнему нервничал в связи с его возвращением в округ Монро. На большое торжество сразу же после освобождения в дом Макмиллиана стеклись сотни людей, чтобы вместе с ним отпраздновать его свободу, но я знал, что далеко не все в округе пребывают в таком же восторге. Я не рассказывал Уолтеру об угрозах убить нас или взорвать бомбу, которые мы получали, пока его не освободили, а лишь повторял ему, что нам необходимо быть осторожными. Первую неделю после освобождения из тюрьмы он провел в Монтгомери. Затем перебрался во Флориду, где пару месяцев жил у сестры. Мы продолжали общаться и разговаривали почти каждый день. Уолтер согласился с решением Минни жить дальше без него и, казалось, был в основном доволен и полон надежд. Но это не означало, что время, проведенное в тюрьме, не будет иметь последствий. Он начал все чаще и чаще говорить о том, насколько невыносимо жить под постоянной угрозой казни в тюрьме для смертников. Он признавался в страхах и сомнениях, о которых не рассказывал, пока сидел в тюрьме. За время, проведенное в заключении, на его глазах шестерых заключенных увели на казнь. В момент совершения казни он переживал ее так же, как другие заключенные: стресс выливался в символические протесты и мучения в уединении камеры. Но, по его словам, даже не представлял, в каком страхе держали его эти переживания, пока не вышел из тюрьмы. И не понимал, почему это так беспокоит его теперь, когда он свободен:

– Почему я не перестаю об этом думать?

Порой он жаловался на кошмарные сны. Стоило кому-то из друзей или родственников случайно обмолвиться в разговоре, что он поддерживает смертную казнь – ну, не для Уолтера, конечно! – и это потрясало Макмиллиана до глубины души.

Единственное, что я мог сказать ему, – что потом станет легче.

Спустя несколько месяцев желание Уолтера вернуться в места, где он провел всю свою жизнь, стало неудержимым. Это заставило меня понервничать, но он настоял на своем, поставил трейлер на принадлежавшем ему земельном участке в округе Монро и снова поселился там. Он вернулся к лесозаготовочным работам, одновременно строя планы подать гражданский иск против всех, кто был замешан в его неправомерном преследовании и осуждении.

Штат Нью-Гэмпшир ограничивает компенсацию 20 000 долларов; Висконсин – 25 000; в Оклахоме и Иллинойсе сумма эта не превышает 200 000 долларов, даже если невинно осужденный человек провел в тюрьме десятки лет.

Большинство людей, выпущенных на свободу после того, как доказана их невиновность, не получают от штата, который неправомерно бросил их в тюрьму, ничего: ни денег, ни помощи, ни совета. В момент освобождения Уолтера только в десяти штатах и округе Колумбия были законы, присуждавшие компенсацию людям, неправомерно подвергнутым тюремному заключению. С тех пор это число выросло, но даже сегодня почти половина всех штатов (двадцать два) не предлагают никакой компенсации невиновным «сидельцам». Многие штаты, предоставляющие финансовую помощь, строго ограничивают размеры компенсации. Сколько бы лет ни провел в тюрьме невиновный человек, штат Нью-Гэмпшир ограничивает компенсацию 20 000 долларов; Висконсин – 25 000; в Оклахоме и Иллинойсе сумма эта не превышает 200 000 долларов, даже если невинно осужденный человек провел в тюрьме десятки лет. В то время как одни штаты предоставляют более чем миллионную компенсацию, а некоторые и вовсе не ограничивают ее размер, другие предъявляют такие условия для получения денег, которым очень трудно соответствовать. В некоторых юрисдикциях, если человеку не удается заручиться поддержкой самого обвинителя, который несправедливо обвинил его, в компенсации будет отказано.

В то время, когда был освобожден Уолтер, Алабама не входила в число тех немногих штатов, которые предоставляли помощь невиновным бывшим осужденным. Законодательное собрание Алабамы могло провести специальный билль, назначающий компенсацию неправомерно осужденному человеку, но этого почти никогда не случалось. Один из местных законодателей вынес на рассмотрение билль, требующий компенсации для Уолтера, который побудил местную прессу утверждать, что Макмиллиан требует девять миллионов. Этот проект, о котором Уолтер не знал ни сном ни духом, ни к чему не привел. Но сообщения в новостях о возможной будущей девятимиллионной выплате возмутили людей из Монровилля, которые до сих пор сомневались в его невиновности, и раздразнили некоторых родственников и друзей Уолтера, которые начали агрессивно требовать от него финансовой помощи. Одна женщина даже подала иск о признании отцовства, ложно утверждая, будто Уолтер был отцом ее ребенка – ребенка, который родился меньше чем через восемь месяцев после освобождения Макмиллиана. ДНК-тесты подтвердили, что он не был отцом.

Уолтер порой расстраивался из-за того, что люди не верили ему, когда он говорил, что ничего не получил. Мы продолжали добиваться для него компенсации через суд, но возникли препятствия. Наш гражданский иск шел против законов, которые обеспечивают полиции, прокурорам и судьям особый иммунитет к гражданской ответственности в вопросах уголовной юстиции. Хотя Чепмен и правоохранители штата, связанные с этим делом, теперь с готовностью соглашались с невиновностью Уолтера, они не были готовы признать какую-либо ответственность за неправомерное преследование и смертный приговор. Шериф Тейт, который был более всех причастен к неправомерному досудебному заключению Макмиллиана в тюрьме для смертников и чьи расистские угрозы и тактики запугивания казались наиболее подходящим обоснованием для гражданского иска, по слухам, согласился с невиновностью Уолтера сразу после его освобождения, но потом начал говорить всем подряд, что до сих пор считает Уолтера виновным.

Суд штата и федеральный суд рьяно ограждают прокуроров от ответственности за вопиющие нарушения, приводящие к тому, что невинные люди оказываются в тюрьмах для смертников.

Роб Макдафф, мой старый друг из Джексона, штат Миссисипи, согласился присоединиться к нашей команде для ведения судебных процессов по гражданским делам. Роб – белый уроженец Миссисипи; его южный шарм и изысканные манеры подкрепляли выдающиеся навыки ведения споров в алабамских судах. Незадолго до прихода к нам он попросил меня помочь в одном деле о гражданских правах, включавшем нарушение со стороны правоохранительных органов. Речь шла о полицейском рейде в ночном клубе в округе Чемберс, во время которого чернокожие местные жители были незаконно задержаны, подверглись плохому обращению и злоупотреблениям со стороны местных властей. Правоохранители отказались принять какую-либо ответственность за свое неправомерное поведение. В конечном итоге мы довели это дело до Верховного суда США и добились благоприятного постановления.

Гражданскому делу Уолтера тоже предстояло отправиться в Верховный суд США. Как и ожидалось, все ответчики претендовали на иммунитет в связи с действиями, которые привели к неправомерному осуждению Макмиллиана. Иммунитет к гражданской ответственности, данный прокурорам и судьям, – это даже больше, чем защита, обеспеченная сотрудникам правоохранительных органов. Так что хоть и было ясно, что Тед Пирсон (прокурор, который вел дело против Уолтера) незаконно утаил доказательства, и это прямым образом привело к несправедливому осуждению Уолтера, велика была вероятность, что мы не добьемся успеха в гражданском процессе против него. Поскольку он был человеком, несшим наибольшую ответственность за необоснованное преследование и осуждение Уолтера, его иммунитет вступал в прямое противоречие с виной прокурора во всем этом деле, но мы мало что могли поделать. Суд штата и федеральный суд рьяно ограждают прокуроров от ответственности за вопиющие нарушения, приводящие к тому, что невинные люди оказываются в тюрьмах для смертников.

В 2011 г. Верховный суд США снова утвердил меры защиты, ограждающие прокуроров от ответственности. За месяц до того, как заключенного по имени Джон Томпсон должны были казнить в Луизиане, был обнаружен отчет из криминологической лаборатории, лишавший оснований предъявленное ему штатом обвинение в ограблении и убийстве, которые произошли 14 лет назад. Суды штата отменили осуждение и смертный приговор Томпсона, с него сняли все обвинения, и он был освобожден. Он подал гражданский иск, и новоорлеанское жюри присяжных присудило ему 14 миллионов долларов компенсации. Присяжные узнали, что окружной прокурор Гарри Конник-старший незаконно утаил доказательства невиновности Томпсона и позволил ему провести 14 лет в тюрьме за преступление, которого тот не совершал. Конник подал апелляцию на это решение, и Верховный суд США отменил компенсацию своим решением, принятым после ожесточенных споров пятью голосами против четырех. Согласно закону об иммунитете суд постановил, что прокурор не может быть привлечен к ответственности за нарушения в уголовном деле, даже если он намеренно и незаконно утаивал доказательства невиновности. Это решение суда подверглось настойчивой критике со стороны специалистов-ученых и наблюдателей, а судья Рут Бадер Гинсбург написала убедительное особое мнение, но Томпсон так и не получил никаких денег.

В деле Уолтера мы столкнулись с такими же препятствиями. После года приобщения свидетельских показаний, слушаний и предсудебных споров мы, наконец, достигли соглашения с большинством ответчиков, которые должны были обеспечить Макмиллиана несколькими сотнями тысяч долларов. Претензия Уолтера к округу Монро из-за нарушений, допущенных шерифом Тейтом, не могла быть разрешена соглашением, так что мы подали апелляцию в Верховный суд США. Как правило, работники правоохранительных органов не имеют личных средств, чтобы возмещать ущерб жертвам свои нарушений, поэтому город, округ или агентство, в котором они работают, являются типичной мишенью любых гражданских исков с требованиями компенсации. Вот почему мы стремились к выплате от округа Монро за нарушения его шерифа. Округ занял следующую позицию: хотя юрисдикция шерифа ограничена только этим округом, он избирается людьми только в этом округе и платит ему только округ, он все равно не является наемным служащим округа. Шериф – это служащий штата Алабама, утверждала официальная позиция властей.

Правительства штатов в основном ограждены от выплат компенсации за нарушения, допущенные их служащими, если только конкретный служащий не работает на агентство, которое можно привлечь к ответственности. Если бы Тейт считался служащим штата, округ Монро не нес бы никакой ответственности за его нарушения, а от штата Алабама нельзя было бы получить никакой компенсации. К несчастью для Уолтера, Верховный суд постановил, что окружные шерифы в Алабаме действительно являются служащими штата – и снова пятью голосами против четырех. Это ограничило нашу возможность получить компенсацию за самые вопиющие нарушения в деле Уолтера. В конечном счете мы достигли соглашения со всеми сторонами, но я был разочарован тем, что мы не можем сделать для Уолтера больше. И дополнительная пощечина: Тейт был снова избран шерифом и остается на своем посту и по сей день; его непрерывный шерифский стаж составляет более двадцати пяти лет.

Хотя денег было не так много, как нам хотелось бы, они все же позволили Уолтеру заново начать лесозаготовочный бизнес. Он с удовольствием вернулся в лес и занялся работой. Он говорил мне, что именно работа от рассвета до заката и пребывание под открытым небом снова привели его в норму. Но однажды произошла трагедия. Он валил дерево, с которого прямо на него упал большой сук, в результате чего Уолтер получил перелом шеи. Это серьезная травма, из-за которой он несколько недель пробыл в очень тяжелом состоянии. Дома о нем позаботиться было некому, и Макмиллиан перебрался ко мне в Монтгомери на несколько месяцев – до полного выздоровления. Со временем подвижность восстановилась, хотя травма положила конец возможности Уолтера валить деревья и выполнять трудные ландшафтные работы. Я не мог не восхищаться тем, как спокойно он все это воспринял.

– Когда встану на ноги, придумаю себе какое-то другое занятие, – говорил он мне.

Через несколько месяцев Уолтер вернулся в округ Монро и начал собирать для перепродажи детали старых автомобилей. Ему принадлежал земельный участок, где он поставил свой трейлер. Наслушавшись советов друзей, Уолтер уверовал, что сможет получать неплохой доход от этого бизнеса, собирая выброшенные автомобильные запчасти и старые машины и перепродавая их. Эта работа была не такой физически тяжелой, как лесоповал, и позволяла ему проводить дни на воздухе. Вскоре весь его участок был завален старыми автомобилями и металлоломом.

В 1998 г. нас с Уолтером пригласили в Чикаго на национальную конференцию, где планировали собраться оправданные бывшие заключенные-смертники. К концу 1990-х эволюция в анализе ДНК помогла изобличить десятки несправедливых осуждений. Во многих штатах число оправданий превысило число казней. В Иллинойсе в 2003 г. эта проблема была настолько серьезной, что губернатор Джордж Райан, республиканец, ссылаясь на ненадежность смертных приговоров, смягчил наказания для всех 167 человек, ожидавших казни. Озабоченность вопросами невиновности и высшей меры наказания усиливалась, и уровень поддержки смертной казни в опросах общественного мнения начал снижаться. Сторонники ее отмены стали воодушевляться надеждой на то, что удастся прийти к более глубокой реформе или, может быть, даже мораторию. Время, которое мы провели в Чикаго вместе с другими оправданным бывшими заключенными-смертниками, приободрило Уолтера. Он как никогда прежде был рад выступить и рассказать о своем опыте.

К концу 1990-х эволюция в анализе ДНК помогла изобличить десятки несправедливых осуждений. Во многих штатах число оправданий превысило число казней.

Примерно в это время я начал преподавать в юридической школе Нью-Йоркского университета: ездил читать лекции, а потом возвращался в Монтгомери, чтобы руководить EJI. Я просил Уолтера каждый год ездить со мной в Нью-Йорк беседовать со студентами, и когда он входил в аудиторию, это всегда был сильный момент. Он выжил в системе уголовной юстиции, которая доказала – в его случае, – насколько зверски несправедливой и жестокой она может быть. Его личность, внешность и слова были потрясающим свидетельством человечности людей, испытавших на себе непосредственное воздействие злоупотреблений системы. Его взгляд, взгляд очевидца, на бедственное положение неправомерно осужденных имел огромное значение для студентов, которых рассказы Уолтера нередко ошеломляли. Как правило, он говорил очень лаконично и давал краткие ответы на вопросы. Но на молодых людей, которые встречались с ним, он оказывал огромное воздействие. Он смеялся, шутил, говорил, что не испытывает ни гнева, ни обиды, а просто благодарен за то, что свободен. Рассказывал о том, как вера помогала ему выжить в те сотни ночей, которые он провел в тюрьме для смертников.

Однажды во время запланированной поездки в Нью-Йорк Уолтер позвонил мне и сказал, что никак не сможет приехать. Он казался растерянным и не мог внятно объяснить, что случилось с ним в аэропорту. По возвращении домой я поехал повидаться с ним, и он, казалось, был таким же, как всегда, только немного расстроенным. Он рассказал, что его бизнес переживает не лучшие времена. Когда Уолтер заговорил о финансах, стало ясно, что деньги, которые мы добыли для него, расходятся быстрее, чем можно считать разумным. Он купил оборудование, чтобы упростить работу со старыми машинами, но не получал такого дохода, который был необходим для покрытия издержек. После часа или двух нашего нервного разговора он немного расслабился и, казалось, снова стал тем жизнерадостным Уолтером, которого я знал. Мы договорились, что во всех будущих поездках будем держаться вместе.

Уолтер не единственный столкнулся с новыми финансовыми трудностями. Когда в 1994 г. в Конгрессе получило власть консервативное большинство, юридическая помощь смертникам превратилась в политическую мишень, и федеральное финансирование было вскоре прекращено. Большинство адвокатских центров для смертников в стране было вынуждено закрыться. Мы никогда не получали поддержки для своей работы от штатов, и без федеральных денег у нас начались серьезные финансовые проблемы. Тогда мы, как говорится, поскребли по сусекам и получили достаточную частную поддержку, чтобы продолжать деятельность. К моему переполненному портфелю судебных дел прибавились преподавание и увеличившиеся обязанности по сбору средств, но дела кое-как двигались. Наши сотрудники были перегружены, но я мог только радоваться, видя, какие талантливые юристы и профессионалы работают с нами. Мы помогали клиентам-смертникам, оспаривали избыточно суровые наказания, вели дела заключенных-инвалидов и детей, отбывающих сроки в исправительных учреждениях для взрослых, и искали способы разоблачать расовые предрассудки, дискриминацию бедняков и злоупотребление властью. Это была изматывающая, но благодарная работа.

Как-то раз я принял неожиданный звонок. Позвонил посол Швеции в Соединенных Штатах, который сказал мне, что EJI была избрана получателем международной премии Улофа Пальме, присуждаемой за борьбу за права человека. Меня пригласили в Стокгольм для ее получения. Я еще в магистратуре изучал прогрессивный подход Швеции к реабилитации уголовных преступников и давно восхищался тем, насколько шведская система сфокусирована на возвращении людей в русло нормальной жизни. Их наказания были гуманными, лица, ответственные за создание политического курса, воспринимали реабилитацию уголовных преступников очень серьезно. И все это вызвало во мне приятное волнение в связи с присуждением высокой награды и будущей поездкой. Эта премия носит имя всеми любимого премьер-министра, убитого психически больным человеком. И то, что шведы присудили ее адвокатам, представлявшим людей, ожидающих смертной казни, многое говорило о ценностях этой европейской страны. Поездка в Стокгольм планировалась на январь. Шведы за месяц или два до этого прислали съемочную группу, чтобы взять у меня интервью, и ее руководитель захотел также пообщаться с несколькими клиентами. Я договорился о встрече документалистов с Макмиллианом.

– Я могу приехать к тебе ради этого интервью, – сказал я Уолтеру.

– Нет, в этом нет необходимости. Мне же не придется никуда ехать, так что я нормально поговорю с ними. Не стоит тебе тратить время на такую долгую дорогу.

– А в Швецию хочешь съездить? – полушутя спросил я.

– Я не очень-то хорошо представляю, где это. Но если туда долго лететь – то нет, мне это не слишком интересно. Думаю, отныне и впредь я предпочел бы оставаться поближе к земле.

Мы посмеялись. Мне казалось, что у Уолтера все в порядке. Потом он умолк и, прежде чем мы распрощались, задал мне последний вопрос:

– Может быть, приедешь повидаться со мной, когда вернешься оттуда? У меня все нормально, но мы могли бы просто пообщаться.

Это необычная для Уолтера просьба, поэтому я с готовностью согласился:

Я часами беседовал со всевозможными людьми, от матерей-одиночек до нищих детей, нюхавших клей, чтобы на время забыть о голоде и жестокости полицейских.

– Конечно, это будет здорово! Сможем наконец порыбачить, – поддразнил я. Я никогда в жизни не ловил рыбу, и Уолтер считал этот факт таким возмутительным, что не переставал донимать меня вопросами и подтруниванием. Когда мы куда-нибудь вместе ездили, я никогда не заказывал рыбу в ресторанах, и он был убежден, что я не ем рыбы только потому, что ни разу в жизни ее не ловил. Я пытался понять его логику, порой обещал как-нибудь непременно съездить на рыбалку, но мы так и не собрались этого сделать.

Шведы-телевизионщики с энтузиазмом согласились испытать себя в трудном деле – поиске трейлера Макмиллиана в лесных чащах Южной Алабамы. Я объяснил им, как туда добраться. Раньше я всегда был рядом с Уолтером, когда он общался с прессой, но мне казалось, что в этот раз ничего страшного не случится.

– Он не произносит длинных речей. Обычно говорит очень кратко и по существу, – рассказывал я репортерам. – Он отличный малый, но ему нужно задавать хорошие вопросы. И еще, наверное, будет лучше, если вы будете брать у него интервью под открытым небом. Он предпочитает незамкнутые пространства.

Они сочувственно кивали, но моя тревога, казалось, была им непонятна. Я позвонил Уолтеру перед отъездом в Швецию, и он сказал мне, что интервью прошло хорошо, немного меня успокоив.

Стокгольм был прекрасен, несмотря на постоянные снегопады и мороз. Я выступал с речами, присутствовал на нескольких банкетах. Это была недолгая поездка, и все время было холодно, но люди, с которыми я встречался, проявляли необыкновенное дружелюбие и доброту. Я сам удивлялся тому, насколько большое удовлетворение приносил мне их энтузиазм в отношении нашей деятельности. Практически все мои собеседники предлагали поддержку и находили слова ободрения. За пару лет до этого меня пригласили в Бразилию выступать по вопросу о наказаниях и несправедливом обращении с неугодными людьми. Я провел немало времени в местных общинах, в основном в фавелах вокруг Сан-Паулу, где встречался с сотнями людей, живущих в отчаянной нищете, которые буквально жаждали поговорить со мной. Я часами беседовал со всевозможными людьми, от матерей-одиночек до нищих детей, нюхавших клей, чтобы на время забыть о голоде и жестокости полицейских. Кросс-культурное общение с теми, чья история и трудности были так близки моим клиентам в Америке, оказало на меня огромное влияние. В Швеции люди, с которыми я встречался, были такими же заинтересованными и отзывчивыми, несмотря на то, что не ощутили на себе ни воздействия такой глубокой нищеты, ни трудностей столкновения с системой неправедного правосудия. Казалось, жители любого уголка этой страны искренне готовы к контакту, а их сердца наполнены невероятным состраданием.

Организаторы попросили меня выступить в средней школе в предместьях Стокгольма. Кунгсхольмская гимназия – невероятно красивое место Стокгольма, островок, окруженный постройками XVII века. Я, американец, редко выезжавший за пределы Соединенных Штатов, был ослеплен древностью этих зданий и любовался их затейливой архитектурой. Самой школе уже почти сто лет. Меня провели по коридорам к узкой винтовой лестнице с перилами ручной работы, которая вела к огромному, как пещера, актовому залу. В него набились несколько сотен учащихся, дожидавшихся моего выступления. Сводчатый потолок этого огромного зала покрыт тонкой ручной росписью и латинскими изречениями, выведенными изящным шрифтом. Парящие ангелы и трубящие в трубы купидоны танцевали на стенах и потолке. Широкий балкон, на котором тоже стояли учащиеся, казалось, элегантно воспарял прямо к фрескам.

Несмотря на почтенный возраст помещения, акустика в нем идеальная, и во всем этом пространстве ощущаются почти магические баланс и точность. Я вглядывался в лица сотен скандинавских подростков, сидевших в зале, пока ведущий представлял меня. Их заинтересованный вид произвел на меня впечатление. Я говорил около сорока пяти минут, и странно молчаливая и внимательная толпа подростков все это время неотрывно мне внимала. Я знал, что английский – неродной язык для этих детей, и у меня были серьезные сомнения насчет того, будут ли они в состоянии уследить за моей мыслью, но когда я закончил, они разразились бурными аплодисментами. Их реакция, право, ошарашила меня. Они были такими юными, но так живо интересовались бедами моих осужденных клиентов, отделенных от них тысячами миль! Директор школы присоединился ко мне на сцене, чтобы выразить благодарность, и предложил учащимся поблагодарить меня песней. Музыкальная программа этой школы и ученический хор известны по всему миру. Директор попросил участников хора подняться с мест прямо в зрительном зале и спеть какую-нибудь небольшую песню. Около пятидесяти хихикающих детей встали и начали переглядываться.

После минутного замешательства семнадцатилетний парнишка с соломенно-светлыми волосами влез на стул и сказал что-то по-шведски своим товарищам. Те рассмеялись, но тут же посерьезнели. Когда они замерли и затихли, запевала спел одну ноту. У него оказался красивый тенор и абсолютный слух. Затем подросток неторопливо взмахнул руками, подавая этим необыкновенным детям знак начинать. Их голоса отражались от стен и потолка старинного зала и сливались в чудесную гармонию, подобной которой я никогда не слышал. Показав соученикам начало песни, юноша спустился со стула и присоединился к ним в хоровом исполнении мелодии, от которой замирало сердце, причем исполнение это отличалось невероятной внимательностью и точностью. Я не понимал ни слова из шведского текста, но напев вызывал ассоциации с ангельскими хорами. Диссонансы и гармонически неустойчивые созвучия постепенно разрешались в теплые аккорды – это было нечто трансцендентное. С каждой новой строкой звучание нарастало.

Стоя на сцене над юными певцами, рядом с их директором, я рассматривал потолок со всей его величественной художественной росписью. За несколько месяцев до моего приезда в Стокгольм умерла моя мать. Она бо́льшую часть жизни была церковным музыкантом и работала с десятками детских хоров. Подняв глаза и увидев изображения ангелов на этом сводчатом потолке, я задумался о ней. И вскоре понял, что если буду продолжать смотреть на этот рисованный рай, душевного равновесия мне не сохранить, поэтому снова перевел взгляд на учащихся и заставил себя улыбаться. Когда они завершили песню, остальные разразились громкими приветствиями и бешеными аплодисментами. Я присоединился к овации, стараясь взять себя в руки. Когда я спустился со сцены, ко мне стали подходить ученики, благодаря за лекцию, задавая вопросы и прося разрешения сфотографироваться со мной. Я был совершенно очарован.

«Они шесть лет пытали меня обещанием казни. Я лишился работы. Я потерял жену. Я утратил свою репутацию. Я лишился своего… я лишился своего человеческого достоинства».

Это был долгий и утомительный, но прекрасный день. Вернувшись в отель, я порадовался, что от следующего выступления меня отделяет двухчасовое «окно». Не знаю, что побудило меня включить телевизор; наверное, то, что я не был дома уже четыре дня и не смотрел новости. Звуки и краски местной программы ворвались в мой номер. Незнакомые шведские телеведущие повторяли мою фамилию. Транслировали то самое интервью, которое брала у меня съемочная группа; привычные картины заполнили экран. Я смотрел, как захожу вместе с репортером в церковь Мартина Лютера Кинга на Декстер-авеню в Монтгомери, как потом мы с ним идем по улице к Мемориалу борьбы за гражданские права. Затем камера переключилась на Уолтера, стоявшего в комбинезоне посреди свалки неисправных машин в Монровилле.

Уолтер осторожно опустил на землю котенка, которого держал на руках, и начал отвечать на вопросы репортеров. Он уже рассказывал мне, что на его земельном участке в грудах металла находят себе приют всевозможные коты и кошки. Он говорил с экрана все то же, что я уже десятки раз слышал от него. Затем я увидел, как выражение его лица изменилось, и он заговорил с бо́льшим воодушевлением и волнением, чем когда-либо прежде.

Такая эмоциональность была для него нехарактерна.

– Они на шесть лет засадили меня в тюрьму для смертников! Шесть лет они угрожали мне. Они шесть лет пытали меня обещанием казни. Я лишился работы. Я потерял жену. Я утратил свою репутацию. Я лишился своего… я лишился своего человеческого достоинства.

Он говорил громко и страстно и смотрел на меня с экрана. Было видно, что он на грани и вот-вот заплачет.

– Я потерял все, – продолжал Уолтер. Он немного успокоился и попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Его серьезный и мрачный взгляд был направлен прямо в камеру. – Это жестоко, как же это жестоко, приятель! Как жестоко!

