Яшина Татьяна Александровна

Фаворит Марии Медичи

В оформлении обложки использована фотография Peter Paul Rubens с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Часть первая

Маркиз де Шийу

Глава 1. Сторожевая башня (сентябрь 1594, 9 лет)

Мальчик был хрупкий, а замок – прочный и старый. Из светлого тесаного камня, покрытый сизой сланцевой плиткой, с бурым от времени донжоном, что смотрел угрюмыми бойницами на все четыре стороны света, замок служил семье дю Плесси уже четыреста лет.

Больше всего мальчик любил окно на самом верху донжона, выходящее на запад.

Он усаживался, прижимаясь плечом к отметине от мушкетной пули времен войны с Лигой, свешивал наружу тонкие ноги и подолгу глядел на болота.

Равнина, освещенная закатным солнцем, с озерцами рыжей торфяной воды, зарослями ольшаника и пожелтевшего тростника простиралась далеко-далеко, до Куссе и еще дальше – до Ла-Рошели на берегу океана.

Картина любому показалась бы неприглядной, но для мальчика она была родной и значит – любимой. Он знал все тропинки вокруг замка, умел держать равновесие на самой зыбкой почве. Знал, когда надо замереть, выбирая место куда шагнуть, а когда – быстро-быстро бежать, не давая болоту ни мгновения, чтобы схватить за ногу и затянуть в трясину. Знал, что самая нежная травка прикрывает самую страшную топь.

Мальчику нравилась тишина болотной жизни, которую нарушали лишь писк перепархивающих туда-сюда куличков, чавканье грязи под ногами крестьян да трескучий крик коростеля.

Нет вестников несчастья. Если бы так было всегда!

Если бы мальчик мог чувствовать себя в безопасности! Вместе с матушкой, братом, сестрами, кормилицей, бабушкой, всеми слугами и крестьянами – и теми, кто живет в замке, и в Куссе, и в далеком Гленэ…

И чтобы не горели в своих гнездах кулики и коростели. И лошади не выламывали двери подожженной конюшни.

В вышине сильный ветер, облака – розоватые снизу и перламутрово-серые сверху – спешат за садящимся в океан солнцем, но окружающий мальчика воздух почти неподвижен.

Разница между тем, что видят глаза, и тем, что ощущает тело, мучительна. Скорее бы грянула буря!

В том, что буря будет, не сомневается не только мальчик, но и все, кому он об этом говорит.

– Арман у нас как бабка старая – дождь за сотню лье чует, – говорит старый Дебурне, оглядываясь, нет ли за спиной мадам Рошешуар – за такие слова она может и огреть тяжелой палкой, такой же черной и прямой, как сама бабушка.

Уже полвека она вдовеет – и нрав у нее становится хуже с каждым десятком лет. Так говорят слуги и матушка – мальчик не очень-то верит: трудно предположить, что мадам Рошешуар была приветливой и ласковой хотя бы во времена Генриха II, пять королей тому назад. Да, пять. Мальчик загибает пальцы: сейчас на троне его величество Генрих IV, до него были Генрих III, Карл IX, Франциск II и Генрих II*.

Да, все верно, он назвал и Франциска, который правил всего-то пять месяцев и двадцать пять дней и которого часто забывают упомянуть. Арман никогда не забывает. «Изумительная память! Светлая голова!» – каждый раз восклицает аббат Мюло, когда Арман отвечает заданный урок.

– Светлая голова, да досталась девчонке, – говорит мадам Рошешуар, услышав однажды восторги аббата. – Только и может молитвы читать да рыдать над каждой птичкой.

Хотя нашел растерзанную трясогузку тогда не он, а Альфонс, который первым и расплакался. За старшим братом тут же заревел и Арман. Они не плакали при нападении ландскнехтов, не проронили ни слезинки, когда те убивали Манон – а над птичкой рыдали так, что казалось – сердце разорвется.

– Она з-з-защищала своих детей, – справившись с заиканием, произносит наконец Альфонс, показывая на гнездо. На взрытой пуховой подстилке, среди вздыбленных травинок валяются скорлупки – пестрые снаружи и белые внутри, со следами желтка.

– Н-н-наверное, это был хорек, – утирая кулаком нос, говорит старший брат.

– Или ласка, – возражает младший. Слова с трудом проходят сквозь стиснутое недавними рыданиями горло.

– Почему не х-хорек? – вздергивает брови Альфонс, от этого сразу становясь похожим на мадам Рошешуар.

– Хорек и птичку бы обглодал, а ласка – маленькая, она наелась яйцами.

Альфонс еще раз всхлипывает, наклоняется к птичке и вытаскивает из сломанного клюва тонкий, как кисточка аббата Мюло, пучок блестящих коричневых шерстинок.

– Т-ты прав, – признает он. – Это б-была ласка.

За процессом похорон трясогузки наблюдает из окна мадам Рошешуар, и за ужином от ее насмешек некуда деваться. Как всегда, больше попадает Арману. Альфонса она почти не замечает, он самый тихий из трех братьев – все молчит и не расстается с молитвенником.

Но когда ее взгляд падает на Армана – то голубые глаза навыкате чуть не выпрыгивают из-под морщинистых век, а брови так и пляшут над крючковатым носом. «Девчонка! Плакса! Неженка! – клеймит его бабушка, сопровождая каждое слово стуком палки в пол. – Ваш отец никогда не распускал сопли!»

Отца уже четыре года как нет в живых, и мальчик думает, что лучше бы они с матушкой оставались в Париже, не приезжали в Пуату, в старый замок Ришелье, где мадам Рошешуар безраздельно правит уже почти шестьдесят лет.

Вообще-то Рошешуар – ее девичья фамилия, но столь славная – «Мой отец был сенешалем** Тулузы!», что она предпочитает именоваться именно так, отлично от мадам дю Плесси – своей невестки.

Пока был жив отец, все было по-другому. Особенно пока Анри, старший брат, не поступил в королевские пажи и не уехал в Лувр, ни разу не показавшись даже летом.

Арман вздохнул и теснее прижался к теплой каменной кладке. Вот когда бабушка смотрела на Анри, ее глаза становились лучистыми и яркими. Хорошо бы, и в Лувре так же смотрели на юного пажа из рода дю Плесси.

Облака такие мягкие на вид, пышные – словно стадо барашков на голубом лугу.

Закатное солнце последними лучами вспарывает им животы, и небесные овцы с красными подбрюшьями в последнем усилии бегут еще быстрее.

Большие светло-карие глаза мальчика расширились: на винтовой лестнице послышался шум.

Вот стук палки. Вот легкий шелковый шелест голубого платья матушки – в его пышных складках Арман не раз прятал заплаканное лицо – пока не стыдился показывать свои слезы, еще до смерти отца. Он узнал бы этот шорох с закрытыми глазами – у матушки не прибавилось ни одного нового наряда после того, как она овдовела.

– Дальше никому хода нет, – прерывистым голосом сказала матушка. – Видите?

Участок лестницы, ведущей на верхний ярус, обрушился год назад. Чтобы добраться до своего любимого места, мальчик вылезал из окна и карабкался по отвесной стене, ставя ноги в выщербленные ветрами щели меж камней. Об этом не знал никто. К счастью.

И сейчас заметить маленькую фигурку в бойнице, пробитой в четырехфутовой толщины стене, да еще в полумраке, не удалось ни матушке, ни бабке – ее орлиные глаза с весны сильно сдали. Мальчик окаменел в своей нише и навострил уши.

– Подальше положишь – поближе возьмешь, – недовольно сказала мадам Рошешуар сквозь одышку. – Я не зря вас сюда тащила, Сюзанна.

– Конечно, матушка.

– Ты не приседай, не до церемоний уже, – сквозь старческую хрипотцу зазвучала какая-то сильная новая нота. – Мне не реверансы твои нужны.

– А что же?

– Мне нужно, чтобы ты убралась отсюда, да поскорее.

– Матушка…

– Была матушка, да вся вышла. Да, не смотри так – недолго мне осталось. После моей смерти тебе тут житья не будет – сама знаешь. Ни тебе, ни детям. Забирай всех, уезжай в Париж, к своей драгоценной Бернадетте, а сюда забудь дорогу. По крайней мере, пока Анри не повзрослеет, чтобы тебя защитить.

– Матушка… – всхлипывание, шуршание платья. – Когда?..

– До дня Святого Луки не доживу, – сказала, как отрезала.

– Так значит, Арман… – начала матушка.

– Опять Арман, снова Арман, везде и всюду Арман! – мальчик представил, как пена вскипает в углах губ бабушки – словно у норовистой лошади. – У вас еще пятеро детей, Сюзанна! Не только этот недоношенный.

– Всего на три недели!

– Да знаю я. Король Генрих Третий пожаловал моему сыну орден Святого Духа – и вечером вы хорошо отпраздновали это в своей спальне, как же. Это случилось первого января, а девятого сентября подоспел Арман.

– Матушка…

– Не перебивай! Может, в этом-то все и дело? Хоть ты и дочь стряпчего, но понимаешь, что такое долг дворянина. Служить! Пусть служит. Уезжайте, Сюзанна. Я оставлю все дела на управляющего и на Дени Бутийе. Они уже двадцать лет ведут наши дела, без гроша вы не останетесь.

– Благодарю вас, матушка…

– И не приезжайте в Пуату, дочь моя, пока Анри не сравняется хотя бы двадцать! А еще лучше – пока он не женится. Хотела б я на правнуков посмотреть, да не суждено.

*Это были очень неспокойные полвека в истории Франции. После смерти Генриха II (1519–1559) возрастает влияние его вдовы, Екатерины Медичи (1519–1589). Она фактически командует сыновьями – сначала Франциском II, затем Карлом IX (устроителем Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 года), затем Генрихом III (1551–1589). Екатерина Медичи – рьяная католичка и борется с протестантами (гугенотами – таково французское название последователей Реформации), не останавливаясь ни перед чем. Массовая резня протестантов во время свадьбы ее дочери Маргариты и Генриха Наваррского (будущего короля Франции Генриха IV) – Варфоломеевская ночь – осталась главным событием ее правления.

Все сыновья Екатерины Медичи умерли, не оставив наследников, и на престол в 1589 взошел ненавидимый ею Генрих IV, муж ее дочери Маргариты. Генриха IV в народе называли Анри Добрым.

*Сенешаль – верховный судья.

Глава 2. Встречи в дороге (октябрь 1594, Пуату)

– Придется вам ехать через Пуатье и там ждать попутчиков, – озабоченно произнесла Сюзанна дю Плесси. – Жаль, что Альфонс уже уехал в Сорбонну. В округе пошаливают… Чем больше обоз – тем безопасней.

– У нас есть хоть один шанс услышать от вас что-нибудь незаурядное? – тон мадам Рошешуар был по-прежнему резким, как будто и не было давешнего тайного разговора.

– Через Пуатье регулярно отправляются обозы в Париж, я думаю, Дебурне с кем-нибудь договорится. К тому же до границы провинции их проводит аббат Мюло. Все-таки сейчас стало куда спокойнее. Говорят, на Турской дороге уже год не было нападений.

– Да уж, не война трех Генрихов*, и на том спасибо, – величественно задрала подбородок бабка, заметив появление в комнате Армана.

Ее младший внук, в новом суконном костюме, словно вытянулся за ночь, и его длинные ноги в черных чулках, торчащие из пышных штанов, еле доходящих до середины бедра, казались до смешного тонкими.

– Вот обязательно надо было шить новое платье! – воскликнула бабушка. – Костюмы Анри уже недостаточно хороши для маркиза де Шийу?

Мальчик вздрогнул – титул звучал непривычно: он привык быть Арманом в кругу семьи и «младшим дю Плесси» среди соседей.

В любое другое время бабушка не преминула бы заметить его испуг и заклеймить, но сегодня она лишь покрепче перехватила свою трость и повелительно обратилась к невестке:

– Выйди, дочь моя, я хочу попрощаться с внуком наедине.

– Да, матушка, – мимолетно приласкав мальчика взглядом, Сюзанна вышла.

– Подойди ближе, Арман, – палка стукнула в пол, и Арман внутренне поежился – не собирается ли бабушка опять вытянуть его по спине?

– Прекрати бояться! – нешуточный гнев полыхнул в выцветших глазах мадам Рошешуар. – Не смей никогда бояться! Ты – дю Плесси. Ты сын главного королевского судьи и правнук сенешаля Тулузы.

Арман глубоко вздохнул – он слышал это тысячу раз, но сейчас в тоне бабушки прорезалось что-то новое.

– Твои предки были свирепыми, бесстрашными людьми, Арман. Ты знаешь, каким ветром твоего отца занесло в Польшу, где он познакомился с его величеством Генрихом Третьим?

Мальчик отрицательно помотал головой: известные ему рассказы с этого момента начинались, но о том, что было до Польши, семейные предания умалчивали.

– Твой отец скрывался там от приговора и казни! – костлявая горячая рука схватила его за плечо и подтащила вплотную. – Его должны были четвертовать!

Глаза у бабушки стали яркими, словно васильки во ржи.

– Он убил Моссона, нашего соседа! Этот Моссон, чтоб ему вечно гореть в аду – убил Луи, моего первенца! Вонзил в его грудь кинжал. Твой отец отомстил за брата, Моссон хотел скрыться – как крыса, через потайной ход – но твой отец настиг его. И заколол – как крысу. Ему вынесли смертный приговор, но я помогла ему бежать. Так он очутился в Польше, где встретил Генриха Третьего и стал служить – ему, а потом его наследнику Генриху Наваррскому… И был вознесен. Ты понял, мальчик? Никогда, никогда не отчаивайся. Любое падение может стать началом полета. Помни об этом, и ты высоко взлетишь, маркиз де Шийу.

Горячая, маленькая, словно птичья лапка, ладонь покинула его плечо и опустилась на щеку.

– Ты считаешь себя трусом, но это не так, Арман. Ты много думаешь не потому, что ты трусливее своих предков, а потому что умнее. Бог дал тебе светлую голову, но ты так же свиреп и беспощаден, как все дю Плесси.

Тяжелая слеза выкатилась из правого глаза бабушки. Арман подумал, появится ли еще хоть одна – но левый глаз был по-всегдашнему сух и яростен.

– Вот тебе мой прощальный подарок, – бабушка полезла в глубокую замшевую сумку у пояса, где носила ключи, деньги и прочие важные вещи и без которой ее было представить еще труднее, чем без трости. Она вынула – не золотой экю, как надеялся Арман, не образок или чётки! А то, что дороже золота и лучше чёток, будь они хоть трижды освящены Папой Римским!

Бабушка протягивала ему пистолет – великолепный, с дорогим колесцовым замком! Пистолет выглядел ровесником бабушки, и Арман подумал, что скорее всего так оно и есть.

– Этот пистолет моего мужа, твоего деда. Когда он умер, я отдала сыновьям все, чем владела – кроме этого пистолета. Я носила его с собой, а ночью он лежал у меня под подушкой – и когда к замку подступала армия гугенотов из Ла-Рошели, и когда в округе бесчинствовали испанцы из Католической Лиги, и когда разбойники сожгли Куссе-ле-Буа.

Вопрос о Манон застрял у мальчика в горле, но бабушка, кажется, прочла невысказанные слова в его глазах и вместо ответа легонько стукнула его в лоб увесистой рукоятью.

– Владей. Теперь у меня нет ничего. Можно и на тот свет отправляться.

– Бабушка! – Арман бросился ей на шею – в первый раз в жизни. И разрыдался, конечно.

– Ступай, ступай. Не поминай лихом. Ступай, я сказала! – она стукнула палкой в пол. – Хоть на том свете не придется мне смотреть на твои сопли.

Пистолет, конечно, отобрали. И отдали на хранение Дебурне. А как бы он сейчас пригодился – карета опять подскочила на особенно глубоком ухабе, и мальчик подумал, что это мог бы быть не ухаб, а поваленное разбойниками дерево. Одно дерево валится спереди кареты, другое – сзади, а из леса выбегают разбойники. Одни убивают кучера, другие успокаивают лошадей, а третьи грабят пассажиров. А потом режут. Как зарезали четверых купцов-гугенотов из Ла-Рошели на прошлое Сретение. Купцы скорее хотели скорее добраться до Пуатье, к губернатору-гугеноту, своему единоверцу, и не стали дожидаться попутчиков. Их и нашли – разбитый возок с содранным кожаным верхом, разбросанные вокруг искромсанные трупы, лишенные одежды.

Если б у него в руках был пистолет, он мог бы одним выстрелом сразить разбойника и убежать с дороги в лес, а там забраться на дерево – он хорошо лазает по деревьям, куда лучше Альфонса, хотя тот на три года старше. И учится в Сорбонне. Представив себе Альфонса в черной мантии и четырехугольной шапочке с кисточкой, карабкающегося на ольху, Арман фыркнул.

– К вечеру, Бог даст, приедем, – ободряюще улыбнулся Дебурне. – Шутка сказать – тридцать лье.

– Это если не будет осадков, – возразил отец Мюло, высовываясь в окно кареты и глядя на небо. – Если пойдет дождь или снег – придется ночевать в Ланкруатре, в трактире. А тучи собираются.

– В «Трех епископах»? – оживился Дебурне. – А что ж, может, оно и к лучшему. Каких там каплунов подают!

– Когда я был там в мае, то подавали там в основном лепешки из желудевой муки, – заметил аббат печально. – Но сейчас могут быть и каплуны – дело к зиме.

По крыше кареты застучали капли – сначала редкие, а потом частые, крупные. Была надежда, что обойдется обильным, но коротким дождем, но она оказалась тщетной – забусил мелкий противный дождичек, из тех что могут идти неделями.

На перекрестке кучер придержал лошадей.

– В Ланкруатр! – не дожидаясь вопроса, закричал отец Мюло, как показалось Арману – с облегчением.

– Ого, кого принесло! – вполголоса заметил аббат, когда они въезжали на просторный двор «Трех епископов» – приземистого здания, словно нахлобучившего на себя второй этаж, чтобы подозрительно смотреть исподлобья на всех жаждущих получить кров и харчи в этой негостеприимной местности.

Два огромных кобеля заходились ревом, натягивая цепи на толстых шеях, дубовые ставни удерживались массивными коваными петлями, а засов на входной двери был толщиной с Армана – при случае этим засовом, наверное, можно было отапливаться неделю – но не эта привычная картина вызвала возглас священника.

В раскрытой двери каретного сарая был виден щегольской экипаж не пуатевинской работы, два рослых лакея в ливреях с разрезными рукавами снимали с запяток расписной сундук, а у них под ногами крутилась маленькая белобрысая девочка в синем плаще с золотой застежкой.

– Мадемуазель, как бы вас поклажей не зашибить, – прокряхтел седой лакей.

– Я слежу, чтобы вы не уронили мою Констанцию, Жак, – строго возразила девочка. – Фарфоровые куклы, знаете ли, очень легко бьются.

– Не волнуйтесь, мадемуазель, у нас осечек не бывает, – сказал второй лакей, помоложе, направляясь спиной вперед в дверь каретника.

– А кучер точно так же говорил, однако колесо соскочило! – торжествующе произнесла девочка.

– До утра починят, – раздался звучный голос, принадлежащий красивой даме в темно-синей мантилье на блестящих каштановых локонах. – Кучер тут ни при чем, это в Пуату такие дороги.

– Позвольте представиться, – учтиво поклонился священник, с восхищением смотря на даму. – Аббат Мюло, каноник из Ришелье. Я сопровождаю в Париж моего воспитанника – Армана дю Плесси, маркиза де Шийу.

– Мадам Александра де Бражелон, – дама сделала такой изящный реверанс, словно находилась на вощеном дворцовом паркете, а не на унавоженном дворе придорожного трактира. – Это мои дочери – мадемуазель Мари де Бражелон и мадемуазель Барбара де Бражелон, – она кивнула на толстую, как пышка, девчушку лет трех на руках у еще более дородной нянюшки. – Мы следуем из Парижа в женский монастырь Фонтевро.

– Я слышал, у вас сломалась карета? – спросил аббат, вслед за мадам де Бражелон заходя внутрь – в большом зале пылал камин, слуга разбрасывал по полу свежую солому, а из кухни раздавалось шкворчание и тянуло чем-то вкусным.

Арман почувствовал, что ужасно хочет есть – это на миг даже отвлекло его от белобрысой мадемуазель Мари.

– Я ужасно хочу есть! – сообщила ему девочка, оказываясь рядом и смотря на него снизу вверх. – Я Мари де Бражелон, если вы не запомнили с первого раза.

– А я – Арман дю Плесси, – обрадовался мальчик.

– И маркиз де Шийу? – уточнила девочка, подходя к каминной решетке, где гудело пламя.

– Я еще не привык, что меня так называют, – смутился мальчик. – Это для школы. Точнее, для Наваррского коллежа.

– Наваррский коллеж? – Арман почувствовал, как дама разглядывает его с головы до ног. – Из Пуату – в Наваррский коллеж?

– Из сеньории Ришелье, – еще раз поклонился аббат. – Арман – сын покойного прево Франсуа дю Плесси де Ришелье. Младший сын, – после последнего уточнения отца Мюло интерес дамы стремительно улетучился.

– Я ужасно замерзла и ужасно растряслась на ваших колдобинах, – сообщила девочка, потянув его за руку и усаживая рядом с собой на скамью перед камином, спиной к столу, где трактирщица и помогающий ей Дебурне сервировали ужин. – Но могу вас утешить – после Блуа дорога начнется вполне приличная.

– Конечно, мадемуазель, – охотно согласился он и подумал, что ни у одной девочки не видел таких прозрачно-голубых глаз.

– А сколько вам лет? – Мари расстегнула золотую пряжку и распахнула плащ – платье на ней было тоже темно-синее и шелковое – вынула из вышитого поясного кошеля маленький костяной веер и принялась им обмахиваться.

– Мне девять.

– Я думала, вы старше. Мой брат отправился на учебу, когда ему исполнилось одиннадцать. Но вы высокий для своего возраста, маркиз, – девочка коснулась веером его руки. – А мне семь, и меня вместе с сестрой отправляют на воспитание в монастырь. А у вас есть сестры, маркиз?

– Да, три сестры, и они тоже в монастыре.

Когда туда отправили маленькую Николь, он рыдал три дня. А ведь мадемуазель Барбара де Бражелон еще младше!

– Раз вы едете на учебу, у вас с собой должны быть перо и чернила? – понизив голос, спросила Мари.

– Да, мадемуазель, – он тоже распахнул плащ и выудил гусиное перышко и маленькую серебряную чернильницу с крышкой.

– Я хочу, чтобы вы мне написали что-нибудь на память, – закрыв лицо веером, прошептала девочка, прищурившись. – Или нарисовали. Вы умеете рисовать?

– Немного, – на самом деле рисовать он вообще не умел, лошади выходили похожими на пушки, а пушки – на лошадей. А когда он попытался с натуры изобразить аркебузу, висящую у входных дверей, аббат Мюло покраснел и отобрал рисунок.

– Нарисуйте мне что-нибудь на память. Какой-нибудь символ. Символ нашей нечаянной встречи, Арман, – последнее слово девочка произнесла низким замогильным голосом, но на юного маркиза это подействовало самым стимулирующим образом.

Расправив на колене поданную девочкой четвертушку бумаги, он одним движением открутил крышку чернильницы и вонзил туда перо – словно шпагу в грудь заклятого врага.

Не обращая внимания, что пачкает чернилами пальцы, лихим движением он изобразил на бумаге довольно узнаваемое сердце.

– Чем вы там занимаетесь, мадемуазель? – голос мадам де Бражелон звучал обеспокоенно. Мари зажмурилась. Спрятать бумагу? Поздно. Смять? Захрустит.

Когда мадам преодолела три шага до скамьи, где сидели дети, Арман заштриховывал языки пламени, которыми увенчал нарисованное сердце.

– Что это вы изобразили, юноша? – спросила дама, протягивая руку к рисунку и гневно хмурясь.

– Это эмблема ордена иезуитов – пылающее сердце, – пояснил мальчик и потупился. Мари приоткрыла один глаз.

– И в самом деле, – подобрела мадам де Бражелон, – отрадно видеть такое благочестие.

Мари открыла второй глаз и принялась изучать закопченный потолок с самым невинным видом.

– Вы собираетесь вступить в орден иезуитов**, маркиз?

Арман не успел ответить – к ним стремительно приблизился аббат Мюло.

– Орден иезуитов запрещен на территории Франции! – провозгласил он и решительно выхватил листок у мадам де Бражелон. – После того как в прошлом году нечестивец Жан Шатель кинулся с кинжалом на его величество Генриха Четвертого, ведомый их злокозненными наущениями, – ни один иезуит больше не пересечет границу королевства!

Аббат кинул листок в огонь, и нарисованное сердце объяли настоящие языки пламени.

Мари опять зажмурилась.

– Кажется, ужин готов, мадам, – тяжело дыша, сказал аббат. – Боже, храни короля.

– Боже, храни короля, – хором ответили мадам де Бражелон, Мари, Дебурне, трактирщица и два ее парня, седой лакей, нянюшка Барбары и сама крошка, отчаянно картавя, присоединила свой лепет к общей молитве.

Мари усадили подальше от мальчика, и за ужином они могли только переглядываться, к вящему огорчению обоих.

Даже отменный пирог с черникой и медом не исправил сожаления, с каким Арман проводил глазами поднимающихся после ужина наверх представительниц семейства Бражелон.

– Юноша, вот вам урок на будущее: никогда не смешивайте чувства и политику, – рука аббата на плече ободряюще сжалась.

На следующее утро все еще спали, кроме трактирщицы, подавшей им завтрак, от которого сонный мальчик наотрез отказался.

Дорогу покрывала изморозь, и Арман размышлял, растает ли она к тому времени, когда Мари тронется в путь, или карета Бражелонов покатит до перекрестка по их следам.

*Война трех Генрихов (1584–1589) – эпизод Религиозных войн во Франции. Три Генриха – Генрих III Валуа (король Франции), Генрих Наваррский и Генрих Гиз – делили между собой престол. В ходе восстания Генрих III бежал из Парижа, спасая свою жизнь. В качестве контрмеры король организовал убийство Генриха Гиза, заманив его на переговоры. Вскоре Генриха III убил монах Жак Клеман, и престол достался Генриху Наваррскому.

**Орден иезуитов – мужской духовный орден Католической церкви. Основан в 1534 г. Игнатием Лойолой в значительной степени как ответ движению Реформации. Устав ордена, с одной стороны, предусматривает беспрекословное повиновение младших старшим, абсолютный авторитет главы ордена, подчиняющегося только Папе Римскому. С другой стороны, орден разрешал вести светский образ жизни, скрывая принадлежность к иезуитам, освобождал от соблюдения многих религиозных предписаний. К концу XVI века иезуиты создали чрезвычайно гибкую, прочную и могущественную организацию, охватывающую многие страны мира.

Глава 3. Первый день в коллеже (ноябрь 1594, Париж)

Колокол Сен-Шапеля отбил восемь утра, когда Арман в сопровождении Дебурне подошел к дверям Наваррского коллежа. Мальчик замер, задрав голову и рассматривая статую Девы Марии, украшающую высокий стрельчатый проем. Острые скаты четырех черепичных крыш блестели на холодном октябрьском солнце, как и окна трех этажей строгого, как учебник латыни, здания. Статуя Богоматери ласково глядела на новичка и на трех нищих, что прикорнули у дверей, выставив на мостовую выщербленную деревянную чашку – одну на всех.

Ободренный взглядом Мадонны, Арман шагнул за порог, не дожидаясь, пока слуга подтолкнет его в спину.

Не менее двадцати мальчиков с шумом поднялись со своих мест. Провожаемый жадными взглядами, Арман подошел к важному господину в черном – лишь узенькие брыжи освежали его желтоватое лицо с тонкой полоской седых усов.

– Арман дю Плесси, маркиз де Шийу! Здесь вы получите лучшее в королевстве образование. Ежедневная месса послужит спасению вашей души, а уроки латыни и греческого разовьют ваш ум. Благодарите его величество Генриха Четвертого за возможность вкусить корень учения и постарайтесь добраться до плодов.

Школяры, перемигиваясь, изучали худосочного новичка – добротный плащ из тонкого сукна, новая шляпа, белоснежный воротничок… Вихрастый мальчик, обходившийся, как и большинство однокашников, без этой детали туалета – тонкая шея торчала из слишком широкого ворота серой бумазейной куртки – беззвучно присвистнул и обменялся улыбкой с краснощеким приятелем, единственным обладателем шелкового дублета с разрезами по моде и бархатного берета с пером. Тот заломил берет на ухо и ухмыльнулся в ответ. От новичка пахло домом – теплой спальней, сытными трапезами и материнской лаской – такой он был весь чистенький и блестящий, от темно-русой ровной челочки до башмачков из мягкой кожи.

Единственным, кто не отреагировал на маркиза Шийу, был наказанный – стоящий в углу мальчишка, закутанный в слишком большой плащ и скрывавший лицо латинской грамматикой, за недостаточно усердное овладение которой его час назад высекли и оставили стоять в углу до большой перемены.

Новичок неспешно прошагал на свое место, уселся, не забыв расправить плащ, и положил руки на конторку, крытую красным сукном, порядком истертую и заляпанную чернилами. Слуга почтительно подал ему толстую книгу в кожаном переплете с металлическими уголками, ободряюще улыбнулся и на цыпочках пошел прочь из храма науки.

– Вернемся же к божественной латыни, – провозгласил учитель и на протяжении часа излагал виды глаголов повелительного наклонения в латинском языке, обильно уснащая свою речь цитатами из отцов церкви.

Мальчики заскрипели перьями.

Через час Арман почувствовал, что пальцы не держат пера – так холодно было в комнате. От белых стен, казалось, тянуло льдом, а черный зев камина не содержал внутри ни единого уголька, не то что дров. Его сосед справа давно ерзал по скамье, то и дело откладывая перо и согревая руки дыханием. Как и большинство его новых товарищей, одет он был очень легко – ни плаща, ни колета – и весьма худ и подвижен. Заметив взгляд Армана, сосед подмигнул и потер тощий живот, скроив жалобную мину.

– Мсье Ларошпозье, назовите мне modus imperatives activum от «учись»? – к ним приблизился ментор, от которого не укрылись их перемигивания. Показательное выступление на тему преступления и наказания получило повод себя продемонстрировать.

– Э-э-э… – замялся Ларошпозье, напустив на себя виноватый вид и украдкой оглядывая класс в ожидании подсказки.

– Вы уделяете слишком много внимания своему желудку, обделяя пищей ум! – торжественно произнес учитель. – Вспомните, не всякая пища телесная есть благо, как учит нас пример Адама и Евы! Как будет «учись» на божественной латыни, спрашиваю я у вас, мсье Шийу! – переключился учитель на истинную цель своей воспитательной акции.

– Doce, – голос у новичка был чистый и громкий, только глаз он не поднял – опустив длинные ресницы, изучал расположение клякс на сукне и успел найти их похожими на Олерон и Рэ в ла-рошельской гавани.

– Верно, – одобрительно поднял брови учитель. – А как будет modus imperatives activum от «слушать»?

– Audi, – последовал немедленный ответ.

– От «украшать»?

– Ornate.

Через пару минут мэтр Лангре понял, что новичок запомнил слово в слово всю лекцию, со всеми примерами и комментариями.

– У вас светлая голова, юноша, – с радостным удивлением сделал вывод мэтр и добавил: – Вы совершенно точно добьетесь больших успехов, если будете трудиться как следует. А если не будете – то вас научит розга!

Мэтр махнул рукой в угол, где переминался с ноги на ногу закутанный в черный плащ нарушитель. От последней фразы тот вздрогнул и невольно глянул на пучок розог, висящий на стене над его головой. Затем недружелюбно посмотрел на новичка из-за кожаного корешка грамматики.

Арман выдержал его взгляд, сохранив слегка отрешенное выражение лица.

На перемене все ринулись во двор – хоть октябрьское солнце и не обещало большого тепла. Арман обнаружил, что оказался в центре внимания – молчаливого, но неотступного. Его тощий сосед, в погоне за школяром постарше, опять улыбнулся, пробегая мимо. Еще несколько мальчишек в шутку толкали друг друга, грозя опрокинуть длинную скамью возле кустов боярышника – похоже, это было место для учеников первого года  – в глубине двора басили школяры повыше и покрупнее.

– Куда лезешь! – закричал мальчик в голубой суконной куртке, когда с него чуть не сбили шляпу – такую же высокую, как у Армана, но надетую слегка набекрень. Он все-таки снял ее и, держа в одной руке, другой принялся приглаживать свои порядком спутанные светлые кудри.

– Перед кем это ты прихорашиваешься, Тезар? – раздался насмешливый голос, и Тезар чуть не выронил шляпу. В последний момент подхватив, он нахлобучил ее поглубже, испуганно глядя на кого-то за спиной Армана.

– Перед новеньким! Ты смотри, какие у него туфельки! – Арман не торопясь развернулся и обнаружил перед собой троих не очень дружелюбно настроенных однокашников – краснощекий парень в лихо заломленном берете упер руки в бока, за правым его плечом насмешливо улыбался вихрастый мальчик в серой бумазее, а за левым – обнаружился обитатель угла для наказанных, остролицый и чумазый.

Он же первым бросился к Арману, словно собираясь его с разбегу лягнуть – но лишь пристроил рядом с его ногой свой разбитый башмак, демонстрируя разницу в пару-тройку дюймов.

– Ножки как у принцессы, – осклабился парень в берете, меряя Армана взглядом. – Такой нарядный. А драться ты умеешь? Или только зубрить?

– Вы что, он же маленький! – закричал примчавшийся Ларошпозье. – Ты же его старше, так нечестно, Лансак, прекрати!

– Молчи, пока цел, – отпихнул его вихрастый. – Никто его не съест.

– Съесть не съем, но кусочек откушу, – шагнул вперед Лансак. – Что еще у тебя, как у принцессы?

– Я с удовольствием дам вам сатисфакцию, как только получу шпагу, мсье. Как подобает дворянину, – тихо, но отчетливо произнес Арман, но лицо его стремительно краснело.

Лансак обрадовался: сейчас малявка заплачет!

– А пока у тебя нет шпаги, надо проверить, точно ли ты не девчонка, – Лансак выбросил руку, намереваясь схватить новичка за подбородок, но малявка, не изменившись в лице, коротко и точно заехал ему в лицо латинской грамматикой.

Вскрикнув, Лансак отступил и прижал руки к лицу – металлический уголок порвал тонкую кожицу века и между пальцев закапала кровь.

Оставшись в центре круга из отшатнувшихся мальчишек, Арман вытер латунный уголок грамматики листиком боярышника, умудрившись при этом не оторвать его от ветки – и столь же невозмутимо дождался мэтра Лангре, чуть не бегом спешащего из класса.

– Что тут происходит? – перо на шляпе учителя тряслось от гнева. – Лансак? Мюси, вам мало одной порки за день? Шийу? Откуда кровь?

Молчание было ему ответом. Мюси шмыгнул за спину вихрастого мальчика. Тот открыл было рот, но предпочел промолчать, глядя на Лансака.

Лансак молча давился рыданиями, кровь струилась по его враз побледневшим щекам, смешиваясь со слезами и пятная золотистый шелк дублета.

– Шийу, отвечайте: что здесь произошло? – седые брови совсем закрыли глаза мэтра, но Арман не был уверен, что его обвиняют, а не поощряют.

– Мы бегали… – тихо, извиняющимся тоном проговорил Арман. – И Лансак наткнулся глазом на ветку.

Мэтр и сам заметил каплю крови на желтом листе боярышника.

– Вы знаете, что кулачная драка не подобает дворянину? – тоном ниже осведомился учитель.

– Да, мэтр.

– Вы не дрались на кулаках?

– Нет, мэтр. Клянусь Мадонной, – Арман покрепче сжал тяжелый кожаный том и заметил неуверенную улыбку Ларошпозье – похоже, что уловка удалась: тот лучше разбирался в настроениях учителя.

– Не поминайте имя Богоматери всуе, Шийу. А вам, Лансак, вместо диких скачек, подобно одержимому бесами, на перемене не помешало бы более тесное общение с книгой! – учитель повернулся и пошел в класс.

– Это надо же! – покрутил головой Ларошпозье. – Шевалье, вы хитроумны, как Улисс.

Он отвесил Арману шутливый поклон, но было ясно – его признали своим.

Глава 4. Яблоки садовника Рабле (август 1597, 12 лет)

Дебурне насторожился, когда Арман громыхнул шахматами в коробке.

– Куда вы собрались на ночь глядя, мсье?

– Как будто ты не понял. Отправляюсь к Бутийе заниматься древнегреческим.

Клод Бутийе заулыбался, завидев на пороге Армана, и отложил растрепанное перо на край заваленного книгами стола, основательно изрезанного перочинными ножами и закапанного свечным воском и чернилами.

Кроме стола, меблировку комнаты с покрытыми черной плесенью углами и ледяным даже в августе каменным полом, составляли два тяжелых дубовых стула, на одном из которых коленями стоял хозяин, большой кожаный сундук с плоской крышкой и узкая кровать с бугристым тюфяком, крытая пунцовым дамастовым покрывалом, неуместно роскошным в этой спартанской обстановке.

Впрочем, круглолицый кудрявый Клод Бутийе нимало не напоминал спартанца – он не любил ни драк, ни споров. Хотя ему и в голову бы не пришло спорить с Арманом дю Плесси – и из-за почтения к его семье, делами которой уже много лет занимался его отец, Дени Бутийе, и из-за того, что Арман старше, храбрее и умнее.

Арман был ему защитой и опорой: и физической – за год учебы Клода никто даже не попытался поколотить – и умственной, помогая с уроками. С появлением Клода в Наваррском коллеже и для Армана кончились мучения, вызванные тоской по домашнему очагу: на совете двух семей было решено, что Арман будет проводить все воскресенья и праздники в доме Бутийе. Сюзанна дю Плесси жила в Париже первый год учебы Армана в Наварре, а затем вернулась в Пуату. Столичная жизнь была ей не по карману: слишком дорого стоило содержание Анри при дворе, трех дочерей  в монастыре, учеба Альфонса в Сорбонне и Армана в Наварре.

– Арман… – просияли большие темные глаза Клода с длинными загнутыми ресницами. – А я опять завяз с древнегреческим. Кто только придумал, что им можно наслаждаться? «Через полгода изучения божественной латыни вам позволят насладиться древнегреческим, а через два года – ивритом», – передразнил он мэтра Лангре.

– В чем ты завяз на этот раз? – Арман склонился над плечом друга, заглядывая в исписанный лист. – «Однажды философ Диоген увидел маленький город, окруженный стеной со слишком большими воротами. «Опасайтесь, как бы ваш город не ушел от вас через ворота», – сказал Диоген». А ты что пишешь?

– А я перевел как «пришла беда – отворяй ворота»… – потупился Клод и принялся крутить пуговицу своего коричневого дублета.

– А c латынью у тебя что? Maximus – это «величайший», а ты переводишь как «Максим»?

– Величайший Максим, – закивал головой Клод и потянулся за пером, но оглянулся к двери, услышав шаги в коридоре.

Шаги приблизились, дверь рывком отошла от косяка, впустив Ларошпозье, который со стоном повалился на кровать.

– Что с тобой, Поль?

– Жрать хочу… – проскулил в подушку Ларошпозье и свернулся клубком, прижав ее к животу. Его тощие ноги с острыми коленками свесились с кровати – в последнее время Ларошпозье сильно вытянулся и постоянно ходил голодным. Хотя на третьем году обучения к одному яйцу и половине селедки, что составляли рацион младших классов, прибавили стакан разведенного водой вина и миску репы с унцией масла.

– Ничего нет, Поль, – Арман и Клод обменялись виноватыми взглядами. – Сами ждем каникул.

– Ни крошки? – Ларошпозье поднял полные надежды глаза. – Ни крупинки?

– Пустота, как у Лансака в голове, – хмыкнул Арман.

– Не напоминай мне о нем! – взвыл Ларошпозье. – Я проиграл ему свой сегодняшний обед! В кости!

– А почему не сказал нам? – всплеснул руками Клод. – Мы бы поделились.

– Мне было стыдно – кто же садится играть с Лансаком? – Ларошпозье уткнулся в подушку, оставив для обозрения лишь лохматый затылок.

– А у Тезара ты был? – спросил Клод, уже зная ответ.

– Мы же сами у него все сожрали, Альбер и рад бы поделиться, да нечем.

– Резюмирую: ни крошки и ни гроша. Боюсь, мы вынуждены капитулировать перед голодом, – Арман подошел к кровати и уселся рядом с Полем. – И просить-то не у кого: все домашнее съедено еще со среды. Придется тебе ждать до завтра.

– Я не доживу до завтра. Я сдохну от голода прямо сейчас! – застонал Ларошпозье и вцепился зубами в подушку. Тиковый уголок выглянул из батистовой наволочки и был тут же атакован. Взметнулись перья.

– Что ты творишь? – закричал Клод, бросаясь к кровати.

– Это была курица, – прорычал Ларошпозье сквозь перья, забившие рот. – Это пахнет курицей!

– Беда, – Арман повернулся спиной и уставился в окно, где круглощекая луна освещала длинные дымовые трубы и острые коньки Наварры. Двор, стена и часть улицы совершенно скрывались во тьме летней ночи. – Придется устроить вылазку.

Ларошпозье с надеждой посмотрел на друга, перестав жевать перья.

– Высекут, – втянул голову в плечи Бутийе.

– Если поймают, – кивнул головой Арман. – Меня больше заботит, где мы ночью найдем что-то съестное? Из Наварры мы выберемся, из квартала – нет. Разве что найдем прямо у коллежа ковригу хлеба или кружок колбасы.

– Арма-а-а-а-ан…– с кровати раздался стон. – Я сейчас и мокрицу бы съел.

– Я слышал, что у сапожника Рабле сдохла собака, – сообщил Бутийе, крутя пуговицу. – Я сегодня ходил к эконому за чернилами и видел сапожникову Жанну – она принесла новые башмаки и пожаловалась, что их пес внезапно умер.

– Это знак свыше, – Арман развернулся от окна и от его взгляда Клод почувствовал холодок в животе. – Навестим-ка мы сапожникову яблоню.

– Высекут, – зажмурился Клод. – Месяц будем из задницы прутья таскать.

– Подумаешь, не впервой. Вы со мной, шевалье? – вскинул бровь Арман.

– Конечно! – всплеснул тот руками.

– Мешок возьми.

Клод заметался по комнате в поисках мешка. Взгляд его упал на выпотрошенную подушку. Отобрав ее у голодающего, он снял наволочку, сложил вчетверо и сунул за пазуху, потуже затянув ремешок.

– Я с вами! – кинулся к ним Ларошпозье. – Втроем проще отбиться!

От резкого движения у него в животе громко заурчало.

– Твой живот нас выдаст, Поль, – возразил Арман. – Никаких бродяг там нет – сторож только что прошел. Жди нас здесь – со щитом или на щите.

Растворив окно, он первым осторожно поставил ногу на толстую ветвь плюща, разросшегося до крыши, и посмотрел, нет ли прямо под окном сторожа. Но путь до тайной щели в ограде был свободен.

Арман пролез легче, чем Бутийе, хоть и был на два года старше. Но справился и Клод, изо всей силы втянув живот. Вот ходил Клод по-кошачьи тихо – не то что Ларошпозье, который топал как конь и сшибал все, не успевшее увернуться с его пути. Поэтому Арман сразу решил, что в ночной вылазке Бутийе будет лучшей компанией.

Тишину нарушал лишь треск колотушки сторожа – судя по всему, где-то на противоположном конце квартала. Вот и дом сапожника Рабле. Высокая каменная ограда сверху утыкана битым стеклом. Но главной угрозы – злобного лохматого кобеля Цербера, известного всему кварталу, не слышно. Должно быть, и правда сдох.

Вспоминая, где именно раздавался лай, Арман шел вдоль ограды, всматриваясь в блестящие под луной осколки. Вот блеск прерывается – кому в здравом уме придет в голову лезть через стену прямо над собачьей конурой?

Подпрыгнув, Арман хватается рукой за верхний край, скребет ногами по стене и оказывается верхом на ограде.

Протянув руку Клоду, он с усилием втаскивает его наверх. Они мгновение медлят, всматриваясь в темный, заманчиво шумящий сад. Затем старший сползает по стене, оказываясь прямо на крыше собачьей конуры, а затем наконец-то на земле. Клоду удается одолеть спуск без помощи, и вот они уже под яблоней – в траве полно паданцев, с шуршанием с самой верхушки ползет еще одно, приземляясь прямо у башмаков Клода. Яблоки Рабле знамениты на весь квартал – красные, сладкие, скороспелые – как тут обойдешься без собаки, когда рядом вечно ошиваются голодные школяры?

– Давай мешок, – почти беззвучно шепчет Арман и решительно повисает на нижней ветке. Вот он скрылся в кроне и на миг замер, наслаждаясь ароматом: яблоки окружают его, как звезды – луну. Усмехнувшись пришедшему в голову сравнению, он скручивает с ветки первый плод и кидает в расправленную наволочку.

Устроив звездопад из яблок, они уже через пару минут набивают наволочку доверху.

Так же бесшумно Арман спускается. Беззвучно скалясь, сообщники крадутся к ограде.

Арман уже ставит ногу на крышу конуры, как вдруг Клод дергает его за руку и умоляюще показывает на свою непокрытую голову: он обронил берет. Наверное, когда наклонялся, собирая яблоки.

– Я сам найду, стой здесь. И помни: на наволочке твои вышиты твои инициалы! – пригвоздив сообщника к месту этой угрозой, Арман крадется назад.

Под яблоней, кажется, стало еще темнее – хоть глаз выколи. Он на ощупь ищет шершавый ствол, ведет по нему пальцами, опускаясь на колени и шаря в траве в поисках берета. Пальцы почти сразу нащупывают бархат. Не успев выпрямиться, Арман слышит какой-то новый шум.

Замирает на месте, пытаясь угадать, имеет ли шум отношение к ним с Бутийе.

Шаги. Торопливые.

Привыкшими к темноте глазами Арман видит, как по дорожке к черному ходу в дом идут двое мужчин – не различить ни лиц, ни фигур. Слух у него отличный – но они молчат, лишь хрустит песок под ногами сапожника. А вторая фигура движется почти беззвучно, лишь еле слышно свистит по дорожке шелковая сутана.

То, что это сапожник, Арман понимает по запаху дегтя и выделанной кожи – глаза тут даже излишни. У каждого человека есть свой запах: от Клода, например, пахнет молоком, от Альбера – скошенной травой, от Ларошпозье в последнее время – мокрой медной монетой. А от незнакомца в сутане пахнет ладаном и чем-то еще – незнакомый запах резок и отчетливо неприятен, хотя и едва уловим.

Только бы Бутийе не выдал себя! Арман придерживает дыхание, дожидаясь, пока фигуры скроются в доме. Дверь черного хода хорошо освещена луной – видно даже, как блестят хорошо смазанные петли – но, к сожалению, сапожник и его спутник не поворачиваются лицом, быстро входя в неосвещенный проем.

Клод не подвел. Арман возвращается к ограде, с улыбкой нахлобучивает берет на темные кудри приятеля, и они покидают ограбленный сад так же быстро и тихо. Бутийе даже не мешкает перед тем, как прыгнуть с ограды вниз, и не вскрикивает, хотя отшиб-таки пятки.

Сен-Шапель отбивает одиннадцать, когда Клод, пыхтя, переваливает туго набитый мешок через подоконник – их эскапада не заняла и часа.

Ларошпозье откладывает книгу и улыбается во весь рот. Клод роняет яблоки на кровать и улыбается еще шире. Арман аккуратно затворяет окно.

– Вы меня спасли, – возвещает Ларошпозье с набитым ртом. – Вы герои.

– Каждому по двадцать штук, – Арман падает на кровать между друзьями. – Я считал.

– А плохо ему не будет? На голодный-то желудок? – скептически спрашивает Бутийе, глядя, как уже второе яблоко исчезает во рту Ларошпозье.

– Мне будет хорошо, Бутылёк, – блаженно жмурится тот. – А правда, не страшно было красть целый мешок? Принесли бы за пазухой десяток.

– Полюбить – так королеву, проиграть – так миллион! – возвещает Арман, обтирая о рукав очередное яблоко. – Я, пожалуй, не стану будить Дебурне и останусь спать у тебя.

– Да ты его и не разбудишь. Оставайся, конечно! А Поль со своими оглоблями пусть спит на сундуке, – соглашается Клод.

– Огрызки чур тоже съедайте – не должно остаться никаких следов!

Ларошпозье засыпает с последним яблоком во рту и берет его с собой, когда в четыре часа утра друзья просыпаются от звука колокола, призывающего к мессе.

– По дороге доем, – отмахивается он от Армана, который слишком сильно хочет спать, чтобы настоять на своем.

– О, какой союз! Нищий благородный дворянин и богатая невеста из судейских крыс! – сонный Арман отстал от Поля и Клода, которые вырвались вперед и попали под обстрел насмешек Лансака, поравнявшись с окном его спальни. Клод краснеет – его отец, хоть и богат, принадлежит к «дворянству мантии» – он из чиновников, и возвысился благодаря дружбе с Франсуа дю Плесси, происходящему из старинной аристократии. Но сейчас семьи и Дю Плесси, и Ларошпозье балансируют на грани разорения, в то время как он, внук простого писца, носит бархат и получает образование в Наварре, где учился и нынешний король, и прошлый. Ему неудобно перед друзьями, но еще больше он ненавидит Лансака.

Тот меж тем открывает рот, чтобы продолжить оскорбления, но тут запыхавшийся Арман наконец их догоняет, и Лансак замолкает на полуслове.

Ларошпозье подкидывает на руке надкусанное яблоко и запускает прямо в лоб Лансаку. Арман и Клод обреченно следят за полетом.

– Высекут, – убежденно говорит Бутийе, и на этот раз с ним никто не спорит, только Поль виновато улыбается.

Но их не высекли. Ничего не происходит ни в этот день, ни на следующий. Ларошпозье больше не проигрывает Лансаку свой обед и благополучно завершает учебный год.

В начале нового учебного года они узнали, что барон Шарль-Анри Лансак  из Гаскони не вернется – он утонул, свалившись в колодец.

Глава 5. Первый бой (ноябрь 1602, 17 лет, Париж)

– Это такой же арабский скакун, как я – епископ! – бушевал Арман дю Плесси. – Канальи! Шестипалые уроды! Темную гриву при светлом крупе считают признаком породы! На этом одре еще Генрих Третий осаждал Монконтур!

Клод Бутийе изо всех сил старался не отстать от друга, хотя это было нелегко – длинные ноги Армана отмеряли арпан за арпаном, и даже сутолока моста Сен-Мишель не замедляла его стремительного шага, так что Клоду оставалось только вприпрыжку следовать в авангарде. К семнадцати годам Арман вымахал выше всех в Военной академии Плювинеля, обогнав и кадетов, и преподавателей.

В другое время Клод поймал бы уже десяток насмешек по поводу своего аллюра, но только не сейчас – шутить над маркизом де Шийу или над его спутником охоты ни у кого не находилось. Клод обожал ходить вместе с Арманом – из-за ощущения словно невидимого плаща, великодушно распростертого над всеми его, Клода, несовершенствами.

Вот и незадачливый лошадник, напрасно надеявшийся выгодно сплавить наследство графа Мондвиля, после долгой болезни все-таки скончавшегося от гангрены – на дуэли с каким-то итальянцем граф получил рубящий удар по ноге, лишивший его половины икры – не посмел и глаз поднять, пока Арман метал громы и молнии, узрев вместо хваленой арабской породы заурядного толстоногого мерина, справившего к тому же десятые именины.

Клоду конь понравился – мощный, спокойный, да и цену барышник не заламывал. Но озвучивать свои соображения он не стал – Арману надо было спустить пар.

– Арабский скакун может не пить по три дня и не снижать скорости, – кажется, Арман начал успокаиваться. – Может вынести двоих из боя, я слышал о таких случаях, хотя, надо признать, это касается арабов, а они сражаются без доспехов, так что двух рыцарей не утащит и арабский конь. Но они такие умные! Могут нести с поля боя даже бесчувственное тело.

– Надо же, – посочувствовал Клод. Может, и хорошо, что арабский скакун оказался фальшивым – вот что бы Арман стал делать, если б слухи оказались правдой?

Денег на редкого коня у маркиза все равно не было – и это было очевидно при взгляде на его скромный суконный дублет цвета желудей, с черной отделкой и узенькой полоской брыжей, на простую перевязь из бычьей кожи – но шпага, к ней прилагавшаяся, столь охотно готова была покинуть ножны, что никто в здравом уме не рискнул бы озвучивать столь опасную истину.

– Промочим горло? – предложил Клод, когда они удалились от густо запруженного горожанами рынка Бюшри с его неистребимым запахом гнилой древесины и свернули на пустынную столь ранним утром – только уличная девка с подбитым глазом волокла последнего загулявшего клиента, да пара калек бинтовали свои культи по пути на рынок – улицу Святого Причастия. Или улицу Сен-Мишель? Он плохо помнил левый берег Парижа за пределами Сорбонны. Клод редко, разве что с Арманом, совершал вылазки за пределы университета да и колет со шпагой вместо мантии студента-юриста надевал нечасто. Хорошо, хоть кошелек не забыл прицепить к поясу – на Армана было мало надежды, он редко имел в распоряжении хотя бы пару экю, но вызвал бы на дуэль всякого, кто посмел бы вслух усомниться в том, что он не может купить Лувр.

Из переулка, ведущего к реке, послышался топот, крики, лязг стали о сталь – и глазам друзей предстала скверная картина – трое на одного. Богато одетый дворянин яростно отбивался от нападавших в одинаковых темных плащах. Кровь уже расплывалась по белоснежному воротнику, но на ногах он еще держался, яростно рыча сквозь ощеренные крупные зубы.

Именно по этому оскалу с расщелинкой Арман и узнал однокашника.

– Дуэльный кодекс требует не отказываться от схватки ни при каких обстоятельствах. Допустим, благородные господа собрались вчетвером на поединок, но у одного внезапно заболел живот или голова. В таком случае дуэлянты вполне могут обратиться за помощью к любому человеку благородного сословия, встреченному на своем пути, с просьбой помочь им в этом маленьком затруднении, – сентенция синьоре Умберто, учителя фехтования в академии, успела вспомниться, пока маркиз де Шийу обнажал шпагу и рывком преодолевал расстояние до дерущихся.

Клод ринулся за ним и едва не свалился в сточную канаву, поскользнувшись на кишках с неделю как сдохшей крысы – успев подумать, что вскоре и его требуха может составить компанию крысиной. Но остаться в стороне было немыслимо.

– Незнакомец обязан ответить, не забыв, разумеется, сделать поклон и взмахнуть шляпой: «Господа, вы оказываете мне честь, которой я едва ли достоин. Я и моя шпага полностью в вашем распоряжении», – а вот ритуальной фразой Арман пренебрег, за что учитель его не похвалил бы. Зато выпад – после отраженной кинжалом шпаги противника – снискал бы похвалу мэтра: укол в руку сразу же заставил того выронить шпагу.

Однокашник издал победный рев и с новой силой навалился на своего визави. Тот, кого Арман ранил, исчез из поля зрения, и это было плохо, потому что следующий боец атаковал, казалось, со всех сторон сразу, Арман еле-еле отбивался, изо всех сил орудуя шпагой и кинжалом, принужденный отступать.

Как там Клод? Он же фехтует как отравленная корова – повернувшись боком к первой паре сражающихся – ого, кровь так и хлещет! – Арман бросил взгляд на друга. Шпага в левой руке плохо служила противнику, но Клоду и этого хватало за глаза – он пятился, выставив перед собой дрожащее острие, как указку.

– Пресвятое чрево! – а вот первому разбойнику приходилось плохо: он еле успевал отражать хлещущие удары – его не кололи, а со страшной силой рубили, словно мечом, и шпага не выдержала и сломалась. Обрадованный однокашник поднажал, и поднятую заслоном руку с кинжалом, плечо, бедро, а затем и лицо его противника покрыли длинные кровавые рубцы. – Шийу, я иду к вам!

Сердце заходится в безумном ритме, взор застилает красная пелена, от противника остро несет чесноком, острие шпаги чуть не сбривает ресницы, ответный выпад – шпага входит в тело – человек пытается последним осмысленным движением вырвать из своей груди две пяди толедской стали – но тщетно. Глаза его закатываются, и одной живой душой на этом свете становится меньше – благодаря Арману.

Клода сейчас убьют. Клод знает это совершенно точно, кое-как он отбил первую атаку, но шпага его дрожит, хотя это не он ранен в руку! Только бы продержаться до помощи Армана! Клод сдирает с плеча плащ и хлещет им по шпаге противника – ему удается выиграть краткий миг, один шаг – Арман делает этот шаг и загоняет острие в грудь раненого.

На Клоде и Армане ни царапины.

На Анри де Ногаре – третьем бойце – нет живого места: порез на скуле, рана над ключицей, порез ниже локтя, из прокола на бедре в сапог ползет кровь.

Но широкая улыбка его – улыбка победителя.

– Благодарю за помощь, господа! – раздувая ноздри, он сдергивает шляпу и кланяется, касаясь перьями окровавленной брусчатки.

– Это большая честь для нас, герцог, – Арман столь же учтиво подметает мостовую, а вот Клод шляпу где-то потерял и просто склоняет голову. На красные от крови булыжники падают его слезы, и Клод, к собственному ужасу, рыдает, уткнувшись в платок. Позор! Но остановиться не может.

– Мсье де Ногаре, прошу извинить моего друга. Клод Бутийе – студент юридического факультета Сорбонны, человек сугубо штатский.

– Пустяки! – раздается в ответ. Герцог тоже достал платок и вытирает лицо, улыбаясь Клоду. – Слезы, маркиз, – самое предпочтительное из того, что иной раз льется из человека после боя. Кого-то тошнит, а один мой друг и вовсе обделался. В той драке он заколол четверых, но я был бы куда больше ему признателен, если б он был убит до извержения в штаны.

Арман хохочет, закидывая голову, как конь, которого дернули за узду. Клод робко улыбается, герцог, ухмыляясь, толкает его в плечо, отчего студент еле удерживается на ногах – сила у Анри медвежья, хоть ростом он и не превосходит Клода, но широк в плечах и крепко сбит.

– А теперь в самый раз вспомнить ордонанс «Против убийств, которые ежедневно происходят в нашем королевстве», – окидывая взглядом поле боя, замечает Арман. – Вам, герцог, необходимо привести себя в порядок, пока не арестовали.

– Арестовали? Меня? – подбоченившись, переспрашивает герцог, и Клод вдруг вспоминает, откуда ему знакома фамилия Ногаре. Жан-Луи де Ногаре, герцог Д’Эпернон – фаворит короля Генриха III, «архиминьон», всесильный при жизни прошлого монарха, сохранивший немалую часть своего влияния при короле нынешнем… Богатства и земли его столь велики, что старшему сыну он выделил герцогство Фуа-Кандаль, а второму – герцогство Ла Валетт, не заставив ждать наследства. И в самом деле, отпрыск Д’Эпернона имеет мало шансов попасть в Бастилию – скорее уж туда отправятся те, кто попробует взять его под арест.

– Но вам нужна помощь лекаря, – восклицает Арман. – Вы ранены.

– Давайте покинем эту чертову дыру и доберемся до приличного трактира, – командует Анри де Ногаре, и, к облегчению Клода, они наконец-то сворачивают на соседнюю улицу.

Но до выпивки они не добираются, потому что Анри бледнеет и останавливается, ухватившись за руку Армана.

– Нога… – протягивает Анри свой платок, и без того красный от крови.

Арман быстро перетягивает ногу выше раны, и герцог, не сгибая колена, делает еще несколько шагов. Клод уже собирается поспрашивать насчет доктора у стайки уличных мальчишек, опасливо следующих в кильватере, как взор его падает на вывеску со змеей, обвившей чашу – символ гильдии эскулапов.

– Святая Мадонна, это же дом лекаря, – не веря своему счастью, произносит Клод. Грохот кулаков и зычные голоса двух кадетов военной академии поднимут и покойника. Но докторов часто будят именно таким образом, так что служанка, высунувшаяся из окна второго этажа, не выглядит испуганной. Или растерянной: быстро оценив состояние Анри, она кивает и через пару мгновений уже стучит щеколдой, открывая дверь.

– Мэтр Бурже сейчас выйдет. Садитесь, – она кивает на широкую скамью у входа и неторопливо отворяет ставни, впуская солнечный свет в большую сумрачную залу с развешанными по стенам пучками трав и потемневшей от времени картиной, где Святой Рох демонстрирует чумную язву на бедре.

Ступеньки скрипят под ногами мэтра Бурже – сухонького старичка в черном, на ходу застегивающего воротник, более всего напоминающий надетый на шею мельничный жернов.

– Доброе утро, господа, – приветствует он троицу. – Кому из вас требуется помощь?

– Вот, – указывает Арман на бледного герцога. – Наш друг несколько пострадал при обращении с колющим оружием. Так получилось.

– Так получается у каждого второго пациента, – хмыкает доктор. – Амели, принеси воды! Раздевайтесь, сударь.

Через час Анри Ногаре обмыт от крови, перевязан – раны, по счастью, неопасные – и по-прежнему томим жаждой.

– Господа, после визита к лекарю мой кошелек сильно похудел, но выпить нам все-таки необходимо, – щеки его вновь обрели румянец, а походка – скорость.

Харчевня «Путь паломника» удостаивается его благосклонного внимания, и троица двигается сквозь густо набитый зал к укромному столу у окна, молниеносно освобожденному для них трактирщиком. Накренившись из-за раненой ноги, Анри задевает плащом по лицу молодого парня, что-то бурно обсуждающего в большой компании. Тот, едва взглянув на Анри, торопится отодвинуть тяжелый дубовый стул подальше с его пути.

– Чтоб мне носить свою голову под мышкой, как Святому Дени, – будет мальчик! Моя тетка – повитуха, она говорит, что живот вперед – точно так же, когда королева носила дофина, – стучит кружкой по столу его приятель.

– Если родится девчонка – угощение будет куда скромнее, чем при рождении Луи.

– Последний раз до Людовика это случилось – дай Бог памяти – при Генрихе Втором! Дофин Франциск – сорок лет тому назад. А сейчас кто бы ни родился – такого размаха уже не будет,  – Арман вполуха слушает разговоры за соседними столами, пока Анри громогласно требует анжуйского.

Анри еще не успевает устроить ногу, плохо гнущуюся из-за плотной повязки, а кувшин уже на столе.

– Как же вы попали в такое положение? – спрашивает маркиз, вместе с жаждой решаясь утолить и любопытство.

Клод боязливо выглянул из-за кружки и тоже навострил уши.

– Ничего нет гаже рогачей! – осушив кружку до дна, провозгласил Анри де Ногаре. – Еще рогоносец благодушный, смиренный и терпеливый может рассчитывать на место в обществе, но рогоносцев свирепых и одержимых жаждой мщения надо истреблять, как бешеных собак! Я снискал расположение одной дамы – любительницы горячих скачек в постели, да кто-то нас выследил. В какой сточной канаве он нанял этих убийц? Они напали на меня внезапно, на мосту Сен-Мишель, загнали в щель между домами и оттеснили к воде. Двоих я заколол сразу, но они убили моего слугу! Бедняга свалился в Сену, будучи еще жив – уж лучше быть заколотым, чем утонуть! Я ничем не мог ему помочь – отбивался от оставшихся, и если бы не Провидение, пославшее мне вас, маркиз, я не знаю, смог бы я когда-нибудь глотнуть анжуйского. Еще вина, ленивый ублюдок! – запустив пустым кувшином в рябого слугу, Анри откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Что ж, стоит поблагодарить Провидение – и за нашу встречу, и за скупость рогоносца, пожалевшего денег на истинно искусных убийц, – принимая из рук слуги кувшин, Арман сам наполнил кружки.

– Он скуп на золото так же, как и на постельные утехи, содомит проклятый, – Анри одним глотком осушил полкружки. – Если б на месте этих каналий был один-единственный настоящий bravi из Венеции – мы бы сейчас с вами не разговаривали.

– Вы возвращались от этой дамы, когда на вас напали? – осмелился подать голос Клод.

– Вообще-то нет, – Анри пропустил меж пальцев кончик уса, прежде чем ответить.

Клода обуяла зависть – у герцога были на диво густые темные, лихо закрученные усы. Арман, в свои семнадцать хоть и не нуждался в бритье щек и подбородка, усы все-таки отрастил и сейчас тоже пристально следил за манипуляциями Анри.

– Вы вряд ли могли посещать замужнюю даму ночью, – догадался Арман.

– Совершенно верно, я посещал другую даму – давно, с Божьей помощью, овдовевшую, но не утратившую Венерин пыл, – ухмыльнулся герцог. – Стало быть, рогач следил за мной. Будь они все прокляты, осмеяны и палимы при жизни на адских сковородках!

– Воистину, – кружки со стуком сомкнулись, но собутыльники подумали каждый о своем.

Анри – о том, как бы половчее отомстить рогатому мужу – вызвать на поединок и отсечь руку или ногу? Или отрезать нос и уши – чтобы тот всю жизнь носил следы несмываемого позора.

Клод – о том, как хорошо, что у него есть такой друг, как Арман – дерется как дьявол и всегда придет на выручку.

Арман же постоянно возвращался мыслями к дому мэтра Бурже. Пока Анри лежал на столе и доктор перевязывал ему ногу, Арман отвлекся, разглядывая развешанные на стенах гравюры с Асклепием, Хироном и Парацельсом, потом задрал голову, изучая Святого Роха – и встретился взглядом с молодой женщиной, что склонилась над перилами второго этажа.

Наверху царил полумрак, дама куталась в шаль, так что очертания фигуры еле угадывались, но в самом наклоне стана, в спутанных локонах, обрамляющих лицо, в больших темных глазах сквозила молодость – явная, жадная до впечатлений и не вяжущаяся с седой бородкой доктора и ревматическими шишковатыми коленями.

На Армана словно пахнуло цветами – полевыми, что не стоят долго в букетах, а обращаются в сено после того, как их сорвали. Но сено пахнет еще упоительней. Словно сорванный колокольчик, качнула она головой и скользнула наверх – прочь от взгляда молодого военного.

– Маркиз, вы заснули? – прервал его грезы Анри. – Предлагаю спеть песню о рогоносцах. Именно так! Пить и петь – что может быть лучше? Пусть ваш друг запевает – у него приятный голос, хоть он и держит шпагу не лучше моей кормилицы.

– Почту за честь, – жмурится Клод – его уже отпустило, и мир кажется прекрасным и дружелюбным местом. – «Когда придет весна»*?

– Именно!

– Когда придет весна, – начинает Клод приятным тенором.

– И птицы запоют, – подхватывают Анри и Арман. На них начинают оборачиваться.

– Все рогачи на юг шеренгою пойдут, – ревут кадеты, впрочем, не сбиваясь с такта.

– Мой зна-ме-но-сец встанет в авангард,

Твой толстопуз тылы возьмется прикрывать!

Мы будем выпивать и рогачей считать –

Удастся ли бог весть до ночи перечесть!

– Удастся ли бог весть до ночи перечесть! – подхватывают посетители всем известный припев.

*Песня из романа Пьера Бурдейля де Брантома «Галантные дамы». Перевод автора.

Глава 6. Победа и награда (ноябрь 1602, 17 лет)

Маркиз де Шийу разглядывал отметину на кинжале, оставленную в стычке около моста Сен-Мишель – поперек красивого чеканного узора на защитной полосе, идущей от гарды к противовесу, теперь красовался уродливый рубец. Чтоб ему сдохнуть, мерзавцу! Впрочем, незадачливый наемный убийца так и поступил – его, Армана, стараниями. Перекрестившись, Арман вздохнул и убрал кинжал за пояс.

Ожидая учителя, кадеты убивали время кто разминаясь, кто придирчиво выбирая у стойки тренировочную рапиру с обтянутым потрескавшейся кожей металлическим шариком на конце, а большинство сгрудилось вокруг графа дю Боска:

– Я, разумеется, не мог отказать своему другу в такой малости, как побыть у него секундантом. Представьте же мое изумление, когда я увидел секунданта противника – моего собственного кузена!

Граф считался первой шпагой Академии, основы рапирного боя ему преподал сам синьоре Строцци – ученик великого Джакомо ди Грацци, автора «Причин победоносного использования оружия для атаки и обороны», и в слушателях у него недостатка не было.

– И что же вы, граф?

– Разумеется, я не отступил от данного мне слова – когда барон Лансе уложил своего противника ударом в грудь, я ранил кузена в правую руку и забрал его шпагу.

– С какой это птицей на сей раз схватился Лансе?

– Какой-то гасконский петух. Ему не понравилась борода барона – будто муха потопталась – так он выразился. В Гаскони до сих пор подметают бородами мостовую!

– Откуда там мостовые, граф? – лениво спросил барон Савонньер. – До сих пор ходят по уши в грязи.

– Не знаю, как насчет мостовых, но потом и чесноком от него несло преизрядно! Пришлось убить, чтоб не мучился.

«А если я вот так, среди чужих секундантов, встречу своего брата? – подумал Арман с ужасом. – Мне придется биться с ним, чтобы не уронить своей чести, если уж волею судьбы мы окажемся в разных лагерях…»

– Отступиться нельзя – сочтут трусом, не имеющим понятия о дворянской чести! – поддержал дю Боска барон Савонньер, преданно заглядывая в глаза.

– Не знаю, как ваш брат, а мой, думаю, с удовольствием продырявит меня шпагой за право первородства! – захохотал ворвавшийся в класс Анри Ногаре. – Любой из двух законных и пяти бастардов!

– Господа, все взяли учебные шпаги и учебные кинжалы! – вслед за Ногаре в классе появился синьоре Умберто. – В пары! Ногаре – Савонньер, Бразак – Бретвиль, Лакруа – Лемонье, Боск – Шийу. Отрабатываем двойную атаку.

Арман всегда уступал дю Боску, и этот бой не стал исключением.

Кинжал – укол сбоку, шпага – укол прямо, кинжал – укол вверх, шпага рубит по левому боку, кинжал – укол снизу, шпага – рубящий удар по голове. Арман не хочет отступать или уклоняться, он старательно выполняет защиты, но клинок Боска проходит сквозь них, как сквозь масло. Получив шпагой по голове – удар, хоть и затупленным лезвием, выходит весьма чувствительным, Арман сдается и отступает, петляя по небольшому свободному пятачку, оставленному другими дерущимися парами, дожидаясь конца боя.

– Скажите, Шийу, что вы делаете? – требовательный голос мэтра не сулит ничего хорошего.

– Отрабатываю двойную защиту, – потирая шишку на голове, отвечает Арман.

– Для чего? – Арман не видит лица маленького кривоногого синьора Умберто – тот стоит спиной к окну, в которое бьет рассветное солнце, но в голосе учителя слышится что-то неладное:

– Для чего вы отрабатываете эту защиту?

– Чтобы научиться. Научиться фехтовать, – предупреждает Арман следующий вопрос.

– А что такое фехтование, маркиз? – похоже, мэтр над ним издевается. Неужели он настолько плох?

– Фехтование – это искусство наносить удары, не получая их, – послушно повторяет Арман первое из определений, заученных в Академии.

– Вы сейчас получили столько ударов, что ни о какой учебе не может быть и речи. Ничто не учит лучше, чем победа! – восклицает итальянец.

Арман мысленно пожимает плечами: каковы шансы победить первую шпагу Академии?

– Не смейте сдаваться! – горячится учитель. – Вы сдались еще до боя! У вас есть все, чтобы побеждать, извольте это увидеть и поверить в увиденное. Зачем вы сокращаете дистанцию? Зачем вам giuoco corto*? Вы выше всех в этом зале, зачем вы в каждом бою сгибаете спину и склоняете голову – чтобы вас удобней было убить?

«Убить? Тренировочной рапирой?» – проносится у Армана в голове, но озвучить свое возражение он не решается.

– Один мой ученик остался без глаза, – словно отвечая на невысказанный вопрос, кипятится мэтр. – Другому выбили зуб, и началась гангрена. Кроме того – разве вы лично проверили все клинки в классе на предмет яда? Так почему же вы так легко пропускаете удары? Вы не можете знать, какой шутник или какой убийца, желающий смерти кому-то из учеников, обмакнул рапиры в яд скорпии, арсеникум… Или просто-напросто в дерьмо!

На последнем слове Арман отшатывается, а синьоре Умберто, просияв, горячо и властно шепчет ему в ухо:

– Бейтесь, как будто его клинок – в дерьме! Держите дистанцию, Шийу, и да пребудет с вами Архангел Михаил!

– Пары не меняются! – хлопает в ладони итальянец. – Задание прежнее. К бою!

Граф дю Боск не понимает, что стряслось с маркизом: тот с брезгливой гримасой на лице парирует его удары простейшей «вилкой» – скрещенными клинками рапиры и кинжала. Боск чувствует, насколько Шийу сильнее – однообразные захваты отбрасывают так далеко, что граф не может застать противника врасплох: тот раз за разом встречает его вытянутой шпагой. С учетом длины рук маркиза в незавидном положении оказывается граф – не подпуская к себе, Шийу ухитряется достать его в выпаде перед самым концом боя. Дю Боск с изумлением смотрит, как шарик на конце рапиры глубоко вдавился в шелк дублета – точно напротив сердца.

– Туше! – комментирует учитель, чем-то страшно довольный. – Шийу, победитель первой шпаги имеет право на бой со мной, забыли?

– Не было случая узнать, – счастливо-недоумевающий Арман становится напротив.

– Браво, маркиз! – Анри Ногаре салютует ему шпагой, нимало не заботясь о том, что Савонньер тут же делает выпад в незащищенную грудь. – Perfetto!

– Ногаре, linea perfetta e linea retta – линия совершенная и прямая!

Синьоре Умберто гонял его долго. С Армана ручьем тек пот, рубашка прилипла к спине, ноги дрожали. К собственному удивлению, он осознал, что тело само вспоминает защиты, когда выхода нет – блоки, «вилки», защиты шпагой и защиты кинжалом, и само понимает – когда делать выпад сверху, когда снизу, а когда обойтись фланконадой***.

Ему удалось три раза попасть учителю в корпус, что равнялось отличной оценке за весь курс фехтования.

– Ступайте, Шийу, – мэтр отсалютовал ему шпагой. – И помните: главное – победить, а не сделать все правильно.

После такой встряски немыслимо было обойтись без мытья, и вскоре Арман уже отмокал в лохани. Дебурне оставил рядом бадью с кипятком, потер хозяину спину и ушел, зная, что Арман любит понежиться в горячей воде.

Неожиданности сегодняшнего дня на этом не кончились: камердинер вернулся и с довольным видом протянул письмо с красной восковой печатью Сюзанны дю Плесси.

– Вот, наконец, и деньги пришли, – комментирует Дебурне и остается рядом, ожидая, пока хозяин все прочтет.

«Мой возлюбленный сын! – от торопливого почерка матери у Армана чуть сжимается сердце. – Вы можете быть уверены, что всем своим существом я желала и желаю вам счастья, чего бы это мне не стоило…»

Дебурне видит, как напрягается голая худая спина хозяина, когда он, выплеснув на пол немало воды, садится повыше, сгибаясь над исписанным листом. Намыленный локоть соскальзывает с края лохани, опуская в воду краешек письма, слышится ругательство. Дебурне предпочитает выскользнуть за дверь – кажется, вести не такие уж благие.

«С прискорбием признаю, что дела нашей семьи совершенно расстроены: долги вашего отца до сих пор не погашены, те 60 тысяч ливров, что пошли на покупку чина верховного судьи, еще не выплачены, и кредиторы вновь осаждают заемными письмами меня и Дени Бутийе. После смерти вашей бабушки кредиторы претендуют и на ее наследство, хотя, как вы знаете, она завещала все вашему брату Анри.

Только наследники повешенного Бриссона не требуют от меня погашения долга – так как все его имущественные права отошли короне. Да хранит Господь его величество Генриха IV, который закрепил за нашей семьей епископство Люсонское, дающее 18 тысяч ливров в год! Лишь посулами будущих доходов нам с Бутийе удается уломать кредиторов не свирепствовать по поводу уплаты.

Скорей бы Альфонс занял пост епископа и финансовые дела нашей семьи обрели надежный источник! А пока его слабое здоровье опять потребовало больших расходов на докторов. Кроме того, вашему брату Анри не хватает жалованья, положенного ему его величеством, и он вынужден претендовать на львиную долю семейных средств.

Арман, я с прискорбием сообщаю, что ваше желание после выпуска из Военной академии купить чин полковника не может быть подкреплено надлежащими денежными основаниями, и вам, возлюбленный сын мой, придется ограничиться чином лейтенанта или уповать на волю Провидения.

Денег на семестр я вам тоже вынуждена выслать в два раза меньше, чем обычно – ваша сестра Франсуаза выходит замуж за сеньора Понкурлэ, и все доходы с сеньории, оставшиеся после содержания Анри при дворе, пойдут ей на приданое.

Вы должны понимать, что, являясь молодой вдовой, ваша сестра не может рассчитывать на лучшую партию, чем старый товарищ вашего отца. Этот брак – заслуга вашего брата Анри, который смог найти и жениха, и заручиться свадебным подарком от короны: его величество Генрих IV обещал сделать новобрачного капитаном гвардии – в благодарность за то, что судьба Франсуазы устроена, как он когда-то пообещал после смерти вашего отца.

Ваше желание обзавестись новым костюмом, к сожалению, тоже не может быть удовлетворено – Анри уведомил меня, что его шелковый дублет безнадежно загублен во время дуэли с маркизом д’Эвре – залит кровью и разрублен в трех местах.

Я не буду описывать вам, какие страдания испытывает сердце матери при подобных известиях, но старого костюма Анри вы, таким образом, не получите – он будет донашивать его сам и, надеюсь, впредь воздержится от дуэлей или, подобно римским гладиаторам, будет драться с обнаженным торсом или в одной рубашке.

Я прошу признать это единственным выходом и верить, что никто не желает вам счастья, славы и богатства больше, чем я.

Ваша кормилица просит засвидетельствовать вам свое почтение, равно как и ее многочисленное семейство, а также вашему преданному слуге Камиллу Дебурне.

Целую вас, мой возлюбленный сын, и остаюсь вашей покорной слугой,

Сюзанна дю Плесси де Ришелье.

10 ноября 1602 года, замок Ришелье, Пуату».

Задумавшись, Арман не замечал ни остывшей воды, ни засохшей на локте мыльной пены – встрепенулся, лишь когда половина письма погрузилась в воду и чернила расплылись, смывая с листа грустные новости. Если бы так же легко можно было смыть все невзгоды!

Вытянув руку, Арман осторожно пристроил письмо на стол, а сам по шею погрузился в воду – значит, полка ему не видать. Впрочем, стать в семнадцать лет полковником он всерьез и не надеялся – но теперь размышлял, не является ли недостижимой мечтой даже покупка чина лейтенанта. Скорей бы на войну! Рубить, стрелять, захватывать трофеи – а не эта вечная нужда, соперничество со старшим братом из-за каждого шелкового лоскута!

– Дебурне! Одеваться, – позвал Арман, в последний раз ополаскивая плечи.

Дебурне подошел, держа на весу простыню, с видом вопросительным и тревожным.

– Денег не будет, – пугнул его Арман, заворачиваясь в полотно и вылезая из лохани.

– Что, совсем? – округлил глаза слуга, его хомячьи щечки затряслись. – Что случилось?

– Ну не совсем, – пожалел старика Арман. – Вдвое меньше. Альфонс болел, Анри дрался на дуэли – все как всегда. Франсуаза выходит замуж за сеньора Понкурлэ. Тебе привет от матушки и кормилицы с семейством.

– Да он же ее старше лет на тридцать! – огорченно затряс щеками Дебурне. – И до Ришелье неблизко.

– Замок Бове еще дальше, – напомнил Арман о первом браке сестры, увы, не продлившемся и года и не оставившем детей. – Упокой, Господи, душу раба Твоего Жана де Бове!

– Да будет земля ему пухом.

– А денег не было и нет ни у одного, ни у другого, – с горечью заметил Арман, выпрастывая голову из горловины рубахи.

– Как у всех в Пуату, кто не гугенот, – развел руками слуга.

– Ни ломаного денье. Жалкое прозябание на грани нищеты, – резюмировал Арман.

– Эх, сударь… Не то беда, когда во ржи лебеда, а то беды, когда ни ржи, ни лебеды… – пробормотал слуга что-то непонятное, с усилием выливая за окно грязную воду из лохани.

– Сучий ты бастард! – раздался с улицы громовой рев, и Дебурне отшатнулся от окна, прижимая к груди бадейку.

– Облил кого-то? – ухмыльнулся Арман.

– Ой, он в ворота зашел! – зажмурился слуга. – К нам идет!

Досадуя, что не успел одеться, Арман схватил шпагу, но тотчас опустил – в комнату ввалился Анри Ногаре, стряхивая воду с перьев на шляпе.

– Пусть ваш слуга что-нибудь с этим сделает! – не глядя на Дебурне, герцог сунул ему в руки пострадавший головной убор. Арман кивнул, и камердинер отошел к камину, где принялся сушить перья полотенцем.

– Я прошу прощения, – поклонился Арман, вопросительно глядя на гостя.

– Пустое, – буркнул тот, падая в единственное кресло.  – Я ничуть не удивлен. Сегодня все, все против меня!

Герцог надул губы и воззрился на маркиза, прыгающего на одной ноге, влезая в чулок.

– Садитесь, – он похлопал рукой по подлокотнику, и не думая покидать кресло. – Я вот даже не представляю, как бы я натягивал эти чертовы чулки, будь у меня такие длинные ноги, как у вас! Целый день бы возился.

– Так что же с вами произошло? – хмыкнул маркиз, расправляясь со вторым чулком.

– Произошло вавилонское столпотворение и потрясение основ! – стукнув кулаком по подлокотнику, герцог пояснил: – Где это видано, чтобы муж обладал своей женой днем?

Дебурне обернулся от камина, едва не уронив шляпу в огонь.

– Мужу принадлежит ночь, а день – законное время любовников! И вот этот старый рогоносец нарушает ход вещей, наставляя мне рога тем, что покушается в мое время на мою любовницу!

Дебурне крякнул.

– Она, по совместительству, его супруга, – мягко возразил маркиз, не сводя с друга восхищенных глаз. – Его можно понять.

– Ни на йоту. Чуть не продырявил его от злости, – буркнул Анри, откидываясь на спинку и скрещивая ноги. – Остановило лишь соображение, что вдовы вдвое ретивей в Венериных делах, а у меня уже есть одна вдова – еще решат, что я тенденциозен.

– Кто в здравом уме осмелится такое подумать!

– Однако, маркиз, я еще не озвучил цель моего визита, – ухмыльнулся герцог. – Я, собственно, желаю обрести в вашем лице компанию для визита к шлюхам!

– К шлюхам? – повторил маркиз вполголоса, виновато покосившись на Дебурне. Тот перестал встряхивать перьями над огнем, всей замершей спиной выражая живейший интерес.

– Ну да, – повторил герцог. – Мой стояк требует внимания, уважения и ласки, – Анри схватился за сборки штанов спереди, обозначив предмет разговора. – Я едва дошел – хорошо, что ваш слуга немного охладил мой пыл ушатом воды.

Арман замялся.

– Не волнуйтесь о деньгах. Я пригласил – я угощаю, – этим замечанием Анри развеял все сомнения маркиза.

Принимая плащ у поджавшего губы Дебурне, Арман заметил:

– Я не на войну ухожу.

– Стрелы Венеры ранят не менее сильно, чем стрелы Марса, – изрек слуга, торопливо крестя спину хозяина.

*Giuoco corto (итал.) – фехтование на ближней дистанции.

**Linea perfetta e linea retta (итал.) – линия совершенная и прямая – приказ держать линию, чтобы острие всегда прямо угрожало противнику.

***Фланконада – боковой удар.

Глава 7. Галантные дамы (ноябрь 1602, 17 лет)

– Вы пеши? – удивился Арман, обнаружив внизу у входной двери лишь слугу в цветах Ногаре – и полное отсутствие лошадей.

– Я же не могу прийти к дамам, источая запах конского пота, – пожал плечами Анри. Приглядевшись к другу, он спросил: – А вы когда-нибудь были с дамой?

– С дамой – нет, – вывернулся Арман, но Анри совершенно удовлетворился ответом.

– Конечно же, в поселянках есть своя прелесть, но галантные дамы – это ни с чем не сравнимое удовольствие, дружище! Увидите сами: брюнетку зовут Маргарита, а блондинку – Луиза. Предлагаю вам начать с Маргариты, а там – как пойдет. Вы согласны, маркиз?

– Конечно! – легко улыбнулся Арман, не подавая виду, насколько ему не по себе.

– Это недалеко, на улице Кающихся грешников – подходящее название для жилища куртизанок, не так ли? Я так не смеялся с той поры, как узнал о предательстве Бирона,  – заговорил Анри немного погодя. – На двух стульях тяжело сидеть даже королевским задом. Католики не могут простить королю прошлого, а гугеноты – настоящего. Предательство Бирона* – тому лучший пример.

– Предатели достойны смерти, – нахмурился его собеседник. Отец казненного преступника приходился Арману крёстным. Так что каждое напоминание о казни Шарля Бирона заставляло его внутренне сжиматься. – Говорят, в сговоре с Бироном была Генриетта д’Антраг – любовница короля.

– И Шарль де Валуа – бастард Карла Девятого, ее единоутробный братец. Шарля Генриетта отмолила ночью в спальне, а за беднягу Бирона раздвигать ножки было некому, вот голова его и полетела с плеч, – заметил Анри. – Право, жаль, он хороший полководец. Савойю разделал под орех, только пух да перья летели.

– Это прекрасное завершение Вервенского мира, – согласился Арман. – Мир с Испанией нужен как воздух.

– Вы в самом деле так думаете? – вытаращился на него Анри. – Без войны – такая скука! С Испанией мир, с Савойей мир, с проклятыми гугенотами – мир! Даже с иезуитами наш король поладил. Я лично надеюсь, что мне будет где разгуляться, когда я закончу академию. Может, испанский король опять нападет? Или итальянцы, как при Франциске? А вы, маркиз? Вы же собираетесь в армию, если не ошибаюсь?

– Я надеюсь, с Божией милостью, получить патент лейтенанта инфантерии, – заметил маркиз.

– Только-то? Я надеюсь получить как минимум полк и как максимум – армию, – расхохотался Анри, встряхивая кудрями. – Присоединяйтесь ко мне, будем воевать вместе!

Арман не успел ответить, потому что из окна второго этажа показалась самая красивая из виденных им дама – c очень белым лицом и очень темными волосами, небрежно заколотыми жемчужным аграфом – и радостно улыбнулась, блеснув жемчужными же зубками:

– Герцог, мы счастливы, что вы и ваш спутник пожаловали в нашу скромную обитель… Луиза, у нас гости!

Тщательно подавляемый трепет мешал маркизу как следует оглядеться, так что первые минуты остались у него в памяти какой-то россыпью зеркальных осколков, отражавших то улыбку на пунцовых губах Маргариты и ее глубокое декольте, то малиновый блик от бокала бургундского, играющий на лице Анри, то красный шелк на стенах, то лютню палисандрового дерева в руках Луизы, то гравюру с соитием Геркулеса и Деяниры…

– Маркиз, сделайте же со мной то, что Ахилл – со своей дамой, – Маргарита положила его руку себе на бедро, и он стиснул скрипящий шелк, едва не оторвав подол.

– Это Геракл. Он в шкуре Немейского льва – вон хвост, – пробормотал Арман машинально.

– О, маркиз, простите мне мое невежество… – округлила глаза дама. – Сейчас найдем и Ахилла.

Она принялась листать альбом с гравюрами настолько вольного содержания, что Арман почувствовал, что ему совершенно неважно, Геракл там, Ахилл или Папа Римский – так налился тяжестью пах, взывая к ласкам.

И Маргарита не замедлила прийти на помощь. Маленькая белая ручка, быстро и ловко выпростав из одежд, уверенно ухватила готовое лопнуть орудие и потянула на кровать, укладывая кавалера меж раздвинутых ног – задрать ей юбки Арман смог самостоятельно. А вот раздеться – уже нет, и после минутных содроганий чувствовал, как ползет пот по вискам и спине, как резко пахнет чужими волосами подушка, как пуговицы его дублета царапают обнаженные плечи стонущей под ним дамы.

– О, маркиз, вы взломали мои ворота, даже не постучавшись, – тяжело дыша, сказала Маргарита. – Вы – настоящий сын Марса, и я надеюсь еще не раз быть сраженной вашей пикой…

Арман скатился с нее, что-то неразборчиво промычав, но тут же вскинулся – к постели подошел Анри, в одной рубахе до колен, победно салютуя кубком:

– Я в вас не сомневался, дорогой друг! Выпьем же за любовь! – он проследил, чтобы Арман выпил все до дна, и принялся ласкать Маргариту, казалось, ничуть не удивленную таким поворотом дел. Медленными движениями крупных губ Анри трогал маленький вишневый сосок, одной рукой сжимая грудь, а другой – снова задирая женщине юбки.

Его сорочка спереди оттопырилась и намокла, обтянув набухшую головку, крупную и темную – Арман отвел глаза, вновь почувствовав смятение.

– Милый маркиз, вам жарко… – проворковала над его плечом вторая дама, подойдя со спины, и споро начала расстегивать на нем дублет, вскоре полетевший на ковер – вместе со штанами и чулками, оставив кавалеру только сорочку, а затем опустилась перед ним на колени, лаская губами его срамные места.

Помутившимися глазами Арман смотрел на золотистый пробор Луизы, на развившиеся пряди, мерно колышущиеся в такт ее движениям, на смоляные волосы Маргариты, что змеились по подушке в такт толчкам Анри… Белые руки комкают сорочку на широкой спине герцога, обнажая крепкие ляжки в штриховке темных волосков и повязку над коленом – след схватки у моста Сен-Мишель…

Низкий стон Маргариты перешел в крик, Анри задвигался чаще – Арман зажмурился и едва не рухнул на колени от неистового наслаждения, белым огнем вспыхнувшего под веками.

– Два-два, – подвел итог Анри, когда Арман, еле передвигая ноги, ведомый за руку Луизой, рухнул на кровать с другой стороны. – Дамы, мы вас не утомили?

– Еще чего! – возмущенно воскликнула Луиза, разливая по кубкам следующую бутылку. – Я слышала, некая прекрасная собой жена адвоката из Пуатье так впечатлилась речью пастора-гугенота, что отдалась шести школярам прямо под виселицей на Старом рынке – лишь бы каждый прочитал на память по куску проповеди! И услаждала братьев по вере покорно и с улыбкою, в то время как католику не удалось бы получить у нее ни одного поцелуя, даже за дублон. Неужто мы уступим гугенотке?

– Ни за что, – хрипло протянула Маргарита, протягивая руку за вином. – Мой любезный Анри, вы проявите стойкость?

– Стойкость я проявлю, – Анри наклонился и запечатлел на губах Маргариты долгий поцелуй. – Но проповеди – не моя стезя.

– Ах, проповеди нам прочитает каноник Нотр-Дама, что захаживает сюда по четвергам, – утешила его Луиза. – Он и в постельных делах хорош, и в речах – хоть и уродлив, что твоя мандрагора!

– Скуфья и скуфейники… – презрительно процедил Анри, осушив кубок. – То ли дело армия!

Оставшаяся часть ночи слилась для Армана в бесконечную скачку, где он раз за разом отдавал дань то Венере, то Бахусу…

Очнулся он, когда сквозь щели в бархатных портьерах ползли серые рассветные сумерки, а огонь в камине почти погас. Рядом с ним спала Маргарита, щекоча жесткими волосами его голое плечо, Луиза свернулась клубочком по другую его руку, а на краю, сгребя под себя все подушки, полулежал Анри и цедил бургундское прямо из бутылки. Поймав его взгляд, герцог улыбнулся и подмигнул. Взглядом предложил вина. Получив отрицательный ответ, столь же безмолвный, он отставил бутылку и тихо продекламировал:

– Sine Cerere et Libero friget Venus***…

– Пустое брюхо к любви глухо, – усмехнувшись, перевел Арман.

– А говорили, что не сильны в красноречии, – разлепила глаза Маргарита. – С этим, как и со стойкостью, у вас все отлично. Налейте же мне вина, шевалье!

*Бирон Шарль-Арман де Гонто (1562–1602) – французский военачальник, сын маршала Армана де Гонто-Бирона. Участник заговора против Генриха IV. В заговоре участвовали еще Шарль де Валуа, герцог Ангулемский (1573–1650) – внебрачный сын короля Франции Карла IX и Мари Туше.

** Генриетта д’Антраг (1579–1633) – любовница Генриха IV, дочь Мари Туше, единоутробная сестра Шарля де Валуа.

*** Sine Cerere et Libero friget Venus (лат.) – без Цереры (богини плодородия) и Бахуса (Либеро) холодна Венера.

Глава 8. Встреча с будущим монахом (ноябрь 1602, 17 лет)

К счастью, Анри де Ногаре успел полностью оправиться от ран к экзамену по выездке.

И, конечно, снискал всеобщее восхищение – сам мсье де Плювинель, создатель Академии, гордился успехами питомца.

Сначала кадетам предстояло преодолеть кинтану – фигуру рыцаря со щитом в одной руке и мешком, набитым шерстью, в другой. Следовало на всем скаку попасть в щит и уклониться от мешка. Рыцарь вращался быстро и вышибал из седла того, кто не успевал пригнуться – мешок был увесистый, особенно когда день стоял сырой и шерсть напитывалась влагой.

Но в день экзамена кинтану преодолели все.

Кадеты ждали состязания с кольцом. Поперек столба шест – словно виселица… Но вместо веревочной петли покачивается кольцо в два пальца шириной, пуская солнечных зайчиков начищенным краем.

– Кинтана – это еще ничего. А вот это… В щит попасть куда легче, чем в кольцо, – настроение Тибо Лакруа было далеко от победного. – Если не собью, экзамен мне не зачтут и выгонят из Академии.

– Один мой знакомый никогда не попадал в кольцо, будучи вооруженным копьем, – мягкий, вкрадчивый голос графа дю Боска заставил Лакруа вздрогнуть. – Он валился на землю, словно мешок с шерстью. Но стоило ему привязать к древку хорошо очиненное гусиное перо – и в меткости ему не было равных.

Тибо Лакруа – сын лионского прокурора, недавно получившего дворянство, схватился было за шпагу, но грозный возглас мсье Плювинеля помешал им с графом выяснить отношения.

– В седло, господа! Всадник должен развить максимальную скорость – так, чтобы его едва можно было увидеть! Два балла за скорость. За попадание в кольцо – пять баллов. За потерю кольца после попадания отнимается балл. За низкую скорость тоже отнимается балл. За падение с лошади – два. Проходной балл равен пяти.

– Значит, можно не разгоняться. Один балл. Попасть в кольцо. Пять баллов. И выронить его – все равно пройду. Или не выронить, а самому свалиться с лошади. Тоже пять баллов, – загибая пальцы, высчитывал сын прокурора.

– Мне доводилось слышать, сударь, что сломавшие шею в состязании с кольцом проходят в следующий семестр с отличием, – сообщил граф дю Боск учтиво.

– В самом деле? – поднял несчастные глаза Лакруа.

– Сломавшие шею кому, граф? – поинтересовался барон Савонньер, высоко подбирая удила своего чубарого Урагана. – Может быть, тому, кто умеет хорошо считать, но не в силах попасть копьем в кольцо в два дюйма шириной?

– Ах, вы все шутите… – пробормотал Лакруа с кислой миной. – Вот если бы оно было в двадцать дюймов – у меня был бы шанс.

– Барон Савонньер – на линию!

Савонньер пришпорил коня и помчался к столбу, где на шесте, вставленном в столб чуть выше глаз всадника, висело кольцо. На ходу барон покрепче сжал копье – и попал в кольцо, победно вскинув сияющий золотой обруч.

– Барон, вы сдали экзамен, – благосклонно кивнул седовласой головой мэтр Плювинель. – Семь баллов. Превосходно.

– Маркиз де Шийу!

Арман сжал бока старого, но все еще быстрого Демона – конь и без шпор знал, что надо делать – и послал в галоп. Подскакивая в седле в такт бегу, Арман старательно всматривался вперед, но столб все равно приблизился неожиданно. Отчаянно захотелось придержать коня, лучше прицелиться, чтобы наверняка не промахнуться… Но юноша уже привстал на стременах.

Время словно остановилось.

Медленно-медленно, как показалось Арману, он прикоснулся копьем к легкому золотому ободку. Кольцо легко соскользнуло на острие, словно на палец, и Арман, не забыв направить копье вверх, вновь начал дышать.