Я встревоженно смотрел, как Уолтер опустился на корточки и бурно зарыдал. Камера не отрывалась от него, плачущего. Затем репортаж снова переключился на меня, говорившего что-то абстрактное и философское, и на этом все кончилось. Я был поражен. Мне хотелось позвонить Уолтеру, но я так и не смог разобраться, как набрать его номер из Швеции. Я понял, что пора возвращаться в Алабаму.

14. Жестокие и необычные

Утром 4 мая 1989 г. пятнадцатилетний Майкл Галли и семнадцатилетний Натан Маккантс уговорили тринадцатилетнего Джо Салливена вместе проникнуть в пустой дом в городке Пенсакола, штат Флорида. Три подростка вошли в дом Лины Брюнер утром, когда там никого не было. Маккантс взял деньги и ювелирные украшения. Затем подростки ушли. Тем же днем Лина Брюнер, пожилая белая женщина семидесяти с лишним лет, подверглась в собственном доме сексуальному нападению. Кто-то постучал в дверь, и когда она открыла, другой человек, проникший в дом через черный ход, схватил ее сзади. Это было жестокое изнасилование, потрясшее женщину; Брюнер даже не смогла отчетливо разглядеть своего насильника. Она лишь описала его как «парня с очень темным цветом кожи» и «вьющимися волосами». Все трое – Галли, Маккантс и Салливен – были афроамериканцами.

Через считаные минуты после нападения Галли и Маккантса схваили. У Маккантса были при себе украшения Брюнер. Столкнувшись с серьезными обвинениями, Галли – у которого было обширное досье правонарушений, включавшее как минимум одно преступление на сексуальной почве, – обвинил Джо в сексуальном нападении и избиении. Мальчика в тот день не нашли, но он добровольно сдался полиции на следующий день, узнав, что Галли и Маккантс указали на него. Джо признал, что помогал старшим парням совершить кражу в начале дня, но категорически отрицал как свою осведомленность о сексуальном нападении, так и участие в нем.

Прокурор предпочел предъявить тринадцатилетнему Джо Салливену во взрослом суде обвинения в насильственных действиях сексуального характера и других правонарушениях. Вопрос о том, следует ли судить Джо как несовершеннолетнего или как взрослого, не обсуждался. Флорида входит в число тех немногих штатов, которые оставляют за прокурором решение судить ребенка за определенные преступления во взрослом суде и не устанавливают ограничений по возрасту для осуждения детей как совершеннолетних.

На суде Джо показал, что участвовал в утреннем ограблении, но не совершал насильственных действий сексуального характера. Обвинение опиралось преимущественно на рассказы Маккантса и Галли, которые выгораживали себя; в том числе Галли утверждал, что Джо еще до суда сознался ему в совершении этого изнасилования, находясь в камере предварительного заключения. Маккантс, обвинивший Джо, был приговорен как взрослый к четырем с половиной годам тюрьмы и отсидел только шесть месяцев. Галли, хотя и признался, что участвовал примерно в двадцати предыдущих кражах и одном преступлении сексуального характера, был осужден и приговорен как несовершеннолетний и отбыл лишь небольшой срок в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

Адвокат защиты не подал ни одного письменного ходатайства, все произнесенные им слова заняли не более двенадцати строчек в протоколе. Сказать можно было многое, но не было сказано ничего.

Единственным физическим доказательством, уличавшим Джо, был латентный частичный отпечаток ладони, который, по заключению эксперта штата, совпал с отпечатком тринадцатилетнего подозреваемого. Это доказательство согласовалось с признанным самим Джо присутствием в спальне дома до изнасилования. Полицейские взяли образцы семенной жидкости и крови, но штат решил не предъявлять данные этих экспертиз в суде, а затем уничтожил образцы прежде, чем их проверку смогла провести защита. Обвинение также представило показания полицейского, который «краем глаза заметил» молодого афроамериканца, выбегавшего из дома жертвы. Эти показания были даны уже после того, как полицейский видел Джо Салливена в участке, когда его допрашивали как подозреваемого в сексуальном нападении. Сотрудник полиции опознал в Джо того бегущего юнца.

Наконец, обвинение представило показания жертвы, которая, несмотря на то, что ее специально готовили, устроив репетицию дачи показаний без присутствия присяжных, не смогла определенно опознать в Джо Салливене насильника. Джо заставили произнести в суде те слова{130}, которые запомнила жертва во время нападения, но она показала лишь, что голос Джо «вполне мог быть» голосом преступника.

Джо признали виновным решением жюри из шести человек после слушания, которое длилось всего один день. Вступительные речи начались около 9 утра, а присяжные вынесли вердикт в 16.55. Назначенный защитник Джо впоследствии был отстранен от практики во Флориде и больше никогда не работал поверенным. Адвокат защиты не подал ни одного письменного ходатайства, и в фазе вынесения приговора все произнесенные им слова заняли не более двенадцати строчек в протоколе. Сказать можно было многое, но не было сказано ничего.

На момент ареста в 1989 г. Джо Салливен был тринадцатилетним мальчиком с психическими расстройствами, читал на уровне первого класса, неоднократно подвергался физическому насилию со стороны отца и был крайне запущенным ребенком. Его семья деградировала до состояния, которое чиновники штата описали словами «злоупотребления и хаос». С десяти лет и до своего ареста Джо не имел постоянного жилья; за этот трехлетний период он сменил не менее десяти разных адресов. Бо́льшую часть времени он слонялся по улицам, где полиция останавливала его за различные нарушения, в том числе нарушение границ чужой собственности, кражу велосипеда и преступления против собственности, совершенные вместе со старшим братом и другими подростками.

Джо предстал перед судом и был осужден в одном-единственном случае, когда ему было 12 лет. Сотрудница службы пробации, назначенная ответственной по делу Джо, приписывала его поведение тому факту, что «он легко поддается влиянию и общается не с теми людьми». По ее отзывам, «очевидно, что Джо – очень незрелый и наивный человек, скорее ведомый, чем ведущий», и что у него есть потенциал, чтобы «быть позитивной и продуктивной личностью».

Джо, всего год назад ставшего подростком, отправили во взрослую тюрьму, где начался восемнадцатилетний кошмар.

Однако криминальное досье Джо, в основном состоявшее из инцидентов уровня мелкого подросткового правонарушения – почти все они были ненасильственными и за два года лишь однажды привели мальчика на скамью подсудимых, – было рассмотрено судьей под иным углом. Он заключил, что «ювенальная система оказалась не способной сделать что-либо с мистером Салливеном». Суд сделал вывод, что у Джо «было множество возможностей исправиться и воспользоваться преимуществами второго и третьего шансов, которые были ему даны». Честно говоря, Джо никогда не давали даже второго, не то что третьего шанса «исправиться»; тем не менее в свои тринадцать лет он был охарактеризован обвинением как «серийный» или «отъявленный рецидивист». Судья приговорил его к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения.

Несмотря на многочисленные потенциально достойные основания{131} для апелляции, назначенный Джо апелляционный консультант подал «записку Андерса» – указав на свою уверенность в том, что нет никаких законных оснований для апелляции и никакой надежной основы для обжалования осуждения или приговора – и ему было позволено самоустраниться от представления интересов мальчика. Джо, всего год назад ставшего подростком, отправили во взрослую тюрьму, где начался восемнадцатилетний кошмар. Там он неоднократно подвергался изнасилованиям и сексуальным нападениям. Множество раз пытался покончить жизнь самоубийством. У него развился рассеянный склероз, со временем вынудивший его сесть в инвалидное кресло. Врачи впоследствии пришли к заключению, что неврологическое расстройство могло быть спровоцировано травмой в тюрьме.

Другой заключенный, живший вместе с Джо, написал нам письмо, в котором отзывался о нем как об инвалиде, подвергающемся чудовищному обращению и несправедливо осужденному умереть в тюрьме за не связанное с убийством преступление, совершенное в тринадцатилетнем возрасте. В 2007 г. мы написали Джо и выяснили, что ему не оказывают никакой юридической помощи и что предыдущие восемнадцать лет он провел в тюрьме, где не было никого, кто мог бы помочь ему оспорить осуждение или приговор. Когда я получил ответ Джо – нацарапанную корявым детским почерком записку, – он по-прежнему умел читать только на уровне третьего класса, хотя ему исполнился тридцать один год. В своем письме Джо сообщал мне, что он «в порядке», а далее писал: «Если я ничего не сделал, разве не следует отпустить меня теперь домой? Мистер Брайан, если это правда, пожалуйста, можете вы написать мне ответ и приехать забрать меня?»

Я написал Джо, что мы тщательно рассмотрим его дело и убеждены, что у него есть веские основания заявлять о своей невиновности. Мы попытались доказать его невиновность через ходатайство об анализе ДНК, но поскольку штат уничтожил важные биологические улики, в ходатайстве было отказано. Расстроенные, мы решили оспорить пожизненный приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание.

Чтобы добраться до исправительной тюрьмы Санта-Роза в городке Милтон и впервые лично встретиться с Джо, я отправился из Монтгомери через Южную Алабаму во Флориду, а потом долго ехал по путанице плутавших в лесах второстепенных дорог. Округ Санта-Роза граничит с Мексиканским заливом у восточной оконечности флоридской «сковородной ручки» и издавна славится своим сельским хозяйством. Между 1980 и 2000 гг. население округа удвоилось, поскольку прибрежные области стали популярным и привлекательным местом для строительства пляжных домов и курортов. Многие богатые семейства переехали из Пенсаколы в округ Санта-Роза, и семьи военных с расположенной неподалеку военной авиабазы Эглин тоже стали селиться там. Но в городке процветала еще одна индустрия – тюремная.

И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях?

Флоридский департамент исправительных учреждений выстроил эту тюрьму, рассчитанную на 1 600 заключенных, в 1990-е годы, когда Америка открывала все новые места заключения темпами, не знавшими равных в истории человечества. Между 1990 и 2005 г. каждые десять дней в Соединенных Штатах открывалась новая тюрьма. Рост числа таких заведений и сопровождавшего его «тюремно-индустриального комплекса» – бизнеса, который наживался на строительстве и обслуживании тюрем, – сделал заключение чрезвычайно выгодным делом. Миллионы долларов тратились на лоббирование законов на уровне штатов, чтобы те продолжали расширять применение тюремного заключения, делая его ответом практически на любую проблему. Это становилось универсальным решением для всего: для такой проблемы здравоохранения, как наркозависимость, для бедности, которая побуждала некоторых людей выписывать необеспеченные чеки, для детских поведенческих расстройств, для решения проблемы малоимущих психически больных инвалидов и даже иммиграционных проблем – на все это законодатели реагировали, снова и снова сажая людей в тюрьмы. Никогда прежде столько лоббистских денег не тратилось на увеличение населения тюрем Америки, блокирование реформы вынесения приговоров, создание новых категорий преступлений и поддержания атмосферы страха и гнева, опять-таки питавшей массовое тюремное заключение, чем в эти последние 25 лет истории Соединенных Штатов.

По прибытии в Санта-Розу я не встретил среди персонала тюрьмы ни одного человека с небелым цветом кожи, хотя 70 процентов мужчин-заключенных были чернокожими или смуглокожими. Это несколько необычно: в других тюрьмах я часто встречал цветных сотрудников. Меня подвергли сложному процессу досмотра и допуска и вручили пейджер, который надо было активировать, если мне будет что-то угрожать или возникнут проблемы во время пребывания в тюрьме. Далее меня сопроводили в помещение примерно 12 на 12 метров, где понуро сидели более двух десятков заключенных, мимо которых то и дело сновали люди в форме охранников.

В углу стояли три металлические клетки – высотой 180 см, площадью никак не больше чем 120×120 см. За все годы, что ездил по тюрьмам, я еще никогда не видел настолько маленьких клеток, используемых для содержания заключенного внутри тюрьмы строгого режима. И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях? В первых двух стояли молодые люди. В третьей, засунутой в самый дальний угол, сидел щуплый мужчина в инвалидной коляске. Его кресло развернули так, чтобы он сидел лицом к стене и не мог смотреть внутрь помещения. Я не видел лица, но сразу догадался, что это Джо. Сотрудник исправительного учреждения то и дело входил в комнату и выкрикивал какую-нибудь фамилию, после чего один из мужчин поднимался со скамьи и следовал за сотрудником по коридору туда, где ему предстояла встреча с заместителем начальника тюрьмы или кем-нибудь другим. Наконец, сотрудник объявил: «Джо Салливен, свидание с адвокатом!» Я подошел к нему и сказал, что я и есть тот адвокат, у которого назначена встреча. Он подозвал двух охранников, которые подошли к клетке Джо и отперли ее. Клетка была настолько мала, что когда они попытались вытащить коляску Джо, ее выступающие части намертво застряли в прутьях.

Я стоял и в течение нескольких минут наблюдал, как все больше охранников втягивались в эти все более рьяные попытки высвободить коляску Джо из тесной клетки. Они дергали кресло кверху. Потом налегали на ручки, отрывая передние колеса от пола, но это тоже не помогло. Они тащили коляску с громким рыком и пытались высвободить ее силой, но она не поддавалась.

Двое «надежных» заключенных, которые в это время мыли пол, оторвались от своего занятия, чтобы понаблюдать, как охранники мучаются с коляской и клеткой. Наконец они вызвались помочь, хотя никто их об этом не просил. Охранники безмолвно приняли предложенную помощь, но ни те ни другие не могли придумать решение. Сотрудники тюрьмы все больше раздражались из-за своей неспособности вызволить Джо из клетки. Посыпались предложения воспользоваться плоскогубцами, ножовками, уложить клетку набок вместе с Джо. Кто-то предложил попробовать вытащить Джо из клетки без коляски, но там было так мало места, что никто не мог войти внутрь, чтобы вынести его.

Я спросил охрану, почему он вообще сидит в клетке, на что получил резкий ответ:

– «Пожизненник». Все «пожизненники» должны перемещаться согласно протоколам повышенной безопасности.

Пока длилась вся эта возня, я не видел лица Джо, но слышал, что он плачет. Время от времени он тоненько скулил, его плечи ходили ходуном. Когда раздалось предложение уложить клетку набок, он громко застонал. Наконец, заключенные предложили приподнять клетку и слегка наклонить ее, и все согласились попробовать этот вариант. Они вдвоем приподняли и наклонили тяжелую клетку, а три охранника дружно и сильно дернули коляску и наконец высвободили ее. Они радостно хлопнули друг друга по ладоням, заключенные молча отошли в сторону, а Джо остался сидеть посреди помещения, уставившись на собственные ноги.

Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле».

Я подошел к нему и представился. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели и припухли, но он поднял на меня взгляд и восторженно захлопал в ладоши.

– Да! Да! Мистер Брайан! – Он улыбнулся и протянул мне обе руки, которые я осторожно пожал.

Я сам перевез Джо в тесный кабинет, чтобы поговорить. Он продолжал тихо радоваться и возбужденно хлопать. Мне пришлось поспорить с сопровождающим охранником, чтобы получить разрешение закрыть дверь и переговорить с Джо конфиденциально. Наконец тот уступил. Казалось, Джо немного расслабился, когда я закрыл дверь. Несмотря на ужасающий старт нашей встречи, он был необыкновенно жизнерадостен. Я не мог избавиться от ощущения, будто разговариваю с маленьким ребенком.

Я рассказал Джо, как нас расстроило, что штат уничтожил биологические улики, которые позволили бы доказать его невиновность с помощью анализа ДНК. Мы выяснили, что за прошедшие годы и жертва, и один из его бывших подельников умерли. Другой подельник не желал ничего рассказывать о том, что случилось на самом деле, и из-за этого было невероятно трудно оспорить осуждение Джо. Затем я изложил нашу новую идею – оспорить его приговор как антиконституционный: это был еще один возможный вариант его возвращения домой. Джо отвечал улыбкой на все мои объяснения, хотя было ясно, что он ничего в них не понимает. У него на коленях лежал большой блокнот, и когда я закончил, он сказал мне, что подготовил вопросы к нашей встрече.

Все время нашего разговора я не мог отделаться от мысли, что Джо испытывает гораздо больший энтузиазм и волнение от встречи, чем я ожидал, учитывая его историю. Рассказывая мне о том, что подготовил вопросы, он буквально кипел эмоциями. Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле». И с огромной гордостью заявил, что готов начать интервью.

– Джо, я с радостью отвечу на ваши вопросы, – заверил я. – Задавайте!

Он стал читать с некоторым трудом:

– У вас есть дети? – и выжидающе посмотрел на меня.

– Нет, у меня нет детей. Но есть племянники и племянницы.

– Какой ваш любимый цвет? – Он снова предвкушающе улыбнулся.

Я хмыкнул, поскольку любимого цвета у меня нет, но мне хотелось что-то ему ответить:

– Коричневый.

– Ладно, мой последний вопрос – самый важный. – Он быстро взглянул на меня своими большими глазами и улыбнулся. Потом посерьезнел и прочел вопрос: – Кто ваш любимый персонаж из мультфильмов? – Когда Джо снова взглянул на меня, его лицо сияло. – Пожалуйста, отвечайте честно. Мне очень нужно это знать.

Я не смог ничего придумать, и мне пришлось сделать некоторое усилие, чтобы продолжать улыбаться:

– Ого, Джо! Ну и вопрос! Вот честное слово – не знаю. Можно мне подумать над ответом и потом сообщить его вам? Я пришлю его в письме.

Он с энтузиазмом закивал.

В следующие три месяца на меня хлынула лавина написанных корявым почерком писем, чуть ли не по письму в день. Эти письма обычно представляли собой короткие предложения, описывавшие, что Джо сегодня ел или какую программу смотрел по телевизору. Иногда это просто были два-три стиха из Библии, которые он переписал. Он каждый раз просил меня ответить ему и сообщить, выправляется ли его почерк. Иногда в этих письмах была всего пара слов или один-единственный вопрос – например: «У вас есть друзья?»

Мы подали петицию, оспаривая приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание. Мы знали, что будут процедурные возражения против подачи петиции спустя почти двадцать лет после вынесения Джо приговора, но думали, что недавнее решение Верховного суда, запретившее смертный приговор для несовершеннолетних, дает нам основания для смягчения. В 2005 г. суд признал, что различия между детьми и взрослыми требуют, чтобы дети были ограждены от смертной казни согласно Восьмой поправке. Мы с сотрудниками обсуждали, можно ли воспользоваться ссылками на конституционные нормы, запрещавшие казнить детей, как юридической основой для оспаривания пожизненных приговоров несовершеннолетним.

Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве.

Такие же опротестования приговоров к пожизненному заключению мы подали в связи с делами нескольких других детей, включая дело Йэна Мануэля. Йэна по-прежнему держали в одиночном заключении во Флориде. Мы подали протесты по похожим делам в штатах Миссури, Мичиган, Айова, Миссисипи, Северная Каролина, Арканзас, Делавэр, Висконсин, Небраска и Южная Дакота. Подали иск в Пенсильвании, чтобы помочь Трине Гарнетт – девушке, которая была осуждена за поджог. Она по-прежнему вела трудную жизнь в женской тюрьме, но была рада, что мы, возможно, сумеем что-то сделать, чтобы изменить ее приговор. В Калифорнии мы подали иск по делу Антонио Нуньеса.

В Алабаме таких исков было два. Эшли Джонс было четырнадцать лет. Ее осудили за убийство двух родственников, когда бойфренд, который был старше, пытался помочь ей сбежать из дома. За плечами у Эшли жизнь, полная ужасающего неблагополучия и насилия. Еще подростком, отбывая наказание в женской тюрьме Тутвайлер, она начала писать мне и задавать вопросы о различных юридических решениях, о которых читала в газете. Она никогда не просила адвокатской помощи; просто спрашивала о том, что прочла, и выражала интерес к законодательству и нашей работе. Потом начала присылать письма с поздравлениями всякий раз, когда нам удавалось добиться отмены смертного приговора. Когда мы решили обжаловать пожизненные приговоры, примененные к детям, я сообщил ей, что мы, возможно, наконец-то сумеем изменить ее приговор. Она была в восторге.

Эван Миллер был еще одним четырнадцатилетним, приговоренным в Алабаме к смерти в тюрьме. Он был из бедной белой семьи, уроженцем Северной Алабамы. Его трудная жизнь была пронизана попытками суицида, которые начались еще в семь лет, когда он учился в начальной школе. Родители Эвана были склонны к насилию и имели проблемы с наркотической зависимостью, поэтому его время от времени передавали под опеку в другие семьи, но на момент совершения преступления он жил с матерью. Однажды вечером сосед, Коул Кэннон, мужчина средних лет, пришел к ним в дом, чтобы купить наркотики. Четырнадцатилетний Эван и его шестнадцатилетний друг пошли вместе с соседом к нему домой поиграть в карты. Кэннон дал подросткам наркотики и играл с ними в «пьяные» игры. В какой-то момент он послал их купить еще наркотиков. Подростки вернулись и засиделись у него допоздна. Под конец посиделок они решили, что Кэннон отключился, и попытались украсть его бумажник. Кэннон резко очнулся и бросился на Эвана. Старший подросток в ответ ударил мужчину битой по голове. Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве. Старший вступил в сделку с обвинением и получил пожизненный приговор с возможностью условно-досрочного освобождения, в то время как Эван был осужден и приговорен к пожизненному без права освобождения.

Я вмешался в дело Эвана сразу после суда и подал ходатайство о сокращении срока его приговора, несмотря на то, что пожизненное заключение было обязательным для любого обвиняемого, осужденного за тяжкое убийство, но слишком юного, чтобы быть преданным смертной казни. Прокурор возражал: «Я считаю, что его следовало бы казнить. Он заслуживает смертной казни», – после чего пожаловался, что закон больше не дает права казнить детей, потому что ему не терпится посадить этого четырнадцатилетнего преступника на электрический стул и убить его. Судья ответил на наше ходатайство отказом.

Когда я навещал Эвана в тюрьме, мы вели долгие разговоры. Он любил поговорить о первом, что приходило на ум, когда мы были вместе, – только бы продлить эти встречи. Мы разговаривали о спорте и физических упражнениях, о книгах, о его родителях, о музыке, обо всем, чем он хотел бы заняться, когда вырастет. Как правило, он был оживлен и взволнован во время этих встреч, хотя в те моменты, когда долго не приходили письма от родителей или в тюрьме случался какой-нибудь неприятный инцидент, становился крайне подавленным. Эвану были непонятны враждебные и агрессивные поступки заключенных и других людей, окружавших его. Однажды он рассказал мне, что охранник ударил его кулаком в грудь только за то, что он во время еды задал какой-то вопрос. И, говоря об этом, заплакал, потому что просто не мог понять, почему охранник это сделал.

Эвана отправили отбывать наказание в исправительное учреждение Сент-Клер – тюрьму максимального уровня безопасности для взрослых преступников. Вскоре после его прибытия туда на Эвана напал другой заключенный и нанес ему девять колотых ран. Мальчик выздоровел без особых физических осложнений, но он был травмирован этим переживанием и дезориентирован его жестокостью. Говоря же о собственном преступлении, Эван, казалось, искренне не понимал, как такое могло случиться, что он совершил столь разрушительный поступок.

На него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.

В большинстве дел пожизненно приговоренных несовершеннолетних, которыми мы занимались, преступниками были клиенты, которые так же, как и Эван, не понимали собственного подросткового поведения. Многие из них возмужали и стали взрослыми людьми, гораздо более вдумчивыми и склонными к размышлениям; теперь они были способны принимать ответственные и правильные решения. Почти все дела подобного рода были окрашены трагической иронией: нынешние заключенные ничем не напоминали тех запутавшихся детей, которые когда-то совершили насильственные преступления; все они в чем-то значительно изменились. Это отличало их от большинства моих клиентов, которые совершили преступления уже во взрослом возрасте. Да и то, что я занимался делами подростков, совершивших насильственные преступления, само по себе содержало элемент иронии.

Мне было шестнадцать лет, я жил в южном Делавэре. Однажды днем я уже собирался выйти из дома, когда зазвонил телефон. Я видел, что моя мать сняла трубку. Минуту спустя я услышал ее крик. Я рванул обратно в дом и увидел, что она лежит на полу, рыдает и повторяет: «Папочка, папочка!» – а телефонная трубка висит, болтаясь на шнуре. Я подхватил ее; оказалось, это звонила моя тетка. Она сообщила, что моего деда убили.

Бабушка и дед разъехались много лет назад, и дед некоторое время жил один в муниципальном доме в Южной Филадельфии. Именно там на него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.

После этого бессмысленного убийства наша большая семья была безутешна. Бабушку, давно расставшуюся с дедом, особенно потрясло это преступление и его смерть. У меня были старшие кузены, которые работали в органах правопорядка и получили информацию о тех мальчишках, что совершили это преступление. Незрелость и неумение судить о своих поступках, продемонстрированные этими несовершеннолетними преступниками, вызвали у них скорее ошеломленное непонимание, чем жажду мести. Все мы повторяли вслух и про себя одну и ту же мысль: Им не обязательно было его убивать. 86-летний старик никак не мог помешать им вынести из квартиры скудную добычу. Моя мать так и не поняла причин этого преступления. Как и я сам. В моей школе учились дети, которые казались неуправляемыми и жестокими, но я все равно не понимал, как можно быть столь бессмысленным разрушителем. Убийство деда оставило у нас множество безответных вопросов.

Теперь, десятилетия спустя, я начал обретать понимание. В процессе подготовки судебных процессов от лица детей, которых мы представляли, становилось ясно, что эти шокирующие и бессмысленные преступления нельзя честно оценивать, не поняв, какую жизнь были вынуждены терпеть эти малолетние преступники. И, запретив предавать смертной казни несовершеннолетних, Верховный суд уделил большое внимание развивающемуся своду медицинских знаний, касающихся развития подростков, сведений о мозге и их связи с преступностью в среде несовершеннолетних, а также привлечению к ответственности.

Современные неврологические, психологические и социологические данные показывают, что дети склонны к незрелости суждений, у них недостаточно развита способность к саморегулированию и ответственности, они уязвимы для негативных влиянии и внешнего давления, им недостает контроля над собственными импульсами и средой. Отрочество, которое, как принято считать, охватывает возраст с 12 до 18 лет, определяется радикальной трансформацией, включающей очевидные и часто расстраивающие детей физические перемены, вызванные половым созреванием (увеличение роста и веса и связанные с полом изменения), а также прогрессивные достижения в способностях к логическому и зрелому суждению, контролю над импульсами и автономии. Как мы впоследствии объясняли суду, эксперты пришли к следующему заключению:

«Быстрое и разительное усиление{132} дофаминергической активности внутри социоэмоциональной системы во время полового созревания» толкает молодого подростка к усиленному поиску новых ощущений и риску; «этот усиленный поиск вознаграждения предшествует структурному созреванию системы когнитивного контроля и ее связей с областями социоэмоциональной системы. Процесс созревания, который происходит постепенно, развертывается в ходе отрочества и делает возможными более развитое саморегулирование и контроль импульсов… Временной разрыв между возбуждением социоэмоциональной системы, которая развивается в раннем отрочестве, и полным созреванием системы когнитивного контроля, которое происходит позднее, создает период повышенной уязвимости к рискованным поступкам в среднем периоде отрочества».