– Зачем маркизу копье? Ему и длины рук вполне хватит, – донеслась до него фраза дю Боска и омрачила известие о семи баллах и сданном экзамене.

– Достопочтенный Тибо Лакруа!

Лакруа все-таки отважился пришпорить коня и даже снял кольцо, но после сразу выронил. Отчаянно стараясь удержаться в седле, он бросил поводья и вцепился коню в гриву – и все-таки пересек линию верхом, чтобы сразу за чертой брякнуться оземь.

– Пять баллов, достопочтенный Лакруа. Вы удержались в Академии, – усмехнулся мэтр Плювинель. Радость на лице Тибо была столь всеобъемлющей, что мэтр послал дю Боска помочь Лакруа встать.

– Поклонитесь. Протяните руку. Скажите: «Счастлив оказать вам услугу», – мэтр бесстрастно, но пристально следил, как граф выполняет его указания.

– Вы, Лакруа, должны снять шляпу, поклониться – выпрямляясь, задержите шляпу у груди, так будет галантнее – и скажите: «Благодарю вас, я ваш должник!» Граф, вы можете сказать: «Обещаю ответить тем же». Превосходно.

Маркиза Шийу не интересовал ни граф дю Боск, ни остальные однокашники – никто, кроме Анри Ногаре. Арман был не одинок – всех волновало, что покажет герой Академии на этот раз.

Анри не обманул ожиданий: заставив своего вороного Гектора поклониться мэтру Плювинелю, одобрительно разгладившему усы, он послал коня в галоп, но перед самым столбом поднял на дыбы. Громадные копыта месили воздух, Анри стукнул кончиком копья по нижнему краю кольца, заставив тонкий золотой обруч взлететь вверх, а зрителей – ахнуть. Кольцо кувыркнулось в воздухе один раз, другой – Анри поймал его на лету.

С широкой улыбкой он описал полукруг, спешился и с поклоном вручил кольцо мэтру Плювинелю.

– Превосходно, мсье. Это эскапада сделало бы честь рыцарям при дворе Карла Великого!

Занятый выступлением Анри, Арман не замечал, что сам стал объектом пристального внимания. Незнакомый дворянин в голубом плаще пристально разглядывал маркиза Шийу: угловат, порывист, умеет владеть собой, останавливая порывы, но пока не научился этого скрывать… Вот юноша поднял плечи, потоптался на месте, вскинул большие глаза с тяжелыми веками… Шея тонкая, длинная – похож на орленка, переминающегося на краю гнезда.

Гордый, умный. Грозный.

Станет таким, если не переломает крылья в первом же полете.

Из этого кадета несомненно выйдет толк – если не растратит силы на попойки и дуэли…

– Хочу представить вам одного из лучших моих учеников, – голос мэтра Плювинеля отвлекает Армана от созерцания чужой доблести. – Это Арман дю Плесси, маркиз де Шийу. А это Франсуа Леклер дю Трамбле, барон Маффлье, – мой лучший выпускник, ныне собирается постричься в монахи, в орден капуцинов.

Тот, кому представляют Армана, – человек столь примечательный, что маркиз ощущает странное волнение. На первый взгляд, этот дворянин – обычного роста и сложения, с темными и жесткими, как лошадиная грива, волосами, в роскошном шелковом наряде и бархатном плаще – самый обычный. Но лицо его – из тех, что не являются простой суммой черт, а пленяют или отвращают навсегда – освещено неистовым огнем темно-серых глаз, глубоко упрятанных в надбровья.

Этот человек властно берет Армана под руку, и на протяжении всей беседы тот чувствует, насколько эта рука горяча – как будто жар, пылающий в глазах будущего капуцина, имеет не только символическую, но и материальную природу.

– Вы собираетесь стать монахом?

– Когда Господь зовет, надо повиноваться полностью. Я знаю вашего брата, сеньора Анри де Ришелье – при дворе он быстро делает карьеру. А чем собираетесь заняться вы после выпуска из Академии?

– Мой старший брат унаследовал все земли, средний – епископство Люсонское. Один сын служит королю, другой – Церкви, а я младший – и мне дорога в армию, – учтиво отвечает Арман, но его не отпускает ощущение, что между ними свершается другой разговор – безмолвный, но куда более значимый.

– Я тоже собирался стать военным, участвовал в осаде Амьена. Но этого недостаточно для истинного служения. Я слышал от мсье Плювинеля о ваших успехах в науках, а не только в верховой езде и владении шпагой, – Франсуа дю Трамбле доволен донельзя, и от его ухмылки – а зубы тоже белые и неровные, как у Анри Ногаре, – Армана пробирает дрожь. Рука его собеседника крепче сжимает его руку, и дрожь проходит.

Обменявшись еще парой необязательных фраз, они расстаются, но еще долго будут обдумывать произведенное друг на друга впечатление.

Глава 9. Стрела Амура (декабрь 1602, 17 лет)

Дебурне первым заметил, что с хозяином что-то не то: маркиз забросил книги, перестал проводить часы в манеже и фехтовальном зале, несмотря на несомненные успехи последних недель, предпочитая музицировать на лютне.

Мелодии разной степени громкости, но одинаково душераздирающие, часами доносились от окна, где обосновался Арман, обложившись разлинованной бумагой, перьями и табулатурами.

От изысканных токкат Франческо Кановы Арман переходил к рыночным романсам и духовным песнопениям, вперяя затуманенный взор куда-то вверх – к трубочистам, обхаживающим печные трубы – уже начались холода, и дымоходы часто забивало сажей.

Поначалу Дебурне боялся, что юный маркиз после похода к куртизанкам заболел дурной болезнью, однако никаких признаков, к счастью, не обнаружил. Да и сам Арман, случись с ним такая беда, не сидел бы часами у окна в обнимку с лютней, а проявил бы больше беспокойства.

Все поползновения Анри Ногаре повторить визит к галантным дамам с улицы Кающихся грешников Арман пресекал с извиняющейся улыбкой, но твердо. Вспоминая, как хозяина полоскало после посещения куртизанок, Дебурне думал, что это и к лучшему, но затянувшаяся меланхолия начала внушать тревогу.

Ясность внес тоже Анри Ногаре.

– Арман, я нарушил ваше уединение, чтобы пригласить вас составить нам компанию. Дю Боск, со своим кузеном и бароном Лансе, еще Савонньер, Бретвиль, Лемонье и даже Лакруа – мы идем в «Золотой фазан». Присоединяйтесь, маркиз!

Арман прижал к себе лютню и покачал головой, печально глядя на друга.

– Арман, что с вами? – герцог стиснул его плечо рукой в истертой о поводья перчатке. – У вас какое-то горе? Могу я узнать?

Дебурне навострил уши и постарался слиться с развернутым к камину креслом.

– О Анри… – вздохнул Арман. – Это не горе, но…

Его тонкие пальцы пробежались по струнам, исторгнув заунывный аккорд.

– Послушайте, Арман… – нерешительно начал Анри, но вдруг с восторгом выпалил: – Да вы влюбились! Клянусь головой Святого Антония!

– Клянусь головой Святого Антония, – покорно повторил Арман.

– Неужели ваши чувства не взаимны? Ни за что не поверю! – Анри подошел к окну и перегнулся через подоконник, открыв створку: – Тише вы, канальи!

Его компания, соскучившись ожиданием, придумала забаву: гогоча на всю улицу, теснить конями прохожих с высокой части мостовой в сточную канаву.

– Езжайте, я присоединюсь к вам в «Фазане».

– А Шийу? – спросил граф дю Боск, привстав на стременах в попытке заглянуть в окно второго этажа. – Уговорите его, Ногаре.

– А как же, – Анри с треском захлопнул окно и жадно воззрился на друга. – Кто она? Я ее знаю?

– Ах, вы там тоже были! – маркиз отшвырнул на кровать жалобно запевшую лютню и принялся кружить по комнате. – Помните доктора Бурже? Это его супруга. Ее образ не идет у меня из головы с тех самых пор, как я ее увидел тогда, на втором этаже, в полумраке, закутанную в мантилью…

– Она наблюдала, как мне перевязывают бедро? – хмыкнул Анри, но, заметив, как маркиз изменился в лице, торопливо добавил: – Я никого не видел и всецело доверяю вашему впечатлению. Но почему же вы ничего не предприняли?

– Я не знаю, как к ней подступиться, – Арман ударил кулаком по изголовью кресла, едва не прибив затаившегося там Дебурне. – Пробовал написать письмо, но вспомнит ли она меня?

– Я уверен, Арман, что она вас помнит. Но если вы не хотите начинать с переписки, то почему бы вам не увидеть ее снова?

– Но как? – простонал маркиз. – Я торчал у нее под окнами, но она не только ни разу не вышла, но даже не выглянула!

– Действительно, – почесал в затылке Анри. – Но Арман, если ее муж – доктор, почему бы вам не прийти прямо в дом в качестве больного?

– Больного? – встрепенулся Арман. – Это идея! Дебурне! Одеваться! – заозирался он в поисках слуги.

– Как я понимаю, ни бургундское, ни кости, ни лучшие в Париже петушиные бои вас сегодня не соблазнят, – ухмыльнулся Анри. – Что ж, друг мой, я желаю вам пожать сегодня более сладостную жатву.

Через час вымытый, наряженный и надушенный маркиз Шийу, с боем выдравший у Дебурне последние два экю, стучал в знакомые двери.

Входя вслед за служанкой в знакомую залу, он сразу поднял глаза к лестнице на втором этаже – словно ждал, что его большеглазая мечта до сих пор стоит там, кутаясь в шаль. Но там было темно и пусто.

Мэтр Бурже беседовал с невысоким седым господином, одетым в черное, – Арман сначала принял его за пациента, но доктор представил его как своего коллегу мэтра Шико.

– Я был лекарем полевого госпиталя при осаде Амьена, работал там последние четыре года, а сейчас открываю практику в Париже, – поклонился мэтр Шико. Седина прибавляла ему, едва ли перешагнувшему в четвертый десяток, возраста и солидности, а глаза смотрели на маркиза с большим интересом.

– Вы, должно быть, знаете мсье Франсуа дю Трамбле? – осведомился Арман. – Он тоже был под Амьеном.

– Дю Трамбле? – оживился медик. – Барон Маффлье? Под его командованием солдаты захватили первый бастион и прикончили самого Портокарреро! Дьявольски умен, а под пулями носился как заговоренный!

– Что же заставило вас обратиться за врачебной помощью? – вклинился с насущным вопросом мэтр Бурже. – Тоже последствия неосторожного обращения с клинком?

– О нет, – Арман решил изобразить расстройство пищеварения, но приступить к изложению симптомов ему не дали: служанка протянула мэтру записку, прочтя которую тот, быстро окинув взглядом Армана и своего коллегу, сказал:

– Меня срочно вызывают к графу Шантелубу. Вы можете подождать. Или же вас осмотрит мэтр Шико – я уступлю ему вас как пациента, в знак глубочайшего уважения и преданности.

– Почту за честь, – произнесли одновременно медик и пациент, и эта маленькая забавная деталь расположила Армана к новому знакомому. Он начал было свой рассказ и через пару минут с удивлением обнаружил себя полураздетым, осматриваемым со всех сторон и подробно отвечающим на вопросы мэтра.

– Сударь, – медик потер виски и вскинул на Армана спокойные серые глаза. – У вас запущенный катар желудка. Как часто бывает рвота?

– Нечасто, раз-два в месяц…

– А припадки – реже? – от его проницательности Арману стало зябко.

– Гораздо реже, последний случился на прошлое Благовещение.

– У вас превосходный пульс, сердце на редкость здоровое. Но пищеварение требует неустанного внимания, – заметил мэтр Шико, подходя к конторке черного дерева и обмакивая перо в чернильницу. – Вам надлежит заняться своим здоровьем, иначе на войне вам придется туго. Ешьте больше овощей и круп, пейте травяные отвары и не застуживайте грудь. Я напишу вам рекомендации, маркиз – для вас или тех, кто осуществляет заботу о вашем здоровье. Не надо денег, – остановил он полезшего в кошелек Армана. – Вы мой первый парижский пациент, я суеверен и рассматриваю это как жертву на алтарь Асклепия. Буду рад впредь вас пользовать.

Медик поклонился, и Арман, проследивший за направлением его взгляда, бурно покраснел и спрятался в рубаху: перед ними стояла жена мэтра Бурже.

– Я ухожу. Мое почтение, мадам. Мое почтение, маркиз, – отдав Арману исписанный лист, доктор направился к выходу.

Арман торопливо застегивал дублет, когда госпожа докторша, лично заперевшая двери за мэтром Шико, вновь подошла к нему.

Большеглазая, скуластая, с резкими движениями – словно деревянная кукла на веревочках – мелькнуло в голове у маркиза непрошеное сравнение, она следила темными немигающими глазами, как он надевает перевязь и заталкивает за пояс кинжал. Нахлобучив шляпу, Арман почувствовал себя увереннее – настолько, что вспомнил, зачем, собственно, пришел.

– Сударыня, я счастлив выразить вам свое почтение, – склонился он в глубоком поклоне, снова снимая шляпу. – Позвольте представиться – Арман дю Плесси де Ришелье, маркиз де Шийу…

– Инес Бурже, – рывком подает она руку – довольно крупную и костистую.

Он приникает губами к прохладной гладкой коже и чувствует, как частит жилка на запястье.

Ему не хочется выпускать ее руку, он набирает воздуха в грудь, собираясь произнести отрепетированный галантный монолог, но ее огромные глаза вдруг оказываются совсем близко, и не совсем понимая, что происходит, он впивается в ее рот неистовым поцелуем.

Сейчас она оттолкнет его, закричит! Но их поцелуй длится и длится, пока хватает дыхания.

– Ах, сударь… – шепчет она, отрываясь от его губ. В глазах ее обожание столь неприкрытое, что Армана на миг одолевают сомнения – точно ли ему оно адресовано?

– Я люблю вас, – говорит он ошеломленно.

– И я люблю вас, сударь! – восклицает она.

Их уста вновь сливаются в поцелуе.

– Я полюбил вас с того самого мига, как только увидел – там, наверху, вы стояли, закутавшись в шаль… – признание, по представлениям Армана, следует произносить, будучи коленопреклоненным, но так – сжимая обеими руками ее тонкий стан, склоняясь к ее губам – так еще лучше. – Я смиренно молю вас простить мою дерзость…

– Ах, шевалье… – ее тонкие пальцы запечатывают ему губы. – Ваши чувства взаимны. Проявите снисхождение к моей слабости – ведь она вызвана вашими достоинствами, а не моей уступчивостью…

Он не успевает ничего ответить – она отшатывается, услышав стук снимаемой щеколды. Амели, с громадной корзиной, еле втискивается в двери, следом за ней спешит пожилой сгорбленный слуга, прижимая к груди клетку с двумя пестрыми курочками.

– Муж не вернется раньше завтрашнего утра! – шепчет Инес. – Приходите в полночь, окно моей спальни выходит в переулок – крайнее, если один ставень будет открыт – я жду вас!

Закутанный в дерюжный шаперон мальчонка с ковригой хлеба под мышкой обтирает башмаки о скребок у порога, закрывает дверь и накидывает щеколду.

– Всего доброго, шевалье! – Инес присела в чопорном реверансе. – Мой муж будет рад пользовать вас, как только вернется с консилиума от мсье Шантелуба.

Оказавшись на улице, Арман находился в таком замешательстве, что чуть не стал жертвой воров – в последний момент парню в надвинутой на глаза шапчонке достался пинок, а не кошелек с двумя золотыми. Это заставило Армана прийти в себя, и по здравому рассуждению он решил направить свои стопы в трактир, которым оказался, конечно же, «Золотой фазан».

Глава 10. Гадания и предсказания (декабрь 1602)

Стол кадетов он нашел по производимому ими шуму – Франсуа дю Боск произносил речь, остальные поддерживали его стуком кружек по столешнице. Заметив Армана, компания приветствовала его громкими криками, Анри Ногаре двинул в бок своего соседа – Тибо Лакруа. Тот встал, пропустил Армана на место рядом с Анри, и сам примостился на краю скамьи.

– Продолжайте, граф! – скомандовал Анри и подмигнул слуге, почтительно вытянувшемуся над плечом Армана. – Еще дюжину бургундского, Лакруа угощает! И убери с глаз моих свою кривую морду, пусть нас обслуживают хорошенькие служаночки!

– Продолжайте, кузен! – заявил красивый молодой человек с длинными кудрявыми волосами и острыми, как пики, кончиками усов – в его речи Арману послышался южный акцент: – Я не знаю, как тут у вас в Париже, но у нас во Фрежюсе гугеноты могут подтереться Нантским эдиктом – никаких молельных домов и никаких школ им не будет, пока во всем Провансе есть хоть один добрый католик!

– Воистину так, кузен, – учтиво наклонил голову граф дю Боск, – но что же делать, если все деньги в королевстве у Сюлли – самого свирепого протестанта?

– Я мог бы поспорить, предложив кандидатуру Дюплесси-Морне, губернатора Пуату, – спокойно возразил барон Бретвиль – рослый светловолосый нормандец. – Дюплесси-Морне, как и Сюлли, еще в детстве пережил Варфоломеевскую ночь. Полагаю, после этого ничего в жизни не покажется таким уж страшным.

– Вы, барон, ставите под сомнение способность добрых католиков внушать страх нечестивцам и еретикам? – глаза Боска нехорошо блеснули, и он схватился за шпагу.

– Господа, не будем ссориться! Подать еще бордо! – замахал руками Тибо Лакруа. – Я плачу.

Смакуя превосходное вино, густое словно кровь, Арман поймал взгляд Анри, чье энергичное лицо сложилось в заинтересованную гримасу, привлекшую внимание всех собутыльников.

– Что такое, маркиз? – вздернул гладкую бровь дю Боск. – Кого вы разбили под Павией?

Арман молча улыбнулся, вызвав бурю восторга.

– Клянусь честью, она прекрасна, как Диана! – заорал Анри, стискивая друга в медвежьих объятиях. – Слишком хороша, чтобы принадлежать только мужу!

– Разумеется, замужней женщине всегда есть на кого свалить надувшийся живот, герцог, – поддержал Савонньер. – Не то что вдовам и девицам.

– Зато вдовы распоряжаются имуществом, – возразил дю Боск. – Моему брату одна вдова преподнесла золотую цепь с рубинами и бриллиантами. Он при мне закладывал ее за пять тысяч экю.

– А с девиц что взять? Им не дают денег, так что одарить они могут какой-нибудь ленточкой, да вышивкой мелким жемчугом, а то и бисером… – заметил Савонньер.

– Ну передок-то всегда при них, – осклабившись, провансалец мимоходом облапал служанку, что принесла новую бутылку бордо.

– Но сей кошель не дает, а берет – только суй! – расхохотался Анри. – Нет, по мне так никого нет ярее вдов – ведь тяжелее лишиться привычного, чем неизвестного. Иных так разбирает горячее желание, что, кабы не стыд, отдавались бы первому встречному. Главное – первому начать осаду этой крепости, пока она еще носит траур, обвешивается всякой заупокойной ерундой вроде черепов, четок и сосудов со святой водою – пока вас не опередил какой-нибудь сладкоречивый аббат, делопроизводитель из судейских, а то и вовсе лакей с крепкими икрами!

– Ваша правда, герцог, – тонко улыбнулся дю Боск. Всем было известно, что его серый в яблоках Парис – подарок некой галантной дамы.

– Один мой знакомый чуть не лишился жизни от руки ревнивого рогоносца, – заметил барон Бретвиль. – Его спасло только то, что он всегда клал рядом с ложем любви не только шпагу, но и кинжал. Изрубили его знатно, а едва он оправился от ран, как был поражен известием о смерти своей возлюбленной – муж собственноручно утопил и ее, и двоих детей, заявив, что они бастарды, прижитые от любовника.

После рассказа барона все выпили не чокаясь.

– А все же, как вдовы не боятся понести в отсутствие мужа – хоть какого-нибудь, пусть старого, больного или отправившегося в поход на Святую землю? – пристально изучая пустую кружку, подал голос доселе молчавший маркиз Лемонье.

– Многих вдов освобождает от этого срама сам их зрелый возраст, – хмыкнул Анри, закидывая в рот виноградину. – После пятидесяти лет иные только и входят во вкус в постельных утехах – без риска опозориться на весь свет из-за предательского чрева.

– После пятидесяти? – тонкое лицо дю Боска выразило ужас.

– А, снизу женщина не стареет, – ответил герцог. – С годами только пылу прибавляется. А пока она не вступила в благословенный возраст, есть золотое правило: «Возделывай сад, но не поливай!»

– Ни капли в лоно! – ухмыльнулся Савонньер. – И никаких бастардов. Только любовь!

– О любви мечтаешь, красавчик? – раздался певучий голос, и глазам будущих военных предстала красавица-цыганка – смуглая грудь в сборчатом вырезе сорочки, вместо чепца – платок, не закрывающий буйные темные кудри, кораллы на стройной шее. – Позолоти ручку – все скажу, ничего не потаю. Что было, что будет, чем сердце успокоится…

Глаза ее блестят, улыбка сладкая, довольная – она уверена в востребованности своего предложения. И не ошибается – Савонньер охотно вручает ей раскрытую ладонь и жадно ждет вердикта, попутно пытаясь усадить красотку к себе на колени, чего она избегает привычно, незаметно и необидно.

– Вижу, все вижу, удалец! Вижу битву, вижу рану, вижу награду, вижу жизнь славную…

Кадеты с удовольствием слушают про славу, богатство и выгодную женитьбу барона. И про шестерых детей. И про смерть в бою – с особенным удовольствием. Савонньер отдает гадалке пистоль, а ее уже тянет к себе граф дю Боск. Ему сообщают о смерти в своей постели в преклонном возрасте, отчего компания карикатурно кривится – шутки шутками, но граф смущен.

Остальных цыганка исправно радует перспективами смерти на дуэли и в бою.

Провансальцу Аржану суждено пасть от руки ревнивого мужа, что вызывает взрыв хохота. Тибо Лакруа нагадали казенный дом – и друзья наперебой спорят, Бастилия ли это, Пти-Шатле или Гран-Шатле, и в каком качестве Тибо там появится – среди судейских или же среди арестантов.

Арман, волнуясь, ждет своей очереди. Вот цыганка, покончив с Лакруа, берет его руку. Сбоку заинтересованно сопит Анри.

– Позолоти ручку, все правду скажу… – бормочет гадалка, кружа темным пальцем по ладони. Моргает раз, другой, поднимает на Армана глаза – дегтярные, матовые, бездонные – словно сверяя линии на руке с чем-то еще в его лице.

– Выше пирамид… – не отрывая от него глаз, шепчет цыганка.

– Что? Что она говорит? – кричит барон Аржан и ложится на столешницу, чтобы лучше слышать. Кружки и бутылки едут со стола, их успевает подхватить Бретвиль – тоже донельзя заинтересованный.

– Выше пирамид, выше облаков вознесешься ты, облачишься в пурпур и кровь… Пройдешь по аспидам и василискам… Золотая корона у любви твоей…

В голове у Армана гул, кровь давит на уши так, что он едва слышит шепот гадалки, несмотря на повисшую тишину – кажется, замолк не только кадетский стол, но и весь «Золотой фазан».

Тут темнолицая старуха, замотанная в шаль до кончика крючковатого носа, отойдя от соседней компании суконщиков, дергает молодую цыганку за юбку. Та замолкает, словно проснувшись.

– Красавица, а что насчет детей? – как ни в чем не бывало спрашивает Анри, и Арман ему за это благодарен.

– Сын у тебя будет и внуков дюжина, – улыбается гадалка, не поднимая глаз и явно торопясь уйти.

– А умру-то я как? – вспоминает Арман, бросая на столешницу два золотых.

Старуха тянет молодую гадалку к выходу, та оборачивается и кричит на весь трактир:

– Тело твое пойдет на корм рыбам в Сене! Но совсем, совсем нескоро! – машет она рукой, отмеряя словно не годы, а века до этого малоприятного события.

Монах, обосновавшийся у стойки, провожает цыганок взглядом. Затем его глаза мимоходом скользят по будущим военным, но Арману, заметившему этот взгляд, кажется, что монах кое-кого узнал и всех запомнил.

– Фараоново племя, – бормочет Анри, сочувственно тыкая друга кулаком в бок. – Наплела-то, наплела…

– Она иезуита испугалась, – замечает барон Бретвиль. – Не любят они цыган.

– Вы думаете, это иезуит? – Савонньер вертит головой, но монах как сквозь землю провалился.

– Конечно, иезуит! От них ото всех за лье несет этим самым… – не договорив, пожимает плечами Бретвиль.

– Кто бы это ни был, будь он проклят – так и не узнал, что со мной-то будет, – Анри дергает ус в полупритворном раздражении. Кадеты хохочут: бесславие или бездетность Анри Ногаре явно не грозят.

Когда компания, наконец, решает разойтись, до полуночи уже недалеко, и Арман решает дожидаться условленного часа за опустевшим столом.

Но его одиночество длится недолго: бесшумно отодвинув тяжелый стул, напротив усаживается Анри.

– Арман, а вы думали, как вообще попадете в спальню своей докторши? – мягко говорит он, и Арман вдруг понимает, что этот вопрос как-то не привлек доселе его внимания.

– На улицах небезопасно, а вы один и пеши. Я понимаю, что цокать копытами под окном у дамы – значит ославить ее на весь околоток, но в таком случае кавалера сопровождает как минимум один вооруженный слуга. Я снял тут комнату на ночь, со мной слуги и паж. С таким эскортом вам безопасней, а мне – спокойней.

Арман вовсе не чувствует предвкушения блаженства, приличествующего моменту. У него крутит живот, холодеет под ложечкой и в голове не хочет рассеиваться какая-то муть: не то капли крови, не то кораллы на шее цыганки, пылающее сердце и почему-то – скачущие кони.

Кони остались в «Золотом фазане», и Арман, Анри, двое слуг и паж идут пешком, стараясь не влезть в отбросы, наваленные по краям сточных канав, в чем им помогает полная луна, изо всех сил сияющая в стылом безоблачном небе.

Арман совсем не чувствует холода, а вот слуги закутаны в плащи подобно старой цыганке, маленький паж то и дело натягивает берет то на одно, то на другое покрасневшее ухо и прячет нос в беличий воротник.

Анри холод тоже нипочем – он даже расстегнул колет и сверкает белой рубахой, словно освещая путь всей компании.

Вот и улица Сен-Северин. Вот дом мэтра Бурже. Сворачивая в переулок, Арман видит наполовину открытое окно. Дрожь пронизывает его от пера на шляпе до каблуков замшевых ботфорт. Луна светит прямо в окно, и Арман видит узкую лесенку трубочиста, прислоненную к стене дома. Дело за малым – перемахнуть через стену. Благодаря своему росту, Арман, пожалуй, справился бы с этим и без помощи, но слуга уже упирается руками в стену, подставляя спину для опоры. Арман легко забрасывает себя наверх. Мгновение помедлив, он вспоминает налет на сад сапожника Рабле и приходит в прекрасное настроение.

Кивнув Анри, он мягко спрыгивает во двор, радуясь, что нет снега, который мог бы его выдать, хватает лестницу, стараясь не грохнуть ею о торчащий из-под крыши водосток, и устанавливает у окна Инес. Кажется, там мелькнул огонек – слабый, словно свечу заслонили плотной тканью – ухватившись за раму, Арман вваливается внутрь, ссадив колено и чудом не опрокинув лестницу.

Глава 11. Любовные утехи (декабрь 1602)

Смущенный столь неизящным появлением, Арман закрывает окно, с усилием сдерживая дрожь в руках. Инес сидит на кровати, закутанная в покрывало, и смотрит на него столь же испуганно, сколь и он – на нее. Слабый свет углей в камине позволяет разглядеть лишь тяжелые складки полога над высокой кроватью, ковер и часть стены, обтянутой золотистой саржей.

Хромая, Арман сделал пару шагов по направлению к кровати.

– Сударыня, я счастлив вновь видеть вас… – он начал приличествующую, по его мнению, речь, но тут же оказался перебит восклицанием:

– Арман! – женщина на кровати резко отбросила одеяло и протянула руки. – Я так вас ждала! Я так боюсь…

Арман испытывает то же чувство, но не отваживается об этом сказать: мизансцена требует от него совсем других действий, и он старается изо всех сил. Сняв шпагу и вынув из-за пояса кинжал, он кладет оружие рядом с кроватью, прежде чем упасть на постель. Он дарит Инес продолжительный поцелуй, в течение которого едва не задыхается. Губы у нее мягкие, покорные, а сердце так и колотится под его рукой – как у птички.

Долгие поцелуи привели маркиза в совершенно определенное состояние, мысль о том, что надо раздеться, перестала пугать, и он торопливо разоблачился, лишившись пары пуговиц и завязки правого чулка. Оставшись в одной рубашке, он присоединился к Инес, тут же рывком натянувшей на них покрывало.

Несколько минут прошли в затяжных поцелуях, после чего Арман решил приступить к основной цели свидания – собственно соитию. Оторвавшись от губ Инес, он задрал ее сорочку и несколько раз поцеловал небольшие нежные грудки с острыми сосцами – отметив отсутствие у себя сильного интереса, хотя женские перси, как считается, должны ввергать любовника в исступление.

Возлюбленная не протестует, лишь зажмуривается, когда он раздвигает ее согнутые в коленях ноги и пробует проникнуть в лоно. Вскрикнув, она пытается отодвинуться и хватает его за готовое к бою орудие. Это вызывает у нее столь заметное потрясение, что Арман чувствует себя небывало польщенным, даже несмотря на остановку.

– Вы так прекрасны, – маркиз целует ей руку – не ту, что упирается ему в пах. – Я поражен вашей красотой до глубины души. Я так жаждал нашей встречи – не мог ни есть, ни спать. Думал о вас все время, как впервые увидел – и не искал иного жребия, кроме как любить вас и быть любимым.

– Любить вас нетрудно, – горячо шепчет она. – Гораздо труднее было бы не любить!

Ему больше не препятствуют, и вскоре, попав туда, куда надо, он начинает двигаться. Ее лоно почти не увлажено, она молчит, но лицо с зажмуренными глазами и стиснутыми зубами свидетельствует о чем угодно, только не об удовольствии.

Он останавливается. Укладывается рядом.

Она удивленно распахивает глаза, и Арман мысленно дает себе по шее – длинные ее ресницы слиплись в иголочки, по щеке ползет слеза.

– О, мне нет прощения! – он виновато припадает к ее руке. – Я сделал вам больно!

– О Арман, простите, простите меня! – она покрывает его лицо пылкими поцелуями, а он размышляет: как странно, что подлинное чувство отнюдь не гарантирует женщине плотского наслаждения, в то время как равнодушные куртизанки достигают этого с легкостью. Да и сам он хорош – накинулся, как одержимый.

Но играть на лютне, вести галантные разговоры при встречах, танцевать вольту и паванну, сближаясь постепенно – это все не для скромной докторши. Вот Арман, как истинный военный, и начал со штурма, чтобы не терять драгоценный случай.

Уложив ее головку себе на плечо, он начинает неспешный разговор:

– Я так мало о вас знаю… Не из Пуату ли вы родом? От вас пахнет цветами, что усеивают наши поля по весне – такие синие колокольчики, которые кивают головками, когда в них устраивается пчела или шмель…

– О нет, шевалье. Я из Дри, это под Орлеаном.

– Я помню этот городок, я проезжал его по пути из Блуа в Париж! – обрадовался Арман. – Когда я ехал в Наваррский коллеж, мы там ночевали и ужинали превосходными бараньими ребрышками с розмарином.

– А сколько вам было лет?

Он рассказывает об учебе в коллеже, она – о годах в монастыре. Спать не хочется ни ей, ни ему. Постепенно разговоры, нежные объятия, прикосновения губ к ее теплому пробору, касания ног приводят к закономерному результату – она сама приникает к нему в безмолвной просьбе попробовать опять. Во второй раз, осторожно, медленно и бережно, ему удается начать, продолжить и завершить соитие, не вызвав у нее боли.

С блаженной улыбкой он валится на спину – небрежно ласкаемая его рукой, она затихает, легко водя пальцами по его груди в вырезе рубахи:

– Какая нежная у вас кожа, Арман… Гладкая, словно мрамор…

Он считает удары колокола церкви Сен-Северин: раз, два, три… Пять!

– Ах, Арман, вам пора уходить, – огорченно выдыхает Инес ему в ключицу. Она первой вылезает из-под покрывала, высекает огонь и зажигает свечу – в теплом свете ее глаза, темные и загадочные, словно вынимают из него душу. Он отчаянно не хочет натягивать одежду, лезть в окно и брести по холодному темному городу. Остаться бы в этой мягкой нагретой постели, уткнуться в ее пышные волнистые волосы, пахнущие сухими цветами…

– Когда мы увидимся вновь? – опустившись на колено, он смотрит на нее снизу вверх так взволнованно, что она чувствует себя счастливой как никогда.

– Мой муж почти все время отсутствует – у него обширная практика… Даже спит у себя в кабинете – я его, случается, целыми днями не вижу. Приходите в пятницу, после полудня, как пациент.

– А почему не завтра? – в этот миг он чувствует искреннее отчаяние.

– После консилиума мэтр обычно целый день делает записи – сочиняет трактат о сердечных болезнях, – поясняет она виновато, но в душе ликует – так нравится ей его огорчение, увлажнившиеся глаза, драматически заломленные брови – он кажется ей еще более красивым, чем когда появился на пороге ее дома в первый раз.

У нее что-то сжимается в груди, трудно дышать, и мадам Бурже не удивляется, ощутив на щеках слезы – такие же быстрые и нежданные, как ночью, когда он сделал ей больно, тараня ее лоно. Теперь страдает ее душа, и боль не идет ни в какое сравнение с телесной.

– Вы можете мне писать! Пусть ваш слуга отдает записки Амели, она моя молочная сестра, вместе со мной приехала из Дри, – вспоминает Инес о насущном. – Если что-то изменится, она предупредит.

Инес два раза повторяет его адрес, не решаясь доверить бумаге. Награжденный длительным прощальным поцелуем, Арман, в сопровождении заспанной Амели в расплющенном ночном чепце, спускается вниз и вскоре уже направляется прочь от улицы Сен-Северин.

Луны уже нет, темно и холодно, но город просыпается: стучат ставни, пахнет углем и хлебом. Слышится звон колокольчика – приближается тележка золотаря. Не желая видеть, как вся улица опорожняет в тележку ночные горшки, Арман ускоряет шаг.

Глава 12. Хлеб насущный (декабрь 1602)

Запах хлеба заставил Армана осознать, как страшно он голоден. Спешить к себе на Сент-Андре, когда можно заскочить к Клоду в Сорбонну? Не колеблясь, он повернул направо и вскоре, миновав знакомого привратника, уже стучал в дверь Бутийе.

Клод, уже облачившийся в мантию, отложил перо и обнял друга.

– Откуда ты в такую рань? – удивился Бутийе, аккуратно отмечая закладкой место в ордонансе Франциска I.

– Отгадай.

– О! – восторгается Клод, пожирая глазами Армана и отмечая расстегнутый ворот дублета, сползший чулок, припухшие губы и общее выражение томности во взоре.

– Я страшно голоден, – жалуется Арман, с размаху усаживаясь на кровать. – Как волк.

– Пойдем в «Фому Аквинского» или пусть Гийом принесет завтрак сюда? – Клоду не терпится узнать все подробности.

– Сюда, – решает Арман. – И я бы не отказался заодно и пообедать.

– Ты слышал, Гийом? – кричит Клод в соседнюю комнату, где слуга уже надел шапку, чтобы поспешить в ближайшую приличную харчевню. – Маркиз Шийу изволили проголодаться!

– А когда-то было по-другому? – бормочет парень, выкатываясь наружу.

Вскоре он возвращается, ловко балансируя судками с похлебкой, ковригой хлеба и пирогом размером с тележное колесо.

– С чем пирог? – осведомляется Клод, доставая из сундука бутылку вина.

– С сыром и пастернаком, – ответствует слуга, а затем, подмигнув, вынимает из-под полы длинную кровяную колбасу. – Селестина дала.

– Так ведь пост, скотина! – негодует Клод, отбирая колбасу. – А ты мало того что скоромное жрешь, еще и блудодействуешь со своей Селестиной!

– Кто бы говорил, – тихо, но явственно бурчит Гийом, раскладывая салфетки – Клод крайне чистоплотен и трапезы обставляет, как архиепископ Парижский.

– Давай позовем Альфонса, он нам эту колбасу окрестит и наречет Форелией или Макрелией, – предлагает Арман, расправившись с похлебкой. – Сможешь съесть безмятежно. А лучше всего – отдай нам с Гийомом, мы не привередливые.

– Я заметил, – Клод достает стилет и мстительно рубит колбасу на две части – себе и Арману, сразу откусывая половину от своего куска.

– Сгинь! – прогоняет он Гийома и хватает друга за руку: – С кем ты был?

– Ее зовут Инес, – мечтательно произносит Арман. – Это жена доктора Бурже, который подлатал Анри Ногаре.

– Это по ней ты сох целый месяц? Ну и как… это все у вас развивалось?

– Пришел к ней под видом больного. Благородный дон поражен в сердце. Спасите.

– Спасла?

– Я похож на умирающего? – игриво поднимает бровь Арман.

– Ты похож на лиса в винограднике, – припечатывает Клод. – И это в Адвент!

– Честное слово, тебе следовало пойти по духовной части, – поддразнивает его друг. – Альфонс писал мне, какого жару ты задал самому Эдмону Рише на диспуте о вольностях галликанской церкви.

Клод польщен, он и в самом деле долго готовился к этому диспуту и счел награду вполне заслуженной – вдвойне ему приятно, что его достижение заметил Альфонс дю Плесси и даже написал об этом брату.

– С Альфонсом мы вместе обедали в прошлый четверг – он разъяснял мне особенности монетарной политики ордонанса Франциска Первого и его отличия от ордонанса Блуа.

Арман ощущает легкую зависть к Клоду – с его кодексами, словарями, остро очиненными перьями и дорогой бумагой – к атмосфере диспутов, коллоквиумов, изучения Аристотеля и кодексов почивших королей. Арман был в этом хорош. Очень хорош, это хором признавали все профессора Наварры. Он покинул коллеж с блестящей латынью, отличным испанским, приличным итальянским, наизусть затверженной античной классикой…

А теперь его учеба – это манеж и фехтовальный зал. Запахи навоза, сбруи и пота – человеческого и конского. Сегодня отработка приемов кавалерийского фехтования… Садись на обтянутое кожей бревно, долженствующее изображать коня, и маши шпагой под возгласы синьоре Умберто: «Спина прямая! Ноги вытянуть! Пятки вывернуть наружу!»

– Не пойду я в манеж, вот что, – решает он, проглатывая последний кусок пирога. – Я у тебя спать останусь.

– Конечно, спи. Проснешься – пошли этого бездельника за обедом. Куда в сапогах на постель?!

Последнее, что чувствует Арман, перед тем как провалиться в сон – как с него осторожно снимают ботфорты.

Проснулся он, когда короткий декабрьский день уже заканчивался. Гийом чистил башмаки и явно не желал отрываться от своего занятия, чтобы бежать в трактир.

– Сударь, хотите колбасы? – он кивает на стол, где, прикрытая салфеткой, лежит нетронутая колбаса.

– Селестина дала тебе две палки?

– Ага, сударь, мы обменялись, – ухмыляется слуга.

Он ровесник Клода и похож на него фигурой – такой же бочонок. Но если Клод лицом напоминает раздобревшего херувима, то физиономия Гийома точно топором рублена, и глаза как укропное семя – маленькие и косые. Впрочем, он разделяет манию хозяина насчет чистоты и не ворчит целыми днями, как старик Дебурне. С Клодом они живут душа в душу.

Закусив хлебом с колбасой, Арман думает, не зайти ли к Альфонсу. Он хочет увидеть брата, но тот, скорее всего, на лекциях.

Арман наконец-то идет домой, где встречает камердинера в крайне взволнованном состоянии духа.

– Сударь… – восклицает Дебурне, падая на скамью – надо же, ноги его не держат. – Вы целы?

– Да, со мной все в порядке, – уверяет Арман, предчувствуя недоброе. – Что стряслось? Наш добрый король опять сменил веру*?

– Только что ушел герцог Анри, – не обращая внимания на попытки хозяина шутить, причитает слуга. – Чуть-чуть вы с ним разминулись. Он сказал, что барона Аржана убили сегодня на рассвете. Закололи, как собаку, со спины. Говорят, он возвращался со свидания с дамой, муж которой очень уж рассерчал, что обзавелся рогами.

Сначала Арман не понимает, каким образом это касается его – доктор Бурже не выглядит грозным противником ни в каком приближении. Убитого Аржана он видел в первый и, выходит, в последний раз в жизни. Кузен однокашника, один раз вместе пили. И шутили. И гадали.

Вот оно! Его словно громом поражает – гадание! Смуглая красавица сказала, что барона убьет ревнивый муж – как же они веселились…

Что ж, его, Армана, смерть и того неприглядней – пойдет на корм рыбам. Правда, нескоро – и на том спасибо.

Но меланхолия наваливается на него грозно и неотвратимо – некстати до мельчайших подробностей вспомнился провансальский акцент и улыбка покойника, затем Лансак, давным-давно утонувший в колодце – теперь обстоятельства его смерти вызывают у Армана сочувствие. Потом перед внутренним взором предстает Альбер – темные глаза, смущенный румянец…

Только не Манон, только не Манон! Арман со стоном хватается за виски, словно угрожая раздавить ладонями череп – вместилище призраков. Угроза действует: мертвецы оставляют его в покое.

Странно, что убитый им у моста Сен-Мишель его не тревожит – впрочем, он запомнил только запах чеснока – остальное память милосердно скрыла. А заслуживает ли он милосердия? Убил мужчину, которого не успел разглядеть, переспал с женщиной, которую не успел узнать…

Но обретенное душевное равновесие слишком ценно, чтобы размышлять о собственных грехах – подождут до исповеди. Чтобы окончательно прогнать тени, Арман берет лист бумаги и быстро пишет.

«Инес! Любимая! Не сочтите за дерзость, что я вновь надоедаю вам изъявлениями своих чувств, но видит Бог, я не в силах выносить столь долгую разлуку! Сердце мое обливается кровью при мысли, что я не увижу вас сегодня, и ничто не может спасти меня от пучины отчаяния. Молю – позвольте вашему верному рыцарю носить ваши цвета – пусть весь мир видит, что мое сердце отныне и вовеки веков занято самой прекрасной, самой благородной и восхитительной дамой во всем подлунном мире! Передайте моему слуге какой-нибудь ваш платок или ленту, которую я мог бы носить в знак преданности и служения вам! Ваш навеки Арман».

– Отнеси это на улицу Сен-Северин, в дом доктора Бурже. Передай хозяйке или ее горничной Амели.

Дебурне охотно соглашается – снедаемый стремлением узнать, в чьи сети попал его драгоценный хозяин.

Возвратился он очень довольным: мадам Инес не только приветливо с ним побеседовала, не только выбрала самую лучшую шелковую ленту, но и снабдила двумя пистолями – расплатиться с квартальным сторожем, если не успеет обратно до закрытия ворот. На эти деньги можно опаздывать целый год.

Кто бы знал, насколько кстати эти два пистоля!

«Мой возлюбленный сын!

Как учит нас Всевышний, терпение – это добродетель. Только этим и утешаю я себя, сын мой, и только это могу сказать вам в качестве поддержки.

Ибо денежные дела нашей семьи не только не наладились, но и значительно ухудшились. На приданое вашей сестры Франсуазы ушли все деньги покойной мадам Рошешуар – Анри великодушно уступил наследство сестре. Она велит вам кланяться, равно как и ее жених – Рене де Виньеро, сеньор Понкурлэ. Он желает употребить приданое вашей сестры на починку подъемного моста в своем замке Гленэ.

Ваша кормилица просит кланяться и надеется, что этот брак принесет вам много радости.

Но алчность каноников Люсона омрачила это прекрасное событие. Как вы знаете, его величество Генрих IV закрепил место епископа за нашей семьей, и вплоть до вчерашнего дня я ждала, когда Альфонс закончит учиться и возглавит епархию. До той поры я смирялась, позволяя каноникам, ныне осуществляющим управление Люсоном, не в полном объеме предоставлять епископальные доходы.

Я смирилась с тем, что вместо 18 тысяч ливров мы уже много лет получаем не более трети. Все должно измениться, когда Альфонс станет епископом, осталось еще три года.

Но каноники начали тяжбу против нашей семьи! Теперь они и вовсе оспаривают закрепление места за Альфонсом или кем бы то ни было из дю Плесси! На этом основании я не получила ни денье из пребенды, и мне нечего послать ни вам, ни Анри.

Как быть вам, мой дорогой сын, я ума не приложу. Посылаю вам десять пистолей – все, что у меня есть.

Надеюсь, мы с управляющим Илером и Дени Бутийе выиграем эту тяжбу, но один Бог ведает, сколько это все продлится, если его величество не заступится за нашу семью!

Ваша преданная и покорная слуга,

Сюзанна дю Плесси де Ришелье.

Пуату, замок Ришелье, 10 декабря 1602 года».

Десять пистолей! Арман покачал головой. В успех тяжбы каноников Люсона он не верил, но то, что пока суд да дело, пребенды матушке не видать – это как раз было очень вероятно. Надо платить за комнату, платить за Демона в конюшню, платить оружейнику за новую шпагу… Хорошо, хоть в Академию он попал благодаря заслугам отца и избавлен от платы размером в тысячу экю в год.

– Плохие новости? – осведомился Дебурне, озабоченный выражением лица хозяина.

– Готовят свадьбу, – улыбнулся Арман. – На приданое хотят починить подъемный мост в замке Гленэ.

– Слава Создателю! – перекрестился Дебурне. – Если б мост работал – замок бы не сожгли в девяностом! А сколько денег-то прислали?

– Десять пистолей, – ответил Арман. – Минимум миниморум. Каноники Люсона начали тяжбу за пребенду.

– Вот знал я, что этим все и кончится! – выругался Дебурне. – Бесчестные люди, сударь, бесчестные. Как же вы распорядитесь этой суммой?

– Внесу плату за Демона.

– А жить на что?

– Будешь почаще носить любовные послания к мадам Бурже – что еще остается? – пожал плечами маркиз.

*Король Франции Генрих IV несколько раз менял веру. Будучи рожден и воспитан в протестантизме, в Варфоломеевскую ночь он перешел в католицизм, чтобы сохранить себе жизнь. Сбежав из Парижа и Екатерины Медичи в родную Наварру, он вновь вернулся в протестантскую веру.

В конце концов, оставшись единственным наследником престола, он, чтобы получить корону, вновь торжественно перешел в католичество – согласно чаяниям и аристократии, и народа. «Париж стоит мессы», – решение Генриха IV положило конец Религиозным войнам во Франции. Протестантов он умилостивил, издав Нантский эдикт (1598), уравнявший в правах католиков и гугенотов.

Глава 13. Гревская площадь (3 января 1608)

Дебурне пополнил бюджет еще десятью пистолями, на протяжении трех недель курсируя между улицами Сент-Андре и Сен-Северин.

Арману удалось навестить мадам Бурже еще три раза – днем, сразу после того, как доктор отбывал к очередному пациенту.

Инес ласкала его с каким-то неистовством – трогать, гладить и целовать его тело словно приносило ей удовольствием большее, чем сам процесс соития. Арман старался, увеличивая количество – однажды, наевшись петушиных гребешков, укрепляющих мужскую силу, – до трех раз за встречу. Но Инес не выглядела менее нервной и так же плакала при расставании, как будто он сделал бы ее счастливой, оставшись.

Кроме ленты, она подарила ему перстень с изумрудом – дымчатый кабошон вызвал у Дебурне пароксизм восторга, и он долго выспрашивал хозяина о состоянии здоровья господина Бурже.

– Ты меня сватаешь, что ли? – хмыкнул Арман, так и сяк поворачивая перстень – надев сначала на руку, а потом, расширив незамкнутую оправу – на перчатку.

– Пути Господни неисповедимы, сударь, – обтекаемо ответил Дебурне, ушел к камину сушить сапоги, но вполголоса продолжил, словно бы про себя: – Женщина она молодая, красивая и наследство, небось, получит приличное – у доктора ведь нет детей?

– Все от чумы умерли – и дети, и первая жена.

– Да… – торопливо перекрестился Дебурне. – Никого эта зараза не щадит… Сколько, вы говорите, стоит чин полковника?

– Молчи. Она еще не овдовела, а я еще не закончил Академию. И вообще – Дебурне, ты согласен, чтобы дю Плесси женился на вдове неблагородного сословия?

– А на вдову благородного происхождения может рассчитывать разве что ваш старший брат, – отрезал слуга. – И то постараться надо. Дворян, сударь, сейчас хоть пруд пруди, а с приданым туго.

На следующий день Арман торопил Дебурне с чисткой плаща, боясь опоздать на свидание. В воротник зашит кусочек полотна, пропитанный розовым маслом, ботфорты сверкают, сверкает изумруд – Арман готов выскочить на улицу без плаща – так велико его нетерпение.

– Дзинь, – донеслось от окна. Арман обернулся и заметил, как камушек опять звякнул в стекло, а с улицы донесся свист. Отворив раму, он увидел на противоположном тротуаре знакомый шаперон: маленький слуга докторши улыбнулся, увидев его, и отправил в полет камешек побольше, угодив прямо в грудь адресату. Удостоверившись, что послание доставлено, мальчик дал стрекача, скрывшись среди прохожих.

– Мальчишка на редкость хорошо свистит и кидает камни. Я поражен. С виду такой ангелочек, – Арман дернул за ленточку, которой к камню привязана узкая бумажная полоска.

«Любовь моя! Роковое событие не даст нам сегодня соединиться. Я не могу принять вас у себя, но должна вам сообщить нечто необыкновенно важное! Встретимся в полдень под вязом у церкви Сен-Жерве. Ваша навеки Инес».

– Я же не успею! – Арман взялся за голову.

– Мосты забиты, берите лодку, – Дебурне протянул ему половину наличествующей казны, даже взглядом не выразив осуждения за расточительность. Через миг Арман уже летел к Сене, на ходу поправляя плащ, спущенный по моде с одного плеча.

Сегодня же праздник!

Все стремились на правый берег: в полдень перед ратушей провезут ковчег с мощами Святой Женевьевы – покровительницы Парижа!

Горожане с раннего утра занимали места на Гревской площади, и чтобы пробиться к Сен-Жерве, где Инес назначила встречу, придется поработать локтями.

На мосту Сен-Мишель он сейчас точно застрянет! К тому же, после того как Арман заколол там человека, он избегал этого места – лучше пройти выше по течению и взять лодку напротив острова Сен-Луи.

Не он один торопился, в толпе то и дело вспыхивали ссоры, слышалась брань, а когда, наконец, Арман перешагнул через качающийся борт – пять денье, сударь, и вы уж на месте! – на оставленном берегу сталь застучала о сталь: двое дворян не поделили последнюю лодку.

– И что так серчать, не Варфоломеевская ночь… – подмигнул Арману седобородый лодочник. – Тогда почитай все лодки да паромы с правого берега отогнали – чтоб ни один гугенот по воде не улизнул. А сейчас одна ушла – две придут, зачем смертоубийство затевать?

– Я еще не родился тогда, – пробормотал Арман, с интересом разглядывая старика. – А ты как же спасся?

– А я, сударь, из Ла-Рошели, с океана – плавать обучен. В ту ночь все поплыли – и кто умел, и кто не умел. Тысячи, тысячи мертвецов покрыли Сену, вода черна была и солона, точно морская – от крови…

Опустив глаза, Арман перекрестился, беззвучно шепча молитву, слушая скрип уключин и плеск воды.

– Так-то, сударь, храни Господь нашего короля! – налегая на весла, кивнул лодочник. – Хуже нет, когда брат на брата идет… И вас храни Господь, сударь! – поймал он монету.

Она увидела его издалека и выбежала навстречу, заливаясь слезами.

– Что случилось, моя дорогая? – он виновато поцеловал ей руку. – Я опоздал, мне нет прощенья.

– Арман… – от ее взгляда ему стало не по себе. Втолкнув его под вяз, кое-где хранивший остатки побуревшей листвы, не могущие служить прикрытием от любопытных глаз, Инес принялась расстегивать ему дублет. Расправившись с десятком пуговиц, она распустила ворот его сорочки и провела рукой по груди.

– Что случилось? – от прикосновения ледяной ладони к разгоряченной коже его пробила дрожь – крупно сотрясая плечи, спустилась вниз, добралась до паха и там свернулась в сладостный узел. – Я так скучал…

– Арман! – она почти кричала. – Вы целы?

– Да, со мной все благополучно, – заверил он, опять припадая губами к ее тонкому запястью.

– Арман… Вы снились мне… Вы снились мне с ножом в сердце! – выпалив это, она вырвала руку и вновь принялась водить ладонями по его груди, старательно проверяя, нет ли на нем ран, рубцов или швов. Соски от ледяного прикосновения затвердели, в голове помутилось от желания.

– Моя дорогая, – осмелился он пошутить. – А с ножом в паху я вам не снился?

Она молниеносно отвесила ему пощечину – но и это было приятно. Он перехватил вновь занесенную руку, прижал Инес к себе и принялся целовать – не стесняясь ни прохожих, ни Амели, боязливо высунувшейся из-за вяза.

По лицу Инес струились слезы, но уста отвечали с невиданным пылом. Прижатая к нему, она едва заметно терлась о его возбужденное естество, и он ощутил в себе желание задрать ей юбки, опереть о дерево и овладеть – наплевав на Амели и на сотню прохожих. Ее лоно, как ему казалось, приняло бы его с готовностью и охотой – большей, чем когда-либо. Сквозь все слои одежды – его и ее – он чувствовал, какая она горячая и как подается навстречу, поймав еле уловимый ритм. Была не была – он закрыл их полой плаща – с другой стороны их заслонял вяз – и провел рукой меж их стиснутых тел, гладя ее лобок и забираясь в промежность – насколько позволяли юбки. Его длинные сильные пальцы фехтовальщика вновь и вновь повторяли одно и то же движение, а губы продолжали целовать – у него заболела шея от разницы в росте, но несмотря ни на что он чувствовал острое, невиданное блаженство. Инес вскрикнула ему в губы, тело ее струной напряглось под его пальцами, а потом обмякло. Он держал крепко. Когда она вскинула глаза, то предельно расширенные зрачки, румянец, заливший ее от пробора до бурно вздымающегося декольте – подтвердили его правоту.

– Арман, что вы со мной делаете? – еле слышно прошептала она.

– Всё, – отрезал он, взял ее руку и положил себе на пах. – Вверх-вниз, дорогая.

Он не проронил ни звука, лишь оперся о бугристую кору вяза – на миг, пока колени не перестали дрожать. Проверил, не выступило ли спереди на штанах сырое пятно – нет, ничего не видно, впрочем, все можно прикрыть плащом.

– Скорей на Гревскую! – мимо пронеслась ватага школяров с чернильницами на боку.

– Да не успеем!

– Успеем, я тебе говорю! Перед мостом Нотр-Дам под ноги королю кинулась какая-то баба с кучей сопляков! Пока он разбирался, то да се – только двинулись, побежим – успеем!

На бегу один из мальчишек похлопывал себя по колену дохлой кошкой – окоченевшей, плоской и твердой, чему Арман только порадовался – не пришлось зажимать нос.

– Нам только ратушу обогнуть, – шепнул Арман, и, взявшись за руки, они припустили за школярами.

Инес огорчилась – хотя прекрасные латинские хоралы достигли ее ушей, видела она только чужие спины – народу собралась уйма. Арман, как нарочно, тащил ее не вперед, к центру площади, а к стене ратуши. Пробившись сквозь гущу народа, он с облегчением улыбнулся, вытягивая шею – такому рослому всегда все хорошо видно – а потом обхватил Инес за талию, поднял и усадил себе на плечо.

Вцепившись одной рукой в его руку, а другой опираясь на стену ратуши, Инес испуганно и восхищенно глядела на процессию, торжественно вступавшую на Гревскую площадь.

Она не замечала ни стройного хора мужских и детских голосов, ни самого архиепископа Парижского, ни свиты из клириков в парадных одеждах – она глядела только на мощи Святой Женевьевы. Серебряный ковчег, в котором покоились останки святой, медленно плыл над головами духовенства. Крупные самоцветы переливались в лучах скупого зимнего солнца.

Голова у нее кружилась. Торопливо перекрестившись, Инес взмолилась: не о любви – ей было совестно обращаться к святой по столь безнравственному поводу, и не о собственном благополучии – по той же самой причине. Она молилась за Армана. Чтобы ее сегодняшний сон, где она с пугающей четкостью видела треугольные раны с черной запекшейся кровью на его бледной безволосой груди  – оказался лишь сном.

«Святая Женевьева, заступница! Смилуйся! Смилуйся над ним, отведи от него клинки вражеские! Как отвела ты гуннов от Парижа, отведи сталь от его груди!  Нет мне, грешной, прощения, а его пощади, заступница, Святая Женевьева, смилуйся!»

Словно в каком-то тумане она произносила слова короткой мольбы, не замечая ничего вокруг и ничего не слыша.

Когда сильный аромат ладана из кадила архиепископа, густые запахи примолкшей толпы, ангельские голоса певчих вновь вернулись, она едва не упала, потеряв равновесие. Арман быстро глянул на нее и обхватил за талию. Глядеть в его встревоженные, нежные глаза почему-то не было сил.

Она зажмурилась, не чувствуя слез, брызнувших из-под век, и лишь раздосадованно мотнула головой, когда влага на ресницах помешала ей как следует разглядеть небольшую сухощавую фигуру короля.

Его величество с непокрытой головой шел за ковчегом, кивая в такт пению и осеняя себя крестным знамением. Опустив руку, он оглядел площадь – взглядом совершенно особенным, как отметила Инес. Дыхание перехватило – взор Генриха упал на нее.

«Грешишь? Ну-ну, каяться не забывай», – словно прочла она за крошечное мгновение на этом красивом немолодом лице, главной особенностью которого было необыкновенно живое выражение.

Инес подумала, что король замечал словно в сто раз больше других и относился к увиденному добродушно и с юмором, приправленным хорошей долей фатализма.

Она не удивилась, когда люди закричали: «Да здравствует король!», и сама присоединила свой голос к общему хору. Генрих залихватски подкрутил рыжеватые усы, подбоченился и притопнул ногой в спущенном чулке.

Следом за королем толстоногие кони медленным шагом влекли открытую повозку, на которой Инес разглядела королеву Марию и придворных дам в сверкающих золотым шитьем нарядах. Одна из фрейлин подняла глазастого пухлого ребенка в голубом платьице и показала народу.

– Дофин Людовик! – загомонили в толпе, толкая друг друга локтями. – Ишь, повезли, не пожалели, ребенку недавно только годик стукнул…

– А до чего крупный – как будто ему два!

– Пухленький какой. Не плачет ведь. Понимает. Храни его Господь.

– Красавчик! И в кого ж он такой темненький?

– Да здравствует дофин! – истошно закричал какой-то мастеровой рядом с Инес, и его высокий голос привлек внимание королевы.

Величественно улыбнувшись, молодая белолицая королева, держа очень прямо голову и шею, обрамленную стоячим кружевным воротником, поглядела в сторону ратуши. Как показалось Инес, королева заметила Армана и внимательно осмотрела.

Потом цепкие голубые глаза мельком задержались на Инес, и она могла бы поклясться, что следующий взгляд, кинутый королевой в спину супругу, был исполнен чего угодно, только не любви.

– Да здравствует король! – провожаемая криками процессия покинула площадь, сворачивая к Лувру, а на помост в центре взошел судья из Пти-Шатле – в парадной мантии и цепью на шее. Он сообщил, что приговоренный к одному дню и одной ночи нахождения у позорного столба ростовщик благодаря заступничеству Святой Женевьевы будет помилован немедленно, отстояв только четверть срока.

Прикованный к столбу цепью с железным ошейником ростовщик – плотный чернобородый мужчина с нависшими бровями – кивнул головой и задрал подбородок, чтобы штатный палач Пти-Шатле освободил его от железа.

– Ишь, выкрутился! Золотой ключик всюду вхож, – раздались гневные голоса.

– Кто деньги в рост ссужает – тот Сатану ублажает – школяр, протолкавшийся в первый ряд, кинул в преступника куском черепицы. Осколок просвистел рядом с головой палача и попал в грудь ростовщику. Палач раздраженно рыкнул, на миг отрываясь от своего занятия, осужденный же не шевельнул и бровью.

Следующий камень полетел ему в спину под улюлюканье толпы – недовольной, что ее лишают возможности позабавиться.

– Ехали цыгане, кошку потеряли, кошка сдохла, хвост облез, кто деньги в рост дает – тот ее и съест! – выпалил другой школяр и отправил в полет дохлую кошку.

К восторгу толпы, твердый трупик прилетел прямехонько в затылок ростовщику, испуганно схватившемуся за ушибленное место.

Стражник, усмехаясь, погрозил мальчишке копьем, на что тот показал язык и поскорей спрятался за спины.

Ростовщика сдали на руки семье – богато одетой жене и рослым сыновьям, и они торопливо покинули площадь. Началось самое интересное.

На верхушке столба уже несколько недель разлагался труп колесованного разбойника. Палач приставил к столбу длинную лестницу и полез снимать колесо.

Люди толкались прямо у столба, пристально следя за палачом и стражниками. Провожаемый тысячами взглядов, палач усмехнулся и тряхнул своей жуткой ношей прямо над головами, отчего мышцы на обнаженных руках у него вздулись – казненный разбойник был мужчина не мелкий.

С колеса упало что-то длинное и черное.

– Язык! – взвизгнул мастеровой. – Ай, язык упал!

– Вот кому-то повезет, – ткнула его в бок супруга в полотняном чепце, похожем на капустный кочан. – Умные-то люди впереди стоят. А тебе, недотепе, как всегда, дырка от задницы!

– Сама ж сказала – затопчут… – уныло оправдывался ее супруг. – Народ-то со всего Парижа собрался.

– Эх… Покойник-то целую неделю, говорят, мучился! – не унималась женщина. – Самые лучшие останки в честь праздника – иди хоть ноготь добудь, олух!

– Неделю? – надвинув поглубже шапку, мастеровой решительно ввинтился в толпу, подав пример еще нескольким мужчинам и женщинам. Палач опять потряс колесом, отчего алчущим досталось еще несколько кусков плоти – протянутые руки готовы были разорвать труп на тысячу талисманов. Не столько копья стражников, сколько давний страх прикоснуться к палачу позволил тому беспрепятственно покинуть помост, будучи не задетым яростной дележкой трофеев.

Через пару минут все было кончено: на лобном месте не осталось ни клочка. Даже кошка куда-то исчезла.

– Ну что, достал? – донельзя довольная, осведомилась супруга мастерового, когда тот, с полуоторванным рукавом и царапиной на щеке, вернулся обратно.

– Вот… Волосы принес… – он протянул ей клочок чего-то темного.

– Волосы? – на ее счастливый крик обернулись все стоящие окрест – с неприкрытой завистью. Инес замутило. Она сжала руку Армана, привлекая внимание. Он осторожно спустил ее на землю и принялся энергично разминать плечо.

– Я тяжелая, любимый?

– Ну что ты. Ты легче птички. Я ничего и не почувствовал, – нежно ответил он, но мысли его, казалось, были далеко. – Пойдем отсюда?

Они принялись выбираться из толпы, под аккомпанемент гневных воплей:

– Да это ж кошачья шерсть, а не волосы! Баранья твоя башка! Сальная морда! Вот тебе, скот распухший! – судя по всему, у мастерового на лице прибавилось царапин.

– О чем вы думаете, любимый? – Инес решилась прервать молчание, когда они уже подходили к ее дому.

– О грубости нравов. О диких суевериях. О беспечности дворян, – спокойно отчитался он, к ее разочарованию.

– Говорят, волосы колесованного помогают в любви, – заметила Инес. – Мне рассказывала моя кормилица.

– Моя кормилица мне такого не говорила… – поморщившись, возразил он. – Древние греки считали любовь величайшим несчастьем, какое может случиться с человеком. Или с богом. От стрел Амура нет защиты.

– Арман… Берегите себя! – от этих слов опять ожил ее ночной кошмар. – Это были раны не от стрел. Берегитесь кинжала, заклинаю вас Святой Женевьевой!

– Ваша любовь защищает меня лучше, чем Святая Женевьева – Париж от орд Аттилы, – взяв ее руки в свои, он расцеловал сначала левую, потом правую.  – Я недостоин вашей любви, Инес…

– Ах, что вы говорите, любимый, – невыносимо было расставаться с ним, но они уже стояли на пороге ее дома. – До встречи.

– До встречи, – отвесив ей поклон, церемонный, как будто она была придворной дамой, Арман пошел прочь. Она смотрела вслед, разрываемая тревогой – и за него, и за себя.

Глава 14. Кто не спрятался (июнь1590, 4,5 года, замок Ришелье, Пуату)

– Все идут в Авиньон

И танцуют, и танцуют.

В Авиньоне под мостом

Все танцуют, став кругом!*

Лучше всего, конечно, было бы петь эту песню на подвесном мосту, перекинутом через неглубокий ров с зеленой стоячей водой – но выходить за ворота было строго-настрого запрещено. Вход охранял Этьен – хотя большую

времени он дремал, опершись на пику, проскользнуть мимо него еще ни разу никому не удалось.

Так что роль моста отводилась замощенной площадке посреди двора – где и проходила большая часть детских игр – в округе опять было «опасно». Так говорила матушка, так говорила мадам Рошешуар – слово всегда произносилось вполголоса, сопровождаемое взглядами искоса и нередко – крестным знамением. В округе «пошаливали». Что означает это слово, Арман знать не хотел – смутно догадываясь, что осведомленность принесет больше скорби, чем радости.

– Кавалеры так танцуют

И еще вот так танцуют, – Альфонс отвесил изящный поклон, сорвав с головы бархатный берет и повозив им у обтянутых желтыми чулками колен, не забыв красиво округлить левую руку. С разной степенью успеха поклон повторили  Арман, дети кормилицы – Мари и Робер, и даже трехлетняя Франсуаза. Сестренку Армана сегодня впервые отпустили погулять без присмотра взрослых, чем Франсуаза очень гордилась.

– Все идут в Авиньон

И танцуют, и танцуют… – Мари, задрав курносый носик, вышла в круг, стараясь не шевельнуть ни головой, ни шеей – именно так, по ее представлениям, следовало передвигаться знатным дамам. Она страшно хотела быть знатной дамой – даже стащила у Альфонса с берета фазанье перо и украсила свои темные кудряшки. Перо так лихо торчало в ее локонах, что Альфонс смирился с утратой и заявил, что так уж и быть – это подарок.

И реверанс Мари исполнила очень красиво – у ее сестер так никогда не получалось. Но все равно Арман жалел, что старшие дочери кормилицы – Фантина, Жаклин и Маргарита – уже не играют с ними, а целыми днями шьют и вышивают.

– Сапожники так танцуют… – Арман вышел в центр круга и несколько раз притопнул. Он вообще не любил танцевать, предпочитая рубить крапиву и репейник деревянным мечом. Но в «Авиньонский мост» можно было играть всем – даже Франсуазе.

– Прачки вот так танцуют

И еще вот так танцуют, – сестренка справилась с «р», и поклон у нее получился. Не так трудно было повторить, как придумать что-то новое: прачки кланялись, солдаты вскидывали пику, сапожник топал, молочница сжимала и разжимала кулаки, словно доила корову, садовник копал – можно было петь эту песенку бесконечно, раз за разом повторяя слова и движения. Однажды Леон – первенец кормилицы, здоровенный парень с нечесаной копной светлых кудрей – прошелся колесом, чего никто не смог повторить.

– Разбойники вот так танцуют, – плутоватое личико Робера светилось от удовольствия – упоминать о разбойниках строго-настрого запрещалось, но его щербатая улыбка и черные глаза сияли так заразительно, что даже Альфонс ничего не сказал, только оглянулся вокруг – не слышит ли кто.

Но Этьен спал, и старый пес Репей дремал, вытянувшись в мягкой нагретой пыли, а больше во дворе замка никого не было. Лишь из кузницы доносились звонкие частые удары – Леону впервые доверили самому сковать подкову.

– И еще вот так танцуют… – Робер пошел вприсядку, высоко вскидывая босые пятки в обтрепанных холщовых штанах. Мари, пытаясь повторить движение и сохранить осанку, повалилась на Альфонса, тот сбил с ног Армана, и вскоре на Авиньонском мосту барахталась куча-мала, к которой, пища от восторга, присоединилась и Франсуаза.

– Ты порвешь платье! – раздался гневный голос бабушки, и Франсуаза торопливо поднялась, оправляя подол – ее большие серые глаза потемнели от подступающих слез. Арман вздохнул. Их старший брат Анри изодрал неимоверное количество чулок, штанов и курток, утопил шляпу со страусовым пером – ему бабушка не сказала и слова упрека. А внучкам доставалось постоянно. Интересно, Изабелле, которая сейчас в монастыре, тоже достается от монахинь за наряды? Скоро и младшую, двухлетнюю Николь, начнут ругать за недостаточно чинное поведение. Изабелла умела отрешенно смотреть сквозь гневно извергающую тирады мадам Рошешуар – «как с гуся вода» – говорила матушка. А на подвижном личике Франсуазы сейчас дрожала столь жалобная улыбка, что Арман не выдержал.

– Бабушка! Можно мне за ворота? – выскочил он перед бабушкой, показывая на мост за спиной. – Я быстро – туда и обратно!

Не удостоив и словом, бабушка вытянула его палкой по плечу и величественно удалилась.

Франсуаза все-таки заплакала. Но улыбнулась сквозь слезы и обняла брата так крепко, что Арман даже не стал тереть плечо, хотя место удара горело – наверняка останется синяя полоса.

После явления мадам Рошешуар желание петь пропало.

– Давайте в прятки играть! – предложил Альфонс.

– Давайте, – оживилась Мари. – Чур, я считаю.

Оглянувшись по сторонам, она затараторила запрещенную взрослыми считалку:

– Вышел Лютер из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, ты – папист, тебе не жить! – ладошка Мари хлопнула по груди Альфонса. Арман перевел дух: он любил прятаться, а не водить. Ей всегда как-то удавалось посчитать так, что водящим оказывался кто угодно – Альфонс, Робер, она сама – но не Арман. Наверное, это потому, что Мари – его молочная сестра и любит его больше, чем остальных детей дю Плесси.

– Ну держитесь! – Альфонс отошел в тень донжона, прислонился к прохладной даже в июньский зной каменной кладке, закрыл глаза и завел Pater Noster – за три повторения надо было успеть спрятаться.

Франсуаза припустила к возу с сеном – со всей прыти маленьких ножек, и притаилась у колеса. Мари снова спряталась за колодцем – как всегда, на большее ее не хватает.

Робер метнулся было в собачью конуру – но Репей был дома и не собирался тесниться, лишь лизнул мальчика в щеку.

– Куда ты? – закричал Арман, но Робер не обернулся. Он выскочил из ворот. И полез под мост. Лето стояло жаркое, и между зеленой водой и деревянным настилом оставалось достаточно места, чтобы втиснуться шестилетнему мальчишке.

Арман обнаружил, что брат сейчас закончит читать, а он еще торчит на виду. Куда бы залезть на этот раз? Его осенило – громко затопав, он метнулся за Робером, а потом тихо-тихо, затаив дыхание, вернулся и встал за раскрытой дверью в донжон. Дверь заслонила его от брата, что уже заканчивал счет. Теперь главное – не засмеяться, когда его опять не смогут найти.

Мария уже обнаружена. Арман представил, как брат недоуменно пожимает плечами – как можно все время прятаться в одном и том же месте? Ищет Франсуазу. За бочками нет. В собачьей будке нет.

– Нет, ваша милость, сюда никто не заходил, – слышится из кузницы голос Леона, стук молотка прекратился и вновь возобновился.

– Где же вы? – Альфонс в нетерпении мечется по двору, пиная клочки сена и конские катыши. Слышится сдавленное хихиканье – все-таки Франсуаза совсем малышка, не смогла сдержаться – уж очень уморительно брат выглядит, когда злится.

– Франсуаза, вылезай! – ликует Альфонс. – Ты под телегой! И тебе опять влетит от бабушки за платье!

Толкнуть бы его самого в навоз, чтоб не ябедничал. Представив Альфонса – в желтом шелковом костюме с бантиками, сидящим в куче свежих конских яблок, Арман фыркает в рукав.

– Робер, выходи! – кричит брат.

– Робер, не выходи! – смеются девочки.

Судя по голосу, брат доволен: неинтересно искать в одних и тех же местах. Вот Леон и Фантина здорово умели придумывать, куда спрятаться! Но им теперь не до игр.

Словом, размышляет Арман, расти и становиться взрослым – вовсе не всегда хорошо. Анри вырос и уехал в Париж – в пажи к самому королю. И с ним Ансельм – «мой конюший», как назвал брат второго сына кормилицы, хотя Ансельм умеет только чистить лошадей и выгребать навоз – даже затянуть подпругу ему не хватает силенок. Вот Леон подпругу не то что затянуть – он ее порвать голыми руками может, хотя ему всего двенадцать. Так что Арман в свои почти пять лет не особенно стремится избавиться от «почти».

– Робер, так нечестно! – кричит Анри. – Я не буду тебя искать, ты жулишь!

– И ничего я не жулю… – попался на удочку Робер. Альфонс ликующе кричит и кидается к мосту.

– Куда вы, мсье Альфонс, нельзя за ворота! – шамкает Этьен. – А ты вылезай сейчас же!

Похоже, Робера обнаружили. Арману хочется поглядеть, как Этьен накажет нарушителя, но все-таки он остается на месте – интересней всего, когда тебя ищут всем скопом. Мальчик хихикает в предвкушении – тихонько, не спугнув трясогузку, что рыскает в дюйме от его башмаков. Птица поворачивает головку – и вот ее уже нет, только шевельнулся воздух у лица от ее стремительного взлета.

Крик.

Дикий.

Женский.

С опушки.

Грубые мужские голоса – ругательства, топот. Солдаты!

– Солдаты! – кричит Этьен. – Тревога! Все в замок!

Робер визжит – судя по звуку, он упал в воду. Арман выскочил из своего убежища и увидел на лугу Манон – красная юбка развевается, рыжие волосы плещутся за плечами, словно пытаясь оторваться от головы и улететь – но солдат в железном шлеме не отстает, топает сапожищами, сейчас схватит! Манон оглядывается, подбирает юбки и бежит, бежит к замку – черная яма рта, черные ямы глаз.

Из леса выбегает второй солдат – с мечом, без шлема, в волосах кровь.

Робер вцепился в руку Этьена, тот выволок его на мост и швырнул в ворота, куда уже вбежали Альфонс и девочки.

– Все в донжон! – ревет Этьен. – Леон, подсоби!

Леон хватается за колесо, чтобы поднять мост. Этьен налегает с другой стороны.

Дети вбегают в донжон. Девочки, обнимая друг друга, падают у стены. Как же Манон? Арман бежит наверх, к окну.

Остановившимися глазами смотрит, как Манон спотыкается и с криком падает под ноги ландскнехту.

Тот хватает ее за волосы и ухмыляется.

Его приятель держит в руке зажженный фитиль. Подносит к аркебузе, взводит курок, стреляет – Этьен, держась за грудь, оседает вниз, оставляя красную блестящую полосу на колесе. Леон отпихивает Этьена и крутит, крутит ворот – лицо блестит от пота, кудри потемнели и прилипли к лицу.

– Арман! Где Арман? – крик матушки. Арман не может ответить, он может только смотреть. Как Манон кричит, а бородатый солдат бьет ее в лицо, рвет корсаж и задирает юбки, терзает завязки на своих штанах.

Как лица солдат становятся еще страшнее – за лесом гудит рог и слышен топот конницы.

– Schnell,** – второй солдат мечом указывает в сторону леса. С меча капает красное. – Не до баловства.

– Schwein!*** – кричит бородатый, наотмашь бьет Манон – ее рыжая грива разлетается, словно языки костра. Но этот огонь не страшен – бородатый, схватив Манон за волосы, запрокидывает ей голову, обнажив белую шею, и достает нож.

Готовится сыграть на виоле-да-гамба, где гриф – трепещущее горло Манон, а смычок – нож.

Резким аккордом солдат вызывает хрип у своего инструмента, красные ягоды ползут из рассеченного горла. Мгновенно зреют, наливаются, ускоряют бег, хлещут через край, сорочка Манон красная, трава красная, красны сапоги солдата.

Манон хрипит, булькает, бьется. Ее глаза – залитые слезами, дикие, исступленные – устремлены прямо на Армана.

– Я догоню. Успею, пока тепленькая… усмехается бородатый, склоняясь к умирающей.

– Не смотри, Арман! Н-не см-мотри… – брат схватил его, закрыл ладонью глаза: Арман так и не смог зажмуриться. Альфонс прижимает его к себе, дрожит, судорожно дергается, но держит крепко. Арман больше ничего не видит.

– Ошибка природы… – донеслось до Армана сквозь дрему.

– Что вы имеете в виду, мэтр? – в голосе матушки бесконечная усталость.

– Тело мужчины и чувствительность женщины, – пояснил голос доктора Руйе. – Припадок вызван нервами. Чувствительность, и ничего больше. Наутро очнется.

– Но он поправится?

– На все воля Божья. Через неделю, думаю, будет скакать, как жеребенок, – мэтр Руйе вышел из комнаты. Раздался скрип закрываемой двери, и голос бабушки произнес:

– Чувствительность и ничего больше? Мой внук видел убийство и глумление над телом, а ему еще и пяти не исполнилось!

– Что она, бедняжка, в лесу-то делала? – спросила служанка Луиза. – Опять свидание?

– Разумеется, – Арман живо представил себе, как бабушка гневно хмурится и выпрямляет и без того ровную спину. – С кузнецом нашим. Его сразу зарубили.

– Святая Мадонна! Если б не Манон, мы бы и не услышали ничего. И мост бы не успели поднять. А так кроме Манон и кузнеца все живы, только Этьен ранен. В Гленэ, – тут голос матушки затихает до еле слышного шелеста, – ворвались в замок, перебили всех – и крестьян, и слуг, и господ: и старого маркиза, и бедную мадам Аделаиду, и Франсуа, их младшенького, – тоже горло перерезали.

– Сразу? – служанка шепотом задает малопонятный Арману вопрос.

– Не знаю, дитя мое. Будем надеяться, что сразу. Вернется Камилл и все расскажет.

– Будут они щадить, как же. За ножки – да об угол. Всю жизнь твержу: держите порох сухим, а мост – исправным! – палка стучит в пол.

– Тише, мама, Арман проснется, – просит матушка.

– Когда новый маркиз приедет из Парижа, скажу ему еще раз про мост, Сюзанна.

– Приедет ли? – вздыхает матушка. – Лигисты опять наступают.

– Не лигисты, а швейцарцы.

– Да какая разница? – вздыхает служанка. – Что лигисты придут – жгут да убивают, что швейцарцы, что гугеноты из Пуатье… В Гленэ конюшню подожгли – прямо с лошадьми. Те, бедные, двери выбили – и носились по двору как факелы, с гривами огненными.

– Се Апокалипсис! Последние времена настали, спаси нас Матерь Божья, заступница, избавительница… – тихо плачет матушка, и в комнате воцаряется молчание.

Арману проваливается в сон, где Манон с перерезанным горлом вновь и вновь падает на красную от собственной крови траву.

*«Авиньонский мост» – французская народная песня. Перевод автора.

**Schnell (нем.) – быстро.

*** Schwein (нем.) – свинья.

Глава 15. Альфонс (1603, 17 лет, Париж)

– Мсье Арман, проснитесь! Мсье Арман! – от удара по щеке Арман проснулся. Увидел хмурого Дебурне.

– Опять я кричал?

– Да, сударь. Я никак вас разбудить не мог: и звал, и тряс…

– Благодарю, – Арман потянулся, обтер подолом сорочки мокрое лицо и глотнул вина, поданного камердинером. – Сколько уже пробило?

– Шесть. Изволите одеваться?

Арман кивнул: после кошмаров хотелось к людям, в класс, за книги, в седло – что угодно, лишь бы отвлечься. Но попасть в этот день в манеж маркизу было не суждено – за завтраком Дебурне принял от посыльного письмо. Печать матушки. Прочитав письмо, Арман обменялся с камердинером тревожным взглядом.

– Матушка просит приехать. К вечеру вернусь.

Арман застал мать в совершенной растерянности – она металась по гостиной, вытирая глаза промокшим насквозь платочком.

Поцеловав ее в лоб – седина пощадила ее густые светлые волосы, красиво оттеняемые белым чепцом и траурным платьем – Арман заметил у окна полускрытого портьерой Альфонса. Брат, худой, с ног до головы в черном, кинул на Армана мрачный взгляд исподлобья и вернулся к прерванному занятию – водить указательным пальцем по лезвию алебарды, украшающей простенок.

– Альфонс сошел с ума! – заявила мадам дю Плесси, обессиленно опускаясь на стул. – Он не хочет быть епископом!

– Альфонс? – Арман попытался заглянуть ему в глаза, но брат тряхнул головой – так, что темные волнистые волосы совсем закрыли лицо, заложил руки за спину и уставился за окно – в сад, где тщедушный садовник возился вокруг своих любимых белых роз, укутывая их еще одним слоем мешковины в преддверии крещенских холодов.

– Он хочет уйти в монастырь! – опять расплакалась мать. – Лишить нас последнего источника дохода. Арман, поговорите с ним, прошу! Меня и дядю Амадора он игнорирует. Может, послушает хоть вас.

Арман оглядел давно знакомую комнату – затянутые выцветшим дамастом стены, оловянные кубки в буфете – серебро давным-давно забрали кредиторы… Алебарда прадеда и кираса отца. Портрет Жанны Д’Арк – в доспехах, с мечом и стягом с золотыми лилиями… Как неизменна была обстановка – так же неизменна была мысль о призвании второго сына дю Плесси. Епископская митра была назначена ему еще до того, как он родился. И теперь Альфонс готов от нее отказаться ради монашеского клобука.

– В какой монастырь ты собрался?

Альфонс шевельнул портьерой, перевел взгляд на Орлеанскую деву и все-таки ответил:

– К-к-картезианский.

– В тиши уединения искать Бога? Жить в келье? Не есть мяса, не пить молока, умерщвлять плоть? Годами не видеть людей, не слышать ни одного живого человеческого слова? – сжал кулаки Арман.

– Я буду разговаривать с Богом, – спокойно, ясно и холодно ответил Альфонс. Он вышел из-за портьеры и облокотился на каминную полку. Огонь разрумянил его впалые щеки, добавил блеска в глаза. Арман подумал, что Альфонс давно уже постится – так сильно он похудел со дня их последней встречи. Тогда они собрались у Клода, выпили бочонок гипокраса*, Альфонс декламировал Рабле – от вина его заикание проходило – а теперь собирается отрешиться от мира. Разубеждать в чем-то Альфонса в семье считалось делом бессмысленным, но Арман не мог не попытаться.

– А как же твой долг перед семьей? Ты лишаешь нас будущего. Я переживу, Анри тоже – но что плохого тебе сделали сестры? Матушка? За что ты лишаешь ее спокойной старости?

– М-меня заботит только мой долг перед Господом, – Альфонс опять опустил голову. – Он призывает меня, и я иду.

– Альфонс, – Арман подошел к брату, не решаясь его обнять. – Хочешь мученический венец примерить? Как брат Гринвуд? Которого морили голодом, заставляя признать англиканскую церковь, а потом выпотрошили и четвертовали? – он все-таки взял брата за руку, привлек к себе и обнял, тут же вспомнив сегодняшний сон. Альфонс часто-часто заморгал, и Арман понял, что воспоминание о Манон посетило их обоих.

Теперь Арман был выше брата на голову и шире в плечах – и заслонять меньших придется ему.

– Т-тебе пойдет митра, – Альфонс высвободился из его объятий. – Господь каждому посылает ношу по силам.

Его большие серо-зеленые глаза глядели словно сквозь Армана. Альфонс утер слезы, медленно сложил платок и повторил:

– М-митра тебе пойдет. Ты ведь в-всегда этого хотел, н-не так ли?

Арман не ответил и уселся в кресло, вытянув ноги в запыленных ботфортах. Хотел ли он епископской митры? Вспомнилась сказка кормилицы про кота в красных сапожках: первому сыну досталась мельница, второму – конь, а третьему – кот. В воображении Армана кот был пушистой, как черный одуванчик, продувной бестией с острыми белыми клыками.

А теперь кот в красных сапожках забрал наследство второго сына. Оседлал коня, оставив брату белый капюшон картезианца-отшельника.

– Мсье Арман приехал? – раздался глубокий низкий женский голос, и в комнату вторглась Бернадетта Лоран – кормилица всех детей дю Плесси, больше всего напоминающая крытый бурой попоной стог сена.

В первый миг при появлении кормилицы Арман, как всегда, оробел. Бернадетта стянула с головы шаль, обнаружив батистовый чепец, весьма кокетливо украшенный розовыми лентами, и ощущение чего-то слишком большого, непонятного и опасного пропало. Перед ним была его кормилица – тучная немолодая женщина с мягкими щеками, маслянистыми глазами в темных веках и бородавкой на среднем из подбородков.

– Дайте-ка я вас поцелую, мсье, – Арман послушно нагнулся, подставляя щеку. – Совсем взрослый вы стали, хоть жени…

– Бернадетта! – простонала мадам Сюзанна, входя следом. – О чем вы говорите? Без приданого девочки никогда не выйдут замуж. Анри придется оставить двор и запереться в фамильном замке! Арман не сможет составить хорошую партию, дай Бог хоть старшего женить на дворянке – пусть вдове…

– А Марию-то мы просватали! – словно не услышав, провозгласила кормилица. – Жан-Батист Шаплен, сын торговца уксусом, лавка на улице Могильщиков. Единственный сын!

– Передайте Марии мои поздравления, – поклонился Арман. Вот и еще одна мечта сбылась – он улыбнулся, вспомнив курносую девочку с любовью к шелкам и бархату. – Платье уже сшили?

– Шьем, мсье Арман. Тафта пунцовая, разрезы на рукавах – бледно-винный шармез, с четырьмя перехватами! – кормилица расплылась в улыбке, потирая руки.

Альфонс вновь повернулся к окну. Арман глядел на горбоносый профиль брата, так похожий на его собственный, и думал, что Альфонс больше никогда не встретится ни с девушкой, ни с дамой, ни с родными, ни с чужими – устав картезианцев один из самых строгих, монахи хоронят себя заживо в одиночных камерах-кельях. Так не должно быть! Гнев закипел в сердце Армана, но внезапно стих – словно в бушующее море вылили бочку масла.

– Я сам стану епископом Люсонским, матушка, – он поднялся и склонил голову – покоряясь судьбе.

– О Арман, – мать бросилась ему на шею, вновь разрыдавшись. – Какая жертва с вашей стороны! Вы же всю жизнь мечтали об армии!

– Следуя вашему примеру, я ставлю долг выше своих желаний, – Арман обнял ее в ответ, желая защитить от всего – от безденежья, судебных тяжб, болезней Альфонса и Николь, надвигающейся старости, неизбежных потерь и разочарований…

– Служат все… И ты служи, – еле слышно прогудела кормилица – под эту песенку она в детстве укладывала их спать.

– Вам придется вернуться в Наваррский коллеж, Арман, – мать еще утирала слезы, но тон ее изменился на более деловитый. – Потом в Сорбонну. Святая Мадонна, ведь Альфонсу осталось учиться всего три года! А вам только семнадцать. Я не знаю, как мы будем жить еще шесть лет. Успеете ли вы за это время получить весь объем знаний, необходимых для того, чтобы возглавить епархию?

– Я сделаю все от меня зависящее, – поклонился Арман.

Сюзанна дю Плесси хорошо знала своих детей и готовилась попрощаться с источником дохода от Люсонского епископства. Согласие Армана отказаться от воинских подвигов, чинов и славы, отказаться от брака, вернуться на несколько лет за парту – хотя ее сын, казалось, был создан для служения Марсу – окрылило ее и наполнило гордостью.

– Не всякий сын пожертвует призванием! Будущей славой, радостями законного супружества, отцовством, наконец! – дав волю слезам, говорила она вечером Бернадетте, пока та медленно ворошила угли в камине. – Ради семьи. Ради сестер и старой матери.

– Мадам, эти жертвы во благо, – возразила та, вглядываясь в огонь. – Он обретет все. Если только…

– Что? – вскинулась Сюзанна. – Что ты там увидела?

– Ничего, – Бернадетта бросила кочергу и отвернулась от огня. – Ничего.

*Гипокрас – вино с пряностями.

Часть вторая

Епископ Люсонский

Глава 16. Наставления кардинала Жуайеза (апрель-май 1607, 21 год, Рим)

Бакалавр богословия Арман дю Плесси развернул свиток из слегка пожелтевшей бумаги и положил на середину стола, придавив по углам Святым Августином, материалами Тридентского собора, «Риторикой» Аристотеля и сборником Папских булл за 1606 год от Р.Х.

Полюбовавшись на витиеватый почерк, гласящий, что Арман Жан дю Плесси де Ришелье принял Святое Крещение 5 мая 1586 года в церкви Святого Евстахия в Париже, он подошел к двери и еще раз проверил засов.

Затем достал стилет, потрогал острие и начал скрести по листу кончиком клинка.

Он превращал шестерку в пятерку. Убрав с бумаги лишнюю линию, он отошел и полюбовался на дело рук своих – пятерка получилась слегка вялая, с приплюснутым верхним росчерком – но это была именно пятерка и никакая другая цифра. Подумав, он мазнул указательным пальцем по подоконнику и осторожно втер немного пыли в отредактированное место.

Стало совсем хорошо.

Теперь ему не двадцать второй, а двадцать третий год – возраст более не является препятствием для рукоположения в сан епископа.

Свернув свидетельство, Арман перевязал его лиловой шелковой ленточкой и убрал в сундук. Смахнув стилет в ящик стола и сложив книги стопкой, бакалавр богословия подошел к окну и уставился на Вечный город, тонущий в огненной пучине заката. Из окна не виден был ни Колизей, ни замок Святого Ангела, ни фонтаны. Даже купол собора Святого Петра – самый большой в мире – нельзя было узреть из этой каморки. Но Арман был благодарен за это пристанище своему соотечественнику и покровителю – кардиналу Жуайезу.

Ни досрочное окончание богословского факультета Сорбонны, ни репутация блестящего оратора, ни даже прямое ходатайство короля Франции к Папе Римскому – не приблизило Армана к искомой должности так, как вчерашний ужин, где кроме него присутствовали кардинал Жуайез, кардинал Живри и кардинал Сципион Боргезе – племянник Папы.

Как говорили злые языки – а других он за полугодовое пребывание в Риме не встретил – кардинал Шипионе приходился Павлу V одновременно племянником, сыном и любовником.

Тем большего стоило его одобрение.

– Как вы, сударь? – робко осведомился Дебурне, когда вчера под утро он ввалился в каморку. Слуга не только понизил громкость, но и перешел на пуатевинский диалект – стены имели уши, и Арман уповал, что языка крестьян Пуату здесь никто не понимает.

– Думал, что попаду на стол в качестве основного угощения, – пробормотал Арман, стягивая наперсный крест. Он не знал, как на пуатевинском будет «угощение», и употребил слово «сласть», но так вышло даже точнее, Дебурне понял.

– Мыться, сударь? – предложил камердинер.

– Завтра, – махнул рукой Арман, сдирая сутану.

Кардинал Жуайез получил кардинальскую шапку в двадцать лет и носил ее уже четверть века – но его лицо сохранило красоту, а фигура – стройность. Как говорили, он был очень похож на своего брата, который был миньоном Генриха III. Король осыпал богатством и титулами не только своего любимца, но и всю его родню.

Роскошью приемная Жуайеза, пожалуй, превосходила королевские покои в Лувре – полотна Веронезе, Джотто и Пармиджанино, громадные гобелены, красный мягкий ковер, кедровые сундуки с резьбой из позолоченной меди, большое кресло из эбенового дерева, покрытое алой парчой, в подушках которого утопал кардинал, не теряя при этом величественной осанки.

Арман преклонил колено, приложился к рубину в перстне и, повинуясь милостивому кивку, опустился в кресло напротив – поменьше, обитое красным бархатом.

Лицо Жуайеза белизной и бесстрастностью могло соперничать с любой из мраморных статуй, украшавших простенки, хотя оттенок кожи больше напоминал слоновую кость – как у резной шкатулки с золотыми накладками, что покоилась на столике возле кардинальского кресла. Резьба иллюстрировала любовь Тристана и Изольды.

Льдисто-голубые глаза кардинала приняли приязненное выражение – впрочем, в искренность этой приязни, равно как и любого другого чувства, поверил бы только глупец.

А собеседник кардинала, несмотря на молодость, глупцом не был. Он знал, что все чувства обитателей Ватикана надежно хранились внутри, никогда не показываясь на поверхность. Глаза – зеркало души, но как никому не дано увидеть насквозь зеркало и то, что за ним, – потеки амальгамы, изъеденная жучком дубовая рама, дверца тайника с золотом и ядом, штофная ткань, сохранившая первозданную яркость в то время как все вокруг рамы выгорело от солнечных лучей или потемнело от пыли – так и собеседникам приходилось довольствоваться своим отражением, без доступа к истинным чувствам и мотивам высших сановников Святого Престола.

Арман дю Плесси с первого дня пребывания в Вечном городе долгие часы репетировал перед зеркалом шаги, повороты корпуса, наклоны головы, жесты, улыбки и движения бровей. Ему удалось смирить природную порывистость движений, заменив их тщательно выработанной плавностью и вкрадчивостью.

Шелк, мед и елей.

Ни одного движения души не выпустить без цензуры.

Первое время спасали усы, но пришлось, следуя моде, их обкромсать, оставив узенькие шнурочки, не скрывавшие, а подчеркивающие красивую линию губ.

Он никогда бы не подумал, что внешность не только не потеряет значения, но приобретет важность куда большую, чем в Париже. Право, дамы куда более непривередливы, чем прелаты. От лоска, красоты и роскоши клира в глазах иной раз мутилось, словно от закатного солнца. Впрочем, за неимением денег, обладать таким подспорьем, как телесная красота, было на руку – и Арман со свойственным ему пылом достиг совершенства в освоении нового арсенала.

– Вы, сударь, и за вином тянетесь словно Адам в Сикстинской капелле, – заметил как-то Дебурне, вызвав у хозяина гомерический хохот.

Впрочем, хохотать он позволял себе только наедине с камердинером, да и то редко. В ход шли все больше вкрадчивые усмешки, жемчужные улыбки и короткий грудной смех – словом, арсенал записной кокетки. Арман видел, насколько ошеломляющее впечатление производит его modus operandi даже на искушенную римскую публику, и по возвращении на родину рассчитывал преуспеть при дворе.

Тем более что король к нему благоволил. На короткой аудиенции перед отъездом в Рим Генрих IV весьма тепло его принял, упомянул о заслугах отца и обещал лично написать Папе Римскому.

– Не вижу причин, по которым вы не могли бы занять место епископа, не дожидаясь положенного возраста. Ваша уверенность в себе и ваши академические заслуги сделают из вас примерного служителя Церкви.

– Больше всего на свете я хочу служить моему королю, – склонился в поклоне Арман.

– Адвокат у Святого Престола мне не помешает, – расхохотался король. – В конце концов, я же сделал епископом Меца своего сына от мадемуазель д’Антраг, хотя ему всего шесть лет!

Кардинал Жуайез как будто присутствовал при той аудиенции – впрочем, Арман не удивился бы, узнав, что тому известно дословное содержание всех разговоров короля.

– Вы весьма преуспели в деле защиты интересов монарха, – произнес Жуайез. – Его Святейшество даже перестал называть Генриха Четвертого «рыжим псом Апокалипсиса»…

Его губы изогнулись в иронической усмешке.

– Я счастлив служить Его Святейшеству и его величеству, – прочувствованно блеснув глазами, ответил молодой собеседник.

– Я поздравляю вас, епископ Люсонский! – хмыкнул кардинал. – Филипп Третий, Его Католическое величество*, – лучший друг Святого престола, но, как говорит Экклезиаст, двоим лучше, чем одному. Монополия не всегда безусловное благо.

– Да, ваше высокопреосвященство, – еще раз поклонился Арман.