Это научное описание биологического и психосоциального развития объясняет то, что очевидно родителям, учителям и любому взрослому, который размышляет о собственных подростковых годах: подросткам недостает зрелости, независимости и ориентации на будущее, которые приобретают люди во взрослом возрасте. Казалось странным, что приходится объяснять в суде такие фундаментальные факты, касающиеся детства, но стремление к суровым наказаниям для детей было настолько сильным и реакционным, что мы были вынуждены излагать вслух эти простейшие вещи.

Мы говорили в суде, что в сравнении{133} с суждением взрослых суждение младшего подростка ограничено почти по всем возможным параметрам: им недостает жизненного опыта и знаний, чтобы принимать информированные решения; им трудно генерировать варианты выбора и воображать последствия и (вероятно, по веской причине) недостает необходимой уверенности в себе, чтобы составлять обоснованные суждения и придерживаться их. Мы говорили, что неврологические данные и новая информация о химии мозга помогают объяснить неполноценность суждений, которую часто демонстрируют подростки. Когда этот основной общий для всех дефицит вступает в «заговор» со средой, с которой имеют дело некоторые дети из бедных семей, – средой, характеризующейся насилием, злоупотреблениями, неблагополучием, запущенностью и отсутствием неравнодушных взрослых, которые заботились бы о них, – отрочество порой делает детей склонными к принятию неудачных решений, которые приводят к трагическому насилию.

Мы сумели представить убедительные аргументы, касающиеся различий между детьми и взрослыми, но теоретические вопросы были не единственным препятствием к смягчению наказаний. В соответствии с Восьмой поправкой к Конституции США Верховный суд требует, чтобы конкретный оспариваемый приговор не только нарушал «развивающиеся стандарты пристойности», но и был «необычным». В делах, где Верховный суд прежде определял смягчение приговора согласно Восьмой поправке, число оспариваемых приговоров, как правило, не превышало приблизительно сотни в масштабах страны. В 2002 г. около ста человек с отставанием психического развития ожидали казни, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к умственно отсталым людям. В 2005 году в тюрьмах для смертников находились менее 75 несовершеннолетних правонарушителей-смертников, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к детям. Когда было принято решение Верховного суда о запрете смертных приговоров для лиц, совершивших преступления, не связанные с убийством людей, таких приговоренных было еще меньше.

Наша стратегия оспаривания осложнялась тем фактом, что в Соединенных Штатах были приговорены к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение более 2500 детей. Мы решили сосредоточиться на двух подгруппах осужденных, чтобы помочь суду удовлетворить ходатайство, если он не будет готов запретить сразу все пожизненные приговоры без права на освобождение для несовершеннолетних. Фокусом нашего внимания стали самые младшие дети, которым было по тринадцать-четырнадцать лет. Таких, не достигших пятнадцатилетнего возраста, оказалось менее ста. Кроме того, мы сосредоточились на детях, которые, подобно Джо Салливену, Йэну Мануэлю и Антонио Нуньесу, были признаны виновными в преступлениях, не отягощенных убийством. Большинство несовершеннолетних, приговоренных к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, были осуждены за преступления, связанные с убийством людей. По нашим оценкам, всего менее двухсот несовершеннолетних правонарушителей отбывали пожизненные сроки без права на освобождение за преступления, не отягощенные убийством.

Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме – это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека, которое объявляет его навеки негодным быть членом общества. Мы просили суды признать, что такое суждение не может быть обоснованно применено к ребенку младше определенного возраста, потому что он не является «конечным продуктом»; он – развивающийся «проект человека». Такие дети находятся на особенно незащищенном этапе своей жизни. Их потенциал к росту и переменам огромен. Почти все они перерастут криминальное поведение, и практически невозможно выявить тех немногих, которые этого не сделают. Они – «продукты среды{134}, над которой у них нет никакой реальной власти, пешеходы на узких дорожках мира, который не создавали», как мы писали в своей записке.

Мы подчеркивали, как непоследовательно выглядит то, что детям не дозволяется курить, пить спиртное, голосовать, водить без ограничений автотранспортные средства, быть донорами, покупать оружие и совершать целый ряд других поступков в силу всеми признанного недостатка зрелости и здравого суждения, – но при этом с некоторыми из самых запущенных, умственно отсталых, подвергающихся наибольшему риску детей в системе уголовной юстиции обращаются точно так же, как с полностью сформированными взрослыми.

Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме – это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека.

Поначалу наши аргументы имели мало успеха. Судья Джо Салливена постановил, что наши притязания «необоснованны». В других штатах мы встречались с таким же скептицизмом и сопротивлением. Наконец мы исчерпали варианты оспаривания, предлагаемые штатом Флорида, в деле Джо Салливена и подали апелляцию в Верховный суд США. В мае 2009 г. Верховный суд согласился пересмотреть дело. Это казалось просто чудом. Пересмотр в Верховном суде – и так достаточно большая редкость; но возможность того, что Верховный суд может принять решение о конституционном послаблении для детей, приговоренных умереть в тюрьме, делала это событие еще более волнующим. Это был шанс изменить правила во всей стране.

Суд согласился пересмотреть дело Джо и еще одно дело шестнадцатилетнего подростка из Флориды, осужденного за преступление, не связанное с убийством, и приговоренного к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Терренс Грэм, родом из Джексонвиля, штат Флорида, был на испытательном сроке, когда ему предъявили новое обвинение – в ограблении магазина. В результате нового ареста судья отменил прежний условный приговор Терренса и приговорил его к смерти в тюрьме. Поскольку оба дела были возбуждены в связи с преступлениями, не приведшими ни к чьей смерти, существовала вероятность, что, если мы добьемся благоприятного постановления от Верховного суда, оно будет применено только к пожизненным приговорам, вынесенным несовершеннолетним, которые осуждены по статьям, не связанным с убийством; но это все равно была волнующая возможность.

Невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия.

Эти дела привлекли живейшее внимание национальных СМИ. Когда мы подали ходатайство в Верховный суд США, национальные организации присоединились к нам и подали дружественные прошения, призывавшие суд вынести постановление в нашу пользу. Мы получили поддержку от Американской психологической ассоциации, Американской психиатрической ассоциации, Американской ассоциации адвокатов, Американской медицинской ассоциации, бывших судей, бывших прокуроров, социальных работников, групп защиты гражданских прав, групп защиты прав человека и даже от некоторых групп защиты прав жертв. Бывшие несовершеннолетние правонарушители, впоследствии ставшие{135} известными общественными деятелями, подали поддерживающие документы; в их числе были очень консервативные политики вроде бывшего сенатора США Алана Симпсона из Вайоминга. Симпсон заседал в Сенате 18 лет, в том числе 10 лет был республиканским партийным организатором, вторым по значимости сенатором от своей партии. А еще он в прошлом был несовершеннолетним преступником. Он в семнадцать лет привлекался к ответственности как несовершеннолетний правонарушитель за поджоги, кражи, нападения с отягчающими обстоятельствами, насилие с применением огнестрельного оружия и, наконец, нападение на полицейского. Впоследствии Симпсон признавал: «Я был чудовищем». Его жизнь изменилась только после того, как он очнулся после очередного ареста «в море блевотины и мочи». Сенатор Симпсон на собственном опыте знал, что невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия. Была подана еще одна записка от имени бывших детей-солдат, на фоне чьих ужасающих деяний, совершенных после того, как их силой заставляли становиться членами африканских вооруженных формирований, славившихся своей свирепостью, преступления наших клиентов казались намного менее тяжкими. Однако эти спасенные бывшие дети-солдаты впоследствии в основном реабилитировались, их принимали на учебу в американские колледжи и университеты, где многие из них демонстрировали выдающиеся результаты.

В ноябре 2009 г., после того как были поданы ходатайства по делам Джо и Грэма, я поехал в Вашингтон на свои третьи прения в Верховном суде США. В этот раз внимание СМИ и освещение в новостях были гораздо более активными, чем в любом из дел, которые мне доводилось вести прежде. Зал суда был полон. Снаружи тоже толпились сотни людей. Защитники прав детей, юристы и эксперты в области психического здоровья пристально наблюдали, пока мы просили суд объявить приговоры к пожизненному заключению, применяемые к детям, неконституционными.

Во время прений атмосфера накалилась, и невозможно было предугадать, что сделают судьи. Я указал суду, что Соединенные Штаты – единственная страна в мире, которая приговаривает детей к пожизненному заключению без права на освобождение. Я объяснил, что это нарушение международного закона, который запрещает выносить детям такие приговоры. Мы продемонстрировали суду, что эти наказания диспропорционально применяются к детям с небелым цветом кожи. Мы рассказывали о том, что феномен вынесения детям пожизненных приговоров в основном является результатом суровых наказаний, предусмотренных для взрослых преступников-рецидивистов и никогда не предназначавшихся для детей – и это делало вынесение таких приговоров несовершеннолетним вроде Терранса Грэма и Джо Салливена «необычным». Я также сказал суду, что говорить любому тринадцатилетнему ребенку, что он годится лишь на то, чтобы умереть в тюрьме, – наказание жестокое. И у меня не было никакой возможности понять, убедили ли мои доводы суд.

Я обещал Джо, имя и дело которого были постоянной темой телепрограмм, что навещу его после прений в Верховном суде. Поначалу он очень радовался тому вниманию, которое привлекло его дело, но потом охранники и другие заключенные начали потешаться и обращаться с ним хуже обычного. Казалось, их злило внимание, которого он удостоился. Я заверил его, что теперь, когда прения завершены, все постепенно успокоится.

Джо несколько недель старательно заучивал наизусть стихотворение, которое, по его словам, сочинил сам. Когда я спросил, действительно ли это так, он сознался, что ему помогал другой заключенный, но от этого его творческий восторг, вызванный появлением на свет собственного стихотворения, ничуть не уменьшился. Джо неоднократно обещал, что прочтет его вслух, когда я наведаюсь к нему после прений. Когда я приехал в тюрьму, Джо вкатили в помещение для свиданий без каких-либо осложнений. Я стал рассказывать ему о прениях в Вашингтоне, но он явно был больше заинтересован в том, чтобы я услышал его творение. Видно было, что Джо нервничает, боясь не справиться с задачей. Тогда я торопливо закончил рассказ о слушании его дела и сказал, что готов его выслушать. Он закрыл глаза, сосредоточиваясь, и начал:

Розы –  красные, фиалки –  синие.

Я скоро приеду домой, чтобы жить с вами.

Моя жизнь станет лучше, я буду счастлив,

Вы будете как мой папа и моя семья.

Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят,

Что я хороший человек… э-э… я хороший человек… я… хороший… человек… э-э…

Джо не мог вспомнить последнюю строчку. Поднимал глаза к потолку, потом смотрел в пол, силясь вспомнить. Крепко зажмуривался, стараясь усилием воли вызвать в сознании последние слова, но они не желали вспоминаться. Меня так и подмывало подсказать, просто чтобы помочь ему добраться до конца, – что-то вроде «так что порадуйтесь за меня» или «теперь люди это поймут». Но я понимал, что придумывать новую строку за него – неправильно, поэтому просто сидел и ждал.

Наконец, Джо, похоже, смирился с тем, что так и не вспомнит слова. Я думал, он расстроится, но когда стало ясно, что это дело безнадежное, он вдруг начал смеяться. Я улыбнулся ему с облегчением. По какой-то причине Джо все больше смешило то, что упрямая последняя строчка никак не вспоминается… потом смех внезапно оборвался, и он посмотрел на меня:

– Ой, погодите-ка! Кажется, последняя строчка… на самом деле, кажется, последняя строчка – это именно то, что я уже сказал! Последняя строчка – это просто «я – хороший человек».

Он умолк, и я несколько секунд с сомнением смотрел на него. А потом, не успев подумать, выпалил:

– Серьезно?

Мне следовало бы сдержаться, но я продолжал:

– «Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят, что я хороший человек»?

Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре.

Он с секунду глядел на меня с самым серьезным выражением лица, а потом мы оба одновременно разразились неудержимым хохотом. Я не был уверен, что веду себя правильно, но Джо смеялся, поэтому я решил, что все идет так, как надо. Честно говоря, удержаться было невозможно. Через пару секунд у нас обоих от смеха текли слезы. Джо раскачивался в своей коляске взад-вперед, хохоча, хлопая в ладоши. Я тоже не мог остановиться, как ни старался. Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре. И даже смеясь, я понимал, что за несчастливым детством Джо последовало несчастливое отрочество в тюрьме, за которым последовала несчастливая молодость все там же, в тюрьме… И вдруг до меня дошло, какое это чудо – то, что он до сих пор способен смеяться. Я думал о том, как несправедлив мир к Джо Салливену и как сильно я хочу выиграть для него это дело.

Наконец, мы оба успокоились. Я заговорил, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более искренно:

– Джо, это очень, очень красивое стихотворение… – Я немного помолчал. – Я думаю, что оно прекрасно.

Он расплылся в ответной улыбке и захлопал в ладоши.

15. Надломленные

Состояние Уолтера быстро ухудшалось. Моменты спутанности сознания становились все более продолжительными. Он начал забывать, что делал всего пару часов назад. Детали, связанные с бизнесом, ускользали от него, и справляться с работой становилось все сложнее; он не мог понять, почему, и это его угнетало. В какой-то момент я стал разбирать с ним его записи и выяснил, что он продавал вещи за малую долю их стоимости и терял много денег.

Съемочная группа из Ирландии приехала в Алабаму, чтобы снять короткий документальный фильм о смертном приговоре, в котором должно было фигурировать дело Уолтера и дела двух других алабамских смертников. К моменту освобождения Джеймс «Бо» Кокран{136} провел почти двадцать лет в тюрьме для смертников; новое слушание было назначено после того, как федеральные суды отменили его приговор, приняв во внимание расовую предубежденность во время отбора присяжных. На новом слушании расово разнообразное жюри сочло его невиновным в убийстве, и он вышел на свободу. Третий мужчина, о котором рассказывал фильм, Роберт Тарвер, тоже решительно утверждал свою невиновность. Прокурор впоследствии признал, что жюри было избрано по противозаконному расово дискриминационному принципу, но суды отказывались пересматривать дело, потому что адвокат защиты не сумел составить адекватное возражение, и в результате Тарвер был казнен.

Мы устроили премьеру фильма в нашем офисе, и я пригласил Уолтера и Бо выступить перед аудиторией. Около 75 местных жителей собрались в конференц-зале EJI. Уолтер явно испытывал трудности. Он был более напряжен, чем обычно, и принимался лихорадочно искать меня взглядом, когда кто-нибудь задавал ему вопрос. Я успокоил его, сказав, что больше не придется выступать на презентациях. Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал. Он жаловался, что постоянно ощущает тревожность и только алкоголь способен успокоить его нервы. А потом однажды упал, потеряв сознание. Его отвезли в больницу в Мобиле и позвонили мне в Монтгомери. Я съездил туда, чтобы переговорить с его лечащим врачом, и тот сказал, что у Уолтера развивается деменция, вероятно, вызванная травмой, и ему понадобится постоянный уход. Кроме того, врач предупредил, что недуг будет прогрессировать, и больной, вполне вероятно, станет недееспособным.

Я встретился с родственниками Уолтера в своем офисе и договорился, что он переедет в Хантсвиль к родственнице, способной обеспечить ему постоянный уход. На какое-то время это решило вопрос, но Макмиллиан там вел себя неспокойно, к тому же у него кончились деньги, и он перебрался обратно в Монровилль, где за ним согласилась присматривать сестра, Кейти Ли. На какое-то время ему стало намного лучше, но потом состояние снова начало ухудшаться.

Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал.

Вскоре возникла необходимость устроить Уолтера в учреждение, обеспечивающее уход за престарелыми и людьми в нестабильном состоянии сознания. В большинстве таких мест его отказывались принимать из-за того, что он был обвинен в преступлении. Мы объясняли, что он был осужден неправомерно и затем оправдан, но, несмотря на это, нам не удавалось убедить администрацию принять его. К тому времени у EJI был в штате социальный работник, Мария Моррисон, которая начала работать с Уолтером и его семьей, чтобы найти для него подходящее учреждение. Это был крайне трудный процесс, полный разочарований и способный довести до бешенства. Наконец Мария отыскала заведение в Монтгомери, которое согласилось ненадолго – не более чем на 90 дней – приютить Уолтера. Туда он и отправился, а мы стали решать, что делать дальше.

Все это несказанно печалило меня. Объем нашей работы рос слишком быстро. Я только-только завершил прения по делу Джо Салливена в Верховном суде США и в тревоге ожидал решения. Верховный суд штата Алабама назначил даты казней нескольким смертникам, завершившим апелляционный процесс. Мы годами страшились того, что произойдет, когда существенное число осужденных заключенных истощит все возможности апелляций. Теперь более чем десяти людям грозило назначение даты казни. Мы понимали, что будет крайне трудно блокировать эти решения, учитывая, каков был в тот момент юридический климат в Алабаме, и ограничения на пересмотр дел со смертными приговорами в федеральном суде. Я созвал на совещание наших сотрудников, и мы приняли трудное решение представлять всех людей с запланированными датами казни, не получавших адвокатской помощи.

В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти.

Через пару недель я впал в глубокое уныние. Меня тревожили даты казней в Алабаме, назначенные в каждом втором месяце. Я переживал о том, что будет делать Верховный суд США со всеми детьми, обреченными умереть в тюрьме, теперь, когда ему некуда деться от рассмотрения этого вопроса. Меня волновало наше финансирование и мысли о том, достаточно ли у нас сотрудников и ресурсов, чтобы соответствовать требованиям растущего портфеля дел. Я переживал за нескольких клиентов, испытывавших серьезные трудности. Короче говоря, когда я добрался до пансионата в Монтгомери, чтобы повидаться с Уолтером через неделю после его заселения туда, было такое ощущение, что я только и делаю, что беспокоюсь.

Быший заключенный-смертник сидел в общей гостиной вместе со стариками, накачанными сильнодействующими препаратами, и смотрел телевизор. Было больно видеть его в больничном халате среди настолько немощных и недееспособных людей. Прежде чем войти в комнату, я застыл на пороге и вгляделся в него; он еще не успел меня увидеть. Уолтер выглядел сонным и несчастным, его фигура безвольно осела в мягком кресле, он опустил голову, подпирая ее рукой. Взгляд был направлен примерно в сторону экрана, но было не похоже, что внимание занято программой. Он был небрит, и к подбородку пристали засохшие крошки еды. В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти. Медсестра увидела, что я стою в дверях, и спросила, пришел ли я повидаться с кем-то из пациентов. Я ответил утвердительно, и она сочувственно улыбнулась.

Когда женщина проводила меня в комнату, я подошел к Уолтеру и положил руку ему на плечо. Он шевельнулся и поднял взгляд, и тут же на его лице расцвела широкая улыбка.

– Эй, смотрите-ка, кто пришел! – Голос его звучал радостно, и вдруг он стал снова похож на самого себя. Уолтер рассмеялся и встал с кресла. Мы обнялись. У меня отлегло от сердца: мне говорили, что не так давно он перестал узнавать некоторых родственников.

– Как поживаешь? – спросил я. Он слегка опирался на меня, делая шаги.

– Ну ты же знаешь, у меня всегда все в порядке.

И мы двинулись по коридору в его комнату, где можно было поговорить наедине.

– Как чувствуешь себя? Получше?

Это был не самый разумный вопрос, но меня немного тревожил вид Уолтера. Он похудел, и завязки его больничного халата на спине не были завязаны; казалось, он этого не замечал. Я остановил его.

– Погоди-ка, дай я помогу…

Я завязал узелок, и мы продолжили путь. Он двигался медленно и осторожно, шаркая шлепанцами по полу, словно забыл, как надо поднимать ноги. Сделав пару шагов по коридору, он схватил мой локоть и тяжело опирался на меня, пока мы неторопливо двигались дальше.

– Так вот, я говорил им, этим людям, что у меня полным-полно машин, полным-полно машин. – Он говорил, чеканя слова, возбужденно – я уже давно не слышал от него таких эмоций. – Всех цветов, форм и размеров! И этот человек говорит: «Твои машины не на ходу». А я ему: а вот и на ходу! – Он посмотрел на меня. – Может быть, тебе придется поговорить с этим человеком о моих машинах, ладно?

Я кивнул и вспомнил его свалку металлолома.

– У тебя действительно много машин…

– Сам знаю! – оборвал он меня и рассмеялся. – Так вот, я говорил им, этим людям, но они мне не верили. А я говорил им! – Теперь он улыбался и посмеивался, но вид у него был растерянный; Уолтер был не похож на себя. – Они, люди эти, думают, что я не знаю, о чем говорю, но я-то точно знаю, о чем говорю!

Речь его звучала решительно, с вызовом. Мы добрались до его комнаты. Он уселся на кровать, а я подтащил к ней стул. Уолтер умолк, притих, потом внезапно сильно встревожился.

– Ну что ж, похоже, я снова сюда вернулся, – проговорил он с тяжким вздохом. – Они таки снова засадили меня в тюрьму для смертников.

Голос у него был похоронный.

– Я старался, старался, старался, но они никак не хотят оставить меня в покое. – Он пристально посмотрел мне в глаза. – Зачем они делают с людьми то, что делают со мной, – вот чего я никогда не пойму. Почему люди вот такие? Я занимаюсь собственными делами. Я никого не обижаю. Я стараюсь поступать правильно, но что бы я ни делал, они приходят и снова сажают меня в тюрьму для смертников – ни за что ни про что! Я никому ничего не сделал. Ничего, ничего, ничего!

Он разволновался, и я успокаивающе положил руку ему на локоть.

– Эй, все нормально, – постарался я сказать как можно мягче. – Все не так плохо, как кажется. Я думаю…

– Ты же вызволишь меня отсюда, верно? Ты вызволишь меня снова из тюрьмы?

– Уолтер, это не тюрьма. Ты не очень хорошо себя чувствовал, и поэтому ты здесь, чтобы выздороветь. Это больница.

– Они снова меня достали, и ты должен мне помочь!

У него начиналась паника, и я не понимал, что делать. Потом он заплакал.

– Пожалуйста, вызволи меня отсюда. Пожалуйста! Они казнят меня ни за что, а я не хочу умереть на электрическом стуле.

Он рыдал с таким отчаянием, что это встревожило меня.

«Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа – помогать любому, кто нуждается в помощи».

Я пересел к нему на кровать и обнял его за плечи.

– Все нормально, все нормально, Уолтер, все будет хорошо. Все будет хорошо…

Его била дрожь, и я поднялся, чтобы он мог прилечь. Когда его голова коснулась подушки, он перестал плакать. Я начал тихонько рассказывать ему о том, что мы пытаемся устроить все так, чтобы он мог жить дома, и нам нужно найти помощь, и проблема в том, что ему на самом деле небезопасно быть одному. Говоря все это, я видел, что глаза у него начали слипаться, и через пару минут он крепко уснул. Мы провели вместе меньше двадцати минут. Я укрыл его одеялом и стал смотреть, как он спит.

Выйдя в коридор, я спросил одну из медсестер, как дела у Уолтера.

– Он очень милый дядечка, – ответила мне женщина. – С ним так приятно иметь дело! Он вежлив с сотрудниками, очень обходителен и мягок. Иногда расстраивается и начинает говорить о тюрьме и смертном приговоре. Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что́ с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа – помогать любому, кто нуждается в помощи.

– Так ведь штат признал, что он не сделал ничего плохого. Он невиновен.

Медсестра ласково посмотрела на меня.

– Я-то это понимаю, мистер Стивенсон, но многие люди здесь думают, что раз уж человек попал в тюрьму, то не важно, за дело или нет, – он становится опасен, и они не хотят иметь с ним ничего общего.

– Что ж, очень жаль, – вот и все, что я сумел выдавить в ответ.

Я уезжал из пансионата потрясенный и растревоженный. Стоило мне сделать шаг за порог, как зазвонил телефон: Верховный суд Алабамы только что назначил очередную дату казни. Один из лучших адвокатов EJI теперь работал заместителем директора. Рэнди Сасскинд стажировался у нас, когда учился в Джорджтаунском университете, и стал штатным поверенным сразу после окончания юридической школы. Он показал себя как выдающийся судебный адвокат и крайне эффективный проект-менеджер. Я позвонил Рэнди, и мы обсудили, что можно сделать, чтобы блокировать казнь, хотя оба понимали, что на этой стадии будет трудно добиться отсрочки. Я рассказал о своем посещении Уолтера и о том, как больно было видеть его таким. Мы немного помолчали – с нами это часто случается во время разговоров.

Растущий темп казней в Алабаме шел вразрез с общей тенденцией в масштабах страны. Освещение в средствах массовой информации преследования людей невиновных и необоснованно осужденных оказало определенное воздействие на уровень вынесения смертных приговоров в Америке, который начал снижаться в 1999 г. Террористические нападения в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г., угрозы терроризма и глобальные конфликты, похоже, подорвали и без того медленное продвижение к отмене смертной казни. Но потом, через пару лет, темпы{137} вынесения и приведения в исполнение смертных приговоров снова начали снижаться. К 2010 г. ежегодное число казней{138} снизилось, составив менее половины от их числа в 1999 г. Несколько штатов всерьез обсуждали прекращение применения смертной казни. Нью-Джерси, Нью-Йорк, Иллинойс{139}, Нью-Мексико, Коннектикут и Мэриленд отказались от высшей меры наказания. Даже в Техасе, где были проведены почти 40 процентов{140} из почти 1400 казней новейшего времени в Соединенных Штатах, темпы вынесения смертных приговоров существенно замедлились и число казней наконец уменьшилось. В Алабаме темпы вынесения смертных приговоров{141} к концу 1990-х тоже снизились, но их число по-прежнему оставалось самым высоким в стране. К концу 2009 г. здесь был самый высокий уровень казней на душу населения среди всех штатов США.

Каждый второй месяц кому-то назначали дату казни, и мы изо все сил старались успевать. Джимми Каллахан, Дэнни Брэдли, Макс Пейн, Джек Трэвик и Уилли Макнейр были казнены в 2009 г. Мы активно пытались блокировать эти приговоры, в основном оспаривая способ их приведения в исполнение. В 2004 г. я выступал в Верховном суде США по делу, которое поднимало вопросы о конституционности определенных методов казни. Штаты в основном отказались от электрического стула, газовой камеры, расстрельной команды и повешения, предпочитая им смертельную инъекцию. Как более стерильный и «спокойный» вид казни, смертельная инъекция стала наиболее распространенным методом санкционированного убийства людей практически в каждом «смертном» штате. Но возникали вопросы, касавшиеся ее безболезненности и эффективности.