– Монополия не всегда благо… – повторил Жуайез, и лицо его помрачнело. – Не все разделяют эту точку зрения – и во Франции, и за ее пределами. Существуют опасения, что некоторая беспорядочность личной жизни Генриха Четвертого может привести его к прежним ошибкам…

Длинные пальцы кардинала забарабанили по фигуре Тристана на крышке – играющего в шахматы с Изольдой. На пару хмуро смотрел король Марк с боковины шкатулки.

– В корне неправильные опасения! – Арман привстал со своего кресла. – Совершенно необоснованные.

– Четыре месяца назад в Лондоне казнили Гая Фокса, – впервые на лице кардинала промелькнуло что-то похожее на искреннее чувство. – Не удалось взорвать Парламент и короля Якова.

Жуайез откинул крышку ларца и вынул мешочек венецианского кружева с основой из пунцового муара. Выкатил на ладонь белую горошинку, кинул в рот и скривился.

– Не всякая болезнь требует радикального лечения, – добавил он еле слышно.

– Да, ваше высокопреосвященство, – кроме раболепия, ничего нельзя было отыскать в епископе Люсонском. Жуайез удовлетворенно кивнул.

– Я согласен с Его Святейшеством – вы высоко взлетите.

И даже сейчас в лице свежеиспеченного епископа ничто не дрогнуло.

…Это был крайний риск – после посвящения в сан покаяться перед Папой в том, что прибавил себе лет, подделав свидетельство о крещении.

– Вам двадцать один год! – воскликнул Павел V. – Сфабриковать документ и тут же получить отпущение грехов! Ловко! Вы высоко взлетите, сын мой.

Кто бы мог подумать, что у этого претендента на самое захолустное епископство во всей Франции, кроме усердия, исключительной памяти и любви к богословским диспутам окажется натура игрока, причем удачливого! Этого нельзя предположить – можно только почувствовать. И кардинал Жуайез, и кардинал Живри ощутили нечто необыкновенное в молодом прелате – но не могли определить, хорошее или плохое сулил в будущем потенциал Армана дю Плесси.

Ничего не зная о сомнениях и опасениях двух кардиналов, мать Армана была полна самых радужных надежд.

«Сын мой! Или теперь уместнее обращаться к вам «Ваше преосвященство»? Трудно передать, какой радостью и гордостью наполнилось мое сердце, когда я получила известие о вашем рукоположении.

Признаюсь, я была в некотором сомнении относительно целесообразности вашей поездки в Рим, но с тем большим восторгом узнаю о вашем триумфе. Трудно переоценить значение этого события в свете последних новостей – увы, удручающих: каноники Люсона выиграли тяжбу. Это пример невероятного бесстыдства и беззакония! Конечно, торжество их продлилось недолго, но решение суда позволит им считать законным присвоение пребенды за все прошедшие годы, хотя мы с вашим дядей Амадором, конечно, приложим все усилия, чтобы этому воспрепятствовать.

К счастью, Господь не оставляет нас своим попечением, и наша семья наконец-то может вздохнуть спокойно. Ваш старший брат всецело одобряет ваше решение не уезжать в Люсон, а подвизаться при дворе. У епископов, что руководят своей епархией на расстоянии, куда больше возможностей обзавестись еще более выгодными пребендами – за службу королю, тому мы видим множество примеров. Надеюсь, что и вам улыбнется счастье и вы присовокупите к Люсону какое-нибудь более доходное аббатство.

Тем более что на лечение Альфонса в монастыре потребовалось много денег – ведь он никогда не отличался крепким здоровьем, а картезианские посты весьма тяжелы. На уплату докторам, на ваше представительство в Риме пришлось опять брать деньги в долг, хорошо хоть теперь, при известии о вашем рукоположении, это перестало быть трудным делом.

Так что я даже посылаю вам немного на смену гардероба – уж, наверное, в Риме можно выбрать сутану самую модную! Я слышала от мадам Ларошпозье (ее сын Поль, с которым вы учились в Наварре, сейчас служит остиарием* в Люсонской епархии), что теперь в моде узкие воротники, а мы-то все думаем, что чем шире, тем лучше!

Вы уж купите себе облачение самого модного фасона, непременно из шелка, хотя в шерстяном вам, с вашей слабой грудью, было бы теплее. Берегите себя, заклинаю! Не сидите на сквозняках, держите ноги в тепле и не пейте сырой воды.

Сейчас у меня гостит ваша сестра Франсуаза вместе с дочкой – малышка Мари-Мадлен помнит дядю Армана и скучает.

Привет вам от нее, от сестер, от зятя Понкурлэ и от Анри. И от вашей кормилицы со чады и домочадцы, включая прошлогодний сюрприз – маленького Люсьена, что родился после десятилетнего перерыва, когда Бернадетта думала, что уж смоковница бесплодная, однако ж Господь подарил им с Зиновием утешение на старость.

Ждем с нетерпением нашего триумфатора.

Ваша покорная слуга

Сюзанна дю Плесси.

Париж, улица Булуа, особняк де Лосс, 30 апреля 1607 года».

Епископ Люсонский читал и перечитывал это письмо всю дорогу от Рима до Парижа.

*Католическое величество – титул испанского короля, дарованный Папой Римским в знак заслуг перед католической церковью. В противовес Испании французского короля станут называть Христианнейшим.

**Остиарий – один из низших чинов в католической церкви.

Глава 17. Роковая тайна (сентябрь 1608, 23 года, Париж)

Сентябрьским днем 1608 года по галерее Лувра быстро шел высокий молодой человек. Заслышав громкий и четкий  звук его шагов, всякий бы подумал, что идет военный. Прямая спина и развернутые плечи также позволили бы причислить этого молодого человека к армии, но лиловая епископская сутана не оставляла никаких сомнений в том, что носящий ее – духовное лицо.

Лицо епископа, очень молодое для столь высокого звания, также оставляло у внимательного наблюдателя двойственное впечатление: залихватски закрученные усы опять-таки напоминали об армии, а общее выражение несколько отрешенной доброты – о клире.

Большие глаза, высокие брови, внушительный нос с горбинкой, алые губы, сложенные в почтительную полуулыбку, – епископ Люсонский был очень, очень хорош собой и, несомненно, прекрасно об этом знал.

Беспрепятственно миновав стражу, охранявшую покои короля, епископ сменил широкий армейский шаг на бесшумную поступь: развороченный паркет – в Лувре все лето продолжался ремонт – клирик миновал, ни разу не скрипнув кинутыми поверх паркета длинными досками.

Король увидел его сразу же:

– Люсон, вот и вы! – Генрих IV радостно сгрузил борзого щенка обратно на руки герцогу Бельгарду, наконец-то соизволившему обернуться и заметить молодого епископа. В отличие от Бельгарда, король никогда не стоял и не сидел спиной ко входу.

Вот и сейчас Генрих расположился за столом таким образом, чтобы видеть и двустворчатую дверь на галерею, и небольшой вход во внутренние покои.

– Сир, – епископ склонился в поклоне – достаточно глубоком и почтительном и достаточно быстром, чтобы не показаться чересчур раболепным.

– Мой епископ! – Генрих схватил его за плечо горячей смуглой ладонью, отчего Люсон улыбнулся еще более сладко и склонился еще ниже, ничем не выдав охватившего его желания зажать нос: от короля остро пахло потом и старым сыром. Как всегда.

Бельгард отошел к окну и принялся разглядывать марширующих во дворе желто-красных швейцарцев, опустив лицо в собачью шерсть – щенок тоже заинтересовался маневрами. Будет пахнуть духами – мех прекрасно впитывает запахи, а герцог Бельгард всегда сильно надушен вербеной и ветивером.

Впрочем, щенок, в отличие от герцога и епископа, не находил запах короля неприятным. Как и сонм любовниц Генриха. Самые красивые женщины были без ума и от его запаха, и от раскатистого смеха, и от статной даже в шестьдесят лет фигуры, и от лица, в котором красота не затмевала бьющей через край жизненной силы.

– Мой епископ, – хватка на плече ослабла, но зеленые глаза короля глядели испытующе, – Вы не перегнули палку в последней проповеди? Восхваляя короля, не забывайте о Папе Римском – он властелин всех католиков, и его власть выше, чем у монарха.

– Сир, это просто фигура речи… – виновато заметил епископ Люсонский, но поднятые брови и вспыхнувшие радостью глаза говорили королю прямо противоположное.

Король усмехнулся в ответ, но ответил без экивоков:

– Хорошо вам дразнить папистов из-за моей спины. У нас и так на носу война с Испанией, не хватало восстановить против Франции еще и Папу Римского.

– Думаете, Папа поддержит испанцев? – послышалась от окна ленивая реплика. Бельгард принял участие в разговоре, переведя взгляд со швейцарцев на Генриха. На епископа герцог подчеркнуто не глядел.

– Мне плевать! – Генрих саданул по столу кулаком, выругавшись с сильным беарнским акцентом. – Мы и так долго тащились в хвосте испанской политики, едва не потеряв страну! Хватит!

– Лучше быть головой мухи, чем хвостом льва? – протянул Бельгард, внимательно следя, как отреагирует король на такую дерзость.

Люсон еще более внимательно следил за обоими собеседниками, не забыв придать лицу бесстрастно-доброжелательное выражение.

Король отреагировал как всегда: расхохотался, закинув голову и жмурясь. Бельгард самодовольно усмехнулся, переложил щенка под мышку и залез рукой в сапог – за письмом, которое протянул Генриху, подойдя к столу и обдав епископа волной цветочного запаха.

– Я чихаю от твоих духов, – заметил король, с обреченным видом протягивая руку за письмом. – От Жаклин?

– Да, сир, – поклонился Бельгард. – Она просит титул графа для вашего сына.

– У меня бастардов скоро будет больше, чем графств, – покачал головой Генрих, ломая сургучную печать. – Рожают и рожают. Мадам Дезессар опять с пузом, а ведь только вчера, кажется, разродилась. И всем дай!

– Может, в этот раз будет девочка, – пожал плечами Бельгард. – Девочке графства не надо. Не так ли, Люсон?

Обрадованный тем, что Бельгард включил его в разговор, епископ тотчас же поддержал герцога:

– Девочку можно сделать аббатисой, сир. Наши женские монастыри нуждаются в руководстве представительниц лучших фамилий королевства.

– И о внуках беспокоиться не придется, – король обрадованно зачиркал пером по письму. – Ладно, Бельгард, я дарую своему бастарду от Жаклин де Бейль графство Море. Можете ей передать и вообще заняться этим делом. Не знаю уж, что она вам пообещала за содействие, но вы преуспели.

– Сир, – невинно округлив глаза, Бельгард не скрывал довольной улыбки, – я поспешу заняться этим, пока у вас не родился кто-нибудь еще.

Он поклонился королю, слегка кивнул Люсону и покинул комнату.

Генрих проводил его взглядом, ответно усмехаясь. Но когда он поднял глаза на епископа, от усмешки не осталось и следа. Глаза короля смотрели словно вдаль, сквозь собеседника, и смотрели решительно:

– Всем нужны только блага. Дай денег, дай аббатство, дай титул, дай губернаторство… Никто не видит дальше собственного носа, не думает о будущем – не только своем, а государства! Не будет Франции – не будет и благ.

– Сир… – епископ склонился в поклоне, но с лица его напрочь слетела елейность.

– Вам, Люсон, тоже нужны блага, – Генрих отбросил письмо фаворитки, оно спланировало на пол, незамеченное мужчинами. – Не отпирайтесь. Вы заняли деньги, чтобы купить эту шелковую сутану, что на вас надета, я знаю. Люсонская епархия – самая бедная в стране, но даже ею не погнушался бы Бельгард – с тех пор как я не захотел отдать это место его племяннику, он вас и не любит. Как будто ему мало денег, земель и титулов!

– Благодарю вас, сир, – епископ выглядел по-настоящему смущенным, но король прервал его на полуслове.

– Но вы смотрите дальше, я вижу это по вашим проповедям. Мы не должны все время глядеть на Испанию и на Папу Римского – Франция должна стать самой могущественной державой христианского мира. Нам мешают Габсбурги… – глаза короля сверкали, густые брови сошлись на переносице, усы воинственно топорщились – пылая изнутри, он зажег и своего собеседника. В глазах епископа Люсонского теперь горел огонь, в котором можно было сжечь пол-Европы.

– Габсбурги, – кулаки епископа сжались, а в глазах не осталось ни капли христианского милосердия.

– Я сокрушу их! – воскликнул король. – Эта война положит конец их могуществу!

– Да, сир! – ноздри епископа раздувались, подавшись к королю, он ощутил странный жар у самого сердца. Король положил руку ему на сутану поверх наперсного креста, словно вкладывая слова прямо в сердце.

– Мы не можем спать спокойно, пока Франция находится в клещах Габсбургов, нам нужен простор, нужна свобода…

– Мы должны сломать клещи… – обычно звучный голос епископа внезапно отказал ему, но король услышал.

– Без этого нет будущего. Ничего нет, – схватив Люсона за плечо, король собирался сказать что-то еще, но осекся, услышав со стороны галереи громкий женский голос:

– Ваше величество!

Даже не по итальянскому акценту, а по тому, как Генрих втянул голову в плечи, впрочем, тут же спохватившись и выпрямившись, епископ понял, что на них надвигается супруга короля – Мария Медичи. Тяжело застонали доски у входа. Глядя на дверь, король зашарил ладонью по столу, не находя письма от фаворитки. Люсон быстро наклонился, поднял листок и вложил его в руку Генриху.

– Ваше величество! Супруг мой! – в дверях показался краешек золотистого платья. – Вы готовы обсудить крещение нашего сына Гастона?

– Да, дорогая, разумеется, – Генрих торопливо засовывал письмо за обшлаг перчатки из бычьей кожи. – У меня тут Люсон.

– Я зайду попозже, – золотистая парча покинула дверной проем, доски вновь запели.

– Господи, как хорошо, что паркетчики никак не закончат свою возню, – Генрих утер со лба пот и браво подкрутил усы. – Бабы. Что с них взять.

Епископ развел руками, вновь натянув на лицо угодливость и погасив пожар во взоре.

– Держитесь от баб подальше, Люсон, иначе не видать вам покоя ни днем, ни ночью, – король вновь положил руку на плечо собеседнику, и тот понял, что аудиенция окончена.

– Да, сир, – поклонившись, епископ вышел из кабинета и заторопился прочь по коридорам Лувра. Лицо его хранило привычное выражение сдержанной почтительности, адресованной всем встречным, которых он машинально запоминал и кланялся тем из них, кто был достоин поклона, но мысли епископа были далеко.

Настолько далеко, что он чуть не оцарапался о куст шиповника, едва не уткнувшись в него лицом: он вышел не той дорогой и теперь, оглядевшись, понял, что оказался на берегу Сены у одного из южных выходов. Обрамляющий ступени крыльца шиповник и плодоносил, и до сих пор цвел так обильно, что воздух гудел от пчел, а аромат заглушал запахи кухни, отхожих мест и речной тины. Сейчас к обычному набору запахов примешивалось какое-то особо изощренное зловоние, природа которого была неясна, хотя и смутно знакома.

Епископ поскорей спустился с крыльца в самую гущу зарослей и благодарно зарылся носом в белые лепестки.

– Здесь никого нет, – резкий итальянский акцент раздался прямо над его головой. Епископ замер.

– Можем поговорить, ваше величество, – отвечавший королеве цедил слова неохотно, словно разговаривал с прислугой.

Даже не видя, епископ опознал герцога Эпернона – только этот вельможа позволял себе подобный тон и с королевой, и с самим королем. Епископ почуял, как по спине побежал холод, а сердце забилось сильнее.

– Он помешался на этой Шарлотте Монморанси, герцог! Я боюсь, что он обезумел настолько, что не остановится ни перед чем…

– Например?

– Например? – королева задохнулась от возмущения. – Например, женится на ней! И не надо мне доказывать, что это невозможно – все мы смертны. Овдовеет и женится!

– Вам нет нужды опасаться за свою жизнь, мадам, – проронил Эпернон. – Это не в духе Генриха, скорее он перейдет в магометанство – ему не привыкать менять веру. И будет у него две жены. Как минимум.

– Вы все шутите, а у короля сегодня велись речи о том, что нашим женским монастырям не хватает аббатис из лучших дворянских фамилий! Мне сказал Бельгард.

Епископ Люсонский вытаращил глаза и осторожно поглядел наверх. Из угла между стеной и лестницей ему был виден лишь силуэт Марии Медичи – своим мощным станом она полностью заслонила своего собеседника, оставив для обозрения лишь кончик его шпаги.

– А вот это более вероятно, – согласился Эпернон. – Что еще говорил Генрих?

– Он говорил с епископом Люсонским, – заторопилась королева. – О войне с Испанией, о чем же еще?

Герцог ответил невнятным шипением.

– Наш добрый Анри так любит Францию, так любит – как любил свою ненаглядную Габриэль, – наконец произнес он тихо и угрожающе. – Так любил, что даже не простился с ней, пока она три дня в корчах умирала от яда…

– Что же делать, герцог? – еще тише произнесла королева. – Мне страшно.

– Я тоже боюсь, ваше величество, – тон Эпернона противоречил смыслу слов – он как будто чему-то очень обрадовался. – Когда начинается охота, мне всегда страшно.

– Рога трубят… – почему-то почти пропал акцент из речи королевы, грусть была в ее голосе.

– Будьте спокойны, ваше величество, – усмехнулся Эпернон. – Я никогда не ошибаюсь, если творю зло. У меня большой опыт.

– Какой вы шутник, герцог! – королева развернулась – песок на крыльце завизжал под ее каблуками – и скрылась во дворце.

Медленно-медленно, осторожно-осторожно епископ Люсонский начал дышать. Чувствуя, как по спине льется холодный пот, колени дрожат, а скулы горят, он решил подождать, пока лицо и тело не придут в норму.

Сен-Шапель отбил половину шестого, потом шесть. Звон подхватили все парижские колокольни. Епископ Люсонский покинул свое укрытие в зарослях шиповника.

И наткнулся на герцога Эпернона, с удобством расположившегося на широких перилах, подстелив бархатный плащ. Шпага стукнула о каменный столбик крыльца, когда Эпернон опустил руку на эфес.

Тонкое сухощавое лицо герцога хранило ироническое выражение, губы искривила едкая усмешка, а немигающие глаза были глазами тигра.

Тигра, готового к прыжку.

В Риме, дожидаясь рукоположения, Арман однажды стал свидетелем схватки животных. Привязанные к столбам посреди арены, бык со сломанными рогами и худой тигр нехотя начали сражаться. Бык метался по арене, отбрасывал приближающегося тигра, и чернь аплодировала. Пока тигр вдруг молниеносным движением не запрыгнул быку на холку, свалив огромную тушу, и ударом лапы не сломал шею.

Подняв желтые глаза на зрителей, хищник не торопясь вырвал кровавый кусок из загривка, и этот немигающий взгляд потом долго снился молодому епископу.

Сейчас желтые глаза герцога Д’Эпернона – Жана Луи де Ногаре де Ла Валетта, «архиминьона» Генриха III, – спокойно и чуть брезгливо остановились на лице Армана Жана дю Плесси де Ришелье, епископа Люсонского.

Епископ Люсонский первым отвел взгляд.

Повернулся и неровным шагом покинул Лувр.

Глава 18. Бегство

– Собирай вещи, Дебурне! Мы уезжаем, – грохнув дверью о косяк, Арман отправил через всю комнату старательно начищенные слугой туфли. Не удовлетворившись этим, молодой человек остановился посреди комнаты, уперев руки в бока, и хищным взглядом поискал, что еще можно разбить или уронить.

Пораженный этой бурей, из смежной комнатки появился камердинер. За пятнадцать лет службы Арману-школяру, Арману-кадету и Арману-студенту он многое повидал и считал до сегодняшнего дня, что у Армана-епископа ему можно уже пожить спокойно.

– Что случилось, мсье Арман? – от удивления Дебурне даже не счел нужным сказать «ваше преосвященство», хотя произносить эти слова всегда приносило ему удовольствие – он гордился хозяином.

Мсье Арман пришел в ярость от выражения сонного недоумения на лице камердинера – хомячьи щечки Дебурне тряслись, брови заползли на лысоватый лоб, а глаза растерянно моргали. Старый верный Дебурне был ни в чем не виноват. Наоборот, во всем виноват он сам, Арман дю Плесси! Но в груди клокотала такая ярость, что казалось – его сейчас разорвет, если чувства не найдут выхода.

– Мы уезжаем в Люсон! – прогремел Арман, вскакивая на кровать и срывая с гвоздя шпагу. Одной рукой запустив в камердинера подушкой, он занес было и перевязь со шпагой, но задержал бросок: все-таки получать эфесом в лоб старикану было ни к чему.

– Что случилось? – пробормотал Дебурне, снуя по комнате и собирая в огромный обшарпанный сундук рубашки, чулки и камзолы со стульев и лавок, стоящих вдоль стен этой большой неуютной комнаты с белеными стенами и каменным полом, почерневшим от постоянно выстреливающих головешек – камин был непомерно велик и требовал уйму дров.

Теперь комната перестала казаться Дебурне неуютной – все-таки здесь всегда было тепло, и даже новый полог для кровати хозяина удалось справить на очередную порцию денег, полученных из епархии. Желтая шерсть в коричневую крапинку – обязательно надо забрать полог с собой, куда бы хозяину ни взбрело в голову отправиться.

Хозяин лично отправил в сундук содранную второпях сутану, что привело Дебурне в полное смятение:

– Мсье Арман, вы что, даже не проститесь с мсье Анри?

– Я же сказал: мы уезжаем немедленно! Брату я напишу с дороги.

В это время дверь распахнулась, и на пороге возник улыбающийся Анри дю Плесси – старший брат и владелец вотчины Ришелье.

– Арман, что у тебя за содомское столпотворение? – епископ даже в своем теперешнем состоянии не мог не залюбоваться братом: высокий, стройный, с беспечной улыбкой, Анри казался человеком, который ничего не берет близко к сердцу – только вот поделиться с кем-то этим качеством ему удавалось далеко не всегда.

– Столпотворение – вавилонское, – не смог удержаться от поправки епископ. – А содомский – грех!

– Ну, тебе как священнослужителю виднее, – отмахнулся Анри. – Я в Наварре не обучался, и в Сорбонне тоже. Я всего лишь паж. Как сказала матушка – за то время, что ты выучил латынь, греческий, иврит и математику, я едва овладел умением написать свое имя без клякс и ошибок.

– Я бы не сказал, что при дворе мало и греха, и столпотворений, – парировал младший брат. – Я принял решение покинуть этот вертоград и удалиться в свою епархию.

– Ты уезжаешь в Люсон? – старший опять улыбнулся – все-таки двадцатилетняя придворная выучка была сильнее всего. – Что на тебя нашло?

– Я понял, что хочу настоящей жизни, настоящего труда и настоящего служения Богу, – Арману даже удалось выдержать взгляд брата. – Здесь я придворный, а не священник! Паркетный проповедник, левретка в сутане! Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.

– Лучше быть головой мухи, чем хвостом льва, как говорит герцог Бельгард.

Услышав эту сентенцию второй раз за день, Арман еле удержал в руках стопку книг – кожаные переплеты так и норовили выскользнуть из внезапно ослабевших рук.

– Именно так. Люсонская епархия ждет моего попечения. Оттуда регулярно приходят слезные мольбы от рядовых священников – гугеноты взяли себе слишком много воли, крестьяне нищают, невежество вопиющее.

– И именно сегодня ты вдруг это осознал? – теперь Анри уже не смеялся, он склонил голову, завесив глаза волной блестящих каштановых волос, и пристально вглядывался в лицо младшего брата. – И какая же муха или какой львиный хвост тебя укусил?

Арман закрыл глаза. Пусть Анри и не обладает великой ученостью, но он с десяти лет при дворе и знает младшего брата с рождения – нужно дать объяснение, в которое можно поверить, а не только принять к сведению – с тем, чтобы продолжить выяснение истинных мотивов.

Он открыл глаза и сразу потупился. Немного помедлил, словно борясь со смущением – не забыв два раза глубоко вздохнуть – чтобы видно было, как ребра ходят под сорочкой.

– Анри… Мне… Мне было видение, – он вскинул глаза, проверяя реакцию брата. Анри медленно кивнул, соглашаясь, глаза его перестали требовать и начали жалеть.

– Сегодня? Сознание терял? – брат приблизился и осторожно положил ему руку на скулу, наклоняя его голову к своему лицу – ростом Арман превосходил обоих старших братьев.

– Обошлось, – растроганный Арман накрыл руку брата своей. – Но жизнь моя никогда уже не станет прежней.

Анри прижал его голову к своему камзолу, царапая щеку жесткой вышивкой:

– Малыш… Храни тебя Господь… Мне жаль, что ты уезжаешь – мы столько лет жили в одном городе, и вот ты покидаешь Париж, чтобы вернуться в болота Пуату.

– Родные болота, хочу заметить! – вывернувшись из его объятий, Арман принялся складывать на столешницу стопки исписанных листов, снимая их с полки. Краем глаза он заметил, как Анри обменялся долгим удрученным взглядом с Дебурне. Обошлось.

– Матушка будет огорчена, – добавил Анри. – Она так радовалась твоим успехам при дворе. Perfetto! Как говорят у Марии Медичи.

– Ты стал совсем итальянцем, как я погляжу, – неодобрительно покачал головой епископ.

– Что плохого в итальянцах? – беспечно улыбнулся придворный. – В своем флорентийском сундуке королева привезла много презанятных игрушек.

– Это ты про Кончино Кончини? – скептически поднял брови Арман.

– А что Кончини? Он моется каждую неделю и душится розовой водой, – ухмыльнулся Анри. – Кстати, он завел моду на узкие брыжи. Говорит, что ему надоело ходить с мельничным жерновом на шее.

– Это диверсия с его стороны, – младший брат замер, прижимая к груди как раз такой кружевной жернов – не из самых широких, но каких жертв стоило епископу его купить! Если благодаря итальянцам его приобретение скоро выйдет из моды – может, и неплохо, что он покидает двор.

Дебурне все-таки удалось уговорить хозяина не ехать сломя голову в ночь, а отложить отъезд на утро, о чем вскоре пожалели и хозяин, и слуга.

Нет, герцог Эпернон не пожаловал в скромную келью епископа Люсонского, чтобы лично пронзить шпагой случайного свидетеля зловещего разговора, и даже не прислал взвод своих солдат. Но епископ подумал, что это был бы не худший исход. От человека со шпагой, даже от нескольких – можно отбиться, но нельзя воевать с эриниями внутри собственной головы.

Удар! Режущая боль в груди. Беспомощность. Жизнь уходит, убегает, утекает из еще живого, думающего, чувствующего тела, глаза впиваются в лица окружающих, пытаясь найти спасение – увы! Они живы, а ты с этого мига – нет. Штаны мокры, будто он обмочился, но это кровь хлещет из раны, впитываясь в бархат дублета и пятная белые чулки, льет на булыжники улицы Медников…

– Ваше величество! Ваше величество!

– Король ранен! Отойдите, король ранен! Кладите его, вот так…

Как больно… Дайте увидеть небо! Разойдитесь… Не хочу, чтобы последним, что я увижу в жизни, были желтые глаза Эпернона…

Епископ Люсонский с криком вскочил на кровати, сбив на пол перину и до боли впиваясь пальцами в простыню.

– Что случилось? – сонный камердинер торопливо чиркает кресалом, зажигая свечу. На щеке краснеет рубец, оставленный грубым швом суконной куртки – свою постель слуга уже уложил в сундук, чтобы утром не терять ни минуты. А постель мсье Армана можно, кажется, выжимать – с хозяина ручьями льет пот, лицо лоснится, глаза безумны.

– Опять кошмары? – Дебурне поднимает одеяло и пытается закутать хозяина, у которого зубы отбивают дробь. От движения слуги Арман отшатывается в угол, едва подавив очередной крик. Слуга застывает на месте, и понемногу епископ Люсонский начинает приходить в себя – из глаз исчезает затравленное выражение, руки разжимаются.

– Да… Опять кошмары, – тихо отвечает Арман. – Дай воды, пожалуйста.

Дебурне осторожно накрывает его колени одеялом и уходит за водой. Арман судорожно закутывается, утирает рукавом мокрое от пота лицо и жадно пьет поднесенную воду.

– Ничего, скоро уж петухи запоют… – попытка Дебурне утешить хозяина приводит к прямо противоположному результату.

– Трижды! Трижды запоют! – выронив глиняную чашку, по счастью, пустую, Арман заливается слезами, падая на подушку и глуша ею рыдания. Вой его столь жуток, сквозит в нем такое отчаяние, что Дебурне не выдерживает и начинает гладить хозяина по спине – сорочка и впрямь мокра насквозь.

Рыдания постепенно стихают, и камердинер, укутав епископа почти по самую маковку – просить сменить сорочку бесполезно – дожидается ровного сонного дыхания, тихонько читает молитву и тоже отправляется на боковую.

Утром Арман отдает рассыльному толстую пачку писем – всем знакомым он повторяет версию своего отъезда, озвученную брату. Отказавшись от завтрака, он пишет, пока Дебурне руководит погрузкой вещей.

Мюси, друг Армана по Наварре, живущий по соседству, увидев Дебурне с сундуками, великодушно предложил свою карету взамен наемной. Да еще и своего кучера! Арман так благодарен за этот великодушный поступок, что Мюси достаются все слезы и объятия, которыми только располагает одаряемый.

Поспешно загрузившись в превосходный экипаж, Арман жалуется на головную боль из-за беспокойной ночи. Но из ночного кошмара помнит лишь желтые глаза Эпернона.

Арман пытается писать, но после того как экипаж через ворота Отей минует пределы Парижа, трясет так, что в животе «кишка кишке колотит по башке», по выражению Дебурне. Чтение по той же причине затруднено, к тому Арман чувствует, как головная боль усиливается. Сознание неумолимо соскальзывает из реальности сегодняшнего дня – в воспоминания.

Пятнадцать лет назад, через эти же ворота, он въезжал в Париж – ребенком, полным надежд и страхов. А началось все тоже с подслушанного разговора в донжоне. Видно, судьба испытывает его, вновь и вновь заставляя узнавать чужие тайны.

Глава 19. Люсон (октябрь 1608, Пуату)

Сотня лье от Парижа до Люсона показалась Арману крайне утомительной, но никогда еще он так не жаждал покинуть столицу. Хорошо хоть осень стояла сухая и дороги не успело вконец развезти.

Наконец, через две недели Дебурне возвестил, что в полдень они должны прибыть в Фонтене-ле-Конт – городок, в котором прихожане намеревались устроить торжественную встречу.

– Капитул соберется там же. Каноники, будь они неладны! – заметил Арман, с нетерпением выглядывая в окно кареты – ему поднадоели болота, редкие осинники и разбитая дорога с неровными рядами коровьих лепешек вдоль обочин. Хотелось увидеть город, выспаться не среди суеты постоялого двора, а в доме. Молиться в храме – тем более что церковь Богородицы в Фонтене-ле-Конт славилась на всю округу. Ее зазубренный шпиль уже виднелся над коричневыми черепичными крышами и редкими деревьями, почти голыми в преддверии зимы.

– Зададите им жару? – полюбопытствовал Дебурне, ерзая на сиденье и тоже впиваясь взглядом в колокольню. – На предмет присвоения пребенды за последние шесть лет?

– Не будем омрачать торжество и портить аппетит, – отмахнулся Арман.

Карета парижской работы, гладкие лошади, кучер в шляпе с пером – уже вызвали глубочайшее почтение у собравшихся перед ратушей жителей Фонтене-ле-Конт. О новом епископе ходили слухи, что он птица высокого полета. Крайняя молодость, досрочное вступление в сан, слухи о проповедях перед самим королем, – все это не могло не возбуждать в будущих прихожанах восторженного любопытства. Кроме того, епископа окружала таинственность – никто не знал причин, побудивших столь блистательное лицо покинуть столицу. Тем большую разнузданность приобретали версии.

Прибытие кареты встретили одобрительным гулом. Когда слуги распахнули дверь и показался сначала носок щегольского ботфорта, потом – узкое большеглазое лицо с лихо закрученными усами, а затем и вся длинная фигура епископа Люсонского в лиловом шелку – гул усилился. Лица осветились улыбками, особенно радостными – у женской половины паствы.

Мы не имеем ни малейшего сомнения, что энтузиазм этот относился исключительно к перспективам получать духовное утешение и ни в коей мере не основывался на более приземленных мотивах и мечтаниях.

Даже лица компактной группы в черном – протестантов, не только местных, но и прибывших из соседних городков и даже из Ла-Рошели, за десять лье, – изобразили некое подобие радости.

– Братья и сестры! – звучный голос епископа легко заполнил все пространство маленькой площади. Он мог бы говорить шепотом – люди замолчали и даже дышать старались потише. Арман чувствовал всем своим существом словно щекотку от сотен взоров. Он впервые обращался к людям не с места ментора в Сорбонне и не с кафедры священника в парижской церкви – а стоя в трех шагах, под открытым небом – и как никогда сильно ощущал, что внимание толпы имеет вполне реальное физическое воплощение.

Удивительно легко было говорить. Свое приветственную речь он написал еще две недели назад, но слова казались рожденными прямо сейчас.

– Я прибыл сюда, чтобы жить вместе с вами. И ничто не может быть приятнее, чем читать на ваших лицах и узнавать из ваших слов, что вы этому рады. Я благодарю вас за все свидетельства вашей благосклонности и постараюсь оправдать ее всеми возможными добрыми делами.

Я знаю, – епископ перевел взгляд на группу в черном, – что в этом краю есть те, кто отделился от нас в вере… Я желаю, чтобы мы, несмотря на это, были едины в сердечной привязанности…

Пауза и многозначительный взгляд вызвали трепет не в одном сердце.

– Едины в сердечной привязанности к королю, которому мы все должны угождать и выказывать самую искреннюю преданность. Я сделаю все возможное, чтобы помочь осуществить это во всей возможной полноте, что будет полезно и благотворно как для нас, так и для короля.

Дождь пошел через неделю, в день, назначенный для отъезда в Люсон. Начался еще ночью и не выказывал никакого желания закончиться.

Капли стучали по крышке сундука, который, то и дело оскальзываясь, тащили по двору слуги, предводительствуемые Дебурне, отъевшимся и повеселевшим от недели всеобщего почтения, струились по кожаному верху возка – карета вместе с кучером отправилась в Париж, к Мюси, и отправляться в Люсон предстояло в неуклюжем экипаже городского головы.

Экипаж более всего напоминал телегу, крытую воловьей кожей – и по сути, ею и являлся. Внутри не было даже скамейки – сидеть предполагалось на сундуках. Или мешках, или бочках – грузах, перевозимых несколько более часто, чем епископы. Или кучах торфа – судя по запаху.

Арман прогнал Дебурне в телегу, а сам сел рядом с кучером – пусть лучше поливает дождем.

Восемь часов потребовалось на преодоление шести лье от Фонтене до Люсона по промоинам и ухабам. Лошадь сильно вытягивала худую шею и налегала в постромки – в конце концов Арман и Дебурне пошли пешком – хотелось добраться до резиденции дотемна.

Им это удалось.

Разрушенная колокольня кафедрального собора, смущенная пронзительным взглядом молодого епископа, пыталась закутаться в сумеречную вуаль – но тщетно. В полном молчании он обозрел и зубчатые обломки, и трещины на голых стенах собора – ни одной картины, ни одной статуи святого! Обгорелые и обвалившиеся хоры, чудом, казалось, уцелевший алтарь. Ошеломленный, он поднял голову и увидел звезды сквозь пролом в крыше: тучи чуть разошлись, но дождь не прекратился.

– Гугенотская пушка в шестьдесят втором, – затряс головой дряхлый отец Шелю, занимающий в капитуле должность портария*и госпиталария** – именно ему выпала честь знакомить нового епископа с владениями. Тени почти съели его согбенную фигурку в бурой рясе, только кашель, неуместно гулкий в таком месте, позволяет не потерять его в сумраке.

– А шпиль кто разрушил? – спрашивает епископ, уже зная ответ.

– Так гугеноты же, в семидесятом… – кряхтит старик. – Из Ла-Рошели. Тогда же и мебель всю пожгли, ни одной скамейки с тех пор нигде…

– Я заметил, – поднимает брови Арман. Свинцовая тяжесть ложится на сердце.

– Я покажу вам вашу резиденцию, ваше преосвященство, – пытаясь заглянуть в глаза, предлагает отец Шелю.

Епископский дворец примыкает к собору – одна стена у них общая, но двор резиденции отгорожен каменным забором выше человеческого роста. Есть и короткий путь: с двух сторон собор опоясывает крытая галерея – клуатр, дверь в конце которого ведет прямо в дом епископа. Как и собор, клуатр выглядит так, как будто помнит первых Капетингов.

Отец Шелю долго возится с ключом. Ветер усиливается. Арман получает за шиворот порцию ледяной воды и недоуменно оборачивается. Получает еще одну струю – в лицо, задирает голову и встречается взглядом с ехидной горгульей: на стене, в которую упирается клуатр, над каждым окном – горгульи, извергающие воду с крыши. Порывы ветра столь сильны, что струю сносит в галерею.

В сумерках кажется, что горгулья подмигивает епископу, на ее жуткой рожице – неподдельное удовольствие от проделки. Арман усмехается, поводя плечами под мокрой сутаной. Замок наконец поддается, истошно заскрипев.

Резиденция готова принять своего сюзерена.

Портарий снова сгибается в приступе кашля – столь долгом, что гулкая темнота хохочет, гугукает и воет ему в ответ.

– Благодарю, отец Шелю, я сам осмотрюсь, – командует Арман, забирает свечу и замирает на пороге, удивленный быстрой ретирадой подчиненного.

– Святая Мадонна! – воскликнул Дебурне, чуть не плача. – Здесь можно жить?

Сырость – не свежая, как снаружи, а затхлая, ледяная, отчетливо пахнет плесенью. Пар от дыхания – это причуда его воображения, но эхо – реальность. Гулкое, пустое, холодное пространство.

Камердинер забрал у хозяина свечу и поднял повыше – хотя тьма более милосердна, уж слишком неприглядно открывшееся зрелище: голые стены, голый пол, пустая пасть камина. Портьеры надуваются пузырями – Дебурне ежится, представив, какие в рамах щели.

Кровать без полога, стол, скамьи вместо стульев.

Громкий стук доносится с противоположной стороны дома – на крыльцо выгрузили сундуки. Дебурне командует доставкой.

– А ты тут зачем? – вопрошает он вдруг громко и негодующе.

Арман вытягивает шею: на пороге стоит молоденькая крестьянка с корзиной, откуда тянет съестным.

– Ужин принесла, ваша милость, – приседает она в быстром реверансе, стреляя глазами из-под шаперона. – И прибрать, а то натоптали.

Грузчики виновато потупились – на полу слякоть.

– Как лицо духовное я не могу держать женской прислуги… – Армана замечает удивление на лицах крестьян, но продолжает: – Даже приходящей, даже в исключительных случаях. Благодарю за помощь, дети мои.

– Ноги Евиной не будет в этом доме, ясно? – щеки Дебурне трясутся от возмущения – скорее от общей картины, чем от несостоявшегося визита красотки к молодому епископу. Стыд и срам.

Арман благословляющей рукой осеняет девушку и четверых крестьян, получает восторженное благодарное бормотание и лезет в корзину, оставленную на пороге.

– Пирог… Яйца. Молоко. Масло. Курица. Вино! – торжествует епископ, выкладывая добычу на сверкающую столешницу. В доме чистота – до слез, бедность выступает во всей своей наготе, не прикрытая даже пылью.

Поужинав и не обнаружив дров, Арман решает спать так. Дебурне выуживает из сундука шерстяной полог и кладет его в качестве покрывала на кровать, куда они укладываются спина к спине – для тепла.

*Портарий – ключник. Одна из должностей при капитуле – органе управления епархией.

*Госпиталарий – тот, кто занимается приемом и размещением гостей, а также, если нужно, их лечением.

Глава 20. Кошмар (ноябрь 1608, Люсон, Пуату)

– Поль, ты не представляешь, какие они скряги! Сквалыги! Куда они дели все деньги, украденные у нашей семьи за шесть лет? – епископ Люсонский метался по комнате, воздевая руки к потолку. Адресатом его филиппик был не кто иной, как Поль Ларошпозье – остиарий в дальнем приходе Люсона. Дебурне пытался разжечь камин и не реагировал на слова хозяина – он слышал это уже в десятый раз, разделял чувства епископа, но был рад приезду нового слушателя.

– Так как-то… разошлись, наверное? – голубые глаза Ларошпозье наполняла радость от встречи, и все скареды мира не могли помешать ему радоваться при виде друга. Пока Арман блистал в Сорбонне, в Риме и при дворе, Поль вел скромную жизнь в Грю – крошечном городишке на западной границе епархии, помогая старику Шелю.

– Что значит «разошлись»? Как могут разойтись восемнадцать тысяч ливров? За шесть лет? Я мог бы на эти деньги полк купить! – выпалил Арман, тут же сморщился, как от боли, и замотал головой.

– Ну что ты возишься, зажигай! – прикрикнул он на камердинера.

– Сейчас, сейчас… – закряхтел Дебурне, поднося кресало к горке березовых дров.

Среди покупок для обзаведения на новом месте именно дрова составляли самую существенную статью расходов. Ни неуклюжий возок, ни пара приземистых, но крепких лошадок, не говоря уже о расходах на стол и стирку, не наносили бюджету такой урон, как дрова. Услышав сумму за мюид сухой березы, его преосвященство пришел в изумление. Оно тут же сменилось негодованием в ответ на робкую попытку Дебурне сообщить, что местные жители, включая старосту, городского голову и каноников, топят торфом и коровьими лепешками. Епископ повторил последнее слово с таким видом, что Дебурне мигом забыл о духовном поприще хозяина – такой свирепый у него стал вид, впору Александру Македонскому.

Тем обидней было, когда драгоценная древесина тлела, чадила, дымила – но гореть не желала.

– Задери тебя чума… – шипел Дебурне, орудуя кочергой. – Сажа там мешает, что ли? Дымоход бы прочистить… – он вздохнул и искательно глянул на хозяина.

– Чисти, – последовал лаконичный ответ. Из камина повалил серый дым, свивающийся в кольца, подобные змеиным. Закашлявшись не хуже каноника Шелю, епископ не выдержал и рванул забухшую раму – снаружи потянуло сырой свежестью, дымовая завеса дрогнула и начала втягиваться в окно.

– Все тепло выстудите, – заметил Дебурне. – А за дрова серебром плочено.

– И вот так каждый день! – вскричал епископ, падая в кресло и закрывая лицо рукой.

Но перед глазами все равно стояла картина первого заседания капитула: пятеро каноников, враждебно взирающих на него из полутьмы, с которой безуспешно борются сальные свечи в глиняных подсвечниках.

Отец Абар, отец Пардье, отец Моле, как и отец Шелю, принадлежат к ордену капуцинов, и бурые их рясы, подпоясанные вервием, делают контуры тел почти неразличимыми в полумраке. Отец Флавиньи – единственный секулярный* каноник – облачен в обычную черную сутану. Хотя Арману этот наряд кажется воплощением издевки: из шелка, посекшегося и поседевшего на вороте и на сгибах, сутана пришлась бы впору двоим таким, как отец Флавиньи.

Как будто этого мало, священник, снимая со свечи нагар, демонстрирует заплатанные рукава – большие бурые латки не оставляют сомнений в том, что на их изготовление тоже пошла ряса какого-нибудь капуцина. «Что за наглость! – думает Арман. – Не мог прилично одеться ради представления своему епископу!»

Каноники, конечно, говорили одно и то же.

– Лишенные присутствия епископа, мы руководим епархией больше двадцати лет – в меру своих скромных сил, – в который раз повторяет отец Абар – плотный мужчина с седым кудрявым венчиком вокруг обширной плеши-тонзуры, занимающий должность кустода**. Он самый молодой из капитула – и старше Армана на двадцать лет.

– Благодарю вас за то, что вы руководили епархией, – с нажимом произносит Арман, подчеркивая прошедшее время употребленного глагола. – Теперь я сам, с Божьей помощью, буду осуществлять руководство, предназначенное мне Божьей и земной властью.

– Но не лучше ли будет не пренебрегать советами и рекомендациями тех, кто знаком с этим краем и с людьми не понаслышке? – не сдается отец Абар, его лицо наливается темным румянцем.

Бледные губы отца Флавиньи не шевелятся, даже когда каноники во главе с кустодом начинают кричать и размахивать руками. Глаза священника тоже неподвижны, только руки чуть подергиваются при особенно громких аргументах. Отцу Флавиньи уже ясно, что все усилия напрасны – молодой да ранний епископ все сделает по-своему.

– Я благодарю вас за старания и непременно спрошу совета, если почувствую в этом нужду, – не сдерживая раздражения, говорит епископ, и каноники поднимаются из-за стола – аудиенция окончена. Привычно кутаясь в капюшоны, они идут к двери, вновь ввергая епископа в недоумение, граничащее с обидой.

– Вы не хотите попросить у меня благословения? – напоминает он им о ритуале прощания. По их лицам он видит, что напоминание нежеланное и неуместное. Но ждет. И дожидается: отец Флавиньи первым опускается на колени, за ним следуют отец Шелю, отец Пардье и отец Моле. Кустод лишь склоняет голову.

Благословляя каноников, Арман ликует: капитул сдался почти без боя. Теперь он – хозяин этих мест.

– Они сказали: «Мы руководили епархией», Поль! Не несли слово Божие, не боролись с ересью, не обращали протестантов – за свое пребывание при дворе Арман на всю жизнь отвык от слова «гугенот» – слишком свежа была память о Варфоломеевской ночи, едва утишаемая милосердным Нантским эдиктом о свободе вероисповедания.

– И что же ты думаешь делать? – оглянувшись на наконец-то разгоревшийся камин, Ларошпозье закрыл окно.

– Как что? – удивился Арман. – Поеду по епархии, буду знакомиться с паствой. И пастырями. Завтра же и поеду. В Триез, это всего пара лье на юг.

– Пара-то пара, – осторожно говорит Ларошпозье. – Но дороги размыло, как бы не завязнуть.

– Не завязнем, – машет рукой Арман. – Дебурне, ужинать! Подай бургундского!

На следующее утро они отправляются в Триез. Погода благоприятствует – дождя нет, и даже тучи разошлись, позволив солнцу играть на уздечке лошади, на наперсном епископском кресте с пятью крупными аметистами, на застежке-фибуле, которой застегнут плащ Дебурне – камердинер правит, потому что кучер уже неделю в лихорадке.

– Тут полдеревни каждую осень в лежку лежит, – пожимает плечами Ларошпозье. – Лихорадка, куриная слепота, золотуха – у каждого первого. После дня Всех Святых мор начнется – соборовать не успеваем.

– А крестить? – вздергивает бровь Арман.

– О, крестить у нас отец Кретьен мастер! – с восторгом говорит Поль. – У жены сапожника все дети мёрли, не успев родиться. Только запищит – и уж умер. Троих похоронила некрещеными. Перед четвертыми родами пришла она к отцу Кретьену и давай умолять – пусть придет и подождет родов – чтоб, значит, успеть окрестить младенчика. Тот смилостивился. Родила она быстро, а окрестил он еще быстрее – за четыре минуты всю формулу обряда произнес! И все чинно, благолепно – ни купель не опрокинул, ни словечка не пропустил.

– И как он? – оборачивается Дебурне с облучка.

– Кто?

– Ну, младенчик-то? Умер?

– Нет, живехонек! Маргаритой окрестили, уже гусей пасет! – улыбается Поль.

Хорошее настроение длится ровно до момента, когда епископ заходит в домик отца Кретьена – тощего старикана с багровым носом. Священник суетится, предлагая им сесть. Армана преследует чувство, будто в доме есть кто-то или что-то еще, тщательно скрываемое хозяином от нежданных гостей. Впрочем, не совсем нежданных – в дороге Ларошпозье признался, что рано утром отправил в Триез записку, предупреждающую о визите.

Темная, тесная, покосившаяся церковь Триеза смущает его, но лишь до начала службы. Арман начинает мессу, привычно отрешившись от всего земного – он лишь проводник Божественной воли…

Он резко возвращается на землю, когда прихожане выстраиваются в очередь за причастием: те, кто показались ему стариками или детьми, вблизи оказываются мужчинами и женщинами разных возрастов – но на их лицах словно лежит слой темного масла, делающий на двадцать лет старше. Лишь подходя к причастию, люди будто сбрасывают с себя непосильный груз и на миг расправляют плечи.