В деле, по которому я выступал в суде, мы подвергли сомнению конституционность алабамских протоколов применения смертельной инъекции. У Дэвида Нельсона были сильно повреждены вены. Ему было за шестьдесят, и он в молодости употреблял наркотики, что затрудняло доступ к его сосудам. Сотрудники тюрьмы не сумели бы ввести ему в руку препарат, чтобы произвести казнь без медицинских осложнений. Клятва Гиппократа не позволяет врачам и медицинскому персоналу участвовать в казнях, поэтому алабамские чиновники решили, что неподготовленные сотрудники тюрьмы должны взять нож и сделать двухдюймовый надрез на руке или в паху Нельсона, чтобы найти вену, ввести в нее ядовитое вещество и убить его. Мы утверждали, что без анестезии эта процедура будет излишне болезненной и жестокой.

Штат Алабама утверждал, что процедурные правила не позволяют Нельсону оспаривать конституционность протокола. Вмешался Верховный суд США. Юридический вопрос заключался в том, могут ли осужденные заключенные подавать гражданские иски, оспаривая предположительно неконституционные методы казни. Судья Сандра Дей О’Коннор была особенно активна во время прений, задавая мне множество вопросов о том, пристойно ли персоналу исправительных тюрем участвовать в медицинских процедурах. Суд единогласно вынес решение в нашу пользу{142}, постановив, что осужденный заключенный может оспаривать антиконституционные методы казни, подавая гражданский иск. Дэвид Нельсон умер от естественных причин через год после того, как мы добились смягчения приговора.

Вслед за делом Нельсона возникли вопросы о сочетании химических веществ, которые прежде использовались в большинстве штатов. Многие из них применяли препараты{143}, запрещенные для усыпления животных, потому что они вызывали болезненную и мучительную смерть. Эти препараты не были в свободном доступе в США, поэтому штаты стали импортировать их от европейских производителей. Когда распространились сведения о том, что эти препараты{144} используются для казней в Соединенных Штатах, европейские поставщики перекрыли доступ к ним. Они стали редкостью, что побудило тюремную администрацию покупать их нелегально, не подчиняясь правилам Административного органа, в компетенцию которого в числе прочего входит контроль за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами (FDA – Food and Drug Administration)[16]. Наркорейды по исправительным тюрьмам штатов{145} были абсурдным последствием этой сюрреалистической наркоторговли, созданной ради приведения смертных приговоров в исполнение. Верховный суд США в деле «Бейз против Риза»{146} впоследствии постановил, что протоколы казней и сочетания химических препаратов не являются изначально неконституционными. Казни возобновились.

Преступление было необычным. Дилл был обвинен в том, что выстрелил в человека в ходе сделки по купле-продаже наркотиков, после того как вспыхнул конфликт.

Для смертников Алабамы и EJI это означало 17 казней за 30 месяцев. Это случилось в то же время, когда мы представляли детей, приговоренных пожизненно без права на освобождение, в судах по всей стране. Все предшествовавшие месяцы я летал в Южную Дакоту, Айову, Мичиган, Миссури, Арканзас, Вирджинию, Висконсин и Калифорнию, чтобы выступать в судах от лица обреченных детей. Все везде было разным: суды, процедуры и игроки, – и поездки меня изматывали. Мы по-прежнему очень активно вели судебные споры от лица осужденных детей в Миссисипи, Джорджии, Северной Каролине, Флориде и Луизиане – южных штатах, где уже делали это прежде. И, разумеется, никогда еще наш алабамский портфель не был настолько плотно набитым и не отнимал столько сил. За двухнедельный период я побывал в Калифорнии, навещая Антонио Нуньеса в отдаленной тюрьме посреди штата, после чего выступил там же в апелляционном суде, одновременно активно пытаясь добиться освобождения Трины Гарнетт в Пенсильвании и Йэна Мануэля во Флориде. Я побывал у Йэна и Джо Салливена во флоридской тюрьме, и у обоих были трудности. Тюремные власти не позволяли Джо регулярно пользоваться инвалидной коляской, и он неоднократно падал и травмировался. Йэна по-прежнему держали в изоляции. Состояние здоровья Трины неуклонно ухудшалось.

Мне становилось все труднее со всем этим справляться. Примерно в то же время вышло разрешенное время пребывания Уолтера в пансионате в Монтгомери, и мы лихорадочно готовились к его переезду обратно домой, где его сестре предстояло приложить все усилия, чтобы заботиться о нем. Это была тревожная ситуация для Уолтера, его родственников и для нас всех.

К тому времени, как была назначена дата казни Джимми Дилла, все сотрудники EJI были обессилены. Трудно было найти более сложный момент для новой работы. Прежде мы никак не участвовали в деле Дилла, и это означало, что придется наверстывать упущенное за тридцать дней, оставшихся до назначенной даты. Преступление было необычным. Дилл был обвинен в том, что выстрелил в человека в ходе сделки по купле-продаже наркотиков, после того как вспыхнул конфликт. Пострадавший не умер; Дилл был арестован и обвинен в нападении с отягчающими обстоятельствами. Он пробыл в тюрьме девять месяцев, ожидая суда, в то время как его жертву выписали из больницы, и этот человек успешно поправлялся. Но после нескольких месяцев домашнего ухода жена потерпевшего, очевидно, бросила мужа, и он тяжело заболел. Когда он умер, прокуроры штата изменили обвинения против Дилла, переквалифицировав нападение в тяжкое убийство.

Джимми Дилл страдал умственной отсталостью и все свое детство подвергался сексуальному и физическому насилию. До ареста он был зависим от наркотиков. Ему назначили защитника, который мало что сделал, чтобы подготовить дело к слушанию в суде. Не было проведено почти никакого расследования в отношении недостаточного медицинского обслуживания, которое получала жертва, – того самого отсутствия ухода, которое и стало действительной причиной смерти. Штат предлагал сделку, двадцать лет тюрьмы, но это предложение так и не было адекватно донесено до Дилла, так что он отправился в суд, был осужден и приговорен к смерти. Апелляционные суды утвердили приговор. Он не смог найти адвоката-волонтера для своих послесудебных апелляций, поэтому его правовые притязания в основном оказались просрочены в связи с истечением срока исковой давности, поскольку он не укладывался в предписанные сроки подачи ходатайств.

Когда мы взялись за дело Дилла за несколько недель до назначенной казни, выяснилось, что ни один суд не рассмотрел критически важные вопросы, касающиеся обоснованности его осуждения и приговора. Тяжкое убийство требует намерения убить, но были убедительные доводы в пользу того, что никакого намерения убить в данном случае не было, и смерть жертвы была вызвана недостаточным медицинским уходом. Большинство жертв стрельбы умирают не через девять месяцев после нее, и могло только удивлять, что штат так стремился к смертной казни в этом деле. А Верховный суд США ранее запретил казнить людей с умственной отсталостью, поэтому Дилл должен был быть огражден от смертного приговора в силу своей интеллектуальной инвалидности, но никто так и не расследовал и не представил доказательств в поддержку этой претензии.

Помимо других трудностей, Дилл еще и разговаривал с огромным трудом. У него было нарушение речи, он очень сильно заикался. В момент возбуждения или волнения это становилось еще сильнее. Поскольку прежде у него не было адвоката, который пожелал бы встречаться или разговаривать с ним, в восприятии Дилла наше вмешательство было чем-то вроде чуда. Я стал регулярно посылать на встречи с ним наших молодых адвокатов, и заключенный часто мне звонил.

Неминуемая смерть страшила его, но он храбро пытался выразить благодарность за наши усилия. Я долго сидел, прижав трубку к уху, пока он, заикаясь, сражался с собственным языком. Это было душераздирающе.

Мы лихорадочно пытались добиться от судов постановления о приостановлении казни, основываясь на новых обнаруженных нами фактах, – но безрезультатно. Суды решительно сопротивляются рассмотрению претензий после того, как осужденный заключенный завершил весь процесс апелляций. Даже утверждение об умственной отсталости было отринуто, потому что ни один суд не желал назначать слушание на такой поздней стадии. Хотя я знал, что шансы против нас, инвалидность Дилла рождала во мне надежду, что, может быть, какой-нибудь судья обратит на это внимание и хотя бы позволит представить дополнительные доказательства. Но все они говорили нам: «Слишком поздно».

И вот в день казни я снова разговаривал с человеком, которого должны были вскоре привязать к креслу и убить. Я просил Дилла периодически звонить мне весь этот день, потому что мы ждали результата по последнему ходатайству о приостановлении, поданному в Верховный суд США. Утром в его голосе звучала тревога, но он продолжал утверждать, что все получится, и говорил мне, что не собирается отчаиваться. Он пытался выразить свою благодарность за то, что мы сделали за несколько недель, предшествовавших дате казни. Благодарил меня за то, что я регулярно посылал к нему наших сотрудников. Мы отыскали родственников Дилла, с которыми он возобновил контакт. Мы говорили, что верим в неправомерность его осуждения и приговора. Несмотря на то, что нам все еще не удалось убедить суд приостановить казнь, наши усилия, казалось, помогали ему держаться. Но потом Верховный суд отклонил нашу последнюю просьбу о приостановке казни, и настал момент, когда мы больше ничего не могли сделать. Дилла должны были казнить меньше чем через час, и мне пришлось сказать ему, что суд не захотел подарить ему отсрочку. Это была почти непосильная задача.

Мы разговаривали по телефону незадолго до того, как его повели в камеру казни. Слушать Дилла было трудно: он заикался сильнее обычного, ему с трудом удавалось сладить со словами. Неминуемая смерть страшила его, но он храбро пытался выразить благодарность за наши усилия. Я долго сидел, прижав трубку к уху, пока он, заикаясь, сражался с собственным языком. Это было душераздирающе. В какой-то момент в моем сознании всплыло воспоминание, не возвращавшееся ко мне много лет – вплоть до этого дня.

В детстве мать водила меня в церковь. Когда мне было лет десять, я однажды стоял у церкви, разговаривая с друзьями, один из которых привел с собой приехавшего погостить родственника. Это был стеснительный худенький мальчик примерно с меня ростом, который нервно цеплялся за руку кузена. Мы с приятелями вовсю болтали, а он точно воды в рот набрал. Я спросил его, откуда он родом, и мальчик, попытавшись ответить, стал ужасно заикаться на каждом слове. У него был сильный дефект речи, и он никак не мог принудить свой речевой аппарат к сотрудничеству. Он не сумел даже выговорить название городка, в котором жил. Я никогда прежде не слышал такого сильного заикания, подумал, что он, должно быть, просто шутит или валяет дурака, и рассмеялся. Мой приятель посмотрел на меня с тревогой, но я не мог остановиться. Потом боковым зрением заметил, что мать смотрит на меня с выражением, которого прежде никогда не видел на ее лице. Это была смесь ужаса, гнева и стыда, и все эти чувства были сосредоточены на мне. Мой смех резко оборвался. Мама всегда меня обожала, и поэтому я занервничал, когда она подозвала меня к себе.

Когда я подошел, она гневно напустилась на меня:

– Что ты творишь?!

– А что? Я ничего…

– Никогда не смей смеяться над человеком из-за того, что он не может правильно выговаривать слова. Никогда не смей этого делать!

– Прости! – Я ужасно расстроился, услышав от мамы такой резкий выговор. – Мам, я не хотел сделать ничего плохого.

– Тебе следовало бы быть умнее, Брайан.

– Я прошу прощения. Я думал…

– Не хочу ничего слышать, Брайан. Этому не может быть никаких оправданий, и ты меня очень разочаровал. А теперь я хочу, чтобы ты снова пошел туда и попросил прощения у этого мальчика.

– Да, мэм.

– А потом я хочу, чтобы ты его обнял.

– Чего?

– А потом я хочу, чтобы ты сказал ему, что любишь его.

Я поднял на нее глаза – и, к своему ужасу, увидел, что она совершенно серьезна. Я и так держался настолько пристыженно, насколько мог, но это было уже чересчур.

– Мама, я не могу подойти к нему и сказать, что люблю его! Ребята подумают…

Она прервала мою речь все тем же взглядом. Я мрачно развернулся и вернулся к друзьям. Они видели, как мать меня ругала – я это понял по тому, как вся компания на меня уставилась. Я подошел к маленькому заике.

– Слушай, приятель, прости меня.

Мне было искренне стыдно за свой смех, и еще больше я стыдился положения, в которое сам себя поставил. Я бросил взгляд на мать – она по-прежнему пристально смотрела на меня. Наверное, я ошарашил бедного мальчишку, когда сгреб его в охапку, но как только он понял, что я просто пытаюсь его обнять, его напряженное тело расслабилось, и он обнял меня в ответ.

Когда я заговорил, мои друзья посмотрели на меня странно.

– Э-э… а еще, э-э… я люблю тебя! – Я старался сказать это предельно шутливым тоном, какой мог бы сойти мне с рук, и с полуулыбкой. Я все еще обнимал этого мальчика, не выпуская его из рук, чтобы он не мог увидеть неискреннее выражение на моем лице.

Да, я улыбался так, словно все это шутка, и это помогло мне чувствовать себя не так странно. Но потом этот мальчик обнял меня крепче и зашептал мне на ухо – причем говорил он безупречно, без всякого заикания и пауз:

– Я тоже тебя люблю.

В его голосе была такая нежность и честность, что я почувствовал, что вот-вот распла́чусь.

Я сидел в своем кабинете, разговаривая с Джимми Диллом вечером перед его казнью, и понял, что думаю о том, что случилось почти сорок лет назад. А еще я понял, что пла́чу. Слезы скользили по моим щекам – беглецы, вырвавшиеся на свободу, стоило мне ослабить внимание. Дилл по-прежнему сражался с языком, отчаянно пытаясь поблагодарить меня за то, что я пытался спасти его жизнь. Рядом с ним шумели охранники, и я чувствовал, как его расстраивает то, что он не может выговорить слова правильно, но мне не хотелось прерывать его. Поэтому я просто сидел, и по моему лицу текли слезы.

Дилл ни в коем случае не был бы осужден за тяжкое убийство, если бы у него просто были деньги на нормального адвоката. Он не был бы приговорен к смерти, если бы кто-то изучил его прошлое. Все это было трагично.

Чем усерднее он старался говорить, тем сильнее мне хотелось плакать. Длинные паузы между словами давали слишком много времени для размышлений. Дилл ни в коем случае не был бы осужден за тяжкое убийство, если бы у него просто были деньги на нормального адвоката. Он не был бы приговорен к смерти, если бы кто-то изучил его прошлое. Все это было трагично. Эти отчаянные старания высказаться, выразить благодарность снова подчеркивали в моих глазах его человечность, и от этого мысль о том, что его вот-вот казнят, делалась нестерпимой. Почему они этого не понимают? Верховный суд запретил казнить людей с умственной отсталостью, но такие штаты, как Алабама, не утруждались честной оценкой, является ли подсудимый инвалидом. Нам полагается судить людей справедливо, только после того как мы полностью учли их жизненные обстоятельства, но вместо этого мы эксплуатируем неспособность бедняков получить юридическую помощь, в которой они нуждаются, – и все только ради того, чтобы убивать их с меньшим сопротивлением.

Слушая по телефону Дилла, я думал обо всех его трудностях, обо всех ужасных событиях, случившихся с ним, и о том, как инвалидность сломала его. Не было оправданий тому, что он стрелял в другого человека, но убивать его не было никакого смысла. И во мне зародился гнев. Зачем нам нужно убивать всех этих сломленных людей? Что сломано в нас самих, если мы можем считать правильными такие поступки?

Я старался не дать Диллу услышать, что я плачу. Я старался не показать ему, что он надрывает мне сердце. Наконец он справился со словами:

– Мистер Брайан, я просто хочу поблагодарить вас за то, что боролись за меня. Я благодарю вас за то, что были неравнодушны. Я люблю вас всех за то, что пытались спасти меня.

Невозможно эффективно бороться против злоупотреблений властью, бедности, неравенства, болезней, гнета или несправедливости – и не надломиться от этого.

Когда разговор завершился, у меня было мокрое от слез лицо и разбитое сердце. Отсутствие сострадания, свидетелем которого я был каждый божий день, наконец выпило из меня все силы. Я обвел взглядом свой тесный кабинет, стопки протоколов и документов, каждая из которых была доверху полна трагическими историями, и вдруг почувствовал, что не хочу, чтобы меня окружали все эти мучения и несчастья. Я сидел и думал о том, каким был дураком, пытаясь исправить ситуации, столь фатально неправильные, сломанные с самого начала. Пора остановиться. Я больше не могу этим заниматься.

Впервые я осознал, что моя жизнь просто переполнена надломленностью. Я работал в сломанной системе правосудия. Мои клиенты были сломлены психическими заболеваниями, нищетой и расизмом. Их разрывали на части недуги, наркотики и алкоголь, гордыня, страх и гнев. Я думал о Джо Салливене и Трине, об Антонио и Йэне, о десятках других надломленных детей, с которыми мы работали, – детей, пытавшихся выживать в тюрьме. Я думал о людях, сломленных войной, как Герберт Ричардсон; о людях, сломленных бедностью, как Марша Колби; о людях, сломленных инвалидностью, как Эйвери Дженкинс. И в этом сломленном состоянии их судили и приговаривали люди, чья верность правосудию была сломлена цинизмом, безнадежностью и предубеждением.

Я посмотрел на свой компьютер и календарь на стене. Снова пробежался взглядом по кабинету с его стопками папок. Увидел список наших сотрудников, штат которых разросся до почти сорока человек. И бессознательно заговорил сам с собой вслух:

– Я же могу просто уйти. Зачем я этим занимаюсь?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в себе, но я кое-что понял, сидя в своем кабинете, пока Джимми Дилла убивали в тюрьме Холман. Проработав больше двадцати пяти лет, я понял, что занимаюсь своим делом не потому, что это обязательно, необходимо или важно. Я делаю это не потому, что у меня нет выбора.

Я делаю это, потому что я тоже надломлен.

Годы борьбы против неравенства, злоупотреблений властью, бедности, угнетения и несправедливости наконец раскрыли мне одну истину о самом себе. Близость к страданиям, смерти, казням и жестоким наказаниям не просто сделала очевидной надломленность других людей в момент душевной му́ки и боли. Она также разоблачила мою собственную надломленность. Невозможно эффективно бороться против злоупотреблений властью, бедности, неравенства, болезней, гнета или несправедливости – и не надломиться от этого.

Все мы так или иначе чем-то надломлены. Мы все причиняем кому-то боль, и кто-то причиняет боль нам. Состояние надломленности – общее для всех нас, пусть наша надломленность и неодинакова. Я отчаянно желал милосердия для Джимми Дилла и сделал бы что угодно, чтобы добиться для него справедливости, но не мог притворяться, будто его безнадежная борьба не имеет ничего общего с моей собственной. Страдания, которые терпел и причинял другим я, отличались от страданий, которые терпел и причинял другим Джимми Дилл. Но нас связывала общая надломленность.

Пол Фармер, известный врач, который всю жизнь пытался лечить самых больных и бедных людей в мире, как-то раз процитировал высказывание писателя Томаса Мертона: «Мы – тела с переломанными костями». Наверное, я всегда знал, но никогда по-настоящему не задумывался над тем, что именно надломленность делает нас людьми. У каждого из нас есть свои причины. Порой нас раздирают на части принимаемые решения; порой разбивают вдребезги события, которые мы не выбирали. Но при этом надломленность является источником нашей общей человечности, основой нашего общего поиска утешения, смысла и исцеления. Наша общая уязвимость и несовершенство питают и поддерживают нашу способность к состраданию.

У нас есть выбор. Мы можем принимать свою человечность, что означает принимать свою надломленную природу и сострадание, которое остается нашей главной надеждой на исцеление. А можем отрицать свою надломленность, отречься от сострадания и в результате отринуть собственную человечность.

Я думал об охранниках, которые в этот самый час пристегивают Джимми Дилла ремнями к каталке. Я думал о том, что они тоже сломленные люди, пусть даже никогда сами в этом не признаются. Столь многие из нас стали боязливыми и гневливыми! Страх и жажда мести настолько обуяли нас, что мы отшвыриваем прочь детей, избавляемся от инвалидов и санкционируем тюремное заключение больных и слабых – не потому, что они представляют угрозу общественной безопасности или не способны к реабилитации, а потому, что думаем, будто так мы будем выглядеть крутыми и сильными, не такими сломленными. Я думал о жертвах насильственных преступлений и родственниках, потерявших любимых людей, и о том, как мы заставляем их снова и снова переживать боль и му́ку и возвращаем эти боль и муку преступникам, которых казним. Я думал о том множестве способов, которыми мы легализуем мстительные и жестокие наказания, о том, что мы позволяем своей виктимизации оправдывать виктимизацию других. Мы поддаемся грубому инстинктивному стремлению сокрушать тех из нас, чья надломленность наиболее очевидна.

Я начал думать о том, что случилось бы, если бы мы все просто признали свою надломленность, если бы признали свои слабости, потребности, предрассудки, страхи.

Но наказание сломленных – когда мы отворачиваемся от них или убираем их с глаз долой, – лишь гарантирует, что они останутся сломленными, как и мы сами. Вне нашей взаимной человечности никакой целостности и здоровья не существует.

Я часто вел трудные разговоры с клиентами, которые испытывали трудности и отчаяние в связи со своим положением, – отчаяние, вызванное тем, что сделали они, что сделали с ними, что привело их к моментам боли. Каждый раз, когда ситуация становилась особенно тяжелой и люди начинали сомневаться в ценности своей собственной жизни, я напоминал им, что каждый из нас есть нечто большее, чем наш наихудший поступок. Я говорил им, что если человек солгал, то этот человек – не только лжец. Если он забрал чужую собственность, то он не только вор. Даже если он кого-то убил, он не только убийца. Я говорил себе в тот вечер то, что годами говорил своим клиентам. Я не только надломлен. Более того, есть сила, и не только физическая, в том, чтобы понимать свою надломленность. Ибо принятие своей надломленности создает необходимость и желание милосердия, и, возможно, соответствующую потребность проявлять милосердие. Ощущая чужое милосердие, учишься тому, что трудно усвоить иным способом. Видишь то, чего иначе не увидел бы; слышишь то, что иначе бы не услышал. Начинаешь распознавать человечность, которая живет в каждом из нас.

И вдруг я ощутил прилив сил. Я начал думать о том, что случилось бы, если бы мы все просто признали свою надломленность, если бы признали свои слабости, потребности, предрассудки, страхи. Может быть, если бы мы это сделали, нам не понадобилось бы убивать тех надломленных, которые убили других. Может быть, мы стали бы старательнее искать способы позаботиться об инвалидах, жертвах насилия, запущенности и травм. У меня возникла мысль, что если бы мы признали свою надломленность, то не смогли бы больше гордиться массовым тюремным заключением, казнями людей, своим намеренным безразличием к самым уязвимым.

Учась в колледже, я устроился подрабатывать музыкантом в негритянской церкви в бедном районе Западной Филадельфии. В определенный момент службы я играл на органе, после чего начинал петь хор. Священник вставал, широко простирал руки и говорил: «Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные»[17]. Я не мог вполне оценить эти его слова до того вечера, когда был казнен Джимми Дилл.

Я имел честь познакомиться с Розой Паркс, когда перебрался в Монтгомери. Время от времени она приезжала туда из Детройта, где жила постоянно, чтобы повидаться с любимыми подругами. Одной из этих подруг была Джонни Карр. Мисс Карр подружилась со мной, и вскоре я узнал, что она – настоящая стихийная сила: харизматичная, мощная и вдохновляющая. Во многих отношениях именно она была истинным архитектором «автобусного бойкота» в Монтгомери. Она занималась организацией людей и транспортных перевозок во время бойкота, приложила массу усилий, чтобы сделать его первой успешной акцией современного движения за гражданские права и стала преемницей Мартина Лютера Кинга-младшего в качестве президента Ассоциации улучшения Монтгомери. Когда мы познакомились, ей было уже под восемьдесят.

– Итак, Брайан, – заявила она, – я буду время от времени звонить тебе и просить сделать то-то или то-то, и когда я попрошу тебя что-то сделать, ты будешь отвечать – «да, мэм». Договорились?

Я хмыкнул… и сказал:

– Да, мэм.

Порой она звонила, просто чтобы узнать, как дела, а иногда брала меня с собой, когда в городок приезжала Роза Паркс.

– Брайан, Роза Паркс приезжает в город, и мы встречаемся с ней в доме Вирджинии Дарр, чтобы поговорить. Хочешь приехать и послушать?

Когда мисс Карр звонила мне, она хотела, чтобы я приехал куда-то либо «поговорить», либо «послушать». Всякий раз, как Паркс бывала в городе, меня приглашали «послушать».

– О да, мэм! Я с удовольствием приеду и послушаю, – всегда отвечал я, подтверждая, что понимаю, какая роль меня ждет по приезде.

Мы, на самом-то деле, пытаемся положить конец смертной казни. Стараемся сделать что-нибудь с условиями содержания в тюрьмах и избыточными наказаниями.

Мисс Паркс и мисс Карр встречались дома у Вирджинии Дарр. Мисс Дарр тоже была видной личностью. Ее муж, Клиффорд Дарр, был поверенным, который представлял Мартина Лютера Кинга все время, пока тот жил в Монтгомери. Мисс Дарр и в свои девяносто с гаком была готова противостоять несправедливости. Она часто просила меня сопровождать ее в разные места или приглашала к себе на ужин. EJI начала снимать в ее доме жилье для наших студентов-практикантов и сотрудников на летнее время, когда она была в отъезде.

Когда я приезжал к миз Дарр, чтобы послушать этих трех потрясающих женщин, Роза Паркс всегда очень по-доброму и великодушно обращалась со мной. Годы спустя я порой встречал ее на мероприятиях в других штатах и всякий раз проводил с ней немного времени. Но в основном мне просто ужасно нравилось слушать, как она беседует с мисс Карр и мисс Дарр. Они говорили – и не могли наговориться. Они смеялись, рассказывали истории и были живым свидетельством того, чего можно добиться, когда люди готовы подняться (или, наоборот, сесть и не вставать – как делала мисс Паркс). Их беседы всегда были оживленными. И даже после всех великих дел, которые они уже успели совершить в жизни, их внимание всегда сосредотачивалось на том, что еще планировалось сделать для борьбы за гражданские права.

В день, когда я впервые увидел мисс Паркс, я просидел на веранде у мисс Дарр в Олд-Кловердейле, жилом районе в Монтгомери, несколько часов, слушая, как эти три женщины разговаривали. Наконец, видя, что все это время я тихонько сижу, превратившись в слух, мисс Паркс повернулась ко мне и приветливо проговорила:

– А теперь, Брайан, расскажи мне, кто ты и чем занимаешься.