Ему приходится сильно наклоняться – здешние жители куда ниже парижан – приземистые, худые фигуры, тусклые волосы, землистые лица… Он чувствует себя рядом с ними каким-то великаном, в груди копится горечь.

Наскоро попрощавшись со священником, Арман глядит из возка, как отец Кретьен и трое мальчишек-певчих машут ему руками. Самый маленький подпрыгивает, откидывая волосы со лба тонкой до прозрачности ручонкой.

– Нечего сказать – угостил, – ворчит Арман на обратном пути. – Дрянной эль и пирог с салом. Почему он горький-то такой?

– Это желудевая мука, – поясняет Ларошпозье. – Весной пирог будет без сала.

– Стихарей на певчих нет. Свечей мало. Алтарь голый, – продолжает перечислять епископ. – Что он от нас прятал, а, Поль?

– Да небось вином разжился, – пожимает плечами Ларошпозье. – Отец Кретьен подвержен…

Вновь выглядывает солнышко, и епископ замолкает, подставляя лицо под его лучи.

Через месяц список прегрешений клира пополняется еще многими пунктами.

– Почему служба проводится раз в месяц? – бушует Арман.

– Так, ваше преосвященство… – лебезит священник, – чаще не собрать – распутица. Дороги размыло.

– А зимой?

– А зимой – холодно. И волки, – разводит тот руками.

– А летом?

– А летом – страда.

– У протестантов нет ни страды, ни распутицы, ни морозов? – бровь изломалась на половине, Арман не обращает внимания на дым из камина, на иней в углах комнаты, на съежившегося в кресле Ларошпозье.

– Так ведь правда – то посев, то сенокос, то жатва, – бормочет Поль, кутаясь в плащ – очень уж выстыла комната. За время их отсутствия Дебурне никому не доверяет растопку, опасаясь, что сажа загорится и спалит весь дом.

– А гребень? – оживляется Арман, у него даже румянец вспыхивает на скулах. – Зачем отцу Барбозу гребень – он же лысый?

– Э-э-э… Наверное, экономка оставила, – Ларошпозье съеживается, ожидая бури.

Он не ошибся – Арман рвет и мечет.

То, что некоторые клирики пренебрегали обетом целомудрия, не составляло секрета от паствы. Регулярные визиты епископа в самые отдаленные приходы привели к тому, что и от него стало невозможно скрывать эту сторону жизни.

Дебурне знал, что из трех главных обетов – послушания, бедности и целомудрия – именно последний доставляет хозяину наибольшие мучения, так что не удивлялся бурной реакции на наличие «экономок» у священников захудалых приходов.

– Ну как-то так сложилось, это смертный грех, да, я ведь не спорю, Арман, – на Поле лица нет, и епископ впервые задумывается – а так ли неукоснительно блюдет обеты сам Ларошпозье?

– А невежество? Ведь вопиющее! – к облегчению друга, Арман переключается на другую тему. – Латыни никто не знает. Да по-французски читают еле-еле! Я спрашиваю у этого вашего отца Шамбона, как звали двух первых апостолов, так он мне отвечает: «Давид и Голиаф»! Ты представляешь? Дубина какая, а? А прихожанам каково?

– Этот отец Шамбон – побочный сын барона Пюираво, – сообщает Ларошпозье. – У него протекция, рекомендация – таких до половины клира наберется.

– Невежество, грубость, скотство, одним словом! – бушует епископ. – Тьма египетская.

За окном и вправду тьма – кажется, жирная черная мгла ложится брюхом на стекло и сейчас выдавит, вползет, поглотит все и всех – Поля, Дебурне, самого Армана…

– Арман! Что с тобой? – он видит сверху испуганное лицо Поля и деловитое – Дебурне. Слуга подносит к губам бокал с вином. От глотка в груди теплеет, взгляд отрывается от окна – что ему там померещилось?

Проснувшись на следующий день, Арман увидел посреди комнаты мальчугана лет десяти – рыжеватого и тощего, как соломинка. Ребенок поклонился как благородный, и одет был не по-крестьянски – в сабо, толстые шерстяные чулки, широкие порты и дерюжный шаперон – а в истертые добела башмаки и черного цвета чулки, куртку и кюлоты.

– Это Дени, – в дверях появился Дебурне со сковородкой. – Он дымоход прочистит. А то мы с вами околеем, зима на носу.

– Это прекрасно, – Арман потер руки и поднес ко рту, согревая их дыханием – камин, понятное дело, Дебурне сегодня не топил. – Садись завтракать, Дени.

Мальчик поднял зеленые прозрачные глаза и помотал головой.

– Я не могу – мне же в трубу лезть, – тихо, но ясно произнес он.

«Ему бы в певчие с таким голосом, почему я ни разу не видел его в церкви?»

– О, действительно, – улыбнулся Арман. – Тогда помолимся.

– Я протестант, – еще тише сказал мальчик и отвернулся к окну. Дебурне грохнул сковороду на стол. Потянуло жареным мясным духом – так, что у Армана приятно застонало в желудке. Дени сглотнул, тонкая нитка слюны потянулась от угла губ к воротнику. Поймав взгляд епископа, мальчик залился краской и торопливо вытер подбородок.

– Прочистишь – и поешь, – поскорее сказал Арман. – Я тебе оставлю. Тебе три или четыре? – он помахал надетой на вилку колбаской.

Дени ничего не сказал и принялся раздеваться. Оставшись в одних подштанниках, он полез в заплатанную торбочку за платком и большой не по размеру полотняной рубахой, испачканной в саже. Глянув на его зубчато-ребристую спину, Арман вздохнул и оставил мальцу все колбаски – кроме той, что на вилке. И приналег на хлеб, макая его в растопленное сало.

Дени облачился в рубаху, обмотал платком голову, закрыв рот и нос, и полез в камин.

Арман принялся за третий ломоть, когда вниз упал первый кусок сажи. Следом еще и еще, потом раздавалось только шорканье скребка да ходила ходуном веревка, спущенная в трубу с крыши.

Неудивительно, что тяги не было – куча сажи все росла, звуки доносилось все с большей высоты, а потом вновь приблизились. Держась за веревку, Дени выскользнул из дымохода, перешагнул через сажу – и свалился перед камином, чудом не напоровшись на чугунную решетку.

Когда Арман подхватил его, в лице мальчика не было ни кровинки. Синеватый оттенок кожи напугал Армана.

– Дебурне! Вина! Быстро!

Встревоженный Дебурне прибежал с бокалом, Арман содрал с мальчишки платок, шлепнул по бескровной щеке, раз, другой – наконец-то Дени открыл глаза.

– Вот… Выпей вина, – Арман осторожно влил в него пару глотков, поддерживая голову.

– Я… вас испачкаю… – прошептал мальчишка. – Я в саже весь.

– Что сделано, то сделано, – улыбнулся Арман, отчего мальчишка покраснел. Оклемался.

– Ты что, ушибся? – пока Дебурне оттирал трубочиста от сажи, Арман выяснял причину обморока.

– Нет, не ушибся.

– А в чем же дело?

Прежде чем Дени открыл рот, Дебурне задал вопрос:

– Ты когда ел в последний раз, друг любезный?

– Вчера, – виновато ответил тот.

– А что ты ел? – продолжил допрос камердинер.

– Луковицу съел, – прошептал мальчишка и повесил голову.

– Без хлеба?

Дени не ответил и потянулся за рубашкой – такой же белой, как его лицо.

– И позавчера без хлеба, и третьего дни без хлеба, так? – грустно констатировал Дебурне. – Куда же твой отец жалованье девает, а?

Мальчишка заполыхал ушами и дернул на себя курточку с такой силой, что едва не повалил стул.

– Ишь ты, осмелел… – хмыкнул слуга.

– Он не пьяница! – со слезами закричал Дени.

Дебурне вздрогнул.

– Он не пьяница! Он один раз только в трактир завернул, и у него кошелек срезали! Все думают, что он пьяный, а он шатается от… от… от… – захлебнувшись рыданиями, Дени снова наладился упасть, но Арман успел его подхватить. Весу как в коте. Положил на кровать, плеснул еще вина пополам с водой и взял со стола сковороду. Поднес мальчишке и вручил вилку:

– Рубай.

– А плохо ему не будет с отвычки? – озадачился Дебурне.

– Ему будет хорошо, – усмехнулся Арман, наблюдая, как жадно Дени расправляется с едой. – Я пошел. Этот пусть ест, спит и ждет меня.

В первый раз во время службы Арман не мог восстановить душевное равновесие. Он всматривался в лица прихожан и видел недоедание, нужду, болезни, надсаду – там, где прежде замечал пьянство, блуд, неопрятность и лень. Глядя на певчих, выводящих Agnus Dei, он пытался угадать, все ли они сегодня ели, а при виде латок на юбке прачки, последней подошедшей к причастию, его пронзил стыд – он вспомнил свое негодование при встрече с отцом Флавиньи.

– Дебурне, я принял решение: я пожертвую треть своих средств на восстановление собора, – заявил он с порога.

– То-то каноникам радость, – буркнул тот, на миг отрываясь от штопки его рубашки.

Дени осторожно высунулся из кресла, где читал проповеди Франциска Ассизского.

– Молчи.

– А матушке сколько послать? – вздохнул Дебурне.

– Столько же, – блеснул глазами Арман. – Матушке пошли столько же. Сократим свои расходы.

– Да что же вы делаете, мсье Арман! – всплеснул руками Дебурне, уронив клубок. – Зима близко! Дрова надо покупать! А вы от денег отказываетесь.

– Я исполняю свой долг главы епархии, – отрезал Арман. – Пока разрушен храм – не может быть других устремлений, кроме как направленных на его восстановление.

– Храни вас Господь, – перекрестился Дебурне, вновь принимаясь за штопку.

– Дени, – от сердца отлегло, когда он увидел, как просияло лицо мальчика, – Ты умеешь писать?

– Умею! И по-латыни тоже, – ответил тот. Арман не удивился – дети протестантов посещали школу с восьми лет – и девочки, и мальчики, без различия сословий. Губернатор не жалел средств на школы для своих единоверцев.

– Приходи по вторникам и четвергам – будешь переписывать бумаги. Большого жалованья не обещаю, но харчи за мной.

*Секулярный – не принадлежащий к монашескому ордену.

**Кустод – в капитуле должность сродни начальнику службы безопасности.

Глава 21. Зима пришла (февраль 1610, Пуату)

Как же хочется есть! Да пропади она пропадом, эта крыша! И эта колокольня! Арман и сам не понимал теперь, что заставило его дать столь необдуманный обет. Стояла сорок лет эта церковь без шпиля – и еще сорок лет простоит. Куда он полез? Есть хотелось неимоверно. В желудке поселилась грызущая боль, и утихомирить ее Арман не мог ни молитвами, ни размышлениями о будущем епархии.

Особенно язвило недавнее поражение на выборах в Генеральную ассамблею духовенства – как он мечтал представлять там свою провинцию!

Думал, что его красноречие, бесконечные вояжи по епархии, самоотречение, неукоснительное соблюдение обетов, практически полный отказ от пребенды, жертвуемой на восстановление храма в Люсоне, – делают его лучшим кандидатом.

Какая наивность! Как ни старался Ларошпозье, как ни расписывал перед архиепископом его, Армана, достоинства – все тщетно. Только вызвал раздражение этими панегириками. Своей бурной деятельностью он нарушал устоявшийся порядок вещей и не понимал этого. Все епископы почувствовали себя уязвленными, и вполне предсказуемо кандидатом был выбран сам архиепископ Сурди. Кто бы сомневался. И вторым кандидатом – епископ Ор, жирный старик, десять лет носу не казавший из своего дворца и занимавшийся, как болтали злые языки, исключительно полировкой рубинов в наперсном кресте такой величины, что впору ставить на могилу.

Какими надеждами он был полон совсем недавно, когда читал рождественскую проповедь!

«В городах царит мир, когда частные лица держатся скромно и испытывают уважение к законам и предписаниям тех, кто осуществляет власть. Мир царит в домах, когда все домочадцы живут без зависти, ссор и неприязни одних к другим. Мир царит в наших сердцах, когда разум правит как король и хозяин…»*

В церкви было яблоку негде упасть, люди приехали даже из Пуатье, крышу наконец починили, было тепло, красиво и хорошо от общей молитвы людей, соединенных великим праздником.

Теперь Арман мрачно подсчитывал, сколько раз можно было поужинать на те деньги, что он дал на ремонт крыши. Пришлось урезать расходы на еду, вино, свечи и платье – Дебурне все чаще приходилось браться за штопку. Но отказаться от дров было выше его сил – поэтому экономия выходила ничтожная.

Конь опять споткнулся – дорога до протестантской деревни была сносной, но начался дождь, копыта скользили по глине. «Только не потеряй подкову! – взмолился про себя Арман. – На новые денег нет». И коня под седло удалось купить только расставшись с изумрудом, подаренным когда-то Инес. Дебурне ни слова не сказал, только вздохнул, когда хозяин достал из укладки перстень и вручил с указанием продать в Пуатье. На эти деньги епископ приобрел высокого гнедого мерина и запас дров на зиму.

Инес… Сейчас, под мелким моросящим дождем, поминутно понукая коня, зажав поводья одной рукой – другой он прижимал к груди ларец со Святыми дарами – Арман мог подумать о Инес, не опасаясь впасть в искушение похоти.

Как она рыдала, когда он сообщил ей весть о том, что собирается стать епископом! Как он рыдал, твердо решив блюсти все положенные обеты! Их рыдания завершились поцелуями и тем, к чему обычно приводят поцелуи – но и он, и она понимали, что это их последняя встреча. Инес написала ему в Люсон – письмо не содержало никаких нежных слов и намеков, лишь заключало в себе предложение дружбы. Он ответил, и с тех пор они обменивались поздравлениями на все главные праздники.

Каштан снова споткнулся. Арман с тоской поглядел на его худую шею, спутанную гриву и подумал, что обратно придется возвращаться в кромешной тьме. Дебурне никогда еще так не бушевал, возражая против того, что епископ самолично поедет в какие-то болотные топи, в глухую гугенотскую деревушку, чтобы причастить старуху-служанку. Девушка из протестантской семьи, где служила старуха, несколько часов пробиралась через болота, чтобы донести последнюю просьбу умирающей. Глядя на ее покрытый толстым слоем глины подол и бесформенные от грязи башмаки, Дебурне сдался – если юная девица не пренебрегла просьбой служанки-католички, то священнику негоже отказывать в последнем утешении.

– Кто ж виноват, что отец Моле свалится с лихорадкой? – пожал плечами епископ, седлая Каштана. – Бедняжка всю жизнь жила среди еретиков, пусть хоть умрет в обществе брата по вере…

О том, чтобы пешком идти через болота, не могло быть и речи. Девушку отправили обсыхать к соседям, а Арман, выспросив дорогу, двинулся в путь верхом. Дороги были такие, что о повозке следовало забыть, пока землю не скует морозом. Но зима была дряблой, пару раз выпавший снег тут же стаивал, сменяясь бесконечной мелкой моросью. Покупка верхового коня была необходимостью, если не только не запереться до лета в Люсоне – о чем Арман не мог и помыслить без ужаса.

Старушка почила с миром.

Дождь усиливался всю обратную дорогу и под Бремодьером полил как из ведра.

Арман чувствовал, как намокает сначала капюшон плаща, потом пилеолус, потом намокла и тонзура, ледяные струйки потекли за шиворот, вода набралась в ботфорты, сутана пропиталась водой и липла к крупу коня. Почти ничего не видя сквозь пелену дождя, Арман слышал лишь чавканье, с каким копыта Каштана месили глину на дороге. Чавканье становилось все реже, конь замедлял и замедлял шаг, пока не остановился, понурив голову.

– П-п-п-пошел! – зубы у Армана вдруг застучали. Он поежился, попытался одной рукой поплотнее закутаться в плащ – но озноб усиливался.

Капли у земли превращались в снежинки – становилось все холоднее. Представив, что станет с дорогой в ближайший час, Арман пришел в ужас и дал Каштану шенкелей. Измученный конь едва-едва тронулся с места, и тут над лесом повис заунывный звук, переливчатый и тоскливый. Кончик мелодии свился в ниточку, связавшую небо и землю. Она звенела все тоньше и тоньше и наконец истаяла и растворилась во тьме.

Волки…

На коня волчий вой возымел самое благотворное действие – Каштан бодро зарысил по дороге, самостоятельно ускорившись – подгонять его у всадника не осталось никаких сил, Арман был занят тем, чтобы не уронить Святые дары.

Стискивающая ларец рука совсем онемела, когда конь наконец-то остановился перед воротами епископской резиденции. Арман понял, что не может и издать и писка – только стучать зубами, но вряд ли Дебурне расслышит этот звук. Выручил его Каштан. Он всхрапнул и коротко заржал, на что со двора раздалось ответное ржание чьей-то лошади.

«У меня гости», – успел подумать Арман, валясь с коня в руки камердинеру.

– Несем. Святые дары держи, Гийом!

– Заноси. Головой вперед же!

– Да с него течет. Одежда ледяная… Он горит.

– Ваше преосвященство, вы меня слышите? Мсье Арман?

– Арман! Арман! Очнись!

– Он горит!

Ничего Арман не слышал.

Следующим звуком, проникшим в его сознание, стал стук ложки о стекло. Приподнявшись на локтях – он лежал в постели, до носа укутанный в перину – сквозь щель в шерстяном пологе Арман с удовольствием узрел Клода Бутийе. Одной рукой тот что-то размешивал, другой – придерживал страницы незнакомой Арману брошюры.

– Что со мной… – его вопрос был прерван приступом кашля, с которым Арман едва справился без рвоты – казалось, вывернет наизнанку и легкие, и желудок.

– Арман! – Клод гладил его по руке в продолжение приступа, а потом обнял – осторожно, стараясь не пролить ни капли из чашки, которую так и держал в руке. – Дебурне сказал влить в тебя малину.

Взяв питье, Арман сделал несколько глотков и откинулся на подушки.

– Что же все-таки произошло?

– Горячка, – Клод уселся на кровать, отчего она ощутимо скрипнула. – Ты ездил соборовать какую-то старуху в Сен-Симфорьен, промок, простыл и заболел.

– А ты? – тепло разливалось в груди – то ли от малины, то ли от вида Бутылька – ничуть не изменился, такой же круглый, кудрявый и румяный, ни морщинки, ни пятнышка на чулках – а чулки-то шелковые!

– А что я? Отец послал сюда, он имение прикупил… очередное. Я так рад! Увезу тебя к себе, как поправишься, с женой познакомлю, наконец.

– Ты у жены-то был? Или сразу сюда приехал? – усмехнулся Арман.

– Так по дороге же! Все дороги в Шаррон идут через Люсон!

– С каких пор там появились дороги, дорогой Клод? – Арман вспомнил недавнее посещение тех мест – дорога была одна и, по чести сказать, не заслуживала этого звания.

– С тех пор, как грязь застыла. Ты провалялся в жару три дня, – Клод обхватил колено пухлыми пальцами и принял смущенный вид. – Я еще Ларошпозье написал, он тоже тут.

– А что ты читаешь? – Арман кивнул на стол, где топорщила страницы брошюра. – Я сто лет не держал в руках новых книг.

– О, преинтересное чтение, – заметил Клод, вставая с кровати. – Сочинение некоего иезуита Бузенбаума. Я тут отметил избранные места.

Он с выражением продекламировал:

– Если кто-то убил человека при самозащите, то может смело клясться в суде: «Я не убивал», думая про себя: «Не убивал, нападая».

– Что-что? – Арман протянул руку, пытаясь выхватить книжку, но Клод увернулся и продолжил:

– Если муж спросит неверную жену, не изменяла ли она ему, она может говорить, что не изменяла. Потому что измена ее не разрушила брака. Если ей дано отпущение грехов ее духовником, то она может поклясться, что на ней нет греха. Если муж все еще продолжает подозревать измену, она может сказать ему: «Я не совершала прелюбодеяния», думая про себя: «Прелюбодеяния, в котором должна тебе признаться».

– Ловко! – поразился Арман. – Главное, ходить на исповедь к иезуиту.

– Точно. Вот еще: «Если девушка забеременела и позор грозит ей или даже лицу духовного звания, то внебрачного ребенка можно кому-нибудь подбросить. Главное – перед тем окрестить. Прелюбодейка может оставить себе деньги, полученные за сношение… Не совершает смертный грех тот, кто прикасается к грудям монахини»!

– Да уж… – Арман заерзал по постели. – Хватит уже о прелюбодеянии. Этак получается, что все дозволено? Индульгенции на новый лад.

– Я рад, что тебе лучше, – улыбнулся Клод и посерьезнел. – Вот, последнее: «Если слуга находит свое жалованье недостаточным для тех услуг, которые он совершает, если он делает больше, чем обязан, то он может тайно наградить себя, не совершив греха». Да чего мелочиться, тут написано, что слуге дозволяется убить своего господина, если тот обращается с ним дурно!

– Подданный есть не кто иной как слуга своего короля… – Арман сморщился, как от боли. – Не зря казнили не только Шателя, но и его духовника-иезуита…

– Теперь все изменилось, – пожал плечами Клод. – Король сам основал Ла-Флеш – иезуитскую академию, там больше тысячи учеников.

– Да, мы в Люсоне от этого далеки. Наверное, ни одного иезуита не сыщешь во всем диоцезе.

– Я слышал о твоей рождественской проповеди, Арман. Ты сравнил власть короля с властью разума, а власть чувств – с протестантской ересью. Об этом говорили в Париже.

– В самом деле? – жадный, голодный интерес вспыхнул на лице епископа. Клод остро пожалел друга – похудевший, утративший плавность движений, Арман мало напоминал сейчас самого себя после Рима. Ничего не осталось от лощеного, обласканного королевской милостью прелата в этом заезженном коняге.

Ответить Клод не успел – дверь распахнулась, явив Дебурне и Ларошпозье, нагруженных корзинами и свертками.

– Ваше преосвященство! – заорал Поль, спотыкаясь и салютуя бутылкой. – Вам лучше!

– Как вы, мсье Арман? – подошел Дебурне. – Выпили малину?

– Выпил. Есть хочу, – успокоил старика Арман.

Вскоре обед был готов: превосходное рагу из баранины с репой, голова сыра, ветчина, пирог с яблоками и четыре бутылки бордо – всему этому изобилию они были обязаны Бутийе, также приказавшему не жалеть дров. После еды Армана потянуло в сон так, что он едва донес голову до подушки. Поэтому все разговоры решили оставить назавтра.

– В карете наговоримся, – посулил Клод.

– В какой такой карете? – всплеснул руками Дебурне. – Мсье Арман едва в себя пришел, куда вы хотите его везти?

– До Шаррона всего шесть лье, – возразил Клод. – Дорога схватилась – мигом домчим. В карете теплее, чем тут!

Он обвел рукой зал – черные потолочные балки, теряющиеся в полумраке, стрельчатые окна, в которые выдувало все тепло, даруемое драгоценными дровами, холодный плиточный пол… Не самое подходящее место для больного.

– Карета большая, устроимся все.

Глава 22. Мадам Бутийе (январь 1610, Люсон – Шаррон)

После плотного завтрака трое друзей и Дебурне – из уважения к его преклонным летам – загрузились в карету. Новенький щегольской экипаж выглядел достаточно прочным, чтобы не окончить бесславно свою службу где-нибудь на ухабе между Люсоном и Пюираво, а пара вороных – упитанными, как бочки. Словом, выезд у Бутийе был выше всяких похвал.

На козлах Арман увидел Гийома – еще более раздавшегося вширь и не утратившего ни толики самодовольства, так и сочащегося из его косых глазок.

Завидев епископа, Гийом слетел с козел и с видимым удовольствием получил благословение, встав на колени и смачно приложившись к перстню. Арман украдкой подышал на аметист и вытер о сутану, досадуя, что приходится ехать в черной шерстяной. Убедить Дебурне, что в шелковой он не замерзнет насмерть, не смог бы и пророк Даниил. Расправив подол, Арман раскинулся в мягких подушках и вздохнул от удовольствия – они словно внутри ларца, где знатная дама хранит изюм вперемешку с сабзой и финиками. Зная Клода, Арман ничуть не сомневался, что в карете сыщется и то, и другое, и третье.

Запнувшись о порог, на сиденье рядом свалился Ларошпозье, а напротив устроились Клод и Дебурне, не выпускающий из рук укладку с бумагами хозяина – кое-что из писем и черновиков Арман решил взять с собой.

Дорога действительно подмерзла, и ехать было одно удовольствие – Арман отметил, что из окна кареты даже безумные люсонские ландшафты не оказывают обычного угнетающего воздействия.

Равнина, расстилающаяся по обеим сторонам дороги, сейчас напоминала епископу волосатое стекло – бочажки покрылись льдом, в желто-серых островках камыша свистит ветер – трудно найти картину непригляднее.

– Интересно, замерзла ли Триезская топь? – спросил Арман, благословляя через окно кареты двух крестьянок с корзинами торфа за плечами.

– Куда там! – откликнулся Ларошпозье. – Таких морозов, к счастью, уже лет пять не было.

Дебурне перекрестился.

– И как тут люди живут… – пробормотал Клод, провожая глазами земляную хижину без окон, чью тростниковую крышу яростно чесал пронзительный северный ветер.

– Ужасно живут, – с негодованием сообщил епископ. – К причастию не ходят. Церковную десятину не платят, талью собрать – целое дело.

Ларошпозье кивал, соглашаясь:

– Платить не с чего – земля скудная, овес да рожь, неурожаи каждый второй год… Где дубравы есть, там хоть желудевой мукой народ спасается. Осенью ни одного желудя на земле не останется – все подчистую соберут. А на болоте… – он махнул рукой.

– А клир! Половина во грехе живет – ух, доберусь я до всех этих экономок да племянниц… – продолжал епископ. – Детей с ними приживают… Хотя половина всех окрещенных и месяца не живут. Да и вообще мрут как мухи – голод.

– Крестьяне мрут, а господа что же? – нахмурился Клод.

– Господа все в Париже, – ответил Ларошпозье. – На земельную ренту не прожить, все служат. Я, например, существую на то, что мне присылает брат-лейтенант, потому что всех доходов от земли еле хватает матушке на прожитье. А приходских денег – кот наплакал.

– Голод, грязь, глупость! – припечатал епископ и задернул суконную шторку.

После Пюираво ветер переменился – пахнуло трясиной. Задолго до моста через Севр-Ньортез знаменитая Триезская топь уже заявляла о себе запахом тухлой рыбы. Представив себе арпаны и арпаны болотной жижи, сквозь которые еле ползет речка, чтобы добраться до моря – Арман едва не передумал туда ехать.

– Почему ты поселился именно у залива? – поинтересовался Ларошпозье. – На севере хоть лес есть.

– Отцу удалось купить землю именно тут, – пояснил Клод. – Ему принципиально стать землевладельцем именно в той провинции, где родился.

Однако по прибытии все оказалось не так плохо. К двухэтажному каменному дому с двумя боковыми крыльями, словно обнимающими пологий холм, вела обсаженная боярышником подъездная аллея. Яркие заросли украшали и внутренний двор, с замерзшим прудом и белой беседкой, от которой в обе стороны отходили шпалеры, увитые виноградной лозой.

Привыкший к донжонам, рвам и подъемным мостам в резиденциях сеньоров, Арман с удовольствием изучал мирную обитель.

– А если война? – поинтересовался он все-таки. – Здесь негде укрыться.

– Поступлю как все вассалы – буду просить убежища у сюзерена, – улыбнулся Клод. – Пустишь к себе?

– Ох, Клод… – Арман подумал, что при всех недостатках епископской резиденции она вполне может выдержать осаду – цилиндрическая башня, прилепившаяся рядом с колокольней, испокон веку служила убежищем главе епархии. Но за последние двадцать пять лет ни разу не использовалась по прямому назначению за неимением главы. Вообразив отца Шелю, с кашлем льющего кипящую смолу на головы осаждающей армии, Арман почувствовал укол совести.

– Моя супруга Мари.

Молодая женщина присела в реверансе, целуя аметист на его руке. Обозрев налитые плечи и приподнятый корсажем бюст, он оказался не готов к зрелищу ее губ – свежих, тугих, как розовый бутон, сложенных в приветливую улыбку. Стараясь скрыть ошеломление, он легко коснулся ее пушистых светлых волос в благословляющем жесте, отчего стало еще хуже.

– Мне кажется, мы уже встречались? – в самом деле, в звуках ли ее низкого теплого голоса, в прищуре ли голубых глаз – ему почудилось нечто знакомое.

– В самом деле? – тон разговор стремительно приобретал галантность – от которой он уже отвык за полтора года в болотах. – Я уверен в своей памяти настолько, чтобы утверждать – я не в силах был бы забыть столь богоугодное зрелище.

– Вы все-таки пошли по духовной стезе – хоть и не в качестве иезуита, – прищурилась она, и Армана осенило.

– Мари де Бражелон!

– Маркиз де Шийу… – улыбнулась она, и Арману потребовалась вся римская выучка, чтобы не покраснеть.

– Клод, я имел честь быть представленным твоей супруге, когда в первый раз ехал в Наварру, – повернулся Арман к другу. – Если не ошибаюсь, мадемуазель Мари и мадемуазель Барбара тогда следовали в монастырь Фонтевро.

– Я писал тебе, что собираюсь жениться на мадемуазель де Бражелон, – напомнил Клод.

– Я не думал, что твоя невеста – из парижских де Бражелонов, – развел руками Арман. – Ты писал, что твоя избранница – из Пуату.

– Я действительно из Пуату – с тех пор как моя матушка второй раз вышла замуж и обосновалась в Пуатье, – смех заискрился в ее глазах, когда Ларошпозье наконец-то закрыл рот и поклонился. – Клод, представь же меня своему другу.

– Поль Ларошпозье, остиарий Люсонской епархии.

– Остиарий? Звучит весьма загадочно, – улыбается Мари, и Ларошпозье, захлебываясь, объясняет ей суть обязанностей остиария в приходе.

На встревоженного Дебурне Арман старается не смотреть, уповая, что тревога старика целиком и полностью вызвана состоянием здоровья его подопечного, а не заботами, например, о его нравственности и сомнениям в верности обетам. Обету целомудрия, если быть точным.

За ужином – превосходные пулярка, спаржа, угорь в меду, мидии под белым соусом, меренги и засахаренные сливы – речь предсказуемо заходит о годах учебы в Наварре.

– И тут Поль кусает подушку и жует перья!

– И тут я хватаюсь за голову – а берета нет!

– И тут они возвращаются с мешком яблок!

После ужина хозяин дома предлагает сварить гипокрас – вспомнить Сорбонну. Получив восторженное согласие, он отправляется в кухню за пряностями. Ларошпозье энергично орудует кочергой, поддавая жара, а Мари вновь завладевает разговором.

– А как же ваш второй брат? Тот, что должен был стать епископом? С ним все… хорошо? – ее лицо выражает целую гамму чувств – и готовность обрадоваться при хорошем известии, и огорчиться – при плохом. Готовность дрожит в глазах, собирается легчайшими тенями на гладком лбу – словно цветок на ветру – в каждом отгибаемом лепестке свой оттенок…

– Мой брат Альфонс постригся в монахи-картезианцы. Так что епископская митра досталась мне.

– О, у картезианцев такой суровый устав… – она хмурится, надув розовые губы. – Когда Господь призывает – надо повиноваться полностью.

Обезоруженный упоминанием о Господе, он тоже отваживается на вопрос:

– А ваша сестра Барбара – она в добром здравии?

– О, в полном! – смеется она. – Мы вышли замуж одновременно. Она подарила своему мужу – барону Розне – уже двух дочерей и снова на сносях.

Вопрос оказался отнюдь не безопасным. Потупившись, Мари разглаживает на коленях подол бледно-голубого шелкового платья, расправляет белоснежное кружево на корсаже – пока он, опять борясь со смущением, осмысливает факт бездетности ее трехлетнего брака и всего, что неизбежно приходит ему в голову в этой связи.

К счастью, возвращается Клод – с имбирем, корицей и гвоздикой.

Гипокрас, пряный и сладкий, вернул Арману спокойствие. Но продлилось оно, к несчастью, недолго – ровно до той минуты, как Мари взяла в руки лютню. Ее белые пальчики неторопливо подкручивали лады, потом пробежались по струнам. Извлеченное тремоло – полное, сладкозвучное – опять зацепило что-то в груди епископа Люсонского. Он мог только смотреть на прекрасную женщину и внимать всем известной балладе «Зеленые рукава» – хотя больше всего ему хотелось встать с мягкого кресла, выйти из теплой, парадно обставленной залы и удалиться куда-нибудь в Триезскую топь – лишь бы подальше от побуждений, слишком рано, как выяснилось, сочтенных навсегда преодоленными, отпетыми и похороненными…

Последний звук баллады истаял и замер, Ларошпозье неистово зааплодировал, Арман, помедлив, тоже несколько раз сомкнул бледные ладони.

– А вы, ваше преосвященство? – подняла брови Мари и протянула лютню. – Вы играете?

– О, Арман прекрасно играет… – начал было Поль, но епископ перебил его:

– Игра ныне не приличествует моему положению. Как лицо духовное… – он шевельнул ногой, расправляя подол сутаны, – я могу быть лишь слушателем и ценителем вашего прекрасного исполнения.

Закусив губу, она еще раз прошлась по колкам, на миг прикрыла глаза и по-особенному нежным движением тронула струны.

Арман замер.

– О где же прошлогодний снег? – ее низкое хрипловатое сопрано проникало, казалось, прямо ему в сердце, причиняя мучительную боль – боль, которую непостижимым образом хотелось длить вечно… Никто не знал, что именно старинная баллада Вийона послужила контрапунктом их расставания с Инес.

– …И Элоиза где, вполне

Разумная в теченье спора?

Служа ей, Абеляр вполне

Познал любовь и боль позора…

О, где же прошлогодний снег?*

Арман смотрел на языки пламени, жадно лижущие березовые поленья, на снопы искр, улетающие в дымоход – и горел вместе с ними. Он перевел полные слез глаза на Мари – контуры ее фигуры лучились светом – как на картинах со святыми. Никогда не испытывал он ничего подобного.

Закончив петь, она не подняла глаз, рассеянно лаская перламутровые колки, пока в кресле не зашевелился Ларошпозье:

– Вот у нас в приходе случай был…

Выслушав очередной рассказ про отца Кретьена, Арман с облегчением встретил весть о том, что пора расходиться по спальням.

Арман был разбужен весьма откровенным и неделикатным образом – над его головой раздавался скрип кровати. Выше этажом находилась спальня хозяев. Чертыхнувшись про себя, он накрыл голову подушкой, но тщетно – звуки слышались так же отчетливо. Пока они не перешли в крещендо, следовало передислоцироваться – Арман спустил ноги на ковер и подошел к окну. Толкнув раму, он вывалился наружу по пояс и замер, пораженный зрелищем – все было белым-бело.

Первый снег… Шпалеры, виноградная лоза, бересклет и боярышник – все приобрело безупречный, заманчивый, таинственный вид. Ветер стих, тучи разошлись, тонкая чешуйка молодого месяца освещала новый белый мир.

И этого света было достаточно волкам – их дружный многоголосый вой поднимался в небеса, словно выпрядаемый невидимой рукой – утончавшей басы и понижавшей полудетские дисканты. Веретено наматывало и наматывало на себя волчье пение, пока последняя ниточка не сошла на нет в посветлевшем небе с сияющим Эосфором – утренней звездой.

Очнувшись, Арман отшатнулся от окна – спальня выстыла, угли в камине едва тлели. Манила постель с призывно откинутой периной и пышными подушками в вышитых наволочках. Вверху тоже все стихло.

Закрыв окно, Арман пару раз ткнул кочергой в зев камина и вернулся в кровать.

Спал долго, при пробуждении обнаружил, что жар вернулся, так что встал он только после обеда – и нашел Клода и Поля в кабинете, за шахматами.

…Разговор опять вырулил на плачевное состояние епархии.

– Невежество, глупость и лень! – негодующе воскликнул Арман, забирая епископом** коня Ларошпозье. – К причастию не ходят. Иные священника видят вообще два раза в жизни – при крещении и при соборовании.

– Так нищета ведь, – оправдывался Ларошпозье. – Неурожаи. Скот пасти негде. Земля не родит… Тебе шах, Арман.

– Никто ничего не хочет, – епископ грациозно меняет местами белого короля и ладью. – Pater Noster прочесть не могут, не переврав десять раз.

– Вот у нас в приходе случай был, – перебивает Ларошпозье. – Отец Кретьен на поминках так накушался, что вместо Pater Noster такое прочел, что вызвал демона!

– Ну и как? Что демон? – осведомился Арман.

– Да врут все, – смутился Ларошпозье. – Вроде как обрюхатил полдеревни и был таков.

– В вашем приходе с этим прекрасно справляются и без демонов. Тебе мат, Поль. Сколько, кстати, детей рождается аккурат на Преображение Господне? Зачатых в Рождественский пост? Прелюбодействовать не надо! И посты нарушать.

Клод при этих словах торопливо схватился за колокольчик и велел слуге принести чаю.

– А как же протестанты? Они-то живут куда лучше. Ты только подумай, Клод – у протестантов все дети, без различия пола и сословия, в восемь лет идут в школу! – воззвал к нему Арман.

– И девочки даже? – Клод задумался. – Так губернатор благоволит своим единоверцам. Этот старый осел так и не сдвинулся ни на йоту в вопросах веры.

– Как и первый министр – герцог Сюлли, – подхватил Ларошпозье. – У него все деньги королевства.

– В Пуатье университет! Вместе с науками он распространяет и протестантскую ересь! И на это первому министру денег, конечно, не жаль.

– А почему бы вам тоже не попросить денег, ваше преосвященство? – в проеме двери появилась мадам Бутийе с чайным подносом в руках. Клод бросился к жене и начал расставлять чашки, чайник и розетки для варенья.

– Но губернатор не слуга, которому можно приказать, – нахмурился Арман. – Просто так написать «Дайте денег»?

– Я слышала, что вы говорили об университете, – улыбается Мари, принимаясь разливать чай. Первую чашку она ставит перед Арманом. – Вы хотите учить священников?

– Учить священников? – он хватается за чашку и делает глоток, не замечая вкуса. – А почему бы нет? Можно открыть семинарию. Например.

– А на это Сюлли не может не раскошелиться, – кричит Поль восторженно. – А то его обвинят в несправедливости! На бедность не даст, а на семинарию – даст!

– Арман, ты гений, – сияет Клод. Его жена расставляет на вышитой салфетке вазочку с медом и мисочки с финиками и крупным янтарно-желтым изюмом.

– Если нам неоткуда взять грамотных священников – выучим сами, – Арман вскакивает и начинает мерить комнату широким военным шагом. – Основать семинарию. Написать герцогу Сюлли. Я даже губернатору напишу – ну а вдруг тоже что-то даст от щедрот своих?

– Опять же семинария будет потреблять провизию, топливо, свечи, полотно и сукно. Слуги будут нужны, чернорабочие… – с полным ртом варенья торопится сказать Ларошпозье. – Вот у нас в приходе случай был…

– Подожди ты со своим приходом! – махнул рукой епископ. – Я еще Берюлю напишу! Спрошу совета – я ведь еще никогда не открывал семинарий. Да вообще всем напишу! Семинария – хороший повод. И будут у меня в епархии грамотные священники, а не эти олухи с рекомендациями, которым что решения Тридентского собора, что девяносто пять тезисов Лютера – все едино.

– Я много слышала о Тридентском соборе, – мягко заметила Мари. – И очень бы хотела понять суть его постановлений – насколько это доступно моему слабому женскому уму…

– Я вам сейчас все объясню! – кинулся к ней Арман. – Понимаете, Никейский Символ веры…

Клод с ужасом переглянулся с Ларошпозье, но тот лишь развел руками. Через полчаса вдохновенный монолог Армана прервал дворецкий, возвестивший о том, что ужин готов.

– Ах, это так интересно! – зашелестела юбками Мари, поднимаясь из кресла. – Вы не могли бы изложить это письменно, ваше преосвященство?

– Я… Изложить письменно? – растерялся Арман, недовольный, что его речь прервали. – Впрочем, нет ничего проще. Я напишу и пришлю вам, конечно.

– Как христианка, я нуждаюсь в наставлениях, – потупилась Мари. – Не сомневаюсь, что уроки христианства в вашем изложении будут лучшим учебником из всех ныне существующих. Разойдутся огромным тиражом и будут переведены на все европейские языки.

– Да даже на арабский, чего уж там, – кивает Ларошпозье.

– А издать можно в Пуату, у нас! За счет губернатора, – подмигнул Клод.

– «Наставления христианину»*** – хорошо звучит, – поднимает брови епископ.

*Ф. Вийон. «Баллада о дамах прошлых времен». Перевод Н. Гумилёва.

**Шахматная фигура, ныне именуемая слоном, в XVII веке назвалась епископом.

***Труд Ришелье «Наставления христианину», написанный в 1609 году и опубликованный в 1618, выдержал множество переизданий, был переведен на все основные европейские языки и даже на арабский.

Глава 23.

Волки (зима 1610, Пуату)

– Победа! Победа! – епископ Люсонский, казалось, сейчас колесом пройдется от камина до окна – не выпуская из рук письма со сломанной печатью Дюплесси-Морне – губернатора Пуату.

– Что, дал? – подскочил Клод и протянул руку к листу. Даже мальчишка Шарпантье перестал возить пером и поднял голову от бумаг.

– Воистину, – Арман осенил себя крестным знамением. – Дает деньги на открытие семинарии в Люсоне.

– Если уж сам Сюлли дал добро, то губернатору ничего не остается, – заулыбался Ларошпозье. – Ты гений, Арман.

– Надо ехать в Пуатье, за деньгами, – блаженно потянулся епископ. – Завтра же и поедем.

– Лишь бы метель не сделалась, – озабоченно пробормотал Дебурне, приникнув к оконному стеклу и вглядываясь в серое небо.

– Вот как хотите, мсье Арман, а в карете я вас не пущу, – когда Дебурне переходил с «ваше преосвященство» на «мсье Арман», лучше было не спорить. – До Пуатье подальше будет, чем до Шаррона, не ровен час ось полетит. Застрять в снегу – гиблое дело.

– Не каркай, – епископ пребывал в самом благодушном настроении. – Эта карета из Парижа доехала – и ничего. И сколько там того снегу? Курице лап не покроет.

– А если метель? – не сдавался камердинер. – Вот с возком хоть что делай – его в Пуатье сладили, с расчетом и на снег, и на метель, и на Триезскую топь – не к ночи будь помянута.

– А ты что скажешь? – обратился епископ к Гийому, показавшемуся из-под кареты.

– Да что тут сказать? – пожал тот плечами. – На вид ось как ось.

Он попинал колесо, сплюнул, поглядел на небо и сообщил:

– До Шаррона-то доедет. А вот до Пуатье?..

– Решено, карету оставляем, – кивнул Клод – остаться на дороге со сломанной осью ему не улыбалось. – Поедем в вашем экипаже, ваше преосвященство.

В широкий укладистый возок положили свежего сена, добавив для тепла и удобства подушки и медвежью шкуру из кареты Бутийе. За недостатком места Дебурне решили не брать, ограничившись одним Гийомом, который сел за кучера.

Всю дорогу до Пуатье Гийом распевал песни. Особенное пристрастие он имел к истории некоей Марианны, поехавшей на мельницу с козликом, которого, пока хозяйка общалась с мельником, съел волк.

– Какая грустная песня, – после третьего повторения заметил Поль.

– Почему же грустная? – возразил Гийом.

– Ну как же! Козлика съели, ему плохо, – удивился Поль.

– Зато волку хорошо!

– И мельнику, – добавил Клод.

– И девушке, – заметил епископ, глядя в небо. – Три против одного в пользу добра.

После бессонной ночи на постоялом дворе в Партене епископ ничуть не потерял бодрости и боевого духа, необходимого для встречи с всесильным губернатором Пуату – Филиппом Дюплесси-Морне. Тот не зря заслужил прозвище «Папа гугенотов» – общаться с ним было тяжелым испытанием для любого католика.

Тем слаще было епископу Люсонскому получить из его рук деньги, да еще и на основание семинарии! Сохраняя на лице елейно-почтительное выражение, епископ внутренне торжествовал: губернатор не только не стал затягивать выдачу суммы, но и осведомился, как епископу будет удобней ее получить: заемным письмом или золотом.

– Золотом, – тщательно скрыв ликование, сказал Арман.

Дюплесси-Морне дернул седым усом и молча позвонил в колокольчик. Шепнув пару слов столь же пожилому слуге, так же с ног до головы одетому в черное, губернатор некоторое время разглядывал епископа Люсонского словно диковину – какую-нибудь громадную голубую улитку – слегка брезгливо и с опаской.

– На герцога Сюлли произвела большое впечатление ваша книга «Синодальные предписания», – наконец соизволил он заметить.

– Я необыкновенно счастлив это слышать, ваша милость, – поклонился Арман. Посылая первому министру свое сочинение, призванное служить учебным пособием для будущих семинаристов, он не надеялся на прочтение. Но Сюлли неожиданно расхвалил «Предписания», и Арман подозревал, что именно книга послужила главной причиной положительного ответа на просьбу о деньгах.

– Вы упоминаете о долге христианина перед Богом, Церковью и королем – и при этом выступаете против насильственного обращения протестантов? – внешность губернатора казалась невыразительной – похожая на редьку голова с носом-редиской – пока он не поднимал стального цвета глаза, похожие на мушкетные дула. – Почему?

– Разум и душа не должны враждовать, – склонил голову епископ.

– Я приглашаю вас в наш университет – принять участие в дискуссии на религиозную тему. Я слышал, вы блистали в Сорбонне на подобных диспутах.

– Благодарю, ваша милость.

Окрыленный, Арман прошествовал в казначейство, где очередные одетые в черное серьезные люди отсчитали ему двадцать тысяч ливров – почти семь тысяч экю! Старыми и новыми монетами с профилями королей – Генриха III и Франциска I – казначей набил целый мешок. Кряхтя от натуги, старик взгромоздил мешок на стол, чтобы завязать и поставить печать.

Арман с легкостью схватил мешок одной рукой, отказавшись от помощи клерков – казалось, он может нести его до самого Люсона без признаков усталости.

Правда, до отъезда мешок сильно похудел – епископ оформил купчую на дом, предназначавшийся для семинарии, внес задаток на починку перекрытий и замену полов. А также оставил круглую сумму канонику Флавиньи – будущему ректору.

Но все равно это была самая большая сумма денег, которую видели и Арман, и Поль, не говоря уже о Гийоме, чьи глазки наполнились благоговением от самого факта, что мешок набит золотом.

– Большая сумма, – поднял брови Клод. – Может быть, имеет смысл попросить охрану?

– Губернатор предлагал мне конвой. Я отказался. К тому же все равно они проводили бы нас только до Партене, – Арман опустил руку на эфес. Впервые за долгое время он надел в дорогу перевязь со шпагой и ольстрами. Ощущение оружия под рукой окрыляло его неимоверно.

Возможно, даже слишком – все-таки несколько тысяч ливров золотом – это огромные деньги, особенно для нищей провинции, но что сделано, то сделано.

– Мы не поедем в Партене, – заявил Арман накануне отъезда. – Сразу в Люсон, без ночевки.

– Сорок лье за день? – вытаращился Ларошпозье. – Это невозможно.

– Мы не будем останавливаться на ночь, – повторил Арман. – Ничего, успеем, лошади за зиму застоялись – пусть покажут все, на что способны.

– Если только по южной дороге, – почесал в затылке Гийом, услышав о причуде епископа. – Пару-тройку лье можно выгадать. Опять же – хоть не через лес, мне не понравилось – того и гляди из-за дерева разбойники выскочат!

– Вот и договорились, – резюмировал Арман и кинул в повозку мешок с деньгами.

Выехав до рассвета, к полудню они были уже на полпути к Люсону – дорога оказалась лучше, чем можно было предположить.

– Нам, главное, до заката успеть до Фонтене-ле-Конт, а дальше кони дорогу и в темноте найдут, – переживал Гийом, подгоняя лошадей. – Юху-у-у!

После Фонтене-ле-Конт ветер усилился, засвистела поземка. Метель все-таки началась. Представив себе Дебурне у окна – «Сестра моя Анна, что ты видишь?» – Арман поглубже натянул капюшон и ткнул локтем Клода:

– У тебя еще осталось?

– Конечно! – засуетился тот и вынул из-за пазухи флягу. – Держи.