Я бросил взгляд на мисс Карр, чтобы удостовериться, что мне позволено говорить, она улыбнулась и кивнула. И тогда я выдал мисс Паркс свою рекламную речь:

– Да, мэм! Ну у меня есть юридический проект под названием «Инициатива за равное правосудие», и мы пытаемся помогать людям, ожидающим смертной казни. Мы, на самом-то деле, пытаемся положить конец смертной казни. Стараемся сделать что-нибудь с условиями содержания в тюрьмах и избыточными наказаниями. Хотим освободить людей, несправедливо осужденных. Хотим покончить с несправедливыми приговорами в уголовных делах и положить конец расовым предрассудкам в криминальной юстиции. Пытаемся помогать бедным и делать что-то с защитой бедняков и тем фактом, что люди не получают юридической помощи, в которой нуждаются. Пытаемся помогать психически больным людям. Мы пытаемся не дать сажать детей во взрослые тюрьмы и изоляторы. Пытаемся сделать что-то с нищетой и безнадежностью, которые царят в бедных общинах. Хотим видеть большее разнообразие людей на постах, ответственных за принятие решений в системе правосудия. Пытаемся вести просветительскую работу насчет расовой истории и необходимости расовой справедливости. Пытаемся противостоять злоупотреблениям властью со стороны полиции и прокуроров… – тут я сообразил, что меня слишком занесло, и я резко оборвал себя. Все трое – Паркс, Карр и Дарр – смотрели на меня во все глаза.

Мисс Паркс, улыбаясь, откинулась на спинку кресла.

– О-о-о, милый, как же ты от всего этого устанешь, устанешь, устанешь!

Все мы рассмеялись. Я опустил взгляд, чуть пристыженный. Тогда мисс Карр наклонилась вперед, приложила к моему лбу палец и заговорила со мной точно так, как некогда разговаривала бабушка:

– И потому ты должен быть храбрым, храбрым, храбрым!

Все три женщины закивали в безмолвном согласии, и я на некоторое время почувствовал себя кем-то вроде маленького принца.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого. К этому моменту Дилл был уже мертв. Я очень устал, и пора было положить конец всем этим дурацким мыслям насчет того, чтобы бросить свое дело. Пора стать храбрым. Я повернулся к компьютеру и обнаружил в почте электронное письмо с приглашением выступить перед учащимися бедного школьного округа с речью о том, как важно не терять надежды. Учительница, приславшая его, писала, что слышала мои выступления и хочет, чтобы я послужил примером для ее учеников и вдохновил их на великие дела. Мне, сидящему в кабинете, утирающему слезы, размышляющему о собственной надломленности, стало смешно. Но потом я подумал об этих школьниках и о невероятных и несправедливых трудностях, которые приходится преодолевать слишком многим детям в этой стране, и начал набирать сообщение – мол, почту за честь выступить перед ними.

На пути домой я включил радио, думая, что услышу в новостях о казни Дилла, настроился на выпуск новостей. Это была местная религиозная станция, но в ее новостях не было сказано ни слова о казни. Я оставил ее включенной, и вскоре началась проповедь. Первыми словами была цитата из Писания:

«Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня. Но Господь сказал мне: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи». И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силён»[18].

Я выключил радио, медленно поехал дальше и по дороге думал о том, что, пусть все мы барахтаемся в сетях обиды и надломленности, при этом нас также связывает сеть исцеления и милосердия. Я думал о том мальчике, который обнимал меня перед церковью, творя примирение и любовь. Я не заслуживал в тот момент ни любви, ни примирения, но именно так и работает милосердие. Сила простого милосердия в том, что оно направлено на тех, кто его не заслуживает. Именно тогда, когда милосердия меньше всего ждут, оно сильнее всего – достаточно сильно, чтобы разрушить цикл виктимизации и виктимности, воздаяния и страдания. Оно обладает силой исцелять психический ущерб и травмы, которые ведут к агрессии и насилию, злоупотреблению властью, массовому тюремному заключению.

Я ехал домой разбитый, оплакивая судьбу Джимми Дилла. Но я знал, что на следующий день вернусь. У меня было еще много работы.

16. Печальная песнь ловцов камней

17 мая 2010 г. я сидел{147} в своем кабинете, в волнении и ожидании, и вот Верховный суд США объявил решение: пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение, применяемое к детям за преступления, не связанные с убийством, – жестокое и необычное наказание, признанное конституционно непозволительным. Я и мои сотрудники запрыгали до потолка от радости. Мгновения спустя нас затопило цунами звонков от прессы, клиентов, родственников и защитников прав детей. Это первый случай, когда суд вынес категорический запрет на наказание, не являющееся смертным приговором. Джо Салливен получил право на освобождение. Множество других, включая Антонио Нуньеса и Йэна Мануэля, получили право на сокращение срока, которое обеспечивало им «значимую возможность освобождения».

Я считал, что должен быть принят полный запрет на размещение детей младше 18 лет в одних тюрьмах и изоляторах со взрослыми. Мы подавали иски, стремясь добиться прекращения этой практики.

Два года спустя, в июне 2012 г.{148}, мы добились конституционного запрета на обязательные приговоры к пожизненному заключению без права на освобождение, применяемые к детям, обвиненным в убийствах. Верховный суд согласился пересмотреть дела Эвана Миллера и нашего клиента из Арканзаса Кантрелла Джексона. Я выступал по обоим этим делам в марте того года и с волнением ждал результатов, пока не стало известно, что мы добились благоприятного постановления. Это решение суда означало, что ни один ребенок, обвиненный в каком угодно преступлении, больше не будет автоматически приговариваться жить и умереть в тюрьме. Свыше двух тысяч осужденных, приговоренных к пожизненному заключению без права на освобождение за преступления, совершенные, когда они были детьми, теперь потенциально могли рассчитывать на сокращение срока и свободу. Некоторые штаты изменили свои законы, чтобы создать для детей-преступников приговоры, оставлявшие больше надежды. Прокуроры во многих местах сопротивлялись ретроактивному применению решения Верховного суда по делу «Миллер против Алабамы», но теперь у всех появилась новая надежда, в том числе и у Эшли Джонс и Трины Гарнетт.

Мы продолжали работу над вопросами, касающимися детей, берясь за все новые дела. Я считал, что должен быть принят полный запрет на размещение детей младше 18 лет в одних тюрьмах и изоляторах со взрослыми. Мы подавали иски, стремясь добиться прекращения этой практики. Я также был убежден, что очень маленьких детей вообще ни в коем случае нельзя судить во взрослом суде. Они уязвимы для всевозможных проблем, которые повышают риск неправомерного осуждения. Ни один ребенок в возрасте 12, 13 или 14 лет не способен защитить себя в системе взрослой криминальной юстиции. Неправомерные осуждения и незаконные суды над малолетними детьми – явление очень распространенное.

На пару лет раньше мы добились освобождения Филиппа Шоу, которому было четырнадцать, когда его неправомерно осудили и приговорили к пожизненному заключению без права на освобождение в Миссури. Жюри было избрано противозаконным методом{149} – с исключением афроамериканцев. Я вел два дела в Верховном суде Миссисипи, в которых суд постановил, что осуждения и приговоры маленьких детей незаконны. Демариусу Баньярду было тринадцать лет, когда его угрозами заставили участвовать в ограблении, которое привело к фатальной перестрелке в Джексоне, штат Миссисипи. Ему был вынесен обязательный{150} пожизненный приговор – после того как присяжным было незаконно заявлено, что он должен доказать свою невиновность так, чтобы не было никаких сомнений, а штат представил непозволительные доказательства. Решением нового суда он был приговорен к ограниченному сроку заключения, и теперь у него появилась надежда на освобождение.

Данте Эвансу было 14 лет, после урагана Катрина он жил в предоставленном FEMA доме на колесах вместе с буяном-отцом в Галфпорте, штат Миссисипи. Отец, который прежде дважды чуть не убил мать Данте, был застрелен сыном, когда спал в кресле. Мальчик неоднократно говорил школьной администрации о насилии, но никто так и не вмешался. Я рассказал о диагнозе Данте – посттравматическое стрессовое расстройство, ставшее результатом попыток убийства его матери, – во время прений в Верховном суде Миссисипи. Верховный суд обратил особое внимание на отказ суда{151} первой инстанции представить это доказательство на слушании и распорядился назначить делу Данте новое рассмотрение в суде.

Наша работа по смертной казни тоже принимала обнадеживающий оборот. Число смертников в Алабаме, для которых мы добились освобождения, достигло сотни. Мы создали целую новую общину бывших осужденных заключенных, которые были незаконно осуждены или приговорены к смерти и получили новые судебные процессы или слушания по своим приговорам. Большинство из них не вернулись в тюрьму для смертников. Начиная с 2012 г. у нас был период, когда на протяжении 18 месяцев в Алабаме не совершилась ни одна новая казнь. Продолжавшиеся судебные дебаты по протоколам применения смертельных инъекций и по другим вопросам обоснованности смертной казни существенно затормозили скорость приведения приговоров в исполнение в этом штате. В 2013 г. Алабама установила рекорд – самое низкое число новых смертных приговоров с момента возобновления смертной казни в середине 1970-х. Это было очень обнадеживающее развитие событий.

Разумеется, по-прежнему существовали трудности. Я не спал ночами из-за еще одного обитателя алабамской тюрьмы для смертников – человека, который явно был невиновен. Энтони Рэй Хинтон уже жил в тюрьме, когда в 1980 г. туда прибыл Уолтер Макмиллиан. Хинтон был неправомерно осужден за два ограбления с убийствами за пределами Бирмингема, после того как эксперты-криминалисты штата ошибочно заключили, что пистолет, найденный дома у его матери, использовался в этих преступлениях. Назначенный Хинтону адвокат защиты получил от суда всего 500 долларов на оплату эксперта-оружейника и собственные услуги, поэтому в качестве эксперта привлек инженера-механика, слепого на один глаз и практически не имевшего опыта дачи показаний в качестве специалиста по огнестрельному оружию.

Еще пару лет назад «почти отмену» смертной казни путем народного референдума в американском штате было бы невозможно вообразить.

Главное доказательство штата против Хинтона включало третье преступление, в котором свидетель опознал его как нападавшего. Но мы нашли полдесятка людей и записи с камер безопасности, которые демонстрировали, что Хинтон был внутри запертого склада супермаркета, работая в ночную смену в пятнадцати милях от места преступления, когда оно происходило. Мы привлекли одних из лучших экспертов в стране для перепроверки оружейной экспертизы, и они пришли к выводу, что оружие Хинтона не может соответствовать оружию убийцы. У меня были надежды, что штат заново откроет дело. Но вместо этого обвинители упорно двигали дело к казни. СМИ этой историей не заинтересовались, ссылаясь на «усталость от невиновности». «Мы уже публиковали такие материалы» – слышали мы снова и снова. Мы продолжали получать очень похожие решения от апелляционных судов, отказывавших Хинтону в освобождении, и он оставался в тюрьме смертников в ожидании казни. Вскоре этому ожиданию должно было исполниться тридцать лет. Он всегда был бодр и подбадривал меня, когда мы встречались, но я все больше отчаивался, не видя способа добиться отмены приговора.

Меня воодушевлял факт, что в масштабах страны скорость роста массового тюремного заключения наконец замедлилась. Впервые за почти сорок лет в 2011 г. население американских тюрем не выросло. В 2012 г. Соединенные Штаты впервые за десятилетия увидели снижение численности населения своих тюрем. Я в том году проводил много времени в Калифорнии, поддерживая избирательные инициативы, и приободрился, когда большинство избирателей – с большим перевесом – решило покончить с калифорнийским «законом трех ошибок», который применял обязательные приговоры к правонарушителям, совершившим ненасильственные преступления. Эта инициатива завоевала поддержку большинства в каждом из округов штата. Избиратели Калифорнии также очень близко подошли к запрету смертной казни: законопроект не добрал лишь несколько процентов нужных голосов. Еще пару лет назад «почти отмену» смертной казни путем народного референдума в американском штате было бы невозможно вообразить.

Мы сумели наконец дать старт инициативе по борьбе с предрассудками расового и имущественного характера, которую я давно мечтал начать в EJI. Много лет я хотел создать некий проект с целью изменить нашу манеру говорить о расовой истории и контекстуализировать современные расовые вопросы. Мы опубликовали календарь с тематикой расовой истории на 2013 и 2014 гг., начали работать с детьми из малоимущих семей и семьями бедняков из округов «черного пояса» на всем Юге. Мы привозили в свой офис сотни старшеклассников для проведения образовательных экскурсий и дискуссий о правах и правосудии. Кроме того, мы работали над отчетами и материалами, которые стремились углубить национальный диалог о наследии рабства, линчевания и истории расовой несправедливости в стране.

Это новое направление, связанное с вопросами расы и бедности, заряжало меня невероятной энергией. Оно тесно переплетено с нашей работой над вопросами уголовной юстиции; полагаю, очень многие из худших идей в правосудии пропитаны мифами о расовых различиях, которые до сих пор не дают нам покоя. Я считаю, что в американской истории есть четыре института{152}, которые сформировали наш подход к расе и правосудию, но остались в основном недопонятыми. Первым из них, разумеется, было рабство. За ним последовало царство террора, которое формировало жизни людей с небелым цветом кожи после коллапса Реконструкции и вплоть до Второй мировой войны. Пожилые цветные на Юге периодически подходили ко мне после выступлений, чтобы пожаловаться, какое их охватывает чувство протеста, когда они слышат, как комментаторы новостей после 11 сентября разглагольствуют о том, что мы в США имеем дело с «домашним терроризмом» впервые за всю историю.

Пожилой афроамериканец как-то раз сказал мне в сердцах:

– Заставьте их перестать так говорить! Мы иначе как в терроризме и не жили никогда. Полиция, Ку-клукс-клан, да вообще любой белый мог нас терроризировать. Нам приходилось опасаться бомб и линчеваний, расового насилия всех видов и форм.

Расовый терроризм линчевания во многих отношениях породил современную смертную казнь. Готовность Америки к «скоростным» казням была отчасти попыткой перенаправить в другое русло насильственную энергию линчевания, одновременно заверяя белых южан, будто черные все равно расплатятся по самой высокой цене.

Аренда труда приговоренных была введена в конце XIX века с целью криминализировать бывших рабов и осуждать их за бессмысленные правонарушения, чтобы освобожденных мужчин, женщин и детей можно было «сдавать в аренду» бизнесу и снова эффективно принуждать к рабскому труду. Частная промышленность во всей стране зарабатывала миллионы долларов на труде свободных осужденных, в то время как тысячи афроамериканцев умирали в чудовищных условиях труда. Эта практика повторного закабаления была настолько широко распространена в некоторых штатах, что о ней была написана книга Дугласа Блэкмона «Рабство под другим названием» (Slavery by Another Name), удостоенная Пулитцеровской премии. Но большинство американцев плохо осведомлены об этой практике.

В эпоху террора люди с небелым цветом кожи могли допустить сотни разных социальных проступков или случайно оскорбить кого-то, и это могло стоить им жизни. Расовый террор и постоянные угрозы, создаваемые подкрепленной насилием расовой иерархией, глубоко травмировали афроамериканцев. Варясь в этой психологической реальности, люди впитывали и создавали всевозможные искажения и трудности, которые и сегодня проявляют себя самыми разными способами.

Третий институт – «законы Джима Кроу». Это легализованная расовая сегрегация и подавление основных прав, которые определяли эру американского апартеида. Это период исторически менее отдаленный, признаваемый нашим национальным сознанием, но и его по-прежнему не очень хорошо понимают. Мне кажется, мы скоры на радость в связи с достижениями движения за гражданские права, но не торопимся признавать вред, нанесенный в эту эпоху. Мы не готовы решиться и начать процесс признания истины и примирения, в котором людям будет позволено вслух говорить о трудностях, созданных расовой сегрегацией, расовой субординацией и маргинализацией. Я родился в то время, когда клеймо расовой иерархии и «законы Джима Кроу» имели реальные последствия. Это были правила поведения и определенные реакции на ряд возмутительных несправедливостей, которых обязаны были придерживаться мои старшие родственники. В связи с этим я много думал о том, как накапливаются в душе ежедневные унижения и оскорбления.

Разумеется, случаются и невинные ошибки, но накопленные оскорбления и возмутительные факты, вызванные расовыми предрассудками, деструктивны настолько, что это трудно измерить.

Наследие расовой дискриминации со стороны правоохранительных органов влечет за собой многие из тех же осложнений. Работа над делами несовершеннолетних в разных штатах страны означала, что я часто оказывался в судах и общинах, где никогда не бывал раньше. Однажды я готовился к слушанию в суде первой инстанции на Среднем Западе и сидел за столом защиты в пустом зале; слушание еще не началось. Я был одет в темный костюм, белую рубашку и галстук. Распахнулась дверь в задней части зала, и вошли судья и прокурор; они над чем-то смеялись.

Когда судья увидел, что я сижу за столом защиты, он резко бросил мне:

– Эй, тебе не следует быть здесь без защитника. Выйти вон и жди в коридоре, пока не придет твой адвокат.

Я поднялся с места, широко улыбнулся и сказал:

– О, прошу прощения, ваша честь, мы с вами не знакомы! Мое имя – Брайан Стивенсон, я адвокат по делу, по которому назначено слушание сегодня утром.

Судья рассмеялся над своей ошибкой, прокурор ему вторил. Я заставил себя тоже посмеяться, ведь я не хотел, чтобы моему юному клиенту, белому ребенку, которому предъявили обвинение как взрослому, каким-то образом навредил конфликт, возникший между мной и судьей перед самым слушанием. Но этот эпизод привел меня в уныние. Разумеется, случаются и невинные ошибки, но накопленные оскорбления и возмутительные факты, вызванные расовыми предрассудками, деструктивны настолько, что это трудно измерить. Когда тебя постоянно подозревают, обвиняют, наблюдают за тобой, сомневаются в тебе, не доверяют, заранее считают виновным и даже боятся, это – бремя цветных людей. Его невозможно понять, на него нельзя посмотреть ясным взглядом без серьезного и глубокого обсуждения всей истории расовой несправедливости.

Четвертый институт – массовое тюремное заключение. Посещение любой тюрьмы вызывает глубокое недоумение, если разбираешься в расовой демографии Америки. Крайнее доминирование людей небелого цвета кожи, диспропорциональное вынесение приговоров расовым меньшинствам, целенаправленное преследование за преступления, связанные с наркотиками, в малообеспеченных сообществах, криминализация новых иммигрантов и людей без документов, побочные последствия лишения избирательного права и «входные барьеры» – все это можно полностью понять, только глядя сквозь призму нашей расовой истории.

Так приятно было наконец заняться некоторыми из этих проблем в нашем новом проекте и четким языком говорить о трудностях, созданных расовой историей и структурной бедностью! Разработанные нами материалы собирали позитивные отзывы, и я надеялся, что мы, возможно, сумеем организовать противодействие замалчиванию этой трудной истории расовой несправедливости.

А еще меня воодушевляли наши новые сотрудники. Теперь к нам стремились молодые, одаренные, обладающие выдающимися навыками юристы со всех концов страны. Мы начали программу для выпускников колледжей, которые работали в EJI в качестве стажеров (*Justice s). Наличие большего штата сотрудников, состоявшего из очень талантливых людей, давало нам возможность отвечать новым непростым требованиям, предъявляемым уже намного более обширным списком наших дел.

Больший штат, громкие дела, обширный «портфель» дел порой означали и бо́льшие проблемы. Постановления Верховного суда по несовершеннолетним, хоть и не могли не радовать, создавали для нас всевозможные новые трудности. Теперь сотни людей получили право претендовать на новые приговоры, и большинство из них отбывали срок там, где они не были обеспечены адвокатской помощью. В таких штатах, как Луизиана, Алабама, Миссисипи и Арканзас, жили в тюрьмах сотни заключенных, к чьим делам эти недавние решения имели прямое отношение, но не было доступных адвокатов, способных помочь им, приговоренным к пожизненному заключению, когда они были несовершеннолетними. В итоге мы взяли почти сто новых дел после решения Верховного суда о запрете применять пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение к детям, осужденным за преступления, не связанные с убийствами. А затем еще сотню – после решения, запрещающего обязательное пожизненное без права на освобождение для несовершеннолетних. В нашем «несовершеннолетнем портфеле» уже были десятки дел, и мы вскоре оказались перегружены.

Полный запрет на пожизненное заключение для детей, осужденных за преступления, не связанные с убийством, по идее, должен быть самым простым для внедрения решением. Но выполнить это постановление Верховного суда на поверку оказалось намного труднее, чем я надеялся. Я проводил все больше и больше времени в Луизиане, Флориде и Вирджинии – штатах, в которых в общей сложности было почти 90 процентов таких дел. Суды первой инстанции часто намного хуже разбирались в различиях между детьми и взрослыми, чем мы думали, и нам нередко приходилось заново доказывать в суде несправедливость обращения с несовершеннолетними как со взрослыми, которую уже признал Верховный суд.

В некоторых случаях наши клиенты провели в тюрьмах не одно десятилетие, а систем поддержки, которые могли бы им помочь снова влиться в общество, было очень мало – если они существовали вообще.

Некоторые судьи так и норовили вынести приговор, максимально близкий к предполагаемой продолжительности жизни или сроку естественной смерти, вместо того чтобы создать возможности освобождения для детей-правонарушителей. Судья, заново слушавший дело Антонио Нуньеса в округе Оранж, Калифорния, заменил прежний приговор к пожизненному заключению 175 годами лишения свободы. Мне пришлось снова обращаться в апелляционный суд{153} в Калифорнии и добиваться замены этого приговора каким-то другим, разумным. В делах Джо Салливена и Йэна Мануэля мы тоже столкнулись с сопротивлением. В конечном счете удалось добиться для них приговоров, которые означали, что они оба смогут выйти на свободу, отбыв в тюрьме еще пару лет.

В некоторых случаях наши клиенты провели в тюрьмах не одно десятилетие, а систем поддержки, которые могли бы им помочь снова влиться в общество, было очень мало – если они существовали вообще. Мы решили создать программу ресоциализации для помощи в таких ситуациях. Программа EJI была специально разработана для людей, которые стали заключенными еще в отрочестве и провели в тюрьмах значительную часть жизни. Мы собирались обеспечивать их услугами, жильем, профессиональной подготовкой, жизненными навыками, консультированием и всем остальным, что нужно освобождаемым из тюрьмы людям, чтобы успешно продолжать жизнь. Мы говорили судьям и комиссиям по условно-досрочному освобождению, что готовы обеспечивать своих клиентов всей необходимой помощью.

В частности, со многими трудностями сталкивались клиенты в Луизиане, отбывавшие пожизненное заключение без права на освобождение за преступления, не связанные с убийством. Мы взялись представлять в этом штате все шестьдесят человек, которые могли претендовать на освобождение. Почти все они отбывали наказание в «Анголе» – тюрьме, печально известной как ад для заключенных, особенно в 1970-х и 1980-х, когда большинство наших клиентов попали туда. Много лет атмосфера насилия в «Анголе» была настолько ужасной, что было почти нереально сидеть там и не получать дисциплинарных взысканий – дополнительных наказаний или дополнительного срока, прибавляемого к основному, – по причине конфликтов с другими обитателями или сотрудниками тюрьмы. Заключенные должны были заниматься тяжелым ручным трудом в очень трудных условиях; в противном случае им грозило одиночное заключение или другие дисциплинарные меры. В результате долгого рабочего дня в скотских и опасных условиях труда нередки были серьезные травмы заключенных, которые лишались пальцев, а порой и конечностей.

Долгие годы в «Анголе» – которая до конца Гражданской войны была рабовладельческой плантацией, – заключенных выгоняли на работу в полях, собирать хлопок. Те заключенные, которые отказывались от работы, получали «выговоры» с занесением в личные дела и месяцами сидели в одиночных камерах. Ужасные условия заключения и постоянные напоминания о том, что они умрут в тюрьме, как бы хорошо себя ни вели, означали, что у большинства наших клиентов были длинные списки дисциплинарных взысканий. На слушаниях по пересмотру приговоров, которые мы готовили, адвокаты штата использовали эти дисциплинарные взыскания как основание для возражений против смягчения приговоров нашим клиентам.

Примечательно, что некоторым несовершеннолетним «пожизненникам» даже это не помешало создать выдающиеся личные дела с очень небольшим количеством дисциплинарных взысканий, несмотря на то, что они отбывали свои сроки без всякой надежды на освобождение или пересмотр приговора. Одни становились «надежными» заключенными, наставниками и защитниками других от насилия. Другие – заведующими библиотеками, журналистами и садовниками. «Ангола» постепенно развивалась, в ней появились превосходные программы для заключенных, отличавшихся примерным поведением, и многие наши клиенты в полной мере воспользовались их преимуществами.

Мы решили сделать своим приоритетом слушания по пересмотру приговоров в Луизиане для «старожилов» – пожизненных заключенных, получивших приговоры в подростковом возрасте, людей, которые провели в тюрьме не одно десятилетие. Джошуа Картер и Роберт Кастон были первыми двумя заключенными, чьи дела мы решили оспаривать в суде. В 1963 г. Джошуа Картер был обвинен в изнасиловании в Новом Орлеане, и ему быстро вынесли смертный приговор. У осужденного чернокожего ребенка, ожидающего казни, в те дни было мало причин надеяться на освобождение. Но для того чтобы вырвать у него признание{154}, полицейские избили Джошуа настолько жестоко, что даже тогда, в 1965 году, Верховный суд Луизианы решил, что необходимо отменить его осуждение. Приговор Картеру был изменен на пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение, и его отправили отбывать наказание в «Анголу». После многих трудных лет он стал образцовым заключенным и доверенным лицом администрации. В 1990-х у него развилась глаукома, он не получил необходимой медицинской помощи и вскоре полностью лишился зрения. Мы пытались убедить новоорлеанских обвинителей, что Картер, слепой мужчина шестидесяти с лишним лет, должен быть освобожден, после того как провел в тюрьме почти пятьдесят лет.

Роберт Кастон пробыл в «Анголе» сорок пять лет. Он лишился нескольких пальцев, работая на тюремной фабрике; подневольный труд в «Анголе» превратил его в инвалида.

Работая с делами Картера и Кастона, я немало побегал между двумя залами суда в Орлеанс Пэриш, где проводились слушания. Суд в Орлеанс Пэриш – это огромное строение, наводящее страх уже самой своей архитектурой. Вдоль гигантского холла с мраморными полами и высокими потолками выстроились двери множества залов заседаний. Ежедневно сотни людей теснились в коридорах, перемещаясь из зала в зал. Слушания в этом огромном здании никогда не проходили точно по расписанию. Не раз случалось так, что были назначены дата и время для пересмотра приговоров Картера и Кастона, но это, казалось, никого не волновало. Я приезжал в суд, и всякий раз оказывалось, что перед нами еще рассматривается несколько дел. Клиенты со своими адвокатами толпились в переполненном зале, и все рассчитывали, что их дело будет слушаться как раз тогда, когда было назначено наше слушание. Перегруженные судьи пытались управлять процедурами с помощью коллегиальных комиссий, в то время как десятки молодых мужчин – в основном чернокожих – в наручниках и стандартных тюремных оранжевых робах представали перед судом. Адвокаты совещались с клиентами, родственники заключенных слонялись по зданию суда, в котором царил сущий хаос.

Матери Картера было почти сто лет. Она десятилетиями повторяла сыну клятву, что не умрет, пока он не вернется домой из тюрьмы.

Трижды съездив в Новый Орлеан на слушания, мы все еще не получили новых приговоров для Картера и Кастона. Мы встречались с окружным прокурором, подавали документы судье и совещались с разными местными чиновниками, пытаясь добиться нового, конституционно приемлемого приговора. Поскольку Картер и Кастон провели в тюрьме почти по пятьдесят лет каждый, мы хотели их немедленного освобождения.

За пару недель до Рождества я в очередной – четвертый – раз приехал в суд, пытаясь добиться освобождения этих двух мужчин. Их дела пересматривали два разных судьи в двух разных залах, но нам казалось, что, если мы добьемся освобождения для одного из них, возможно, потом будет легче добиться освобождения для второго. Мы работали с проектом ювенальной юстиции Луизианы, и его адвокат Кэрол Колинчак согласилась быть нашим местным поверенным во всех луизианских делах. Во время этого четвертого слушания мы с Кэрол сосредоточенно пытались разобраться с документами и разрешить несчетные проблемы, грозившие оставить Картера и Кастона в тюрьме.

У Картера большая семья, и родственники поддерживали близкие отношения с ним, несмотря на то, что прошло столько лет. После урагана Катрина многие из них уехали из Нового Орлеана и теперь жили в сотнях миль отсюда. Но около десяти человек неукоснительно являлись на каждое слушание, причем некоторые приезжали даже из Калифорнии. Матери Картера было почти сто лет. Она десятилетиями повторяла сыну клятву, что не умрет, пока он не вернется домой из тюрьмы.

Наконец возникло ощущение близкого успеха. Мы решили все вопросы так, чтобы суд мог удовлетворить ходатайство и пересмотреть приговор Кастона, вынеся решение о его немедленном освобождении из тюрьмы. Как правило, заключенных из «Анголы» не привозили в Новый Орлеан на слушания; вместо этого они смотрели заседания по видеотрансляции, оставаясь в тюрьме. После того как я изложил в шумном, хаотичном зале суда наши аргументы, судья удовлетворила ходатайство. Зачитывая решение, она повторила вслух факты, касавшиеся даты осуждения Кастона, и тогда случилось нечто совершенно неожиданное. Когда судья заговорила о десятилетиях, которые провел Кастон в тюрьме, в зале суда – впервые за все время, что я провел там, – воцарилась абсолютная тишина. Адвокаты перестали совещаться; прокуроры, занимавшиеся другими делами, сосредоточили внимание на судье, а родственники заключенных перестали переговариваться. Даже закованные в наручники заключенные, дожидавшиеся рассмотрения своих дел, затихли и внимательно прислушались. Судья рассказала о сорока пяти годах, которые Кастон провел в тюрьме «Ангола» за преступление, не связанное с убийством, совершенное, когда ему было шестнадцать лет. Она отметила, что Кастон попал в «Анголу» в 1960-х. А затем вынесла новый приговор, который означал, что Кастон будет немедленно освобожден из тюрьмы.

Я посмотрел на Кэрол и улыбнулся. А потом присутствовавшие в притихшем зале сделали то, чего в моей практике никогда прежде не случалось: они разразились аплодисментами. Адвокаты защиты, прокуроры, родственники и помощники судьи – все они хлопали. Аплодировали даже заключенные в наручниках.

Кэрол утирала слезы. Даже судья, обычно не терпевшая, когда ее прерывали, похоже, прониклась драматизмом этого момента. Несколько моих бывших студентов теперь работали общественными адвокатами в Новом Орлеане; они тоже приехали в суд и теперь радовались вместе со всеми. Мне пришлось поговорить с Кастоном по телефону и объяснить, что произошло, поскольку на видеомониторе он видел не все. Он был вне себя от радости. Кастон стал первым человеком, выпущенным на свободу в результате запрета Верховным судом пожизненных приговоров для несовершеннолетних осужденных.

Затем мы прошли дальше по коридору в зал, где слушалось дело Картера, и снова выиграли дело, добившись нового приговора, означавшего, что и Картер тоже будет немедленно освобожден. Его родственники ликовали. Последовали горячие объятия и обещания устроить домашний пир для меня и сотрудников EJI.

Мы с Кэрол тут же занялись приготовлениями к освобождению Кастона и Картера, которое должно было состояться тем же вечером. По протоколу заключенных из «Анголы» выпускали в полночь и выдавали им деньги на автобус до Нового Орлеана или другого населенного пункта Луизианы по их выбору. Мы отрядили в «Анголу», до которой было несколько часов езды, своих сотрудников, чтобы они встретили мужчин после освобождения, избавив их от необходимости ехать полуночным автобусом.

Обессиленный, я бродил по коридорам здания суда, пока мы дожидались одобрения последнего документа, расчищавшего путь к освобождению Кастона и Картера. На мраморных ступенях лестницы в огромном холле сидела пожилая чернокожая женщина. Вид у нее был усталый; на голове – «шляпка для церковных собраний», как в детстве называли подобные головные уборы мы с сестрой. У женщины была гладкая темная кожа, и лицо было мне знакомо, поскольку я видел ее в зале суда, когда Картеру выносили новый приговор. Более того, я вспомнил, что видел ее каждый раз, когда приезжал в суд в Новом Орлеане. Поэтому я сделал вывод, что она, вероятно, родственница одного из наших клиентов или как-то еще связана с ним, хотя и не помнил, чтобы другие члены семей о ней упоминали. Должно быть, я слишком пристально уставился на женщину, потому что она поймала мой взгляд и взмахом руки подозвала меня к себе.

Когда я подошел, она улыбнулась:

– Я устала и не собираюсь вставать, так что тебе придется наклониться, чтобы я могла тебя обнять.

У нее оказался приятный, чуть надтреснутый голос.

Я, послушно наклонившись, ответил ей улыбкой:

– Да, мэм! Обожаю обниматься, благодарю вас.

Она обвила руками мою шею.

– Присаживайся, присаживайся, я хочу поговорить с тобой.

Я уселся рядом с ней на ступени.

– Я несколько раз видел вас здесь. Вы родственница Кастона или Картера?

– Нет-нет-нет, я никому здесь не родственница. Во всяком случае, я за собой такого не знаю. – Она улыбнулась доброй улыбкой и пристально вгляделась в меня. – Я просто прихожу сюда, чтобы помогать людям. Здесь слишком много боли, так что людям нужно много помощи.

– Что ж, значит, вы очень добры.

«Этих мальчиков признали виновными в том, что убили моего внука, и судья отправил их в тюрьму навечно. Я думала, мне станет от этого легче, но на самом деле стало только хуже».

– Нет, просто мне полагается это делать, вот я и делаю. – Женщина отвела взгляд, потом снова сосредоточила его на мне. – Мой шестнадцатилетний внук был убит пятнадцать лет назад, – добавила она, – а я любила этого мальчика больше самой жизни.

Я не ожидал такого ответа и мгновенно подобрался. Женщина схватила меня за руку.

– Я скорбела, скорбела, скорбела… Спрашивала Бога, почему Он позволил кому-то вот так забрать моего мальчика. Его убили другие мальчишки. Я впервые пришла в этот суд на их слушания, и сидела там, и плакала каждый день – почти две недели. Все это было таким бессмысленным! Этих мальчиков признали виновными в том, что убили моего внука, и судья отправил их в тюрьму навечно. Я думала, мне станет от этого легче, но на самом деле стало только хуже.

Она вздохнула и продолжила:

– Я сидела в зале суда после того, как им вынесли приговоры, и все плакала и плакала. Ко мне подошла какая-то женщина, обняла и позволила прислониться к ней. Она спросила, не мои ли дети те мальчики, которых приговорили, и я сказала ей – нет. Я сказала ей, что мой ребенок – тот, которого они убили.

Женщина ненадолго умолкла, потом заговорила снова:

– Она просидела со мной почти два часа. Больше часа мы просто сидели вместе, не говоря ни слова. Это было так славно – когда во время суда тебе есть на кого опереться. Никогда не забуду эту женщину. Не знаю, кто она была, но благодаря ей мне стало намного легче.

– Соболезную, мне очень жаль, что ваш внук погиб, – пробормотал я. Что еще я мог сказать?

– Конечно, полностью оправиться не получается, но ведь как-то живешь дальше, как-то живешь… Я не знала, что мне делать со своей жизнью после этих судов, и тогда примерно год спустя стала приходить сюда. Сама не очень понимаю, почему. Наверное, просто почувствовала, что смогу быть кем-то… ну, понимаешь, таким человеком, на которого сможет опереться тот, кому больно. – И она обвила мой локоть руками.

Я улыбнулся ей.

– Это чудесно!

– Так и есть, чудесно… Напомни, как там тебя зовут?

– Брайан.

– Да, чудесно, Брайан. Поначалу, приходя сюда, я искала тех, кто потерял близкого человека в результате убийства или какого-то насильственного преступления. Потом поняла, что иногда сильнее всего скорбели те, чьи дети или родители были под судом, и я просто стала позволять опереться на меня любому, кому это было нужно. Все эти дети, которых сажали в тюрьму навсегда, все эти скорбь и насилие… Эти судьи, отшвыривающие людей прочь так, словно они нелюди; эти люди, стреляющие друг в друга, причиняющие друг другу боль, словно им все равно. Не знаю… много, очень много боли. Я решила, что мне полагается быть здесь, чтобы ловить камни, которые люди бросают друг в друга.

«Я была так рада, когда судья сказала, что этот человек отправится домой! Даже мурашки побежали. Пятьдесят лет в тюрьме! Я была благодарна Богу, когда это услышала».

Я хмыкнул, услышав от нее эти слова. Во время слушаний по делу Макмиллиана местный священник устроил региональное церковное собрание, посвященное истории Уолтера, и попросил меня приехать и выступить. В афроамериканской общине были отдельные люди, не особенно стремившиеся поддержать Уолтера, – не потому, что считали его виновным, а из-за того, что он позволял себе внебрачные связи и не принимал активного участия в жизни церкви. На этом церковном собрании я говорил в основном о деле Уолтера, но также напомнил собравшимся, что когда женщину, обвиненную в прелюбодеянии, привели к Иисусу, он сказал обвинителям, желавшим побить ее камнями: «Кто из вас без греха, первым брось на нее камень». Обвинители женщины отступили, и Иисус простил ее и велел больше не грешить. Но сегодня наше самодовольство, наш страх и гнев побуждают даже христиан бросать камни в падших, пусть мы и понимаем, что следовало бы простить их или проявить сострадание. Я говорил собравшимся, что мы не должны оставаться просто наблюдателями. Я сказал им, что мы должны быть ловцами камней.

Когда я хмыкнул в ответ на слова женщины, припомнившей эту притчу, она тихонько засмеялась.

– Я слышала тебя сегодня в суде. Даже пару раз видела тебя здесь раньше. Я знаю, что ты тоже ловец камней.

Я тоже рассмеялся.

– Ну, наверное, я стараюсь им быть.

Она взяла мои руки в свои и стала гладить пальцами мои ладони.

– Знаешь, это больно – ловить камни, которыми бросаются люди.

Она продолжала поглаживать мои ладони, а я не нашелся с ответом. Рядом с ней я ощущал небывалое утешение. После решений суда по делам Кастона и Картера мне предстояло еще не меньше пяти часов ехать на машине обратно в Монтгомери. Нужно было поторапливаться с делами, но я не мог уйти: было так приятно сидеть там с этой женщиной, которая теперь с самым серьезным видом массировала мне руки – это было столь мило, хоть и странно.

– Вы хотите, чтобы я заплакал? – спросил я ее, пытаясь улыбнуться.

Она улыбнулась в ответ и приобняла меня.

– Нет-нет, ты сегодня молодец. Я была так рада, когда судья сказала, что этот человек отправится домой! Даже мурашки побежали. Пятьдесят лет в тюрьме, он теперь больше ничего не видит! Нет, я была благодарна Богу, когда это услышала. Тебе не о чем плакать. Я просто позволю тебе ненадолго опереться на меня, потому что кое-что знаю о том, каково это – ловить камни.

Она сжала мои руки чуть сильнее и добавила:

– Так-то, будешь продолжать в том же духе – и в итоге станешь, как я, петь печальные песни. Невозможно делать то, что делаем мы, и не научиться ценить славную печальную песню. Я пела печальные песни всю жизнь. А как иначе? Когда ловишь камни, печалишься даже от счастливых песен. – Она помолчала. Тихонько хмыкнула, прежде чем продолжить: – Но все равно продолжаешь петь. Твои песни делают тебя сильным. Могут даже сделать счастливым.

Люди сновали взад-вперед по коридорам здания суда, а мы продолжали молча сидеть.

– Знаете, у вас очень хорошо получается то, что вы делаете, – наконец промолвил я. – Мне стало гораздо лучше.

Она игриво шлепнула меня по руке.

– Ой, не пытайся ко мне подольститься, юноша! Ты и до встречи со мной был в полном порядке. Эти люди отправятся по домам, и ты, бродя здесь, был в полном порядке. Я просто делаю то, что делаю, ничего больше.

Когда я наконец откланялся, расцеловав ее в обе щеки и сказав, что мне нужно подписать документы на освобождение заключенных, она еще на минуту придержала меня:

– Ой, погоди-ка. – Она порылась в сумочке и нашла там мятную карамельку. – Вот, возьми.

Этот простой жест доставил мне необъяснимую радость.

– Что ж, спасибо вам, – улыбнулся я и наклонился, чтобы еще раз поцеловать ее в щеку.

Она, улыбаясь, помахала мне рукой.

– Давай, так держать!

Эпилог

Уолтер умер 11 сентября 2013 г.

Он оставался добрым и очаровательным до самого конца, несмотря на нараставшую спутанность сознания из-за развития деменции. Он жил со своей сестрой Кейти, но в последние два года жизни уже не мог выходить на улицу или передвигаться без посторонней помощи. Однажды утром он упал и сломал бедро. Врачи решили, что операция нежелательна, и отправили его домой почти без надежды на выздоровление. Социальный работник в больнице пообещал мне, что они организуют уход на дому, а потом в хосписе. Это было печально, но намного лучше того, чего он страшился, когда сидел в алабамской тюрьме для смертников. Уолтер сильно исхудал и по возвращении домой из больницы все слабее реагировал на гостей. Вскоре после этого однажды ночью он тихо скончался.

Мы устроили панихиду по Уолтеру в африканской методистской епископальной сионской церкви Лаймстоун Фолк неподалеку от Монровилля дождливым субботним утром. Это была та же церковь, в которой более двадцати лет назад я выступал перед конгрегацией со словами о брошенных и пойманных камнях. Так странно было снова оказаться здесь! Множество людей набилось в храм, еще больше стояло снаружи. Я смотрел на местных чернокожих, в основном бедняков, стоявших бок о бок, и их никем не оплаканные страдания витали в печальной атмосфере очередных похорон, еще более трагичных из-за неоправданной боли и ненужных мучений, которые им предшествовали. Когда я работал с делом Уолтера, у меня не раз возникало ощущение, что, если собрать всю му́ку этих подавленных жизней, всю боль всех угнетенных людей во всех небезопасных городках и деревнях округа Монро в какое-то тщательно сконструированное вместилище, они могли бы стать источником энергии для чего-то необыкновенного, работать как некое ошеломительное альтернативное топливо, способное совершить прежде невозможное действие. И кто знает, что могло бы из этого выйти – праведный взрыв или преобразующее искупление? Может быть, и то и другое.

Родственники установили рядом с гробом большой телеэкран, на котором перед началом заупокойной службы сменяли друг друга десятки фотографий Уолтера. Почти все они были сделаны в тот день, когда его освободили из тюрьмы. Мы с Уолтером стояли рядом на нескольких фото, и меня поразило то, насколько счастливыми выглядели наши лица. Я сидел на скамье и рассматривал фотографии, даже не веря, что прошло столько времени.

В тюрьме для смертников Уолтер однажды рассказал мне, как плохо ему было во время казни одного из заключенных с его яруса:

– Когда они включили электрический стул, разнесся запах горящей плоти! Все мы колотили по решеткам в знак протеста, чтобы хоть как-то бодриться, но на самом деле мне становилось только хуже. Чем сильнее я бил по решетке, тем невыносимее это было.

– Ты когда-нибудь думаешь о смерти? – помолчав, спросил он меня. Для такого человека, как Уолтер, это был необычный вопрос. – Я вот никогда раньше не думал, но теперь думаю о ней все время, – продолжал он. Вид у него был мрачный. – Здесь это все совершенно другое дело. Парни в тюрьме говорят о том, что будут делать перед своей казнью, как будут держаться. Раньше мне казалось, что это безумие – говорить о таких вещах, но, кажется, я тоже начинаю это делать.

От этого разговора мне стало неуютно, и я поспешил сказать:

Он пережил унижение неправедного суда и обвинений, выдвинутых против него. Он пережил вердикт о виновности, долгое пребывание в тюрьме для смертников и несправедливые нападки всего штата. Несмотря на ущерб и травму, нанесенные ему, он вышел из тюрьмы, сохранив достоинство.

– Ну тебе следовало бы думать о жизни, приятель – о том, что ты будешь делать, когда выберешься отсюда.

– О, об этом я тоже думаю. Очень много думаю. Просто это тяжко, когда видишь, как люди идут по этому коридору, чтобы их убили. Умирать по составленному судом расписанию или тюремному расписанию – неправильно. Люди должны умирать по Божьему расписанию.

Перед началом службы я думал обо всем времени, которое провел вместе с Уолтером после его освобождения. Затем запел хор, и священник произнес зажигательную проповедь. Он говорил о том, как Уолтера оторвали от семьи в расцвете сил, воспользовавшись ложью и нетерпимостью. Затем настал мой черед, и я рассказал прихожанам, что Уолтер стал мне как брат, что он поступил смело, доверив свою жизнь человеку настолько молодому, каким я был тогда. Я объяснил, что все мы чем-то обязаны Уолтеру, ведь он подвергался угрозам и террору, был неправомерно осужден и несправедливо обвинен, но так и не сдался. Он пережил унижение неправедного суда и обвинений, выдвинутых против него. Он пережил вердикт о виновности, долгое пребывание в тюрьме для смертников и несправедливые нападки всего штата. Несмотря на ущерб и травму, нанесенные ему, он вышел из тюрьмы, сохранив достоинство. Я говорил собравшимся, что Уолтер преодолел все, что сотворили с ним страх, невежество и нетерпимость. Он оставался сильным перед лицом несправедливости, и его свидетельство, свидетельство оправданного человека, возможно, сделало жизнь остальных нас чуть более безопасной, чуть более защищенной от злоупотреблений властью и ложных обвинений, которые едва не убили его. Я говорил друзьям и родственникам Уолтера, что сила, сопротивление и упорство его были победой, которой стоит радоваться, достижением, о котором следует помнить.

Я ощущал потребность объяснить то, чему научил меня Уолтер. Он заставил меня понять, почему мы должны реформировать систему уголовной юстиции, которая по-прежнему продолжает лучше обращаться с людьми богатыми и виновными, чем с бедными и невинными. Система, которая отказывает беднякам в необходимой юридической помощи, которая делает богатство и общественное положение более важными, чем сам вопрос виновности, должна быть изменена. Дело Уолтера показало мне, что страх и гнев – угрозы справедливости; они способны, как чума, заразить общество, штат или государство и сделать нас слепыми, иррациональными и опасными. Я размышлял о том, как массовое лишение свободы загромоздило американский ландшафт тюрьмами – памятниками не имеющим смысла и избыточно суровым наказаниям – и истерзало общество бессмысленной готовностью проклинать и отбрасывать прочь самых незащищенных из нас. Я рассказывал прихожанам, как дело Уолтера заставило меня понять, что проблема смертного приговора – не вопрос о том, заслуживают ли некоторые люди смертной казни за совершенные ими преступления. Истинный вопрос смертной казни в нашей стране формулируется так: Заслуживаем ли мы того, чтобы убивать?

Наконец, я сказал собравшимся в церкви, что Уолтер научил меня самому главному: милосердие – именно тогда милосердие, когда оно уходит корнями в надежду и даруется от души. Милосердие лучше всего придает силы, освобождает и преображает тогда, когда оно направлено на тех, кто его не заслуживает. Люди, которые не заслужили, которые даже не просили милосердия, – вот те, кому наше сострадание нужнее всего. Уолтер искренне простил тех, кто несправедливо обвинил его, тех, кто осудил его, людей, которые сочли его недостойным милосердия. И в конечном итоге именно простое милосердие к другим позволило ему вернуться к жизни, которой стоило радоваться, к жизни, которая была наполнена любовью и свободой, желанными для всех людей, к жизни, которая преодолела смерть и осуждение – и жить до тех самых пор, пока не пришло время умереть по Божьему расписанию.

Я не стал надолго задерживаться после панихиды. Вышел из церкви, посмотрел на дорогу и подумал о том, что после освобождения Уолтера никого так и не привлекли к суду за убийство Ронды Моррисон. Подумал о тех мучениях, которые это до сих пор причиняет ее родителям.

Множество людей подходили ко мне после службы, поскольку им нужна была юридическая помощь в связи с самыми разными вопросами. Я не взял с собой визитки, и для каждого из них записывал свой номер и просил звонить мне в офис. Вряд ли мы смогли бы помочь всем, кто нуждался в помощи, но надежда на то, что кое-что мы все-таки сможем, сделала мой обратный путь домой не таким печальным.

Благодарности

Я хочу поблагодарить сотни обвиненных, осужденных и заключенных мужчин, женщин и детей, с которыми я работал и которые помогли мне столь многое узнать о надежде, справедливости и милосердии. Я испытываю особенную благодарность и преклоняюсь перед людьми, о которых идет речь в этой книге: жертвами и родственниками жертв насилия, профессионалами уголовной юстиции и теми людьми, которые были обречены жить в наполненных невообразимыми страданиями местах, однако демонстрировали невероятное мужество и благородство. Все имена людей, о которых идет речь на этих страницах, – настоящие, за исключением лишь нескольких, чью тайну личной жизни и безопасность необходимо было сохранить.

Я безмерно благодарен Крису Джексону, моему выдающемуся редактору, за его вдумчивое руководство и любезную помощь. Мне очень, очень повезло работать с таким проницательным и великодушным редактором. Я также глубоко благодарен Синди Шпигель и Джули Грау: их невероятная поддержка и отзывы были для меня бесконечным источником вдохновения. Одной из моих главных радостей в связи с этим проектом стала возможность работать вместе со всеми моими новыми друзьями из Spiegel & Grau и Random House, которые невероятно поддерживали и подбадривали меня. Я также хочу поблагодарить Шэрон Штайнерман из юридической школы Нью-Йоркского университета за ее превосходную исследовательскую помощь в этом проекте.

Всю мою работу делают возможной выдающиеся сотрудники «Инициативы за равное правосудие», каждый из которых бесстрашно вносит свой вклад в дело справедливости каждый день, делая это с достаточной надеждой и скромностью, чтобы заставлять меня верить: мы сможем сделать все необходимое, чтобы служить «малым сим». Я хочу особенно поблагодарить Аарин Юрелл и Рэнди Сасскинда за отзывы и редактирование. Кроме того, я благодарен Эве Энсли и Эвану Парзичу за помощь в исследовательской работе. Наконец, у меня не хватит слов, чтобы адекватно выразить свою благодарность Дугу Абрамсу, выдающемуся агенту, который убедил меня взяться за этот проект. Без его бесценной помощи, ободрения и дружбы эта книга не могла бы состояться.

Примечание автора

Учитывая, что в Соединенных Штатах более двух миллионов заключенных в тюрьмах, еще шесть миллионов на испытательном сроке или отбывают условное наказание, и около 68 миллионов американцев прежде привлекались к суду, перед вами открывается бесконечное множество возможностей что-то сделать с политикой уголовного правосудия, помочь заключенным или бывшим заключенным. Если вы заинтересованы в поддержке волонтерских программ, которые служат осужденным, организациям, которые обеспечивают помощь в ресоциализации бывших заключенных, или международным организациям, стремящимся к реформам политики уголовной юстиции, пожалуйста, свяжитесь с нами, «Инициативой за равную справедливость», в городе Монтгомери, штат Алабама. Вы можете посетить наш веб-сайт www.eji.org или написать нам электронное письмо по адресу contact_us@eji.org.

Об авторе

Брайан Стивенсон – исполнительный директор «Инициативы за равное правосудие» в Монтгомери, штат Алабама, и преподаватель права в юридической школе Нью-Йоркского университета. Он добился освобождения десятков осужденных заключенных, пять раз выступал в Верховном суде США и заслужил национальную известность своей борьбой против предвзятости в отношении бедняков и людей с небелым цветом кожи. Не раз был удостоен наград, в т. ч. гранта Genius от Фонда Макартура.

www.eji.org

Брайана Стивенсона можно пригласить для проведения чтений и лекций. Запросы на возможное участие направляйте в Penguin Random House Speakers Bureau по тел. 212–572–2013 или по адресу speakers@penguinrandomhouse.com.

Примечания

1

The National Association of the Advancement of Colored People – Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН) – общественная организация США, которая была основана в 1909 году с целью защиты прав афроамериканцев в Америке.

2

SPDC – Southern Prisoners Defence Commitee – Южный Комитет Защиты Заключенных. Является региональным комитетом Южных Штатов США. В России в качестве аналогов можно рассматривать организации: фонд «В защиту прав заключенных» и в некоторой степени комитет «За гражданские права».

3

Речь идет о так называемых законах «трех ошибок» или «трех страйков» – по аналогии с бейсболом, – принятых для борьбы с рецидивистами. – Прим. перев.

4

Один из самых известных американских военачальников, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки. – Прим. перев.

5

Преступная организация Глубокого Юга, созданная в 1960-х гг. – Прим. перев.

6

Неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 гг. – Прим. перев.

7

Исторический период после Гражданской войны между Севером и Югом и преобразование Юга в период примерно с 1865–1866 по 1877 г. с изменением структуры власти и общества в бывшей Конфедерации после Гражданской войны. – Прим. перев.