Когда фляга обошла всех, включая Гийома, мело уже серьезно. Словно сумасшедшая швея беспорядочными стежками сметывала земную твердь с небесной.

– У нас в приходе случай был… Возвращался с войны солдат, – завел свое Ларошпозье.

– С какой войны? – лениво спросил Клод.

– Да неважно. С битвы при Павии. Так вот, возвращался солдат с войны, шел по дороге – солнышко светит, цветы цветут, и вдруг слышит – волки воют.

– Ну ты нашел что рассказать! – возмутился Бутийе. – И волки летом не воют.

– А эти выли, – покосившись на Армана, Поль продолжил:

– Слышит – воют. А у солдата ни пистолета, ни меча – только старая пика да огниво. Видит он – навстречу ему волчья стая. Впереди вожак ростом с быка, зубы что кинжалы. Что делать? Кинулся солдат с дороги в поле, добежал до стога сена. Волки – за ним. Достал солдат огниво, чиркнул кремнем о кресало – и поджег сено. Отступили волки.

Долго ли коротко, а сено сгорело. А волки тут как тут. Кинулся тогда солдат бежать – неподалеку второй стог стоял. Последнюю охапку швырнул в волков и побежал. Добежал, поджег вторую копну. Потом третью. Потом четвертую, пятую… А стая все не отстает. Видит солдат – последняя копна осталась. Поджег он ее, а сам достал из заплечного мешка чистую рубашку, взял в руки уголек и написал на рубахе: «От врагов на чужбине я ушел, а от родных волков не уйти».

Тут возок тряхнуло и перекосило, Клод не удержался на краю и скатился на Армана с Полем.

– И что дальше? – выплевывая изо рта снег, спросил он. – Что стало с солдатом?

– Ничего, – пожал плечами Поль. – Так и загрызли.

– Святая Мадонна! – перекрестился Бутийе. – Вот к чему ты сейчас такие сказки рассказываешь?

– Почему это сказки? – обиделся Поль, приподняв кожаный полог и пытаясь что-нибудь увидеть в снежной каше. – Мне отец Кретьен рассказывал.

– Брешет твой отец Кретьен! – Клод вскочил на ноги, отпихнув Ларошпозье. – Откуда в вашем приходе столько сена? Там отродясь столько не накашивали – одна осока по болотинам да хвощи.

– Почему это осока? – обиделся тот. – Не одна осока. Нормальное там сено.

– Ты еще скажи, чистый клевер! – хмыкнул Клод. – Уж лучше б ты молчал, а Гийом пел.

– Извольте, мсье, – откликнулся Гийом и затянул: – Напали на козлика серые волки…

– Да что ж такое! – заорал Клод, но Арман дернул его за руку.

– Тише.

В завывание вьюги исподволь вплелся новый звук – от которого Армана словно окатило кипятком, а в висках застучало.

– Волки! – заорал Гийом и встал во весь рост. – Юху-у-у-у-у! Выручай, родимые!

Кнут заплясал по крупам коней, но тех не надо было подгонять – неспешный шаг сменился резвой рысью. Комья снега застучали в передок возка.

Вцепившись в борт, Арман всматривался в снежную кашу – ничего не видно, вой приближался.

– Ой, волки! Волки! Смотри! – завизжал Клод, тыча рукой влево. Арман и сам заметил черную точку на снегу – она стремительно росла, выросла в громадного зверя, наметом мчащегося вперед – к лошадям. Сколько же их? Если стая, то…

Его второй раз ошпарило – пока виден лишь один – кони несли – только бы не сбились с дороги!

Волк катился по снегу, забирая влево.

Арман расстегнул ольстру и вынул пистолет. Перед выездом из Пуатье он проверил порох, пулю и пыж – все, как завещала ему бабка. Заорал Клоду в лицо:

– Вынь пороховницу, открой и дай мне!

Клод кивнул, закусил губу, засунул руку в ольстру, вцепился зубами в пробку пороховницы.

Два оборота ключом в замке.

Какое счастье, что не надо поджигать фитиль – он бы не смог зажечь его на таком ветру.

Открыть полку.

Порох на полку.

Закрыть полку.

– Держитесь! – рявкнул Арман и прицелился.

Волк повернул лобастую голову и глянул в глаза человеку. Время опять замедлилось.

Медленно повернул ствол и навел между глаз неподвижного волка.

В застывшем воздухе, где кони плавно опускали копыта на землю, снежинки остановились, а сердце замерло – между двумя ударами Арман спустил курок.

Вспышка.

Грохот.

Падение.

Рыдает Клод, молится Гийом, страшно сквернословит Ларошпозье.

Один! Волк-одиночка! Господи, всемилостивый и милосердный, спасибо тебе! Спаси и помилуй раба твоего грешного!

Арман осознал, что вспомнил о Боге только после выстрела.

– Pater noster, qui esin caelis…

– Шлюхино отродье, голь кабацкая, мерзопакостный сатана!

– Adveniat regnum tuum…

– Драть тебя через колено, чесотку тебе в шею и кол в задницу!

– Sed libera nos a malo…

– Amen.

Повозку опять перекосило. Где они? Лошади по брюхо в снегу – угодили в какую-то яму. Мешок с золотом едва не свалился на дорогу – впрочем, какая же это дорога?

– Еще заблудиться не хватало. Куда править? – Гийом повертел головой туда-сюда, а толку – не видно ни луны, ни звезд, лишь мельтешит снег.

– Мы где-то рядом с дорогой, сейчас найдем. – Арман встал, держась за борт – колени до сих пор дрожали. Огляделся и спрыгнул вниз, ухнув по пояс. – Да это не яма, друзья мои. Это овраг.

– Шевретский овраг! – обрадовался Гийом. – Мы в полулье до Люсона. Рукой подать.

– Нам бы ориентир. Маленькую подсказку – в какую сторону двигать, – молитвенно сложил руки Клод.

– Смотрите! – крикнул Поль. – Огонь!

В снежной каше действительно появился огонек – крошечная ясная точка. Огонек пришел в движение: вниз-вверх, вправо-влево.

– Крест! Крестное знамение! Гони, Гийом!

Гийом берет лошадей под уздцы и тянет на свет, Арман хватает в руки мешок – теперь золото уже не кажется ему таким легким, как вчера. Клод и Ларошпозье толкают возок – и вскоре под ногами уже не склон оврага, а нечто, более-менее напоминающее дорогу.

Когда они поравнялись с источником света, то увидели монаха в черном плаще: он стоял на краю дороги, держал в руке факел и улыбался из-под капюшона – словно из пещеры.

– Отец Жозеф! – воскликнул Арман, признав в этом аскете некогда блестящего кавалера, выпускника академии Плювинеля. Сразу по приезде в Люсон он написал несколько писем Леклеру дю Трамбле, после пострига в капуцины принявшему имя отца Жозефа, – и поражался сейчас, насколько тот изменился.

– Я решил вас встретить, – поясняет монах, небрежно кивая Полю, Клоду и Гийому, – дошел почти до Шеврета.

– Вы указали нам путь, – улыбнулся Арман – широко, освобожденно. – Вас послало нам Провидение.

– Согласен, – склонился монах в небрежно-грациозном поклоне, этим напомнив Арману себя прежнего.

– Садитесь же, – потребовал Арман. – Тут хватит места – даже с учетом мешка с золотом, выданным губернатором на устройство семинарии.

– Семинарии? Поздравляю, – капуцин улыбается все шире. – Не могу воспользоваться вашим приглашением – по уставу Ордена меньших братьев капуцинов монахи могут путешествовать исключительно пешком.

– Я епископ и позволяю вам путешествие в повозке, – Арман протягивает капуцину руку с перстнем. Тот улыбается еще довольнее и прикладывается к знаку сана:

– Повинуюсь, мой епископ.

Руки у него обжигающе горячие – как такое может быть? Монах ловко запрыгивает на повозку и устраивается на мешке, свесив наружу загорелые ноги в сандалиях – все в снегу. Монах стучит одной об другую, сбивая снег – под испуганно-восхищенными взглядами попутчиков.

– Устав ордена позволяет лишь одну нательную рубаху, грубошерстную рясу, сандалии и в исключительных случаях – черный шерстяной плащ, – посмеивается отец Жозеф. – А вам, епископ, не помешали бы перчатки – я слышал, вы часто хвораете.

– Вы сейчас из Парижа? – спросил Бутийе.

– Из Рима. Уговаривал Папу Римского на новый крестовый поход.

– Против кого? – благоговейно интересуется Ларошпозье.

– Против турок. Поход сплотил бы весь христианский мир – но времена истинных исполинов духа прошли, теперь у королей другие интересы… Капитул ордена направил меня в Сомюр – по соседству с вами, сейчас там центр кальвинистского просвещения, я должен вернуть эти духовно разоренные края в лоно Церкви.

Глава 24. Искушение (февраль – май 1610, Пуату)

– Завтракайте без меня, друзья мои, – Арман спешил уединиться с отцом Жозефом.

– Вина? – поболтав кувшином в попытке определить, хватит ли на два бокала, предложил епископ.

– Воды, – отказался капуцин. – Я вижу, герцог Сюлли не остался глух к вашим мольбам.

Он несколько раз пнул мешок, словно пытаясь определить точную сумму, которая в нем осталась:

– Епископ должен быть богатым.

– А как же верблюд и игольное ушко? – улыбнулся Арман. Слова капуцина его поразили. – Трудно богатому войти в Царствие Небесное.

Вместо ответа капуцин подошел к столу, где Дебурне оставил принятые у прачки рубашки епископа:

– Сколько у вас рубашек? – спросил он насмешливо.

Кровь бросилась Арману в лицо – он надеялся, что в полумраке, при свете камина, это останется незамеченным. Помедлив, он ответил, словно принял вопрос за шутку:

– Девять.

– Девять? – капуцин провел пальцем по стопке, пересчитывая. – Их восемь.

– Ах да! – перед поездкой в Пуатье они с Дебурне печально отправили одну рубаху в ветошь. – Восемь.

– Епископ должен быть богат, – повторил капуцин. – Не вами это заведено, не вами кончится. Вы можете ходить в рубище и заморить себя голодом – власти вам это не прибавит. А богатство – прибавит.

– А как же Царствие небесное? – закусил губу Арман.

Бесшумно и стремительно развернувшись, капуцин подошел вплотную, почти уткнувшись подбородком Арману в ключицу. Поднял заблестевшие глаза:

– Вы должны спасти не себя, а других! – он стиснул плечо епископа. – Для этого вы призваны.

Армана смутило столь явное выражение чувств. С одной стороны, слова отца Жозефа были ему приятны – он и сам не раз и два говорил себе то же самое – чтобы тут же усомниться.

Но уж чего капуцин был лишен – так это сомнений. Все его существо являло собой средоточие, воплощение, саму суть веры – он выглядел абсолютно, непоколебимо, несокрушимо уверенным во всем, что говорил и делал.

Монах прошелся по комнате, снял со стены шпагу и протянул Арману. Взял другую себе.

– Разомнемся? – предложил он. – Вы еще не забыли уроки синьора Умберто?

– Я был первым в фехтовальном классе! – гордо отсалютовал шпагой епископ.

– Я тоже, – усмехнувшись, капуцин кинулся в атаку.

Шпага привычно легла в руку. Арман обрадовался случаю разогнать кровь с достойным противником – а отец Жозеф по праву считался лучшим учеником своего выпуска! Несмотря на молодость и превосходство в росте, Арман пропустил два удара. Ему пришлось попотеть, чтобы их возвратить. Ничья – хороший итог поединка со столь сильным противником.

Дебурне, принесший тазик теплой воды и полотенца, поджал губы при виде столь далеких от благочестия занятий. Армана это рассмешило, он фыркнул, разбрызгивая воду из пригоршни, словно вернулся в беззаботные годы учебы в Академии. Намочив полотенце, он обтер шею, грудь и подмышки – отец Жозеф его здорово загонял.

– Я предложил капитулу ордена основать в вашем диоцезе богадельню и больницу, – отец Жозеф вымыл руки и – видимо, по рассеянности – взял полотенце Армана.

– Я польщен столь высокой оценкой моих способностей, – поклонился тот.

– Весьма, весьма высокой… – проведя по лицу полотенцем, капуцин на миг погрузил в него нос и прижал к щеке, что-то обдумывая. – Я в вас верю.

– О, превосходно! – обрадовался Арман. Присутствие столь могущественного монашеского ордена повышало престиж епархии. – Я вам крайне благодарен.

– Не стоит благодарности, – отмахнулся монах. – Купите уже себе ковер на стену – пока не схватили горячку. И не забудьте о перчатках.

На следующее утро отец Жозеф отбыл в монастырь Фонтевро – к роскоши почти светского уклада жизни монахинь он почему-то не проявил той терпимости, на какой настаивал в отношении обихода епископа Люсонского.

Впечатление от его визита сохранялось долго: отец Жозеф снискал себе славу как проповедник – послушать его сходились толпы народа со всех окрестностей Сомюра. Внимая его пламенным речам, люди рыдали от ужаса перед Генной огненной, стенали о своих прегрешениях, благодарили Бога за возможность прощения, а сам проповедник несколько раз впадал в экстатическое состояние прямо перед алтарем, отчего почитание его выросло до невообразимых пределов.

Монастырь Фонтевро также принял его со всем почтением и расположением – настоятельница монастыря, приходящаяся теткой королю Генриху IV, весьма уважала капуцина и его наставления.

Так что Арман с легким сердцем написал мадам Бурже в Париж с просьбой прислать ковер, а мадам Бутийе позволил снять мерку для перчаток – те изделия из воловьей кожи, что можно было приобрести в Пуатье, были для епископа недостаточно хороши.

Так что Мари связала для него очень миленькую пару перчаток из тонкой шерсти, о чем и оповестила в очередном письме, пригласив на примерку.

– В самом деле, Арман, поедем, – звал его Клод, всю зиму мотавшийся в Пуатье в качестве доверенного лица епископа Люсонского. – Мари мне не простит, если я тебя не привезу.

По пути в Шаррон Клод жаловался на плохие дороги – в Пуатье приходилось ездить через болота, потому что единственный приличный постоялый двор в Партене сгорел в ту вьюжную ночь, когда Арман застрелил волка. Скоро болота сделаются совсем непроходимыми для повозок – а верхом Клод ездить не любил. Несколько лье от резиденции епископа до собственного дома – извольте, но мысль о поездке в столицу провинции приводила его в замешательство.

– С марта по июль – только верхом, – подтвердил Арман, откидываясь на подушках. – В самую жару и карета пройдет. Если лето не будет дождливым.

– Когда это лето было без дождей? – вздохнул Клод. – Скорее у отца Кретьена глотка пересохнет.

Мари встретила его очаровательной улыбкой. Перед каждым визитом к Бутийе Арман долго молился, прося дать стойкость к искушениям. Зимой это работало. Мари протянула ему бумажный сверток, перевязанный лиловой лентой:

– Ваши перчатки, ваше преосвященство…

Арман горячо поблагодарил и развернул подарок. Превосходные перчатки из тонкой черной шерсти, увы, оказались ему малы.

– У вас такие длинные пальцы… – Мари чуть не плакала – на лбу собрались морщинки, глаза замигали. – Ах, простите меня!

– Ну что вы! – он поспешил ее утешить. – Вы так много для меня делаете!

– Знаете, я перевяжу. Просто надо распустить петли и надставить каждый палец, у меня осталась шерсть, я управлюсь за пару дней! – она открыла секретер и вытащила полотняный мешочек с клубками шерсти.

– О, право же, не стоит так беспокоиться… – перчатки ему понравились, он с сожалением стянул с руки вязанье. – Вы меня очень обяжете, Мари…

– Но только на сей раз я сниму мерку сама! – заявила женщина и достала лист бумаги. – Вы обвели руку неточно – вот я и ошиблась с размером!

– Конечно, я виноват, – поспешил он согласиться.

– Положите руку, – строго сказала она, занося перо над чернильницей. – И не шевелитесь, а то испачкаю вас чернилами.

Усмехаясь, он растопырил пальцы и положил ладонь на бумагу – во всю длину листа. Она склонилась над ним, обводя контур. Повела линию, кольнула пером. Он вздрогнул. Она прижала его руку своей.

Сердце забилось где-то в горле. Рука стала горячей, тяжелой, словно налитой свинцом. Ее ладонь жгла, пытала его шелковистым прикосновением, едва уловимым весом, нежностью кожи, белизной, легким запахом ландыша. Или это пахнет от ее волос? Она склонилась ниже, почти легла на стол, заканчивая обводить контур – тело его словно разом заболело – от подгибающихся коленей до ноющих губ, он чуть не застонал, когда она отняла руку и отпрянула.

– Вот теперь хорошо… – глядя на листок, улыбнулась она.

Арман еле дышал. Надеясь, что она ничего не заметила, он отвернулся к окну. Там, среди яблоневого цвета, прогуливался Клод – сам как круглое крепкое яблоко в новом дублете из золотистого шелка.

– Не буду вам мешать, – поклонившись, епископ Люсонский спасся бегством и присоединился к другу.

– Арман… Арман… – горячий исступленный шепот. Горячие тугие губы. Над ним склоняется Мари. Плечи блестят в вырезе сорочки, он дергает завязки, и тонкая ткань сползает, обнажая полную грудь с торчащими сосками. Он хватает Мари за пушистый затылок и тянет на себя.

– Арман… – стонет она. Глаза закрыты, губы раскрываются, словно розовый бутон, встречая его хищное прикосновение – он готов мять, терзать, кусать этот свежий рот, в попытке утолить неистовую жажду.

Ее рубашка мешает ему – он одновременно тянет ее вниз одной рукой и задирает вверх – другой. Складки прячут горячее гладкое тело, льнущее к нему в неподдельном желании – да пропади все пропадом! – он сдирает ее рубашку через голову, отбрасывает – и она предстает пред ним в таком изумительном совершенстве, что он откидывается обратно на подушки, чтобы насладиться зрелищем.

Налитые плечи, тяжелые груди, крутой изгиб бедер, узкий пах, светлая поросль на лобке, нежные узкие колени… Невероятная, совершенная красота – полная желания соединиться с ним.

Он забирает в ладонь ее грудь, словно взвешивая, приникает губами к соску. Она жадно запускает руки в его волосы, лаская и перебирая пряди – отдергиваясь, словно от ожога, задев тонзуру.

Это что-то значит – что-то важное, но он не помнит, что.

Зато помнит, как надо вести губами по гладкому плечу, прикусывать сосок, переворачивая и подминая ее под себя, как целовать кудрявый холмик, ощущая под губами ароматную влагу, как искать пальцами вход в ее лоно – мокрое, горячее, готовое его принять – как, слегка сжав у основания каменно твердое орудие, соединиться с нею. Уста к устам, срам к сраму.

Легкие, нежные толчки, от которых она стонет, выгибая спину и неистово его целуя, сменяются быстрыми, резкими, глубокими – ее шелковистое нутро сжимается и пульсирует, ввергая его в ликование, в экстаз, в высшую степень восторга, в сладчайшее из содроганий…

Арман вскакивает в постели – сердце бьется, как колокол. Тело ликует. Сорочка мокра спереди, сырое пятно еще теплое. Он со стоном падает обратно, несколько минут изучает красный шерстяной балдахин над кроватью. Этого следовало ожидать.

Женщины… Прав отец Жозеф – неупрятанная в монастырь женщина суть дикое животное, внушающая ужас загадка. Как же он слаб! Одно-единственное прикосновение разрушило оборону, которую он выстраивал восемь лет.

Но ему так хорошо, в теле такая необыкновенная легкость, что, решив отложить покаяние до утра, он валится на подушку и засыпает, храня на устах счастливую улыбку.

Утром епископ Люсонский ни на шаг не отходил от хозяина дома. Играл с ним в шахматы, спорил о ультрамонтанизме и галликанстве – Клод был за Испанию, Арман – за независимую Францию, независимую в том числе и от религиозных влияний.

– Арман, ну это как-то… слишком радикально? Испанцы разбили мавров, разбили турок при Лепанто – разве борьба с врагами всего христианского мира не дает испанским королям права считаться повелителями всех христиан?

– Не дает! – Арман метался по кабинету, словно по фехтовальному залу мсье Плювинеля – только вместо шпаги тыкал в воображаемых оппонентов пером. – Нельзя жить с головой, повернутой назад. Все, что не развивается – умирает, Клод! Застыв в кильватере испанской политики, мы потеряем все – перспективу, безопасность, место в Европе, в конце концов – даже территориальную целостность!

– Ну может не потеряем… – Клода начинала пугать горячность друга – со вчерашнего вечера Арман сам не свой, уж не заболел ли?

– Ты слышал о Пороховом заговоре? – Арман развернулся к нему. – Если б замысел Гая Фокса удался – Англия лишилась бы и короля, и парламента!

– А причем тут испанцы? – поежился Клод, подбирая ноги в кресло – подальше от траектории передвижений Армана.

– Как причем? – возвел тот очи горе. – Ты не знаешь разве, что Гая Фокса науськали иезуиты? А кто основал орден и кто им покровительствует?

– Тише, тише, Арман, не надо кричать… – умоляюще сказал Клод. – Так англичанам и надо, этим еретикам. Мы-то тут при чем? Король давным-давно вернулся в лоно истинной церкви, Париж стоит мессы, разве не так?

– Знаешь, Клод, в Московии тоже не служат мессу. И в Китае. И в Швеции. И в Магрибе. Только Святому Престолу на это почему-то наплевать! А на двух самых сильных после Испании державах в Европе – Франции и Англии – прямо свет клином сошелся.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь. И утрируешь, – поежился Бутийе. – В любом случае – это не наше дело. Где короли – и где мы?

Арман искоса поглядел на него и заметил:

– Отец Жозеф беседовал с Папой Римским, с королем Анри и даже с Елизаветой Английской. И с тобой, Бутийе!

– Вряд ли приветствие можно счесть беседой, – обрадованно улыбнулся Клод. – Но я рад попасть в столь почетный перечень. Ты ведь тоже беседовал с королем и с Папой Римским. Счастье говорить с Арманом дю Плесси роднит меня с этими высокими особами.

– Вам письмо, хозяин! – в кабинет ввалился Гийом с конвертом. – От вашего батюшки.

– Так-так-так… – Клод торопливо сломал печать, пробежал глазами написанное, несколько раз моргнул и вскинул глаза на друга. – Отец покупает замок Дамви!

– Наконец-то, – поднял брови Арман. Покупка замка была всем известной мечтой Бутийе-отца. – Дамви – это же где-то недалеко.

– В том-то и дело! – возликовал Клод. – Землевладелец приехал лишь на пару недель – он живет в Савойе, и отец поручил мне самому оформить купчую. Ты знаешь, Арман, я, пожалуй, отправлюсь в Дамви прямо сейчас.

– Что ж, а я вернусь в Люсон, – хмыкнул епископ.

– Ну что ты! – всполошился Клод. – Я съезжу на три дня, вернусь – и обмоем покупку! Отец мечтал о замке всю жизнь – с тех самых пор, как получил дворянство!

К просьбам Клода присоединилась и Мари – за обедом она вела себя как ни в чем не бывало. К вящей радости епископа, утвердившегося во мнении, что она ничего не заметила.

Арман уступил просьбам супругов Бутийе и решил остаться до приезда Клода. В дорогу тот снарядился основательно – кроме Гийома, взял еще двух молодцов – все верхами, потому что о качестве дороги до Дамви предания умалчивали. Единственное, что известно – на полпути есть постоялый двор «Святой Фиакр».

– Прямо на восток до леса, а там тропинка – и рукой подать до «Святого Фиакра»! – объясняет старуха-птичница. – У меня старший сын женат на дочери трактирщика. Да вот внучку мою возьмите, Селину, она вам тропинку укажет. А там уж не собьетесь.

Клод кивает и усаживает маленькую конопатую девчушку перед собой на седло.

– Вы предпочтете уединение, ваше преосвященство? – от вопроса Мари его преосвященство приходит в замешательство: он предпочел бы вообще не выходить из своей комнаты до приезда Клода. Но вопрос Мари, заданный кротким почтительным тоном, разбудил в нем дух противоречия. Что он, вор или тать, – сидеть три дня взаперти?

К тому же Мари расплакалась, провожая мужа, и совсем не выглядит опасной: тихая, с красным носом, который она нещадно трет кружевным платком,  – взывает, скорее, к утешению, а не к соблазну.

– Если вы настаиваете… – кланяется Арман, чем вызывает ее замешательство.

– Напротив, я буду рада вашему обществу, – она шмыгает носом и утирает слипшиеся от слез ресницы. – Простите меня, я не могу равняться с вами по силе мыслительных процессов, вам бы беседовать с королевой Елизаветой…

У Клода явно нет секретов от супруги. Непонятно почему первым на ум епископу приходит галантный комплимент, который он озвучивает, тоже непонятно почему не предпочтя молчание:

– Возраст всегда уступает молодости и красоте.

Она отшатывается и смотрит на него с испугом. Неужели Мари могла подумать, что он, подобно герою галантных историй, воспользуется отсутствием друга, чтобы начать приставать к жене?

– Я вовсе не имел в виду… – начинает он в смущении. – Не подумайте…

– Я понимаю, – строго говорит Мари. – Пожалуйста, примерьте хотя бы одну перчатку – я уже заканчиваю.

Она так грустно глядит на дорогу, где скрылся Клод, так глубоко вздыхает, закутываясь в большую пуховую шаль – хотя на дворе жара, парит, солнце печет – наверняка ночью будет гроза – что Арману опять становится стыдно за вчерашнее смятение и ночной срам.

В большой комнате, сохраняющей прохладу даже в самую сильную жару, даже растоплен камин. Мари садится в кресло у окна и быстро работает спицами. Арман углубляется в наброски ордонансов, записанных Шарпантье под его диктовку и дополненных отцом Флавиньи. На столе перед ним перья, чернильница и кипа бумаги – скоро от нее остается половина, так яростно он добавляет к тексту свои примечания. А вот вина нет. Кувшин пуст – он выясняет это, перевернув его над своим стаканом.

– Женевьева, принесите анжуйского его преосвященству! – Мари заметила его замешательство.

– Да, ваша милость! – веснушчатая служанка покидает свой пост у окна, где она, забыв о брошенном на колени шитье, битых два часа наблюдала за стрижами.

Занятый ордонансами, Арман вздрагивает, когда ему в ногу ударяется что-то маленькое и шустрое.

Это клубок черной шерсти, выскочивший из рук Мари. Она вскакивает, но он уже поймал клубок и подает ей.

Не поднимая головы, она протягивает руку. Но не берет клубок, а хватает его за запястье. Он в недоумении пытается отстраниться – стоя вплотную к нему, она поводит плечом, пуховая шаль ползет вниз, обнажая плечи и грудь – что вздымается подобно прибою. Он не в силах шевельнуться, стоит и смотрит ей в вырез, чувствуя, как горит рука – словно он сунул ее в огонь. Жар охватывает все его тело – пылает голова, пылает в паху. Быстрым грациозным движением она разворачивает бедра так, что они соприкасаются с его – он пропал, пропал! Нет никаких сил сопротивляться ожившей картине из его сна, отстраниться и бежать от горячего, тугого, благоухающего бутона ее губ – сейчас она его поцелует.

Если разум – это король, а желания – это мятежный народ, как епископ Люсонский провозгласил в своей знаменитой проповеди, то сейчас он находится в шаге от свержения монархии.

Ему плевать на обеты, плевать на репутацию – свою и ее, плевать на гордость, которая в немалой степени зиждется на неукоснительном соблюдении целибата – он пылает. И сейчас сгорит.

Но… Клод. Большие карие глаза с загнутыми ресницами – «коровьи», как дразнились в Наварре, – полные слез? Растерянность, боль, смятение друга? Он не может. Не может предать Клода.

Он отшатывается, покидает, пренебрегает, отказывается. Отказывается от ее тепла, от рая, от наслаждения. Боль столь сильна, что он плачет. Крупные слезы катятся из его глаз, капают на их до сих пор соединенные руки.

Она вскидывает глаза – там темная, грозная буря. Лицо неподвижно. Не дрогнув ни одним мускулом, она отпускает его запястье и делает шаг назад, к креслу.

Он падает в свое. Ныряет в спасительные бумаги, но не может понять ни слова. Почерк у мальчишки Шарпантье, конечно, не ах, но это совсем уже какая-то арабская вязь.

– Вина, ваша милость? – улыбается ему вернувшаяся служанка. Он молча подставляет бокал.

Вино не в силах унять ни смятения, ни боли. В виски колотится кровь, вокруг черепа словно сжимается огненное кольцо – медленно, но неумолимо.

Под веками вспыхивает белый огонь – раз, другой, третий – затем тьма уверенно обнимает его.

– Женевьева! Скорей сюда! Дебурне! Дебурне! – кричит Мари. – Его преосвященству плохо!

Арман несколько раз приходит в себя – только чтобы увидеть хмурое лицо Дебурне и испуганное – Мари, и простонать: «Больно».

– Дебурне, кажется, повязка уже нагрелась, – говорит Мари, протягивая новый кусок полотна, вымоченный в ледяной воде. Менять повязки приходится каждый час – иначе Арман хватается за виски и стонет. Мари удается уговорить Дебурне принять помощь и доверить хозяина ей и Женевьеве.

– Давненько у него не было припадков, – осторожно придерживая голову хозяина, Дебурне вливает ему в рот воду пополам с вином – для подкрепления сил. – В детстве-то – чуть не каждый месяц. А сейчас редко, да и не буйствует. И молчит, что удивительно.

– А раньше не молчал?

– Раньше все молитвы читал. Или стихи. Иной раз заслушаешься – так складно, красиво… Я как-то раз повторить попросил – так ничего не помнит. Ни что говорит, ни что творит в беспамятстве.

– Совсем-совсем ничего? – деловито спрашивает Мари, поправляя больному подушку.

– Совершенно! – Дебурне удрученно разводит руками. – Да Бог с ней, с памятью – лишь бы бегать не начал – может и до леса добраться. Или до болота, – предупреждает Дебурне. – Если вдруг что – вы уж будите меня, а то не сыщешь потом. Если не проснусь, так вы уж не жалейте – по щеке ударьте или облейте водой. Сплю я больно крепко…

– Разбужу, – словно чем-то очень обрадованная, Мари кивает, стягивая на груди платок. – Как жаль, что некому отворить кровь – ближайший лекарь в Люсоне.

– Да не больно-то это помогает, – морщится Дебурне. – Кровь на руке отворяют, а болит-то голова. Какая связь?

Глава 25. Злоключения Клода Бутийе (6, 7, 8 мая 1609, Пуату)

Постоялый двор «Святой Фиакр» не был приятным местом. Слишком свежа была память о немецких, итальянских, албанских, испанских и швейцарских наемниках. Старшая дочь трактирщика Изабель сошла с ума, пройдя сквозь роту немецких рейтаров, выбивших ворота в день Всех Святых двадцать лет назад. Младшая сбежала с каким-то монахом-францисканцем, старший сын погиб при осаде Пуатье Генрихом IV, а двое младших – подались в Лигу, к герцогу Меркеру, да так и сгинули.

Оставшиеся две дочери усердно трудились, подметая комнаты, стирая постояльцам белье и чистя сапоги. Папаша Пулен выдал одну за Себастьена из Шаррона и сразу после сказал, что может теперь спокойно помереть. Однако на тот свет не спешил, с утра до ночи снуя по двору на своих полутора ногах – левой по колено он лишился при попытке защитить Изабель – капитан рейтаров отсек ему ногу палашом. Мамаша Пулен не отходила от плиты – в горшках что-то варилось, парилось и тушилось, невзирая на дни недели, посты и неурожаи.

Про трактирщика говорили, что по нему плачет веревка, подозревая в тягчайшем грехе – охоте на господскую дичь. Не раз и не два, увидев распяленные за амбаром шкурки, со смешком выдаваемые за крысиные, проезжающие сулили папаше Пулену смерть на виселице, коли дознается судья.

Однако судья не дознавался – потому что, будучи повешенным, папаша Пулен не смог бы держать трактир, а других охотников заниматься столь опасным ремеслом в округе больше не было. Так что кролик в горшке в разгар Великого поста, кров контрабандистам из Ла-Рошели и разбойникам, которые нет-нет да объявлялись в Пуату, – не смущали отважных путников. Была бы крыша над головой да огонь в очаге. А уж стряпня мамаши Пулен и вовсе примиряла со «Святым Фиакром».

На постоялом дворе можно было встретить самую разношерстную публику, но сегодняшнее общество, казалось, задалось целью сравняться с парижским. «На Новом мосту в любое время дня и ночи можно встретить шлюху, монаха и белую лошадь», – вспомнил Клод столичное присловье. Что ж, в конюшню он не заглядывал, но шлюха и черный монах были тут как тут. Последний не поднял глаз, молча отряхивая от чешуи рукав рясы – мадам Пулен, поставив у камина пахнущую тиной корзину, чистила карасей. Да так усердно, что весь бок монаха был в чешуйках.

Нежелание божьего слуги сменить дислокацию тоже было понятно – короткий стол у входа заняла компания крестьян, предводительствуемая обсыпанным мукой мельником, а за длинным обосновались комедианты.

Когда-то в Париже Клод вместе с отцом видел представление итальянской труппы  в честь женитьбы короля на флорентийской принцессе. Ему понравились ужимки и прыжки комедиантов, пусть содержание пьески было не совсем ему понятно, да и итальянского он тогда не знал. Но черные кожаные маски на пол-лица, яркие костюмы из шелковых лоскутьев, музыка, красивые сильные голоса и ловкость, с которой артисты кувыркались, делали сальто, танцевали на ходулях, пленили мальчика.

С тем большим разочарованием он глядел на тощие испитые лица, сальные волосы и заношенное платье комедиантов, деливших одну на всех миску сыворотки и ковригу желудевого хлеба – самое доступное кушанье из арсенала мамаши Пулен. Девушка с длинными темными волосами, неприбранными и плохо расчесанными, улыбнулась ему и сразу похорошела. Румянец выступил на ее скулах – яркий, как звездообразные лоскуты, нашитые на корсаж, далеко отстающий от костлявой груди.

Их было пятеро – девушка, похожий на нее как брат Арлекин в желтой с серыми ромбами куртке – юноша заправил за ухо прядь, открыв лицо, измазанное сажей – у них не было даже масок! Панталоне – высокий седой мужчина с длинным бритым лицом был набелен мукой, так же, как и Бригелла – остроносый парнишка, сосредоточенно собирающий со стола все до единой крошки. Лишь Капитан не имел на лице ни муки, ни сажи, да и лихие усы с закрученными кончиками были у него явно свои, не наклеенные. Красный суконный дублет с заплатами на локтях хранил следы лучших времен – на вороте и рукавах виднелись следы от споротого галуна.

– Ужин, милочка, – стягивая перчатки, обратился Клод к девице Пулен. – Нас четверо. Что у вас есть?

– Пирог с творогом, яичница, куриный суп со свежей крапивой. Карасей сейчас нажарим, – перечислила девушка, приседая в реверансе.

– А сметана есть? – поинтересовался Клод, еще раз оглядывая зал: придется сесть за длинный стол, вместе с этими.

– Есть, ваша милость, – девица заметила его неудовольствие и тихо спросила: – Прогнать их?

– Оставь, – сморщился Клод. Вряд ли эта братия заплатила за комнату, и выгонять их было некуда, кроме как под дождь.

– Принеси вино! – ткнул он в бок Гийома, увлеченно следившего за девушкой-артисткой. – Заснул, что ли?

– Простите, хозяин, – метнулся тот к седельным сумкам – в дороге Бутийе пил только свое.

Когда Гийом вернулся, Клода уже взяли в оборот:

– Мы вам покажем представленье – это просто загляденье! – соблазнял Панталоне с другого конца стола – почти ложась на дубовые доски, сильно прогнувшись в пояснице.

– Вene, magnificamente, рerfetto! – звук сильного, низкого голоса девушки произвел впечатление не только на Клода. Разом замолкли крестьяне в своем углу, и даже святой отец блеснул из-под капюшона светлыми глазами. Она говорила с каким-то акцентом – итальянским, наверное – с другим, чем остальные члены труппы.

– Луч-ч-чая интермедия в мире, задери меня чума! – раскинувшись на стуле, бахвалился Капитан – вот у этого-то акцент был преувеличенно испанский – что и требовалось по роли. Так же по испанской моде была длинна его соломенная шпага. «Арману бы понравилась насмешка над испанцами», – мелькнуло в голове.

– Мы вам покажем очень смеч-чную пьесу, да! – продолжал Капитан. – Не будь я любимым учеником самого Франческо Андреини!

Это решило дело: именно труппа Андреини когда-то удостоилась чести выступать перед Генрихом IV и его женой, их выступление смотрел когда-то Клод.

– Извольте, господа. Я не прочь позабавиться, – Клод кинул монету в пол-экю на стол перед Панталоне. Тот ловко схватил ее, проверил на зуб и отвесил преувеличенно низкий поклон. Задержавшись в согнутом положении, он получил пинок по заду – от Арлекина. Представление началось.

– Что же показать почтеннейшему синьору? – задумчиво произнес Панталоне. – Чтобы он получил удовольствие? О, в репертуаре нашей труппы множество самых забавных пьес, фарсов и интермедий! И фарс об адвокате Патлене, и знаменитая «Лохань», и «Радости брака», и «Священник в ларе для сала»!

Услышав название последней пьесы, мельник утробно захохотал, и в Арлекина полетела мелкая монета, которую тот ловко поймал колпаком, украшенным заячьей лапкой.

– Но присутствие святого отца налагает на нас определенную ответственность. Ты слышишь, Арлекин? Прекрати гримироваться под священника! Сегодня рога наставит не духовное лицо, а военное.

При этих словах Арлекин скроил недовольную гримасу и вылез из черного мешка, изображающего сутану. Капитан огрел его шпагой по голове, вызвав смех крестьян. Им вторил и папаша Пулен с домочадцами – даже мамаша Пулен, поставив перед Клодом миску с карасями в сметане, присоединилась к зрителям, смиренно сложив руки на переднике. Гийом, Пепьер и глухой Тео тоже хохотали, уписывая ужин, пока Капитан осыпал Арлекина тумаками и затрещинами.

Панталоне в это время гримировался и надевал колпак, желтые остроносые туфли и громадный горб, зашитый в расползавшуюся по швам красную куртку.

Остывшим угольком из камина он навел себе колоссальные дугообразные брови – как и Коломбине, накинувшей полосатую косыночку и нарумянившей щеки и губы.

– Скажи, что делает супруга одна в отсутствие супруга? – вопросил Панталоне Коломбину, которая в это время посылала Капитану воздушные поцелуи – встав на сиденье стула, обозначавшего балкон.

– Я нахожу возможным лишь вас прилежно ждать, ничем другим не смею себя я занимать! – одарила Панталоне поцелуем жена.

– Тебе давно ребенка пора уже родить и прочие досуги, как водится, забыть! – Панталоне принялся гоняться за Коломбиной на негнущихся ногах. Догнав и завалив на другой стул, он принялся шарить у себя в штанах и что-то дергать – Арлекин за сценой сопровождал каждую попытку щелканьем деревянной трещотки, а под конец изобразил звук испускаемых ветров, вызвав восторг у крестьян.

– Сегодня почему-то солдат мой не стоит – пойду скорей в аптеку, чтоб это излечить! – Панталоне захромал прочь, а на балкон уже карабкался Капитан. Зацепившись шпагой за стул, Капитан долго чинил балкон, обхаживаемый Коломбиной, которая прижималась к нему, то и дело уворачиваясь от шпаги.

– Скорей в мои объятья приди, мой милый друг, пока не возвратился противный мой супруг! – пара слилась в поцелуе, а затем предалась самому разнузданному удовольствию – актер дергал тазом, Коломбина ахала от восторга.

Клод подавился костью. Откашливаясь, он не видел всех деталей свидания. Вытерев слезы, он заметил, что стул перед камином пуст – монах не выдержал и покинул зрительный зал.

На сцену вернулся муж-Панталоне. Он не сразу вошел в воображаемую дверь – его колпак теперь украшали развесистые рога, встреченные хохотом зрителей.

Капитан выхватил шпагу и проткнул рогоносца – из прорехи в куртке вывалились кишки – пучок веревок, когда-то красных, а теперь выцветших и посеревших, и опять раздалось пуканье.

Вино попало не в то горло – Клод из-за кашля не слышал ни слова, хотя актеры орали вовсю.

В конце Коломбина взяла в руки бубен и пошла кругом, вскидывая над головой руки. Ее стройное тело так грациозно изгибалось, длинные волосы струились по спине и летали вокруг – что Клод кинул в бубен еще один золотой. Мельник тоже добавил монетку, как и двое его приятелей. Третий порылся в заплечном мешке и подал Арлекину головку сыра. Капитан кинулся в драку, отбирая сыр, и под их взаимные тумаки представление закончилось.

Утром монаха и мельника с компанией уже не было, а комедианты задержались. Клод уселся за стол, занятый вчера крестьянами. Гийом завтракал вместе с ним, а Пепьер и глухой Тео седлали лошадей – перекусят в дороге.

– Милый синьор, ваша щедрость спасла нас от голодной смерти, – без разрешения присаживаясь за стол, проворковала Коломбина. Клод на всякий случай схватился за кошелек. Гийом насупился и придвинулся к хозяину.

– Хотите, добрый синьор, я станцую только для вас? – без обиняков спросила девушка. Клода передернуло. Девушка смотрела на него выжидающе, затем, уже совсем отбросив стыд, медленно провела по губам кончиком языка.

– Нет, – выдавил Клод. Она огорченно моргнула и обернулась назад, где за столом изучал дно пустой кружки Арлекин – кое-как смывший с себя сажу. Поймав ее взгляд, он в свою очередь поглядел на Клода, повторив движение языком и являя отсутствие передних зубов в черном провале рта. Клода замутило.

– Нет, – повторил он.

– Ну дайте я вам погадаю… – тихо попросила девушка.

– Ты что, цыганка? – удивился Клод. Огромный медный крест на худой груди девушки невозможно было не заметить.

– Нет, синьор, я католичка! – схватившись за крест, быстро заговорила девушка. – Еще мои дед и бабка крестились в христианство! Я из Валенсии. Испанский король велел всем морискам покинуть пределы королевства… Мы с братом, – кивок на Арлекина, – пытались уйти в Савойю – там нас гонят, не разрешают перейти границу. Нас отовсюду гнали, кроме Франции – ваш король очень добрый, синьоры…

Глядя на ее склоненную голову, Клод, проклиная себя за мягкотелость, вынул монету в пятнадцать су и вложил в руку Коломбины.

– Благодарю вас, синьор! – она опустилась перед ним на колени. – Да пребудет с вами Благодать Божья!

О том, что эта бедняжка обчистила его карманы, Клод узнал, уже подъезжая к Дамви.

Он закашлялся – комары так и липли к лицу, опять будет гроза, не иначе, и одного комара он проглотил. При попытке достать из кармана платок Клод обнаружил пропажу платка и стилета вместе с ножнами.

К счастью, кошелек был на месте. Платок – это ерунда, а вот стилет было жаль. Его подарил Клоду Амадор де Ла Порт – дядя Армана по матери – в честь поступления в Наварру. Стилет-мизерикорд входил в традиционное вооружение рыцарей-госпитальеров Мальтийского Ордена, где дон Амадор дослужился до командора. Этот стилет с узким трехгранным лезвием и мальтийским крестом на рукояти Клод обожал и берег – да вот не сберег.

Дав себе клятву никогда больше не проявлять мягкосердечие, Клод пришпорил Воронка – впереди показались ворота Дамви.

Из-за этой кражи он даже не смог как следует порадоваться удачной покупке – продавец, мсье Вилье, не торговался и выглядел как человек, не особенно понимающий, что и зачем он делает. Седой, с трясущимися руками, он согласился даже обналичить заемное письмо не в Турине, куда собирался немедленно возвратиться, а в Венеции, где банкир, давно работавший с семьей Бутийе, предоставлял более выгодные условия.

Клод бы с удовольствием пустился в путь сразу же после заключения сделки – но за окном стояла ночь, отнюдь не глухая – по небу словно кавалерия носилась, грохоча так, что собеседники не слышали друг друга. В конце концов Клод удалился в отведенную спальню, где плесенью и затхлостью заброшенного жилья пахло еще до порога.

Но сам замок был вполне хорош. Выстроенный задолго до Столетней войны, он выглядел порядком заброшенным. Но если укрепить фундамент, подновить фасад, заложить новое крыло в два-три этажа – можно зажить на широкую ногу, покинув наконец-то дом на краю самой большой в королевстве трясины…

Клод еле справился со ставнем, последний раз открываемым, пожалуй, до казни Жанны Д’Арк, впустил в комнату дыхание леса – запахи сырой хвои, грибов и мха. Гроза закончилась. В прореху меж туч глядела луна – круглая, бледная и пятнистая. Словно монета, что выпросила у него девчонка из труппы.

Ухнула сова – совсем рядом, Клоду показалось, что мягкое крыло коснулось волос на макушке. Возможно, совы гнездились прямо под крышей спальни. «Мари тут понравится, она всегда хотела жить в замке…» – подумал Клод, засыпая.

– Успеть бы в «Святой Фиакр» до грозы, – Гийом озабоченно поглядывал на небо.

– Главное – до темноты успеть, – буркнул Клод, утирая пот с лица. Для этого ему пришлось держать повод одной рукой, и Воронок тут же встал. Глядя на его жилистую шею, над которой вились оводы, Клод только вздохнул – дорога его вымотала. Ноги затекли, поясницу ломило – он постарался утешиться мыслью о том, что завтра к вечеру будет дома. Клод пришпорил коня, вытер рукавом грязь с лица – Воронок шлепнул копытом в особо глубокую лужу, коими изобиловала дорога после вчерашнего дождя – и вскоре догнал остальных.

Они успели до грозы – на небе погромыхивало, но яркое до рези в глазах солнце стояло высоко над лесом, давая основания надеяться, что буря пройдет стороной и не размоет дорогу.

Клод сразу рухнул на бугристую кровать, застеленную ветхим вышитым покрывалом – ноги гудели, горела шея, искусанная оводами, – и проснулся от голоса Гийома, почтительно оповестившего, что ужин готов.

Кроме жареной рыбы и куриной лапши, хозяйка подала пирог с ревенем.

– Только для вас и пекла, – сообщила она, выкроив сочащийся медом ломоть и кладя на тарелку перед Бутийе. – Пусто сегодня.

Клод и сам видел, что в зале с закопченным потолком и грудой перьев перед очагом больше нет постояльцев – чему был несказанно рад.

Тем большим ударом для него было обнаружить на кровати письмо.

Клод помедлил, затем схватил – обычная желтоватая бумага, красная восковая клякса – никакого оттиска, никакой подписи или другого намека на личность отправителя.

«Мсье, единственно из уважения к вашей почтенной особе, считаю своим долгом сообщить, что на вашей груди пригрелась змея. Известно ли вам, что в вашем доме епископ Люсонский пользуется всеми радостями, включая супружеские?

Эти последние слова означают многое, так как из них явствует не только осквернение таинства брака, но и нарушение обетов духовного лица, коим является этот недостойный пастырь, чьи красноречие и обольстительная наружность употреблены им на грех и блуд.

Сегодняшней ночью, пользуясь отсутствием законного супруга, в комнате нечестивца, называющегося вашим другом, недостойная жена и недостойный пастырь вновь предадутся самой разнузданной похоти – кто же призовет их к ответу?

Муж, что попустительствует жене, нарушившей клятвы, данные перед алтарем, будет отвечать за все перед Богом, который потребует от него строгого отчета!

Ибо почитать должно не только шестую заповедь, но и седьмую тоже. Сказано не только «Не убий», но и «Не прелюбодействуй!»

Сердце билось где-то в горле. Клод вглядывался в строки, которые почему-то двоились и троились – он плакал и не замечал этого, слова словно выжгло в памяти, он сразу захотел немедленно все забыть – но тщетно.

«…Всеми радостями, включая супружеские…» Сразу же представился Арман и Мари с лютней – красивая пара, не то что он, бочонок с двойным подбородком.

Они друг другу подходят… В этом есть какая-то сила, что выше их дружбы с Арманом и их брака с Мари – Клод боялся себе в этом признаться, но чувствовал это с первой минуты знакомства жены и друга.

Ноги подкосились, он упал на кровать, придавив мерзкое послание – словно уселся на скорпиона. Кое-как, вытянув руку – согнуться мешал жирный бок – Клод выдернул из-под себя листок и швырнул на пол. Руки тряслись.