8

Хотя согласно федеральному закону это было не правомочно, запрет на межрасовые браки в штате Алабама дожил до XXI века. В 2000 году реформаторы, наконец, собрали достаточное число голосов, чтобы выдвинуть этот вопрос на референдум штата, в ходе которого большинство проголосовало за отмену запрета, хотя 41 процент высказался за его сохранение. Опрос 2011 года, проведенный среди республиканцев Миссисипи, обнаружил, что 46 процентов поддерживают законодательный запрет на межрасовые браки, 40 выступают против него, а 14 процентов не уверены в своем мнении.

9

Alabama Bureau of Investigation – Алабамское Бюро Расследований (АБР). В России следственные функции осуществляются органами МВД и следственными комитетами.

10

Мирная демонстрация с участием чернокожих детей, организованная Мартином Лютером Кингом, которую полицейские разгоняли, используя водометы и собак. – Прим. перев.

11

Письменные показания под присягой. – Прим. перев.

12

Habeas corpus (лат.) – право о физической неприкосновенности граждан, включающее в себя также право арестованного быть доставленным в суд для пересмотра решения об аресте.

13

Талисман Пенсильванского университета. – Прим. перев.

14

Мост Эдмунда Петтуса стал ареной, на которой произошел конфликт между демонстрантами марша борцов за равноправие и вооруженными полицейскими. Событие произошло в 1965 году 7 марта и получило в истории США название «Кровавое воскресенье». – Прим. перев.

15

Federal Emergency Management Agency – Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях. Агентство было создано на территории США в 1978 году. Главной деятельностью организации является помощь гражданам, пережившим массовое бедствие (к примеру, стихийные бедствия).

16

В России функции контроля за пищевыми продуктами, лекарственными препаратами, косметическими средствами и т. д. осуществляют разные министерства и ведомства.

17

Псалом 50, стих 10. – Прим. перев.

18

2-е послание Коринфянам, 12 гл. – Прим. перев.

Комментарии

1

«Один из каждых пятнадцати человек, рожденных…» Thomas P. Bonczar, “Prevalence of Imprisonment in the U. S. Population, 1974–2001,” Bureau of Justice Statistics (August 2003), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=836, дата обращения 29 апреля 2014.

2

«Один из каждых трех чернокожих младенцев мужского пола…» Bonczar, “Prevalence of Imprisonment”; “Report of The Sentencing Project to the United Nations Human Rights Committee Regarding Racial Disparities in the United States Criminal Justice System,” The Sentencing Project (August 2013), URL: http://sentencingproject.org/doc/publications/rd_ICCPR%20Race%20and%20Justice%20Shadow%20Report.pdf, дата обращения 29 апреля 2014.

3

«В некоторых штатах нет минимального возраста…» В 23 штатах нет минимального возраста, с которого детей можно привлекать к суду как взрослых, по крайней мере в некоторых обстоятельствах. Howard N. Snyder and Melissa Sickmund, “Juvenile Offenders and Victims: 2006 National Report,” National Center for Juvenile Justice (March 2006), URL: www.ojjdp.gov/ojstatbb/nr2006/downloads/NR2006.pdf, дата обращения 29 апреля 2014.

4

«Более полумиллиона людей…» “Fact Sheet: Trends in U. S. Corrections,” The Sentencing Project (May 2012), URL: www.sentencingproject.org/doc/publications/inc_Trends_in_Corrections_Fact_sheet.pdf, дата обращения 29 апреля 2014; Marc Mauer and Ryan S. King, “A 25-Year Quagmire: The War on Drugs and Its Impact on American Society,” The Sentencing Project (September 2007), 2, URL: www.sentencingproject.org/doc/publications/dp_25yearquagmire.pdf, дата обращения 29 апреля 2014.

5

«Мы запрещаем малоимущим женщинам…» Федеральный закон запрещает штатам обеспечивать льготами Американской программы льготной покупки продуктов (SNAP), прежде называвшимися продуктовыми талонами, людей, осужденных за преступления, связанные с наркотиками, хотя штаты могут не применять или модифицировать этот запрет. В настоящее время 32 штата следуют тому или иному запрету, основанному на прежних осуждениях, связанных с наркотиками, включая десять штатов, в которых действует постоянный запрет. Штаты также могут выселять из жилья или отказывать отдельным людям в получении федеральных льгот, связанных с помощью в получении жилья, либо через программу Section 8, либо через размещение в муниципальном жилье, основываясь на осуждении за преступления, связанные с наркотиками. Maggie McCarty, Randy Alison Aussenberg, Gene Falk, and David H. Carpenter, “Drug Testing and Crime-Related Restrictions in TANF, SNAP, and Housing Assistance,” Congressional Research Service (September 17, 2013), URL: www.fas.org/sgp/crs/misc/R42394.pdf, дата обращения 29 апреля 2014.

6

«Некоторые штаты пожизненно лишают людей…» Двенадцать штатов навсегда лишают избирательного права всех или некоторых осужденных за тяжкие преступления. 35 штатов лишают избирательного права условно приговоренных, а 31 штат лишает права голосовать лиц на пробации. The Sentencing Project, “Felony Disenfranchisement Laws in the United States” (June 2013), URL: www.sentencingproject.org/doc/publications/fd_Felony%20Disenfranchisement%20Laws%20in%20the%20US.pdf, дата обращения 30 апреля 2014.

7

«В результате в нескольких южных штатах…» В Алабаме, Миссисипи и Теннесси более 10 процентов афроамериканцев не могут голосовать. Во Флориде, Кентукки и Вирджинии более чем каждый пятый афроамериканец лишен избирательного права. Christopher Uggen, Sarah Shannon, and Jeff Manza, “State-Level Estimates of Felon Disenfranchisement in the United States, 2010,” The Sentencing Project (July 2012), URL: http://sentencingproject.org/doc/publications/fd_State_Level_Estimates_of_Felon_Disen_2010.pdf, дата обращения 30 апреля 2014.

8

«Множество невинных людей были оправданы…» Информационный центр смертной казни (The Death Penalty Information Center) сообщает, что с 1973 г. были оправданы 144 заключенных-смертников. “The Innocence List,” Death Penalty Information Center, URL: www.deathpenaltyinfo.org/innocence-list-those-freed-death-row, дата обращения 25 апреля 2014.

9

«Сотни других были выпущены на свободу…» По данным Innocence Project, в США были проведены 316 послесудебных оправданий по ДНК. 18 из оправданных заключенных отбывали наказание в тюрьмах для смертников. “DNA Exonerations Nationwide,” The Innocence Project, URL: www.innocenceproject.org/Content/DNA_Exonerations_Nationwide.php, дата обращения 25 апреля 2014.

10

«Презумпция вины, бедность, расовые предрассудки…» John Lewis and Bryan Stevenson, “State of Equality and Justice in America: The Presumption of Guilt,” Washington Post (May 17, 2013).

11

«Траты правительств штатов и федерального правительства на изоляторы и тюрьмы…» В 2010 г., последнем из тех лет, для которых в настоящее время доступна статистика, общие затраты на содержание тюрем в Америке составили около 80 миллиардов долларов. Attorney General Eric Holder, American Bar Association Speech (August 12, 2013); Tracey Kyckelhahn and Tara Martin, Bureau of Justice Statistics, “Justice Expenditure and Employment Extracts, 2010–Preliminary” (July 2013), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=4679, дата обращения 30 апреля 2014. Сравните эту цифру с 6,9 миллиарда в 1980 г. Bureau of Justice Statistics, “Justice Expenditure and Employment Extracts-1980 and 1981 Data from the Annual General Finance and Employment Surveys” (March 1985), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=3527, дата обращения 30 апреля 2014.

12

«Тринадцать из шестнадцати целлюлозно-бумажных фабрик…» Conner Bailey, Peter Sinclair, John Bliss, and Karni Perez, “Segmented Labor Markets in Alabama’s Pulp and Paper Industry,” Rural Sociology 61, no. 3 (1996): 475–96.

13

«Зловещая тенденция к преступлению…» Дело «Пейс и Кокс против Штата», 69 Ala. 231, 233 (1882).

14

«Штат Айдахо запретил межрасовые браки…» U. S. Census Office, Fourteenth Census of Population (Washington, D.C.: Government Printing Office, 1920).

15

«Только в 1967 году…» Когда законодательное собрание Вирджинии приняло Закон о расовой цельности в 1924 г., узаконив насильственную стерилизацию чернокожих женщин, сочтенных дефективными или опасными, и криминализировав браки между чернокожими и белыми, жители округа Каролина восприняли эти нововведения весьма серьезно. Десятилетия спустя молодой белый мужчина Ричард Лавинг влюбился в чернокожую женщину по имени Милдред Джетер. Молодая пара решила пожениться, когда стало известно о беременности Милдред. Зная, что в Вирджинии это будет невозможно, они поехали в Вашингтон, чтобы узаконить отношения. Молодые супруги попытались начать там новую жизнь, но их одолела ностальгия, и они вернулись в округ Каролина после свадьбы, чтобы быть рядом со своими семьями. Об их браке стало известно, и несколько недель спустя шериф с вооруженными помощниками ворвались в их дом посреди ночи, чтобы арестовать Ричарда и Милдред за расово смешанный брак. Брошенные в тюрьму и униженные, они были вынуждены признать себя виновными. Им было сказано, что они должны быть благодарны суду за то, что их приговоры будут условными – при условии, что они согласятся уехать из округа и не возвращаться на родину «как минимум двадцать пять лет». Супруги снова бежали из штата, но на сей раз решили бороться против расистского закона в суде, подав иск с помощью Американского союза защиты гражданских свобод (American Civil Liberties Union). В 1967 г., после нескольких лет отказов в судах низших инстанций, Верховный суд США отменил законы о межрасовых браках, объявив их неконституционными.

16

«Законодательные органы никогда не должны принимать никакого закона…» Несмотря на то, что запрет на межрасовые браки не мог быть наложен по федеральному закону, внутриштатный запрет на межрасовые браки в Алабаме просуществовал до XXI века. В 2000 г. реформаторы наконец получили достаточное число голосов, чтобы вынести этот вопрос на референдум штата, в ходе которого большинство проголосовало за отмену запрета, хотя 41 процент голосующих высказались за его сохранение. Проведенный в 2011 г. опрос республиканцев в Миссисипи показал, что 46 процентов поддерживали законодательный запрет на межрасовые браки, 40 процентов протестовали против такого запрета, а 14 процентов воздержались.

17

«Линчевали почти дюжину человек…» Имена людей, подвергнутых линчеванию:

13 октября 1892 г. – Баррелл Джонс, Мозес Джонс/Джонсон, Джим Паккард и один неизвестный (брат Джима Паккарда). Tuskegee University, “Record of Lynchings in Alabama from 1871 to 1920,” compiled for the Alabama Department of Archives and History by the Tuskegee Normal and Industrial Institute, Alabama Dept. of Archives and History Digital Collections, URL: http://digital.archives.alabama.gov/cdm/singleitem/collection/voices/id/2516, дата обращения 18 сентября 2009; также “Four Negroes Lynched,” New York Times (October 14, 1892); Stewart Tolnay, compiler, “NAACP Lynching Records,” Historical American Lynching Data Collection Project, URL: http://people.uncw.edu/hinese/HAL/HAL%20Web%20Page.htm#Project%20HAL, дата обращения 30 апреля 2014.

30 октября 1892 г. – Аллен Паркер. Tuskegee University Archives; Tolnay, “NAACP Lynching Records.”

30 августа 1897 г. – Джек Фарр. Tuskegee University Archives; Tolnay, “NAACP Lynching Records.”

2 сентября 1897 г. – неизвестный. Tuskegee University Archives.

23 августа 1905 г. – Оливер Латт. Tuskegee University Archives.

7 февраля 1909 г. – Уилл Паркер. Tuskegee University Archives.

9 августа 1915 г. – Джеймс Фокс. Tuskegee University Archives; “Negro Lynched for Attacking Officer,” Montgomery Advertiser (August 10, 1915). Tuskegee University Archives; Tolnay, “NAACP Lynching Records.”

9 августа 1943 г. – Уилли Ли Купер. “NAACP Describes Alabama’s Willie Lee Case as Lynching,” Journal and Guide (September 8, 1943); “NAACP Claims Man Lynched in Alabama,” Bee (September 26, 1943); “Ala. Workman ‘Lynched’ After Quitting Job,” Afro-American (September 18, 1943). Tuskegee University Archives.

7 мая 1954 г. – Расселл Чарли. “Violence Flares in Dixie,” Pittsburgh Courier (June 5, 1954); “Suspect Lynching in Ala. Town,” Chicago Defender (June 12, 1954); “Hint Love Rivalry Led to Lynching,” Chicago Defender (June 19, 1954); “NAACP Probes ’Bama Lynching,” Pittsburgh Courier (June 26, 1954). Tuskegee University Archives.

18

«Самоубийства, насилие в среде заключенных…» Бюро судебной статистики (Bureau of Justice Statistics) сообщает, что на протяжении 1980-х гг. несколько сотен заключенных каждый год умирали в результате самоубийств, убийств и от других «неизвестных» причин. Christopher J. Mumola, “Suicide and Homicide in State Prisons and Local Jails,” Bureau of Justice Statistics (August 2005), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=1126, дата обращения 30 апреля 2014; Lawrence A. Greenfield, “Prisons and Prisoners in the United States,” Bureau of Justice Statistics (April 1992), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=1392.

19

«Разыскал данные Бюро судебной статистики…» В 1978 г. полицейские в восемь раз чаще убивали чернокожих, чем белых. Jodi M. Brown and Patrick A. Langan, “Policing and Homicide, 1976–1998: Justifiable Homicide by Police, Police Officers Murdered by Felons,” Bureau of Justice Statistics (March 2001), URL: www.bjs.gov/index.cfm?ty=pbdetail&iid=829, дата обращения 30 апреля 2014.

20

«К концу XX века…» К 1998 г. полицейские по-прежнему вчетверо чаще убивали чернокожих, чем белых. Brown and Langan, “Policing and Homicide, 1976–1998.”

21

«Но проблема снова усугубилась…» В штатах с действующими законами «стой на своем» уровень «оправданных» убийств чернокожих более чем удвоился между 2005 и 2011 гг. – в период, когда большинство этих законов вступили в силу. Число таких убийств по сравнению с убийствами белых также возросло, но незначительно, и уровень убийств чернокожих по сравнению с белыми изначально был намного ниже. “Shoot First: ‘Stand Your Ground’ Laws and Their Effect on Violent Crime and the Criminal Justice System,” joint press release from the National Urban League, Mayors Against Illegal Guns, and VoteVets.org (September 2013), URL: http://nul.iamempowered.com/content/mayors-against-illegal-guns-national-urban-league-votevets-release-report-showing-stand-your, дата обращения 30 апреля 2014.

22

«Мы не позволим всем вам, ниггерам…» McMillian v. Johnson, Case No. 93-A-699-N, P. Exh. 12, Plaintiff’s Memorandum in Opposition to Defendant’s Motion for Summary Judgment (1994).

23

«В 20.40 сквозь тело Эванса был пропущен третий электрический разряд…» Glass v. Louisiana, 471 U.S. 1080 (1985), denying cert. to 455 So.2d 659 (La. 1984) (J. Brennan, dissenting).

24

«В 1987 году все сорок…» Ruth E. Friedman, “Statistics and Death: The Conspicuous Role of Race Bias in the Administration of Death Penalty,” Berkeley Journal of African-American Law and Policy 4 (1999): 75. См. также Danielle L. McGuire and John Dittmer, Freedom Rights: New Perspectives on the Civil Rights Movement (Lexington: University of Kentucky, 2011).

25

«В 1945 году Верховный суд утвердил закон Техаса…» Akins v. Texas, 325 U.S. 398 (1945).

26

«Местные комиссии присяжных использовали законодательное требование…» David Cole, “Judgment and Discrimination,” в сборнике No Equal Justice: Race and Class in the American Criminal Justice System (New York: New Press, 1999), 101–31.

27

«В 1970-х Верховный суд постановил…» Duren v. Missouri, 439 U.S. 357 (1979); Taylor v. Louisiana, 419 U.S. 522 (1975).

28

«В середине 1960-х Верховный суд постановил…» Swain v. Alabama, 380 U.S. 202 (1965).

29

«Практика отвода всех…» “Illegal Racial Discrimination in Jury Selection: A Continuing Legacy,” Equal Justice Initiative (2009), URL: www.eji.org/files/EJI%20Race%20and%20Jury%20Report.pdf, дата обращения 30 апреля 2014.

30

«В 91 проценте этих случаев…» “The Death Penalty in Alabama: Judge Override,” Equal Justice Initiative (2011), 4, URL: http://eji.org/eji/files/Override_Report.pdf, дата обращения 30 апреля 2014.

31

«Алабама избирает всех своих судей…» Billy Corriher, “Partisan Judicial Elections and the Distorting Influence of Campaign Cash,” Center for American Progress (October 25, 2012), available at www.americanprogress.org/issues/civil-liberties/report/2012/10/25/42895/partisan-judicial-elections-and-the-distorting-influence-of-campaign-cash/,accessedJuly8,2013.

32

«Преимущественное право судьи принимать решения – невероятно мощный…» В ноябре 2013 г. судья Верховного суда США Соня Сотомайор написала язвительную критическую статью о продолжающемся в Алабаме использовании права судьи на единоличное решение о применении смертного приговора – вопреки решению Верховного суда больше не пересматривать этот вопрос. Вместе с судьей Брейером они обнаружили серьезные конституционные изъяны как в политике, окружающей единоличное решение судьи, так и в том способе, которым оно подрывает роль жюри присяжных. Woodward v. Alabama (2013).

33

«Неудивительно, что количество единоличных решений судей…» “The Death Penalty in Alabama,” 5.

34

«As peculiar as the practice is…» Harris v. Alabama, 513 U.S. 504 (1995); Spaziano v. Florida, 468 U.S. 447 (1984).

35

«Данкинс страдал интеллектуальными расстройствами…» See Penry v. Lynaugh, 492 U.S. 302 (1989).

36

«Спустя тринадцать лет…» Atkins v. Virginia, 536 U.S. 304 (2002). Решение по этому делу объясняет, что был достигнут национальный консенсус против казни психически больных людей, когда законодательные собрания штатов приняли новые законы, ограничивающие эту практику, после «дела Пенри».

37

«Данкинса убили…» Peter Applebome, “2 Electric Jolts in Alabama Execution,” New York Times (July 15, 1989), URL: www.nytimes.com/1989/07/15/us/2-electric-jolts-in-alabama-execution.html, дата обращения 30 апреля 2014; см. также “Two Attempts at Execution Kill Dunkins,” Gadsden Times (July 14, 1989), URL: http://news.google.com/newspapers?id=02cfAAAAIBAJ&sjid=3NQEAAAAIBAJ&pg=3122%2C1675665, дата обращения 30 апреля 2014.

38

«Верховный суд решил отказывать…» Rose v. Lundy, 455 U.S. 509 (1982).

39

«Не нашел никаких нарушений конституции…» Stanford v. Kentucky, 492 U.S. 361 (1989); Penry, 492 U.S. at 305; McCleskey v. Kemp, 481 U.S. 279 (1987).

40

«Давайте уладим этот вопрос…» Bryan Stevenson, “The Hanging Judges,” The Nation (October 14, 1996), 12.

41

«Мистер Стивенсон, я звоню, чтобы сообщить вам…» Richardson v. Thigpen, 492 U.S. 934 (1989).

42

«Я вспоминал безобразно проведенную месяцем раньше казнь…» Applebome, “2 Electric Jolts in Alabama Execution.”

43

«Монро – «сухой округ»…» Округ Монро теперь официально считается «влажным» или «мокрым». Город Монровиль и Фриско одобрил законы, разрешающие продажу некоторых алкогольных напитков.

44

«В Алабаме было больше несовершеннолетних, приговоренных к смертной казни…» Victor L. Streib, Death Penalty for Juveniles (Bloomington: Indiana University Press, 1987).

45

«Хотя Верховный суд утвердил…» Stanford v. Kentucky, 492 U.S. 361 (1989); Thompson v. Oklahoma, 487 U.S. 815 (1988); решение по делу Wilkins v. Missouri было консолидировано с решением по делу Stanford v. Kentucky.

46

«Мы нашли судебные отчеты…» Giglio v. United States, 405 U.S. 150 (1972); Mooney v. Holohan, 294 U.S. 103 (1935).

47

«Некоторые штаты наделили родственников жертв правом…» Peggy M. Tobolowsky, “Victim Participation in the Criminal Justice Process: Fifteen Years after the President’s Task Force on Victims of Crime,” New England Journal on Criminal and Civil Confinement 25 (1999): 21, URL: http://heinonline.org/HOL/Page?handle=hein.journals/nejccc25&div=7&gsent=1&collection=journals, дата обращения 30 апреля 2014.

48

«36 штатов приняли законы…» Booth v. Maryland, 482 U.S. 496, 509n12 (1987).

49

«Верховный суд согласился с этими доводами…» Booth v. Maryland, 482 U.S. 496, 506n8 («Нас беспокоят последствия того, что подсудимые, чьи жертвы были важным активом для своего общества, считаются более заслуживающими наказания, чем те, чьи жертвы сочтены менее достойными»).

50

«Это решение Верховного суда широко критиковалось…» Payne v. Tennessee, 501 U.S. 808, 827 (1991) («Штат может законно заключить, что доказательства, касающиеся жертвы и воздействия убийства на родственников жертвы, релевантны для решения жюри в отношении того, следует или не следует применять смертную казнь».)

51

«Штаты находили бесчисленные способы…» Tobolowsky, “Victim Participation,” 48–95.

52

«Некоторые штаты «сделали реверанс»…» Michael Lawrence Goodwin, “An Eyeful for an Eye – An Argument Against Allowing the Families of Murder Victims to View Executions,” Brandeis Journal of Family Law 36 (1997): 585, URL: http://heinonline.org/HOL/Page?handle=hein.journals/branlaj36&div=38&g_sent=1&collection=journals, дата обращения 30 апреля 2014.

53

«Например, «закон Меган»…» Scott Matson and Roxanne Lieb, “Megan’s Law: A Review of State and Federal Legislation,” Washington State Institute for Public Policy (October 1997), URL: www.wsipp.wa.gov/rptfiles/meganslaw.pdf, дата обращения 13 июня 2013.

54

«Освещение в прессе раздувало личную природу…» Chris Greer and Robert Reiner, “Mediated Mayhem: Media, Crime, Criminal Justice,” в сб. The Oxford Handbook of Criminology, под ред. Mike Maguire, Rodney Morgan, and Robert Reiner (New York: Oxford University Press, 2002), 245–78.

55

«Исследование, проведенное для этого дела…» McCleskey v. Kemp, 481 U.S. 279, 286 (1987), цитата из David C. Baldus et al., “Comparative Review of Death Sentences: An Empirical Study of the Georgia Experience,” Journal of Criminal Law and Criminology 74 (1983): 661.

56

«В Алабаме, несмотря на то что 65 процентов…» American Bar Association, “Evaluating Fairness and Accuracy in State Death Penalty Systems: The Alabama Death Penalty Assessment Report” (June 2006), URL: www.americanbar.org/content/dam/aba/migrated/moratorium/assessmentproject/alabama/report.authcheckdam.pdf, дата обращения 14 июня 2013.

57

«Сочетание «чернокожий подсудимый и белая жертва»…» McCleskey v. Kemp, 481 U.S. 286–87, цитата Baldus et al., “Comparative Review”; U. S. General Accounting Office, Death Penalty Sentencing: Research Indicates Pattern of Racial Disparities, 1990, GAO/GGD-90–57 («В 82 процентах исследований было обнаружено, что расовая принадлежность жертвы влияет на вероятность предъявления обвинения в тяжком убийстве или вынесения смертного приговора, т. е. те, кто убивал белых, с большей вероятностью приговаривались к смерти, чем те, кто убивал чернокожих»).

58

«Невероятно высокий уровень…» Школьный округ Честер Апленд в последние два десятилетия часто занимает последние места в рейтингах и характеризуется как худший в Содружестве Пенсильвания. James T. Harris III, “Success amid Crisis in Chester,” Philly.com (February 16, 2012), URL: http://articles.philly.com/2012–02–16/news/31067474_1_school-district-curriculum-parents-and-guardians, дата обращения 30 апреля 2014.

59

«Почти 46 процентов…» В 2012 г. по оценкам Бюро переписи, 45,6 процента постоянных жителей Честера моложе 18 лет жили за чертой федерального уровня бедности. U. S. Census Bureau, 2008–2012 American Community Survey, Chester city, Pennsylvania.

60

«Подсудимые, признанные недееспособными…» 50 Pennsylvania Consolidated Statutes § 7402.

61

«Порядок назначения наказаний в Пенсильвании не допускал гибкости…» До 2012 г. любой человек, осужденный за убийство первой или второй степени, автоматически получал приговор к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения. 18 Pennsylvania Consolidated Statutes § 1102; 61 Pennsylvania Consolidated Statutes § 6137. Пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение возможно, хотя больше не обязательно, для несовершеннолетних, осужденных за убийство первой или второй степени. 18 Pennsylvania Consolidated Statutes § 1102.1.

62

«Это самое печальное из всех дел, с которыми я когда-либо сталкивался»…» Liliana Segura, “Throwaway People: Teens Sent to Die in Prison Will Get a Second Chance,” The Nation (May 28, 2012).

63

«За трагическое преступление, совершенное в четырнадцать лет…» Segura, “Throwaway People”; Commonwealth v. Garnett, 485 A.2d 821 (Pa. Super. Ct. 1984).

64

«Только в 2008 году большинство штатов…» Федеральное бюро тюрем приняло в 2008 г. политику, которая ограничивает заковывание в наручники беременных заключенных. Federal Bureau of Prisons, “Program Statement: Escorted Trips, No. 5538.05” (October 6, 2008), URL: www.bop.gov/policy/progstat/5538_005.pdf, дата обращения 30 апреля 2014. В настоящее время в 24 штатах приняты законы или политика, предотвращающие или ограничивающие заковывание в наручники беременных или рожающих заключенных. Dana Sussman, “Bound by Injustice: Challenging the Use of Shackles on Incarcerated Pregnant Women,” Cardozo Journal of Law and Gender 15 (2009): 477; “State Standards for Pregnancy-Related Health Care and Abortion for Women in Prison,” American Civil Liberties Union, URL: www.aclu.org/maps/state-standards-pregnancy-related-health-care-and-abortion-women-prison-map, дата обращения 28 апреля 2014.

65

«Охранник подал апелляционную жалобу…» Garnett v. Kepner, 541 F. Supp. 241 (M. D. Pa. 1982).

66

«Трина – одна из почти пятисот людей…» Paula Reed Ward, “Pa. Top Court Retains Terms for Juvenile Lifers,” Pittsburgh Post-Gazette (October 30, 2013); “Juvenile Life Without Parole (JLWOP) in Pennsylvania,” Juvenile Law Center, URL: http://jlc.org/current-initiatives/promoting-fairness-courts/juvenile-life-without-parole/jlwop-pennsylvania, дата обращения 26 апреля 2014.

67

«Сотрудники тюремного центра обработки…» Meg Laughlin, “Does Separation Equal Suffering?” Tampa Bay Times (December 17, 2006).

68

«Несовершеннолетние, размещенные во взрослых тюрьмах…» Вводя в действие Акт об искоренении насилия в тюрьмах от 2003 г., Конгресс выяснил, что несовершеннолетние во взрослых исправительных учреждениях в пять раз чаще подвергаются сексуальным нападениям. 42 U.S.C. § 15601(4).

69

«Когда Йэн тонул в отчаянии…» Laughlin, “Does Separation Equal Suffering?”

70

«К 2010 году штат Флорида приговорил…» Штат Флорида приговорил в общей сложности 77 несовершеннолетних к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение за преступления, не связанные с убийством. Brief of Petitioner, Graham v. Florida, U. S. Supreme Court (2009); Paolo G. Annino, David W. Rasmussen, and Chelsea B. Rice, Juvenile Life without Parole for Non-Homicide Offenses: Florida Compared to the Nation (2009), 2, table A.

71

«Некоторым из них в момент совершения преступления было тринадцать лет…» Двое тринадцатилетних во Флориде, считая Джо Салливена, были приговорены к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение за преступления, не связанные с убийством. Annino, Rasmussen, and Rice, Juvenile Life without Parole for Non-Homicide Offenses, chart E (2009).

72

«Все самые младшие…» “Cruel and Unusual: Sentencing 13-and 14-Year-Old Children to Die in Prison,” Equal Justice Initiative (2008), URL: http://eji.org/eji/files/Cruel%20and%20Unusual%202008_0.pdf, дата обращения 30 апреля 2014.

73

«Во Флориде было самое большое в мире количество детей…» Соединенные Штаты – единственная страна в мире, которая приговаривает несовершеннолетних умирать в тюрьме за преступления, не связанные с убийством, и штат Флорида приговорил намного больше таких правонарушителей к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, чем любой другой штат. Annino, Rasmussen, and Rice, Juvenile Life without Parole for Non-Homicide Offenses, chart E.

74

«Он так обрадовался, что можно сфотографироваться»…» In re Nunez, 173 Cal. App. 4th 709, 720 (2009).

75

«Он раздобыл пистолет…» In re Nunez, 173 Cal. App. 4th 709, 720–21 (2009).

76

«Многие взрослые, осужденные за попытку убийства…» “Violent Crimes,” Florida Department of Corrections, URL: www.dc.state.fl.us/pub/timeserv/annual/section2.html, дата обращения 9 января 2014; Matthew R. Durose and Patrick A. Langan, “Felony Sentences in State Courts, 2004,” Bureau of Justice Statistics (July 2007), URL: www.bjs.gov/content/pub/pdf/fssc04.pdf; “State Court Sentencing of Convicted Felons 2004 – Statistical Tables,” Bureau of Justice Statistics (2007), URL: www.bjs.gov/content/pub/html/scscf04/scscf04mt.cfm, дата обращения 10 января 2013.

77

«Например, в громком и позорном…» James Goodman, Stories of Scottsboro (New York: Pantheon Books, 1994), 8.

78

«Через считаные часы после объявления…» David I. Bruck, “Executing Teen Killers Again: The 14-Year-Old Who, in Many Ways, Was Too Small for the Chair,” Washington Post (September 15, 1985).

79

«Несмотря на призывы NAACP…» Bruck, “Executing Teen Killers Again.”

80

«Свидетели казни…» Bruck, “Executing Teen Killers Again.”

81

«Недавно были приложены усилия…» Члены семьи Джорджа Стинни ныне стремятся к новому слушанию в суде первой инстанции или оправданию для Стинни через судебную систему. Слушания были проведены в одном из судов Южной Каролины в январе 2014 г. Alan Blinder, “Family of South Carolina Boy Put to Death Seeks Exoneration 70 Years Later,” New York Times (January 22, 2014); Eliott C. McLaughlin, “New Trial Sought for George Stinney, Executed at 14,” CNN.com (January 23, 2014).

82

«Влиятельные криминологи предсказывали…» Термин «сверххищник» широко использовался в сочетании с мрачными предсказаниями о том, что происходит или вот-вот произойдет массированный рост насильственных преступлений, совершаемых несовершеннолетними. См. Office of Juvenile Justice and Delinquency Prevention, U. S. Department of Justice, “Juvenile Justice: A Century of Change” (1999), 4–5, URL: www.ncjrs.gov/pdffiles1/ojjdp/178993.pdf, дата обращения 30 апреля 2014. См., например, Sacha Coupet, “What to Do with the Sheep in Wolf’s Clothing: The Role of Rhetoric and Reality About Youth Offenders in the Constructive Dismantling of the Juvenile Justice System,” University of Pennsylvania Law Review 148 (2000): 1303, 1307; Laura A. Bazelon, “Exploding the Superpredator Myth: Why Infancy Is the Preadolescent’s Best Defense in Juvenile Court,” New York University Law Review 75 (2000): 159. Значительная часть пугающей образности была расово кодированной; см. например, John J. DiIulio, “My Black Crime Problem, and Ours,” City Journal (Spring 1996), URL: www.city-journal.org/html/6_2_my_black.html, дата обращения 30 апреля 2014 («В следующие два десятилетия на нас будет накатывать волнами еще одно поколение юных уличных хищников – на 270 000 больше, чем в 1990-е… до половины этих несовершеннолетних сверххищников могут быть молодыми чернокожими»); William J. Bennett, John J. DiIulio Jr., and John P. Walters, Body Count: Moral Poverty – And How to Win America’s War Against Crime and Drugs (New York: Simon and Schuster, 1996), 27–28.

83

«Порой откровенно фокусируясь…» John J. DiIulio Jr., “The Coming of the Super-Predators,” Weekly Standard (November 27, 1995), 23.

84

«Паника из-за этой неминуемой волны преступности…» Bennett, DiIulio, and Walters, Body Count, 27. См. также Office of Juvenile Justice and Delinquency Prevention, “Juvenile Justice.”

85

«Число несовершеннолетних преступников в Америке…» См. например, Elizabeth Becker, “As Ex-Theorist on Young ‘Superpredators,’ Bush Aide Has Regrets,” New York Times (February 9, 2001), A19.

86

«В 2001 г. главный врач…» U. S. Surgeon General, Youth Violence: A Report of the Surgeon General (2001), ch. 1, URL: www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK44297/#A12312, дата обращения 30 апреля 2014; см. также U. S. Department of Justice, Office of Juvenile Justice and Delinquency Prevention, “Challenging the Myths” (2001), 5, URL: www.ncjrs.gov/pdffiles1/ojjdp/178995.pdf, дата обращения 30 апреля 2014 («Анализ арестов несовершеннолетних, совершивших убийства, также позволяет сделать вывод, что несовершеннолетние сверххищники – скорее миф, чем реальность»).

87

«Мы решили опубликовать отчет…» “Cruel and Unusual.”

88

«Я – я просто могу посмотреть…» McMillian v. Alabama, CC-87–682.60, Testimony of Ralph Myers During Rule 32 Hearing, April 16, 1992.

89

«В 1960-х и 1970-х…» В эти десятилетия законодательные и судебные реформы ужесточили процедуры, по которым люди могут быть подвергнуты недобровольному заключению под стражу. Stanley S. Herr, Stephen Arons, and Richard E. Wallace Jr., Legal Rights and Mental Health Care (Lexington, MA: Lexington Books, 1983). В 1978 г. Верховный суд США увеличил бремя доказывания штатов, требующих недобровольного заключения людей в психиатрические больницы, заменив преобладающий низкий стандарт доказательств более трудным стандартом «четких и убедительных доказательств». Addington v. Texas, 441 U.S. 418 (1978).

90

«Сегодня свыше 50 процентов…» Doris J. James and Lauren E. Glaze, “Mental Health Problems of Prison and Jail Inmates,” Special Report, Bureau of Justice Statistics (September 2006), URL: http://bjs.gov/content/pub/pdf/mhppji.pdf, дата обращения 2 июля 2013. Это число разбивается следующим образом: 56 процентов заключенных штатов, 45 процентов федеральных заключенных и 64 процента заключенных местных тюрем. В общей сложности, по приблизительным оценкам, это 1 246 300 заключенных. Это исследование – наиболее полное из всех доступных в настоящее время, однако проведено оно было в 2005 г., так что в последние годы цифры могли измениться. Однако текущие источники (2012–2013 гг.) до сих пор ссылаются на это исследование, поэтому я вправе сделать вывод, что оно по-прежнему остается наиболее полным и современным источником по данной теме.

91

«Почти каждый пятый заключенный…» Категория «серьезное психическое заболевание» включает шизофрению, расстройства шизофренического спектра, шизоаффективное расстройство, биполярное расстройство, краткое психотическое расстройство, бредовое расстройство и психотические расстройства без иной спецификации. Она отличается от более общей категории «психических заболеваний», которая охватывает не только серьезные психические заболевания, но и другие формы психических недугов. E. Fuller Torrey, Aaron D. Kennard, Don Eslinger, Richard Lamb, and James Pavle, “More Mentally Ill Persons Are in Jails and Prisons Than Hospitals: A Survey of the States,” Treatment Advocacy Center (May 2010), URL: www.treatmentadvocacycenter.org/storage/documents/final_jails_v_hospitals_study.pdf, дата обращения 2 июля 2013.

92

«Более чем в три раза превышает…» Torrey et al., “More Mentally Ill Persons,” 1.

93

«Они начали сутяжничать…» Этот спор описан в последующих апелляциях Джорджа. Daniel v. State, 459 So. 2d 944 (Ala. Crim. App. 1984); Daniel v. Thigpen, 742 F. Supp. 1535 (M. D. Ala. 1990).

94

«Джорджа признали виновным…» Daniel v. State, 459 So. 2d 944 (Ala. Crim. App. 1984).

95

«В итоге мы добились благоприятного постановления…» Daniel v. Thigpen, 742 F. Supp. 1535 (M. D. Ala. 1990).

96

«День памяти Конфедерации был объявлен государственным праздником…» День памяти воинов-конфедератов впервые отмечали в Алабаме в 1991 г. См. The World Almanac and Encyclopedia 1901 (New York: Press Publishing Co., 1901), 29; “Confederate Memorial Day,” Encyclopedia of Alabama, URL: www.encyclopediaofalabama.org/face/Article.jsp?id=h-1663, дата обращения 28 апреля 2014. Штат отмечает этот праздник и сегодня. Ala. Code § 1–3–8.

97

«Когда чернокожие ветераны вернулись…» Платформа партии «диксикратов» 1948 г., в частности, постановляла: «Мы стоим за сегрегацию рас и расовую чистоту каждой расы; за конституционное право выбирать себе круг общения, осуществлять частное трудоустройство без правительственного вмешательства и зарабатывать на жизнь любым законным способом. Мы против искоренения сегрегации, отмены законов о межрасовых браках, контроля частного предпринимательства федеральными бюрократами, к которому призывают так называемые – ошибочно – программы гражданских прав». “Platform of the States Rights Democratic Party, August 14, 1948,” The American Presidency Project, URL: www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=25851#axzz1iGn93BZz, дата обращения 28 апреля 2014.

98

«Более того, именно в 1950-х…» Алабама, Джорджия и Южная Каролина начали вывешивать боевое знамя Конфедерации в знак символической оппозиции решению по делу Брауна. James Forman Jr., “Driving Dixie Down: Removing the Confederate Flag from Southern State Capitols,” Yale Law Journal 101 (1991): 505.

99

«В историческом постановлении по делу ««Нью-Йорк таймс» против Салливена»…» New York Times Co. v. Sullivan, 376 U.S. 254 (1964).

100

«Когда он был арестован…» Несколько местных газет подчеркивали обвинение в содомии. Mary Lett, “McMillian Is Charged with Sodomy,” Monroe Journal (June 18, 1987); “Myers Files Sodomy Charges Against McMillan [sic],” Evergreen Courant (June 18, 1987); Bob Forbish, “Accused Murderer Files Sodomy Charges Against His Accomplice,” Brewton Standard (June 13–14, 1987).

101

«Входящие в зал суда люди…» Dianne Shaw, “McMillian Sentenced to Death,” Monroe Journal (September 22, 1988).

102

«Несмотря на все доказательства…» В тот же день, когда газета «Мобил Пресс Реджистер» опубликовала статью о продолжавшемся слушании дела Макмиллиана, она напомнила читателям о еще одной статье, в которой сообщалось, что Уолтер Макмиллиан был арестован и обвинен в убийстве Питтман. Connie Baggett, “Ronda Wasn’t Only Girl Killed,” Mobile Press Register (July 5, 1992). Статья в «Монро Джорнел» о процессе Макмиллиана также упоминала о том, что Уолтера подозревают в причастности к убийству Питтман. Marilyn Handley, “Tape About Murder Played at Hearing for the First Time,” Monroe Journal (April 23, 1992).

103

«Осужденный убийца разыскивался по делу об убийстве в Восточном Брютоне…» “Convicted Slayer Wanted in EB Student Murder,” Brewton Standard (August 22, 1988).

104

«Майерс и Макмиллиан были участниками…» Connie Baggett, “Infamous Murder Leaves Questions,” Mobile Press Register (July 5, 1992).

105

«Слишком многие из этих [понаехавших] писак…» Editorial, “ ‘60 Minutes’ Comes to Town,” Monroe Journal (June 25, 1992).

106

««Монро Джорнел» поясняла, что Чепмен предлагал…» Marilyn Handley, “CBS Examines Murder Case,” Monroe Journal (July 8, 1992).

107

«Местные журналисты жаловались…» Connie Baggett, “DA: TV Account of McMillian’s Conviction a ‘Disgrace,’ ” Mobile Press Register (November 24, 1992).

108

«Генеральный прокурор просил…» Motion from State to Hold Case in Abeyance, McMillian v. State, 616 So. 2d 933 (Ala. Crim. App. 1993), filed February 3, 1993.

109

«Но Гавел говорил…» Václav Havel, “Never Hope Against Hope,” Esquire (October 1993), 68.

110

«Кук, которая работала в начальной школе…» State v. Colbey, 2007 WL 7268919 (Ala. Cir. Ct. 2007) (No. 2005–538), 824.

111

«На счету Энстис был целый ряд…» State v. Colbey, 2007, 1576.

112

«Эта же патологоанатом впоследствии провела аутопсию…» State v. Colbey, 2007, 1511–21.

113

«Она не только написала в заключении…» State v. Colbey, 2007, 1584.

114

«Более того, в масштабах всей страны большинство женщин-смертниц…» “Case Summaries for Current Female Death Row Inmates.” Death Penalty Information Center, URL: www.deathpenaltyinfo.org/case-summaries-current-female-death-row-inmates, дата обращения 13 августа 2013.

115

«Она свидетельствовала, что ее заключение…» State v. Colbey, 2007, 1585.

116

«Макналли засвидетельствовал, что беременность миссис Колби…» State v. Colbey, 2007, 1129, 1133.

117

«Еще больше заключение Энстис было дискредитировано…» State v. Colbey, 2007, 1607.

118

«Полицейские следователи пришли к ней домой…» State v. Colbey, 2007, 1210, 1271, 1367.

119

«Миссис Колби последовательно утверждала…» State v. Colbey, 2007, 1040, 1060.

120

«Она отвергла предложение штата…» Supplemental Record at State v. Colbey, 155.

121

«Журнал «Тайм» назвал преследование…» John Cloud, “How the Casey Anthony Murder Case Became the Social-Media Trial of the Century,” Time (June 16, 2011).

122

«Криминализация младенческой смертности…» Феномен предъявления обвинения женщинам, особенно малоимущим и цветным, рожавшим мертвых младенцев или детей, которые прожили недолго, теперь кажется «общим местом» для стороннего наблюдателя текущих событий. Michelle Oberman, “The Control of Pregnancy and the Criminalization of Femaleness,” Berkeley Journal of Gender, Law, and Justice 7 (2013): 1; Ada Calhoun, “The Criminalization of Bad Mothers,” New York Times (April 25, 2012).

123

«Эта новая информация побудила прокурора…» Stephanie Taylor, “Murder Charge Dismissed in 2006 Newborn Death,” Tuscaloosa News (April 9, 2009).

124

«Мы добились ее освобождения…» Carla Crowder, “1,077 Days Later, Legal Tangle Ends; Woman Free,” Birmingham News (July 18, 2002).

125

«В должное время Верховный суд Алабамы…» Ex parte Ankrom, 2013 WL 135748 (Ala. January 11, 2013); Ex parte Hicks, No. 1110620 (Ala. April 18, 2014).

126

«Некоторые указывали, что считают…» Supplemental Record, State v. Colbey, 2007, 516–17, 519–20, 552.

127

«Несколько из них сообщили…» Supplemental Record, State v. Colbey, 2007, 426–27, 649.

128

«Еще один присяжный признал…» Supplemental Record, State v. Colbey, 2007, 674.

129

«Приблизительно 75–80 процентов заключенных-женщин…» Angela Hattery and Earl Smith, Prisoner Reentry and Social Capital: The Long Road to Reintegration (Lanham, MD: Lexington, 2010).

130

«Джо заставили произнести в суде те слова…»

Адвокат защиты: Итак… «Если ты не сможешь опознать меня, тогда мне, возможно, не придется тебя убивать».

Подсудимый: Если ты не сможешь опознать меня, возможно, я тебя не убью.

Свидетельница: Похоже… в вашем голосе есть такой тон, который точь-в-точь похож, только в тот раз вы говорили мне это очень громко и воинственно.

Обвинитель: Я не хочу об этом спорить. Вы можете сказать, что это голос именно того человека?

Свидетельница: В этом голосе есть тон, который заставляет меня понять, что это тот человек.

Обвинитель: Значит, вы говорите, что человек, который только что говорил с вами, и есть тот человек, который сказал вам эти слова в тот день?

Свидетельница: Он похож на тот голос.

Обвинитель: Хорошо.

Свидетельница: Это было шесть месяцев назад. Понять трудно, но действительно звучит похоже. Но сейчас сказано было по-другому. Видите ли, тон… [тогда] это было сказано мне очень воинственным и громким голосом.

Tr. I 86–88 (курсив автора).

131

«Несмотря на многочисленные потенциально достойные основания…» См. Anders v. California, 386 U.S. 738, 744 (1967). В записке утверждалось, что адвокат не смог найти ни одного вопроса, достойного рассмотрения в апелляции.

132

«Быстрое и разительное усиление…» Brief of Petitioner, Sullivan v. Florida, U. S. Supreme Court (2009). Charles Geier and Beatriz Luna, “The Maturation of Incentive Processing and Cognitive Control,” Pharmacology, Biochemistry, and Behavior 93 (2009): 212; см. также L. P. Spear, “The Adolescent Brain and Age-Related Behavioral Manifestations,” Neuroscience and Biobehavioral Reviews 24 (2000): 417 («Отрочество по самой своей сути является периодом переходов, а не моментом достижения»); а также 434 (обсуждение радикальных гормональных изменений в отрочестве). Laurence Steinberg et al., “Age Differences in Sensation Seeking and Impulsivity as Indexed by Behavior and Self-Report,” Developmental Psychology 44 (2008): 1764; Laurence Steinberg, “Adolescent Development and Juvenile Justice,” Annual Review of Clinical Psychology 5 (2009): 459, 466.

133

«Мы говорили в суде, что, в сравнении…» См. B. Luna, “The Maturation of Cognitive Control and the Adolescent Brain,” в собрнике From Attention to Goal-Directed Behavior, ed. F. Aboitiz and D. Cosmelli (New York: Springer, 2009), 249, 252–56 (когнитивные функции, которые лежат в основе принятия решений, у младших подростков недоразвиты: скорость обработки информации, подавление реакций и рабочая память достигают зрелости только примерно к пятнадцати годам); Elizabeth Cauffman and Laurence Steinberg, “(Im)maturity of Judgment in Adolescence: Why Adolescents May Be Less Culpable than Adults,” Behavioral Science and Law 18 (2000): 741, 756 (существенные достижения в психологической зрелости происходят после достижения шестнадцати лет); Leon Mann et al., “Adolescent Decision-Making,” Journal of Adolescence 12 (1989): 265, 267–70 (тринадцатилетние демонстрируют меньший объем знаний, более низкую самооценку при принятии решений, способны представить меньшее число вариантов выбора и менее склонны думать о последствиях, чем пятнадцатилетние); Jari-Erik Nurmi, “How Do Adolescents See Their Future? A Review of the Development of Future Orientation and Planning,” Developmental Review 11 (1991): 1, 12 (планирование, основанное на предварительном понимании, определение проблем и выбор используемых стратегий чаще применяется старшими подростками, чем младшими).

134

«Продукты среды…» Sullivan v. Florida, Brief of Petitioner, filed July 16, 2009.

135

«Бывшие несовершеннолетние правонарушители, впоследствии ставшие…» Brief of Former Juvenile Offenders Charles S. Dutton, Former Sen. Alan K. Simpson, R. Dwayne Betts, Luis Rodriguez, Terry K. Ray, T. J. Parsell, and Ishmael Beah as Amici Curiae in Support of Petitioners, Graham v. Florida/Sullivan v. Florida, U. S. Supreme Court (2009).

136

«К моменту освобождения Джеймс «Бо» Кокран…» Cochran v. Herring, 43 F.3d 1404 (11th Cir. 1995).

137

«Но потом, через пару лет, темпы…» “Facts About the Death Penalty.” Death Penalty Information Center (May 2, 2013), URL: www.deathpenaltyinfo.org/FactSheet.pdf, дата обращения 31 августа 2013.

138

«К 2010 г. ежегодное число казней…» В 2010 г. состоялось 46 казней, в сравнении с 98 казнями в 1999 г. “Executions by Year Since 1976,” Death Penalty Information Center, URL: www.deathpenaltyinfo.org/executions-year, дата обращения 29 апреля 2014.

139

«Нью-Джерси, Нью-Йорк, Иллинойс…» Act of May 2, 2013, ch. 156, 2013 Maryland laws; Act of April 25, 2012, Pub. Act No. 12–5, 2012 Connecticut Acts (Reg. Sess.); 725 Illinois Comp. Stat. 5/119–1 (2011); Act of March 18, 2009, ch. 11, 2009 New Mexico laws; Act of December 17, 2007, ch. 204, 2007 New Jersey laws.

140

«Даже в Техасе, где были проведены почти 40 процентов…» В 2010 г. восемь человек были приговорены к смерти в Техасе, что согласовывалось со сложившейся в этом штате тенденцией выносить от 8 до 14 смертных приговоров в год. Однако в 1990-х гг. Техас, как правило, приговаривал к смерти ежегодно от 24 до 40 человек. “Death Sentences in the United States from 1977 by State and by Year,” Death Penalty Information Center, URL: www.deathpenaltyinfo.org/death-sentences-united-states-1977–2008, дата обращения 31 августа 2013.

141

«В Алабаме темпы вынесения смертных приговоров…» “Alabama’s Death Sentencing and Execution Rates Continue to Be Highest in the Country,” Equal Justice Initiative (February 3, 2011), URL: www.eji.org/node/503, дата обращения 31 августа 2013.

142

«Суд единогласно вынес решение в нашу пользу…» Nelson v. Campbell, 541 U.S. 637 (2004).

143

«Многие штаты применяли препараты…» Ty Alper, “Anesthetizing the Public Conscience: Lethal Injection and Animal Euthanasia,” Fordham Urban Law Journal 35 (2008): 817.

144

«Когда распространились сведения о том, что эти препараты…» В начале 2011 г. компания Hospira, Inc., единственный в США производитель препарата тиопентала натрия, прекратила производство по причине озабоченности его использованием в смертельных инъекциях. Nathan Koppel, “Drug Halt Hinders Executions in the U.S.,” Wall Street Journal (January 22, 2011). Руководствуясь теми же соображениями, датская компания Lundbeck прекратила продажу препарата для казней пентобарбитала тюрьмам в штатах, которые продолжают выносить смертные приговоры. Jeanne Whalen and Nathan Koppel, “Lundbeck Seeks to Curb Use of Drug in Executions,” Wall Street Journal (July 1, 2011).

145

«Наркорейды по исправительным тюрьмам штатов…» Kathy Lohr, “Georgia May Have Broken Law by Importing Drug,” NPR (March 17, 2011), URL: www.npr.org/2011/03/17/134604308/dea-georgia-may-have-broken-law-by-importing-lethal-injection-drug, дата обращения 31 августа 2013; Nathan Koppel, “Two States Turn Over Execution Drug to U.S.,” Wall Street Journal (April 2, 2011), URL: http://online.wsj.com/article/SB10001424052748703806304576236931802889492.html, дата обращения 31 августа 2013.

146

«Верховный суд США в деле «Бейз против Риза»…» Baze v. Rees, 553 U.S. 35 (2008).

147

«17 мая 2010 г. я сидел…» Graham v. Florida, 560 U.S. 48 (2010).

148

«Два года спустя, в июне 2012 г…» Miller v. Alabama, 132 S. Ct. 2455 (2012).

149

«Его жюри было избрано противозаконным методом…» Shaw v. Dwyer, 555 F. Supp. 2d 1000 (E. D. Mo. 2008).

150

«Ему был вынесен обязательный…» Banyard v. State, 47 So. 3d 676 (Miss. 2010).

151

«Верховный суд обратил особое внимание на отказ суда…» Evans v. State, 109 So. 3d 1044 (Miss. 2013).

152

«Я считаю, что в американской истории есть четыре института…» Alex Carp, “Walking with the Wind: Alex Carp Interviews Bryan Stevenson,” Guernica (March 17, 2014), URL: www.guernicamag.com/interviews/walking-with-the-wind/, дата обращения 30 апреля 2014.

153

«Мне пришлось снова обращаться в апелляционный суд…» People v. Nunez, 195 Cal.App. 4th 404 (2011).

154

«Но для того чтобы вырвать у него признание…» State v. Carter, 181 So. 2d 763 (La. 1965).

Content

Брайан Стивенсон
Звонок за ваш счет. История адвоката, который спасал от смертной казни тех, кому никто не верил

Введение. На высоте земли

1. Играющие в «Пересмешника»

2. «Стой!»

3. Суды и невзгоды

4. Старый обветшалый крест

5. «О пришествии Джона»

6. Бесспорно обречены

7. В правосудии отказано

8. Все дети Божьи

9. Я здесь

10. Смягчение

11. Я улечу

12. Мама, мама

13. Возвращение к жизни

14. Жестокие и необычные

15. Надломленные

16. Печальная песнь ловцов камней

Эпилог

Благодарности

Примечание автора

Об авторе

Примечания