Арман и Мари… Теперь представился их поцелуй – от этого Клод пришел в такое неистовство, что даже руки перестали дрожать. Ему не жалко, между прочим. Пусть. Он привык быть на вторых ролях рядом с Арманом – что ж, он не первый и не последний на свете обманутый муж. «Рогоносец снисходительный, благодушный и терпеливый… Невзыскательный и мягкосердечный, на все смотрящий сквозь пальцы с ангельской кротостью…» – вдруг всплыли в памяти слова Анри Ногаре – тогда ему было смешно!

Он взвыл и схватил себя за волосы – вот тут должны проклюнуться рога!

Как будто этого всего было мало, Клод вспомнил, как Панталоне бился об дверь рогами. Пока ему не выпустили кишки.

Они ждут его завтра.

Сегодня ночью их можно застать врасплох.

Клод встал, вытер мокрое лицо, надел перевязь, проверил, как ходит в ножнах шпага, поправил пистолеты – после встречи с волком он никуда без них не ездил – и снял с двери щеколду. Уже шагнув было за порог, он обернулся, подобрал письмо и поднес к свече.

«Обольстительная наружность», «грех и блуд» почернели и исчезли первыми. Через миг рассыпались хлопьями «змея» и «не убий». Клод задул свечу и отправился седлать Воронка.

Глава 26. Страшная ночь (с 8 на 9 мая 1609, Пуату)

Ветер разогнал тучи, света луны хватило, чтобы Клод дошел до конюшни, никого не разбудив. Хоть гроза и ушла, духота осталась. В теплой, пахнущей навозом и сеном темноте кони качали головами и тихо всхрапывали. Гийом и Пепьер ушли спать на сеновал, а глухой Тео прикорнул под попоной в пустом деннике. Воронок хрустел овсом и недовольно глянул на хозяина, взгромоздившего ему на спину седло.

– Балуй, – сказал Клод и двинул его кулаком в брюхо – Воронок имел привычку раздувать живот, мешая затянуть подпругу.

– Солнце встанет за спиной, – сообщил коню Клод, выехав на дорогу. – Держите путь на запад. Эй, на запад!

Ельник нагонял жути – под каждым деревом мерещились не то разбойники, не то черти, не то волки. Клод то и дело утирал рукавом ползущий по вискам пот и сгонял комаров, но когда через пару часов лес кончился и впереди кроме болотистой равнины, заканчивающейся обрывом и топью, ничего больше не осталось – в голос завыл.

…Тугие свежие ландыши, что он дарил Мари будучи женихом, – их водянистый, чистый как весеннее утро, аромат, казалось, с тех пор витал над ее головой, навсегда запутался в пушистых светлых волосах, в которые он так любил зарываться лицом… «Мари, я вас люблю безумно!»

И длинная фигура в лиловой сутане – у него что-то вздрагивало внутри при виде Армана, его стремительной походки, беспощадно точных жестов – словно тот шел по его душу, хотя душа Клода и так давно ему принадлежала…

Ах, что теперь вспоминать! Он пришпорил коня. Майская ночь подходила к концу – уже проснулись и заорали лягушки, щелкала клювом цапля, скоро затрещит коростель – надо спешить. Но рассветной свежести не было и в помине – из-за леса вновь вставала тяжелая туча с золотым краем, воздух сгустился в ожидании бури.

Вдоль ограды со стороны обрыва тянулась узкая тропинка – едва не сорвавшись в трясину и цепляясь за выщербленные ветром камни, еще хранящие тепло предыдущего дня, Клод добрался до куста боярышника, прикрывающего низенькую, утопленную в нише дверцу. Согнувшись, чтобы вставить висящий на шее ключ, Клод надавил из всех сил, и дверца приоткрылась, душераздирающе заскрипев. Словно желая замаскировать этот звук, в небе громыхнуло. По листьям защелкали первые капли.

Закрыв дверцу с другой стороны, Клод поискал освещенные окна – напрасно. Все спали. Или те, кто бодрствовал, находились в покоях, выходящих окнами в сад.

Далеко у ворот обиженно заржал Воронок – ничего, не растает.

Так же тихо Клод вошел в дом через черный ход. Даже отсюда слышался раскатистый храп Дебурне. Клод честно поднялся на второй этаж, с замиранием сердца толкнул дверь супружеской спальни: никого. Постель пуста, уголок перины отогнут, на подушке скучает ночной чепец Мари.

Клод вынул из ножен шпагу и пошел вниз.

– Все идут в Авиньон

И танцуют, и танцуют, – тоненький голосок Франсуазы приближается, она хватает его за руку. Сжав ее горячую липкую ладошку, он улыбается. Что-то холодное прикасается к другой руке: повернув голову, он видит Манон. «Ты же мертвая!» – хочет сказать Арман, но слова застревают в горле.

Манон поднимает руку и показывает себе на шею – из рассеченного горла ползет кровь, слышатся булькающие звуки, складываются в мелодию:

– В Авиньоне под мостом

Все танцуют, став кругом!

Не в силах отвести от нее глаз, Арман все убыстряет и убыстряет шаги, пока не начинает бежать, едва не падая – Франсуаза виснет у него на руке – ей еще тяжелее выдерживать темп, заданный Манон. «Скорей, скорей! Остановишься – умрешь! – хрипит Манон.– Как танцуют убийцы, мсье Арман? Как танцуют убийцы, Арман?»

– Арман! Арман, очнитесь! – слышит он и открывает глаза. Над ним склонился женский силуэт, в котором он, к своему облегчению, узнал Мари Бутийе. Она обтирает его лицо тряпицей, смоченной в прохладной воде.

– Слава Богу! – измученно улыбается она. – Вы третью ночь без сознания. После…

Дослушать он не успевает – громовой всхрап Дебурне покрывает конец ее речи. Молния на все небо разрывает сумрак за окном. Не успев зажмуриться, Арман на миг слепнет. И едва не глохнет от раската настоящего грома.

Следующее, что он видит, – черный силуэт в раме окна.

Черная фигура в развевающемся одеянии.

Мари удивленно разворачивается к окну. Удар локтем – Мари падает со стула.

Кинжал!

Арман успевает выбросить руки и остановить занесенное лезвие. Вцепившись в запястье убийцы, он чувствует, что сил у него не хватит – клинок все ближе, лицо убийцы искажается ухмылкой.

Он напрягает все силы, но гость словно каменный – ничто не может остановить неумолимое приближение стали.

Звук открываемой двери.

Глухой удар.

Убийца валится набок.

Мари – стоит, тяжело дыша.

– Что тут происходит? – молния вновь раскроила небо, осветив Клода со шпагой и Мари с бутылкой наперевес – лишь черный человек, скорчившийся на ковре, остается в тени.

– Господи, Клод! Как ты вовремя! – Мари, бросив еще один взгляд на черную фигуру, торопливо бежит к двери и закрывает ее.

Арман свешивается с кровати и видит кровавую лужу, которая мало-помалу окружает голову лежащего.

– Тебя послало Провидение! – крестится Мари. – Арман в горячке третий день, Дебурне свалился спать, я его сменила. И тут – этот… В окно! С кинжалом! Кто это? Что происходит, Клод?!

Клод подходит и испуганно смотрит за кровать. Арман неловко стискивает ворот ночной рубахи, тянется за халатом и встает, с трудом сохраняя равновесие.

– Ты цел? – с тревогой спрашивает Клод.

– Я-то да. А Мари? Мари, он вас ударил?

– Пустяки, – она потирает макушку, отыскивая на столе огниво. – По волосам попало. Все со мной хорошо.

Арман склоняется над лежащим. Светлый затылок, тонзура, сразу под нею – вмятина, наполненная кровью – почти черной при неверном свете свечи.

Пульса на руке нет.

– Мертв, – констатирует Арман.

Переворачивает труп – заурядные, неприметные черты, загорелое лицо, светлые, как рыбье брюхо, глаза… Отвратительный запах шибает в нос. Ни на что не похожий, тяжелый и какой-то чувственный – им словно пропитана шерстяная ряса.

– Чем от него пахнет? – больше ничего особенного в монахе нет – веревка, препоясывающая чресла, потрепанные сандалии, рубаха из толстого льна.

– Кровью? – поднимает брови Мари, поднося шандал поближе. – Смотрите, кинжал.

Под кроватью поблескивает кинжал. Арман тянется за едва не отнявшим его жизнь оружием, и чуть не кричит от удивления: этот стилет с мальтийским крестом на рукояти он сто раз видел в руках Клода Бутийе.

Молча протягивая другу стилет, Арман начинает дрожать: из окна тянет сыростью – дождь идет стеной, гроза удаляется, ворча, вот-вот рассветет.

– У меня его украли третьего дня, в «Святом Фиакре», Арман, – глаза Клода наливаются слезами. – Клянусь Мадонной! Я узнаю этого монаха – он тоже был в таверне! Просто сидел и все. А потом ушел. А потом у меня пропали носовой платок и стилет.

– Может, и платок тоже у него? – интересуется Мари, дотрагиваясь носком туфли до рукава убитого. – И бумаги какие-нибудь?

Преодолев отвращение, Арман быстро обшаривает тело. Четки – обычные, из Палестины – такие есть у каждого второго. Больше ничего.

– Это что же получается? – растерянно озирается Клод. – Мне специально прислали подметное письмо, чтобы я приехал?

Он торопливо рассказывает о своих злоключениях.

– А этот, – содрогнувшись, Арман обхватывает себя за плечи, – положил бы нас всех. Сначала меня с Мари, потом дождался бы тебя. Муж, жена и любовник – все очевидно: убил жену и друга и сам скончался от ран.

– Чем это ты его приложила, дорогая?  – Клод нащупывает бутылку темного стекла, ставшую орудием мщения. – Бургундское? Анжуйское?

– Микстура от кашля, – Мари забирает бутылку и сует в карман сутаны убитого. – Ударная доза.

– Кому ты перешел дорогу, Арман? Что теперь с этим делать? – Клод смотрит на труп и лужу крови, натекшую из раны на коврик. – Куда его девать?

– Сбросим в болото, – спокойно говорит Мари. – И концы в воду.

– Действительно… – шепчет Клод и ждет реакции Армана. – В воду.

– Всего-то скинуть с обрыва. Мигом затянет – помнишь, как осенью теленок утонул?

– Хорошо, – решает Арман. – Четки не забудьте. Мари, отвернитесь – я оденусь.

– Идите в уголок, а мы пока его упакуем, – кивает Мари на кресло, где аккуратно сложено облачение епископа Люсонского. Он надевает штаны, сапоги и дублет. Машинально берется за сутану, но бросает обратно, словно обжегшись.

Мари оборачивает коврик вокруг головы монаха, задирает кверху рясу и обвязывает все это веревкой, снятой с пояса убитого. Труп готов к транспортировке, за веревку удобно тянуть – это очень кстати, потому что тело страшно тяжелое.

– Тише, я открою комнату напротив – там окно выходит на обрыв, – шепчет Мари. – Не разбудите Дебурне!

Дебурне и из пушки не разбудишь. Мимо спящего в смежной комнате камердинера Клод и Арман вытаскивают тело в коридор, потом в окно.

Мокрая трава мгновенно прогоняет остатки болезненной мути из головы, сладкая послегрозовая свежесть наполняет легкие, когда Арман тащит монаха по двору к потайной дверце в ограде.

Вдвоем они еле справляются с каменно-тяжелым трупом.

Сталкивая жуткий сверток в трясину, Клод чувствует только радость и облегчение. Звучный жирный всплеск – монах камнем уходит в глубину. Из потревоженных недр всплывает цепочка мутно-желтых пузырей, самый большой достигает поверхности и шумно лопается.

– Клод… – голос Армана выводит его из ступора.

– Что? – вскидывается он. – Что такое?

– Клод… – Арман глядит на носки своих сапог. – Ты приехал, потому что… поверил письму?

Клод во все глаза смотрит на Армана, но тот не поднимает лица, по шее ходит кадык. Шея тонкая – наверное, опять ничего не ел во время болезни. От сознания, что они все вместе могли бы сейчас в луже крови лежать на полу спальни, Клода продирает озноб.

– Я понял: у кого-то расчет, что вы одни, Арман. И никого не ждете, – голос его дрожит. Конечно же, от пережитого ужаса. – Я не мог оставить вас без защиты.

– Спасибо, – губы Армана тоже дрожат, но когда он хватает Клода за плечо и тычется щекой ему в макушку, озноб проходит у обоих.

На поверхности воды уже никаких следов. Водомерки скользят по безмятежной глади, лягушки квакают с новой силой. Солнце высоко стоит над лесом, предвещая ясный день.

Часть третья

Попугай Марии Медичи

Глава 27. Расклад (октябрь 1615, Париж)

– Королева Дисков… – маленькая смуглая рука выудила из колоды узкую карту, сверкнувшую позолотой в пламени свечи. – Драгоценная моя…

Блеснув темными глазами, женщина поднесла карту к губам и легонько прикоснулась к изображенной фигуре.

– Не дури, – белая рука, унизанная перстнями, стиснула плечо гадалки. Льстецы называли эту руку лилейной – но этого эпитета заслуживала лишь холеная кожа. А сама рука – широкая, мясистая, с длинными пухлыми пальцами, впрочем, сильно сужающимися к кончикам, – была отнюдь не лилейной. Когда эта рука с размаху опустилась на заросшую щеку короля Франции и Наварры – он удержался на ногах лишь потому, что отлетел к стене. Встряхнулся, вскинул свою петушиную голову – и вернул ей пощечину.

Хорошо, что тогда вошел Бельгард. Больше она не подвергала себя такому риску – искушению уронить, задушить, затоптать, разорвать голыми руками того, кто посмел допустить мысль, что королем может стать не ее сын, рожденный в законном браке, а любой из бесчисленных бастардов Анри Доброго.

Она благословляла их число – корону не наденешь на все головы сразу, пусть матери строят интриги, вербуют сторонников – она находилась выше всего этого. Среди малышей-бастардов Вандомов и Бофоров ее собственные сыновья Луи, Николя и Гастон воспитывались как повелители среди вассалов.

И в количестве любовниц короля тоже был для нее залог спокойствия – любую через миг заменяла новая, никакая самая сильная страсть не гарантировала длительной привязанности.

Она быстро поняла, что и прошлые, и настоящие любовницы мужа – суть ее союзницы, а не враги: друг друга женщины ненавидели куда сильнее, чем ее – законную супругу, до которой им было не дотянуться.

– Слушаюсь, моя королева, – Леонора положила карту с дамой и золотым диском в центр покрытого парчой стола. – Словно ваш портрет…

Леонора ей льстила: когда-то, юной девушкой, лелеемой в Палаццо Веккьо, среди фресок Микеланджело, Леонардо и Гирландайо, шелковых обоев и драгоценной мебели – она действительно была похожа на Королеву Дисков в колоде Таро. Белолицая, золотоволосая, гибкая, с томным взглядом голубых глаз… А сейчас, после шести родов, на лице проступили пятна, щеки приобрели несмываемый кирпичный румянец, а голова – седину, к счастью, в светлых волосах почти незаметную.

Вот у Леоноры в ее черной гриве виден каждый седой волос. Из-за этого Леонора кажется старушкой – с ее темным цветом лица и морщинами на верхней губе. Хотя они ровесницы: родились в мае семьдесят пятого, сосали одну грудь. Молочная сестра была единственной подругой Марии Медичи в бытность ее принцессой, затем женой короля Генриха IV, и вот теперь – его вдовой.

– Это вам для креста, – поперек первой карты ложится вторая, рубашкой вверх – золотые розы на багряном поле – превосходная работа. Эти карты – одна из самых больших драгоценностей в приданом Марии Медичи: каждая покрыта сусальным золотом, тиснением, а сверху расписана художниками в лучшей мастерской Флоренции.

Они принадлежали еще ее матери, но Иоанна Австрийская не любила гадать. Ее мать… О ней у Марии остались смутные воспоминания – светлые волосы, тихий голос… Прекрасные бледные руки… Все говорили, что Мария похожа на нее – ничего общего с черноволосым черноглазым отцом.

От мысли об отце настроение портится, и Мария торопит Леонору со следующей картой.

– Это вам для покрова, – женщины вскрикивают: Сила! Женщина разрывает пасть льва! Черная мантия – словно траурное платье королевы. Женщины переглядываются: глаза Леоноры сверкают, на лбу расцветают три синие жилки, идущие венчиком от надбровий к линии роста волос. Гадалка прижимает палец к губам.

– Это вам для опоры…

На белом коне, покрытом красным чепраком, восседает пригожий рыцарь с чашей в руке. Рыцарь – мужчина, которому уже исполнилось тридцать. Чаша – символ духовного лица.

Сердце трепещет в груди королевы: Арману дю Плесси де Ришелье, епископу Люсонскому – тридцать лет, и он недвусмысленно заявил, что готов принести любые доказательства своей преданности ее величеству.

Она запомнила его еще с прошлого года, с закрытия Генеральных Штатов: он произносил заключительную речь. Просто ритуал, все уже решилось, все получили свое и готовились уползти в норы, переваривая добычу. От Генеральных Штатов королеве надо было одно – чтобы депутаты подтвердили ее регентство. Чтобы выбрали ее и Людовика, а не принца Конде. Конде, кузен покойного короля, немедленно поднял знамя мятежа, угрожая признать второй брак Генриха IV недействительным, а Людовика – бастардом.

Для этого она готова была созвать не то что Генеральные Штаты – хоть мертвецов с кладбища Невинных. Гранды хотели денег, герцог Эпернон чуть не устроил братскую могилу в зале третьего сословия, духовенство требовало искоренить протестантскую ересь. Депутат из судейских на коленях просил у нее и напуганного мальчика-короля снизить подати, чтобы крестьяне не умирали голодной смертью. Она обещала, клялась, несколько раз прослезилась – делала все, чтобы все успокоились и не мешали отсчитывать деньги для тех, кто действительно что-то решал.

Принц Конде, Гизы, Бельгард, Эпернон, Майен, Буйон, Невер получили тогда несколько миллионов звонкой монетой. Сюлли, такой надменный и грубый при жизни своего друга-короля, молча подписывал приказы, не смея ни слова сказать против опустошения казны, бережно пополняемой в течение двенадцати предыдущих лет. Если золотом можно купить мир и спокойствие – пусть будет так. Да благословит Господь два сосца, питающие Францию – земледелие и скотоводство!

Теперь зерно, мясо и молоко, обращенные в золото, плоды трудов всего народа, распихивали по своим карманам вельможи – в обмен на лояльность.

В самых страшных снах она видела не убитого Генриха, не бедняжку Филиппино, не отца – а своего сына Луи. Короля Людовика XIII. С которого принц Конде снимает корону и надевает на свою подлую голову.

На закрытии Генеральных Штатов она наконец-то смогла выдохнуть и даже заслушалась глубоким голосом молодого епископа, простиравшего к ней руки в заверении глубочайшей преданности – и французского духовенства, и своей личной.

В преданности духовенства она не сомневалась – после того, как покойный Генрих, по сути, ограничил власть Папы Римского, а она поклялась поддерживать все начинания короля, епископам нет причин для недовольства.

Что же до личной преданности… В глазах мсье Люсона горел огонек вполне понятный – уж не ей-то слушать о бескорыстии: этой иллюзии она лишилась еще в детстве. Он нее хотели покровительства, денег, доходного места, часто – и ее саму в придачу. С нее можно было писать Венеру – именно такой тип женщин тиражировался в мастерских модных художников: пышное белое тело, широкая спина, большая грудь, мощные бедра, золотые волнистые волосы, голубые глаза. Ей не привыкать было во взглядах мужчин, в том числе духовного сословия, видеть похоть и вожделение, нехотя сдерживаемые уважением к супруге монарха.

Ей показалось, что в глазах оратора горело пламя какого-то более возвышенного чувства – и разрешила себе минутку помечтать об алых губах и густых волосах молодого прелата. Минуту, не больше – слишком незначительной фигурой был мсье Люсон в игре, решающей судьбу династии. Эту речь ему разрешили произнести за то, что он кого-то все время мирил: то третье сословие со вторым, то второе с первым – ничего важного. Когда Эпернон, рассвирепев, чуть не изрубил третью палату, никто и не пикнул, пришлось ей самой уговаривать этого дракона сменить гнев на милость.

После роспуска Генеральных Штатов епископ Люсонский не успокаивался и продолжал штурмовать ее приемную. У него оказались отличные рекомендации – он написал две чрезвычайно ученые книги, имел славу прекрасного оратора, громящего в пух и прах протестантов своем захолустье, о нем лестно отзывались и ее духовный наставник Берюль, и отец Жозеф, вызывавший в ней трепет, – разумеется, своим духовным авторитетом.

В довершение всего Люсон оказался родным братом Анри дю Плесси, офицера ее гвардии. Анри – неизменно бодрый, веселый и добродушный малый, постоянно сетующий на нехватку денег, ей нравился: верный, честный, пороха не выдумает, но и яму не выроет. Он вечно волочился за богатыми вдовами, горя желанием поправить свои денежные дела, и вдовы, хоть и не спешили отдать ему руку, сердце и состояние, проводили время с приятностью и весьма лестно характеризовали старшего дю Плесси.

А теперь ее домогается младший.

Рыцарь Чаш – но карта легла вверх ногами. Все побуждения – верность, служение, любовь – в таком положении оборачивались своей противоположностью. Ложь. Равнодушное использование.

– Все они одинаковы… – прошипела Леонора и метнула следующую карту. – Это – что было…

Десятка мечей.

Ей показалось, что в комнате стало темнее, хотя с чего бы – свечи горят, а ставни всегда закрыты, как и двери – и окроплены святой водой. В последнее время Леонора требовала, чтобы и посуду для нее мыли святой водой – так боялась демонов.

Багровый фон казался кровью – пронзенный десятью мечами мужчина был мертв, и любовь всех женщин мира не могла его оживить.

– Дальше, – пересохшее горло с трудом проталкивало звуки. – Надо жить дальше.

– Это что будет, – кивнула подруга, облегченно вздыхая, – выпала Семерка Дисков.

Королева перевела дух: карта сулила исполнение желаний, удачу и благоденствие. Красивая дама кормила большого зеленого попугая – птицу провидцев и гадателей, символ сбывающейся мечты.

– Для вас… – прямоугольник с семью чашами тихо лег между Рыцарем Кубков и Семеркой Дисков.

– Выбор, – дернула полными плечами королева. – Как будто я сама не знаю!

– Для него, – со значением приподняв брови, гадалка выложила перевернутую Пятерку Чаш. – Что-то он скрывает.

– Да неужели! – с деланным изумлением воскликнула королева и укоротила зачадивший фитиль. – Кто бы мог подумать.

– Что-то скрывает, но если откроется, то… – Леонора раз за разом обводила глазами смуглое золото и красное тиснение старинных карт. – То это может означать спасение.

– От кого? – королева склонилась над столом, уложив на скатерть локти и массивный бюст в скромном вырезе вдовьего платья. – Что угрожает?

Сломанная башня.

Гадалка отдернула руку, словно от раскаленных углей. Самая плохая карта.

Вершина башни рушится от попадания молнии. Распялив рты в беззвучном крике, летят вниз мужчина, выронивший меч, и женщина – юбки развеваются, волосы растрепаны. Срам.

– Полный крах. – Мария опустила голову на скрещенные руки. – Разбитая жизнь, одиночество, нищета, болезни. Да, удружила ты мне, Леонора. Я уже почти…

– Еще две карты, carina*… – тихо возразила гадалка. Сильная судорога прошла по ее лицу, жилы на лбу затрепетали. Конвульсии сменились мертвенной бледностью. Словно видя что-то перед собой, она торопливо задвигала губами – так, что королева, не поднявшая головы, ничего не заметила. – Расклад еще не полон.

Следующую карту гадалка выбросила рассеянно, словно ее перестал волновать итог. Не дождавшись ни звука, Мария исподлобья глянула на стол.

– Звезда! – улыбка появилась на ее побагровевшим от прилива крови лице. – Дорогая, это звезда!

Она распрямилась, потянулась и улыбнулась шире, показав зубы – удивительно белые и ровные для сорокалетней женщины, выносившей шестерых детей.

– Все сбудется наилучшим образом! Все, что суждено, принесет лучшие из возможных плоды! Высшие силы благоволят нашему… – она осеклась, но, подумав, продолжила: – Нашему союзу. Должна же я на кого-то опереться. Открывай сигнификатор**!

Леонора не спешила открывать лежащую рубашкой вверх карту – последнюю. Закрыв глаза и кусая губы, она еще немного помедлила и наконец перевернула.

Лицо ее было бледным, но спокойным, когда она разомкнула губы и обреченно произнесла:

– Колесница.

– Колесница? – забормотала королева, вновь усаживаясь. Ликование прошло, уступив место замешательству. – Опять высший аркан… Колесница – это Провидение? Никогда еще не выкладывала ты эту карту, Леонора.

– Никогда, – подтвердила та, обозревая завершенный крест. – Все предопределено, ваше величество. Все мы лишь щепки в море Судьбы.

– Щепки? – оживилась Мария. – От кого-то я это уже слышала. От Барбена!

Услышав имя королевского казначея, Леонора отвернулась, поправляя покосившуюся свечу.

– Нет, ты не увиливай! – королева обошла стол и встала перед гадалкой, уперев руки в боки. – Так это Барбен ратует за мсье Люсона? Отвечай!

Гадалка не ответила и начала собирать карты в колоду.

– Сколько он тебе дал, Леонора? – понизив голос, спросила королева. – Я хочу знать, во сколько ценит епископа самый толковый человек в моем правительстве.

Услышав сумму, Мария не по-королевски выругалась и потребовала:

– Давай половину. Благословенна рука дающая, – перекрестилась она.

Мрачно глянув на подругу, Леонора ушла в другой конец комнаты, где в сумраке еле виднелась кровать под черным, расшитым серебряными звездами, пологом. С кряхтением встав на колени, она полезла под кровать, долго там копалась и наконец вынырнула с туго набитым мешочком из коричневого сукна.

– Доля короны.

– Не зубоскаль, Леонора, – Мария взвесила мешок на руке. – Мне еще Конде покупать. А то он опять готов лезть на трон.

За дверью раздалось бряцание шпор, и королева небрежно прикрыла мешок с деньгами краем черной шали.

– Дамы, приветствую! – Кончино Кончини был, как всегда, в превосходном настроении. Подойдя к мрачной жене, он игриво ущипнул ее за мочку уха, а королева еле избегла шлепка по заду – символического, но от этого не менее неуместного. Основания так себя вести окончились больше двух лет назад – отчего, собственно, и возникла необходимость в кандидатуре мсье Люсона. Или кого-то другого с подобными обязанностями.

«Если бы Господь, – смиренно опуская глаза, говорила королева, – хотел, чтобы я вела монашескую жизнь, он и создал бы меня такой – без плотских побуждений».

Отец Коттон, иезуит, духовник юного короля, полностью поддерживал ее в этом мнении. Гибкость и снисходительность к грехам монарших особ была специализацией иезуитов, весьма востребованной при европейских дворах. Только к юной Анне Австрийской, супруге Людовика, снисхождение не требовалось: какие там грехи у благочестивой девочки, выросшей в атмосфере, по сравнению с которой монастырь кажется средоточием разврата, а кладбище – веселья?

– Кончино, я решила дать место духовника Анны Австрийской епископу Люсонскому, – сообщила королева.

– Хороший выбор, – ухмыльнулся тот, подкручивая усы. – Имел с ним беседу – думал, поскользнусь на елее, что с него натек.

Леонора хмыкнула: страсть ее мужа к лести была общеизвестной. Как всякий парвеню, Кончино был падок на восхваления. Впрочем, основания к этому имелись: он был удачливым полководцем, сносным министром, обладал дерзко-красивой внешностью и выносливостью в постельных скачках – до тех пор, пока не сошел с круга из-за грыжи и воспаления седалищного нерва.

Нечего и говорить, что любого человека в свите королевы за это бы возненавидели – его и ненавидели.

И каждый новый титул, каждое новое звание и пожалованный лен увеличивал эту ненависть до крайних пределов – однако Кончини и в ус не дул. Ему в молодости довелось скрываться от властей, переодевшись в женское платье и служа в трактире – он вынес из этого эпизода обостренный нюх на беду и уважение к женскому мнению вообще. «У любой девчонки, отрастившей груди, есть такой опыт избегания опасности, какой мужчине не приобрести и за девять жизней!» – не раз говаривал он. Своей жене Леоноре он доверял слепо и еще ни разу ни словом, ни поступком не пошел ей поперек.

Пока что судьба на редкость щедро вознаграждала его – к сорока годам он вознесся выше потомков королей и старинных дворянских родов.

– Заходил сейчас к его величеству, предлагал заплатить его карточный долг, – оглядывая в зеркале свои стройные ноги в чулках цвета запекшейся крови, сообщил Кончини. – Он начал было утвердительно заикаться, но вошел Люинь и все испортил.

– Пусть их, – отмахнулась королева. – Нет денег – нет карт. Отправятся на охоту.

– Но этот Люинь много мнит о себе в последнее время, – Кончино уселся на кушетку и охнул, потирая поясницу.

– Он близкий друг короля – простим ему самомнение, – сказала Мария с иронией, впрочем, незамеченной собеседником. – Не рыжий – и на том спасибо.

*Сarina (итал.) – дорогая.

**Сигнификатор – специальная карта, определяющая суть вопроса при гадании Таро.

Глава 28. Замок Куссе (ноябрь 1615, Пуату)

Ничего из этих разговоров не было известно их предмету – епископ Люсонский испытывал приступ жесточайшей тоски, вызванной полным, как он думал, крахом его надежд.

Став депутатом Генеральных Штатов, он учел свои прошлые ошибки и помалкивал, покорно слушая почтенных пожилых священников, не отказывая во внимании и депутатам из других сословий, желающих поделиться с епископом Люсонским своим мнением по тому или иному вопросу. Собеседник Ришелье мог радоваться испанским бракам, устроенным Марией Медичи, одобрять политику ее министров и осуждать мятежного принца Конде. Мог считать Конде единственной надеждой Франции и осуждать нынешнюю политику за отход от принципов, завещанных Генрихом IV, который и погиб, собственно, за день до начала войны с Испанией. Мог одобрять старика-канцлера Виллеруа, осторожного и гибкого. Мог на чем свет стоит ругать за нерешительность в простейших вопросах – епископ Люсонский каждого выслушивал со всем почтением, оставляя собеседника в уверенности, что прелат всецело разделяет его точку зрения.

Сам же Ришелье устал от говорильни. Хоть галликанцы, хоть ультрамонтанцы, депутаты ничего не решали на этой помпезно обставленной сцене – вся настоящая игра шла за кулисами. Мария Медичи громадным шмелем носилась меж грандов, как среди цветов, но, в отличие от насекомого, не забирала, а даровала. Узнав, какой куш получил тот или иной и без того безумно богатый Конде или Буйон, Майен, Бельгард, епископ Люсонский только крутил головой в бессильной зависти.

Почтительность и скромность епископа Люсонского принесли свои плоды: именно к нему пришли депутаты с просьбой примирить противоборствующие группировки, что он с успехом сделал раз, а потом продолжал все время, пока шли заседания. Его заключительная речь была гимном лояльности и преданности короне и королеве в особенности.

– Ваше величество, вся Франция чувствует себя обязанной отдать вам почести, которые издревле полагались хранителям мира, покоя и стабильности! – ему показалось, или при этих словах в глазах королевы промелькнул неподдельный интерес к оратору?

Он чувствовал, что решается его судьба – словно высшая сила говорила его устами. Раньше это ощущение приходило к нему лишь на богослужении. Депутаты утирали слезы, гранды притихли, даже Бельгарда проняло, лишь Эпернон, как всегда, глядел отстраненно и чуть брезгливо. Королева была тронута – ее лицо, обычно выражавшее упорную, деятельную озабоченность, на миг расслабилось и прояснилось.

И никаких последствий! Ни должности при дворе, ни аббатства, ни денег, ни даже перстня с королевской руки.

Страшно разочарованный, он вернулся в Пуату и даже не поехал в Люсон, в свою резиденцию, а затворился в Куссе – старом замке, принадлежавшем его семье с незапамятных времен. Он был намного меньше, чем замок Ришелье, но напоминал его обликом – четыре башни и донжон, широкий ров со стоячей зеленой водой. В донжоне, на самой вершине, он и обосновался.

Письменный стол, полки с книгами, сундук с рукописями, узкая кушетка – что еще надо мыслящему человеку? Епархия управлялась по заведенному им порядку, Ларошпозье и Клод навещали его, но куда реже – преодолеть тридцать лье труднее, чем шесть.

С полей, окружающих замок, донесся стук копыт. Арман глянул сквозь мутное пузырчатое стекло – так и есть, по южной дороге катит парижский экипаж, запряженный четверкой лошадей. Клод легок на помине.

К тому моменту, как карета прогрохотала по подъемному мосту, епископ уже ждал у ворот.

– Не стой на ветру, простынешь! – обнял его Клод. – Ноябрь на дворе.

За ужином говорил в основном Клод – о делах семейных:

– Благодарение Богу, все здоровы. Леон уже оправился от оспы – к счастью, лицо почти не задето, а то Мари очень убивалась этому поводу.

– За единственного ребенка мать всегда волнуется больше, – заметил Арман.

– Это верно. Но над ним не больно-то потрясешься – носится как угорелый, везде лезет, на прошлой неделе чуть в пруд не свалился.

– В пруд? В ноябре?

– Так притащил из кузницы молот и пробил лед. Молот утопил, сам весь вымок. Я думал, Мари его убьет, и меня заодно. А ведь ему в январе только пять исполнилось! Крапива, а не ребенок.

– Я это понял еще в нашу с ним первую встречу – когда он мне напрудил на новую сутану, – улыбнулся епископ, вспомнив пухлого младенца с прилипшим ко лбу завитком темных волос.

Это была единственная улыбка Армана за весь вечер. Спину держал прямо, а голова клонилась ниже плеч. Вернувшись из Парижа, он узнал о смерти Франсуазы, своей любимой сестры. В таком смятении Арман не был со времен получения известия о смерти короля.

Ту страшную весть пять с половиной лет назад, через три дня после нападения монаха, принес им Дебурне. Ворвавшись в гостиную, где Арман, Мари и Клод сражались в пикет, старик, бледный, с трясущимися щеками, простонал:

– Там… Там… – и махнул рукой в сторону кухни.

На кухне, у очага, в окружении рыдающих слуг, сидела старая птичница Катрина и повторяла, разглаживая передник:

– Убили, значит, Генриха-то нашего…

– Что ты мелешь? Как убили? – закричал епископ.

Люди расступились, старуха высморкалась в передник и повторила:

– Убили, ваше преосвященство. Я ведь из Пюираво пришедши. Там уже со вчерашнего дня ни о чем другом и не говорят. К вам послали гонца, – она кивнула Клоду. – Но дорогу так размыло, что конному не проехать. Я уж напрямик через трясину прошла, тропкой заветной.

– Да все равно, как ты прошла! – взвыл Арман. – Как убили?

– Кинжалом в грудь. Два удара. Сюда, – Катрина постучала себя по иссохшей груди, – и сюда. Какой-то иуда из Ангулема. Лавальяк, вроде как. Или Равальяк. И ведь католик!

Закрыв глаза, Арман прочитал молитву. Знакомые слова помогли справиться со смятением, которое опять нехорошо сжимало голову.

– Господи, упокой душу великого короля! – закончил он и повторил еще раз, вместе со всеми, так же, как и все, с трудом произнося слова из-за рыданий.

– Я должен быть в Люсоне, – заявил он. – Немедленно выезжаю. Коня мне!

– Так ведь дорога… – вскинулся Клод, но осекся, поняв, что возражения бесполезны.

Каштан не подвел – епископ был в Люсоне еще до полуночи. Предупредив о завтрашней торжественной службе и отказавшись от ужина, Арман кинулся в кабинет. Открыв секретер и выдвинув потайной ящик, он достал исписанную кипу листов.

«Король любит острые и неожиданные возражения. Он нисколько не ценит тех, кто говорит без отваги и требует к себе уважения… Обязательно замолкать, когда король пьет», – последняя фраза вызвала в памяти образ Генриха – словно живой, он поднес к губам кубок, осушил его и, отставив, подмигнул своему неверному слуге. «Согрешил? – казалось, спрашивали у Армана смеющиеся глаза короля. – Ну-ну, не согрешишь – не покаешься».

Трясущимися руками епископ собрал разрозненные листы, озаглавленные им «Наставления, которые я дал себе, чтобы появиться при дворе». Он начал составлять их, едва покинув Париж, еще в карете исписав несколько страниц и посадив море клякс, когда экипаж подскакивал на ухабах.

В чем он себя убеждал? В том, что его бегство не вызвано страхом разделить судьбу короля? Что человеку, перед которым он преклонялся, не угрожает смертельная опасность и можно спокойно планировать возвращение ко двору? Что ж, он ошибался.

И королю, и епископу Люсонскому грозила гибель – но рядом с ним оказались Мари и Клод, а рядом с Генрихом – Эпернон… Вспомнив желтые глаза герцога, Арман содрогнулся.

Нападение монаха предстало в новом свете. Мало ли кто мог ему мстить? Арман отменил рекомендации для священников: теперь все на равных должны были сдавать экзамен. Он одержал блестящую победу над протестантским проповедников в университете Пуатье – после этого диспута количество новообращенных протестантов резко пошло на убыль. То, что Арман счел сведением счетов внутри епархии имело несомненную связь со смертью короля. Арман не мог собрать воедино все нити, но чувствовал, что они образуют единый узел – теперь разрубленный ударом Равальяка.

Страшась заглянуть в свою душу, он все-таки не мог не сказать себе, хоть и не повторил бы признание и под пыткой: ужасный конец принес ему спасение от бесконечного ужаса, в котором он пребывал два года. Со дня бегства из кустов шиповника.

Вспомнив это, епископ нахмурился: казалось, при дворе Марии Медичи карьера его покатится как по маслу – удивительная самонадеянность! Словно душа, устав бояться, тут же занеслась в гибельные выси.

– Расскажи о последней встрече с ее величеством, – попросил Клод после ужина, когда они поднялись в келью Армана.

– Что рассказывать? – епископ закружил по комнате. – Королева была любезна, но никаких последствий это не возымело. Как видишь – я тут, а не в Королевском совете.

– Что бы ты там делал? – зевнул Клод.

– Да уж делал бы, а не сидел сиднем, дожидаясь, пока любая проблема исчезнет сама по себе! – взорвался Арман. – Хорош совет – испанский посол, Папский нунций! И наши старцы во главе с Виллеруа, который будет причитать «Потерпи, все обойдется», даже когда будут резать его собственную дочь.

– Неужели все – ни в зуб ногой? – посочувствовал Клод, наливая себе вина.

– Барбен и Галигаи, – последовал незамедлительный ответ. – Барбен – интендант финансов королевы, человек низкого происхождения, но удивительно толковый. И честный – что уж совсем невероятно. И Леонора Галигаи – жена Кончино Кончини, который предпочитает, чтобы его назвали маршалом д’Анкр…

– Говорят, она ведьма, – поежился Бутийе.

– Никаких ведьм не существует, – отрезал епископ и выбил пробку у следующей бутылки. – Суеверия и глупость. С ней я сначала и говорил. Потом Барбен провел меня к королеве. Пойми, Клод, при дворе все время идет война всех со всеми. Замешкался, споткнулся – тотчас сожрут, не спасет ничто, даже корона.

– Я слышал, что принц Конде бунтует провинции – хочет стать королем вместо Людовика. Конде ведь тоже потомок Людовика Святого.

– Какое счастье, что Конде глуп, скуп и высокомерен! – отсалютовал епископ бокалом.

– И к тому же бездетен, – повторил Клод его жест.

В дверь заскреблись, после паузы раздался тихий ясный голос:

– Вам письмо, ваше преосвященство.

– Входи, Шарпантье, – обязанность носить почту Дебурне с радостью делегировал пятнадцатилетнему Дени – старику трудно было карабкаться на вершину донжона.

– От кого? – от стремительного пробега епископа до двери Клода обдало сквозняком. Окно распахнулось, ветер ворвался в комнату.

– От… – на скулах Шарпантье, торчащих на худом лице, как волнорезы, вспыхнул румянец, – от ее величества.

Последнее слово он договорил, когда епископ уже сломал печать и впился взглядом в письмо. Переглянувшись, Бутийе с секретарем задержали дыхание, дожидаясь реакции Армана. Она была бурной.

– Победа! Победа, Шарпантье! – от объятий епископа у Шарпантье затрещали ребра. Клоду показалось, что его сейчас размажут по спинке кресла – так сильна была радость друга.

– Я духовник Анны Австрийской! – ликовал Арман, покрывая поцелуями надушенную бумагу. – Я получил место при дворе!

– Поздравляю, Монсеньер! – Клод покосился на Дени, употребившего по отношению к патрону обращение, уместное для особы поважнее епископа.

– Благослови тебя Господь, Арман! – Клод все-таки выбрался из кресла и обнял ликующего друга. – Ты теперь уедешь?

– Конечно! Прощай, Люсон! Я духовник королевы!

– Я уверен, это только начало, – потирая ладони, заметил Клод. – А там ты уж развернешься.

– Вы уедете из Пуату, Монсеньер? – почтительно спросил мальчишка, потупившись.

– А ты со мной не поедешь, – ответил Арман на невысказанный вопрос. – Тебе надо окончить университет.

– Зачем мне университет… – прошептал Дени.

– Не реви, – Арман потрепал его по рыжеватым волосам. – Твою учебу я оплачу. После университета ты будешь мне более полезен, особенно если за время студенчества тебе удастся улучшить свой почерк. Ну ступай, ступай…

Выпроводив Шарпантье, Арман облокотился на подоконник, жадно глотая ледяной ветер с Атлантики:

– Это только начало… – и Клоду не захотелось ни возражать другу, ни прогонять его со сквозняка.

Глава 29. Падение епископа Люсонского (декабрь 1615, 30 лет, Париж)

Карета епископа Люсонского выехала через Орлеанские ворота и двинулась на юг. Кучеру было дано задание не спешить – чтобы не пропустить на дороге одинокого капуцина. Вскоре искомый капуцин был обнаружен – из Буржа не было другого пути, во всяком случае, прямого. И не было времени на поиск окольных путей.

– Забирайтесь, святой отец, – узкая холеная рука приоткрыла перед монахом дверцу.

– Устав моего ордена не допускает иного способа передвижения кроме как на своих двоих, – осклабился тот из-под глубоко надвинутого капюшона.

– Как лицо, наделенное властью епископа, я освобождаю вас от обета пешего хождения, – цеховая шутка вновь возымела успех, отец Жозеф легко вскочил на подножку и через миг уже блестел глазами, усевшись напротив.

– Я решил встретить вас, чтобы узнать новости, – сообщил Арман. Усмешка капуцина стала еще шире – откровенность, убийственная для светского человека, была сугубо несвойственна Люсону, и озвученная причина, хоть и кажущаяся очевидной, не могла быть истинной. Зачем же эта встреча?

– Новости отрадны, – не стал скрывать капуцин. – Я получил аудиенцию у принца Конде – в этом мне помог мой брат Шарль, он служит у Конде камергером. Принц готов пойти на мировую, если ему дадут полтора миллиона ливров, место в Совете и губернаторство в Амьене.

– Кончини не отдаст Амьен, – нахмурился епископ.

– Отдаст, если не хочет гражданской войны, – хмыкнул отец Жозеф. – Не особенно высокую цену он запросил, имея на руках такие карты.

– Меня больше заботит, какую карту он скрывает в рукаве… – заметил Арман, внутренне холодея. Ему было, в общем, известно, что это за козырной туз. Он впервые с кем-то об этом заговорил – отец Жозеф необъяснимо располагал к себе. Неудивительно, что Мария Медичи вцепилась в него как в дипломата – точно так же, как до того вцепилась в Барбена как в финансиста, в Кончини – как в человека, чьи запасы удачливости были, казалось, неисчерпаемы, в Эпернона – как в хладнокровного убийцу. И сам Арман ощущает ее мертвую хватку – только вот он, если быть точным, еще не оправдал возложенных ожиданий, в отличие от всех остальных.

– Какой бы ни была эта карта – Марию Медичи она не поколеблет, – отмахнулся капуцин. – Она женщина выносливая. Своего не упустит.

Отец Жозеф замолчал и ласково улыбнулся Арману. Расценив это как приглашение к откровенности, тот проговорил:

– Я попал в политику через альков. Нарушить обеты – стоит ли все это таких жертв?

– Конечно, было бы куда удобнее, родись вы дофином, – хмыкнул отец Жозеф. – Но каждый играет теми картами, какие у него есть.

– Но Царствие Небесное… – протянул Арман с сомнением.

– Вы должны думать не о себе! – отец Жозеф в гневе стиснул колено собеседника. – Пастырю не возбраняются прогулки в ад, если свою паству он ведет на небеса.

– На небеса?..

– Мне было видение, – возвестил монах. – Вы избраны, Арман, с этим ничего не поделать. Я не зря всеми силами рекомендовал королеве именно вашу кандидатуру. Право, не преувеличиваете ли вы тяжесть своей жертвы?

Теперь глаза капуцина откровенно смеялись.

– Идите и служите, – его горячая рука наконец покинула колено епископа, который смущенно уставился в окно. Карета уже проезжала Гревскую площадь. Ветер раскачивал на виселице три трупа в не успевших потускнеть кроваво-красных ливреях – цветах Кончини.

– Что за история? – кивнул отец Жозеф на повешенных. – Наш флорентиец опять слегка вышел из себя?

– Когда он возвращался из предместья Сен-Жермен, в воротах у него потребовали документы – он сам велел проверять всех, кто въезжает в город! Кончини рассвирепел, что какой-то квартальный смеет не знать его в лицо. Чуть не пришиб этого Пикара, тот начал кричать, сбежалась вся улица, и Кончини еле спасся, забежав в первый попавшийся дом. На следующий день трое из его свиты убили Пикара. Теперь они кормят ворон.

– Кончино погубит его доброта. Принц Конде бы сразу проткнул этого сапожника насквозь, да и дело с концом. Итальянцам лишь бы шум устроить.

Арман поежился, предчувствуя бурю при известии об условиях Конде, и решил сначала исполнить свой долг как духовника Анны Австрийской, а потом, когда все стихнет, явиться к Марии Медичи.

В своих расчетах он ошибся.

Выслушав исповедь Анны Австрийской – похожей на куклу девочки с испуганными зелеными глазами – грехи ее, разумеется, не заслуживали звания грехов, епископ двинулся к кабинету Марии Медичи, уповая, что буря уже утихла.

Но, выйдя на галерею, он издали заметил в проеме окна Кончини, окруженного шумящей толпой человек в пятьдесят. Они галдели, толкались и совершенно не замечали в соседнем окне бледного молодого человека с потупленными глазами.

Высокий, но еще по-детски узкоплечий, четырнадцатилетний Людовик XIII не интересовал никого, кроме двух слуг и Люиня – своего сокольничего и близкого друга.

Тридцатисемилетний Шарль де Люинь доселе ничем особым не выделялся – родом из Прованса, он с десяти лет служил пажом графа де Люда, потом получил чин лейтенанта королевских пушкарей, а потом стал сокольничим юного Людовика, у которого охота стала главной страстью. Стройный, широкоплечий, белокурый, Люинь в молодости был писаным красавцем, но и сейчас его лицо производило приятное впечатление, не успев приобрести печати вседозволенности, столь свойственной фаворитам.

– В-вон л-л-лошади, Люинь, – король дернул друга за рукав, и отвернулся раньше, чем Арман успел поклониться. Людовик его не заметил – как, впрочем, и всегда.

Арман мысленно вздохнул и присоединился к свите Кончини.

Он просчитался – король его заметил. И запомнил неотданный поклон. Людовик часто смотрел из-под ресниц – их длина позволяла делать это незаметно, и увиденное редко его радовало.

Превосходным средством отвлечься стала охота – бок о бок с Люинем, на всем скаку преследуя оленя, Людовик чувствовал себя почти счастливым. Морозный дух зимнего леса – куда слаще затхлости Лувра! Первый снег – что может быть лучше? Только снег, обагренный кровью добычи.

Олень – огромный, хоть и молодой самец – рога его несли всего по два отростка – все-таки оторвался от охотников, но не от собак.

Правя на лай, король выскочил на поляну, где гончие остановили зверя, прижав его к переломленному стволу громадной ели. В каше из комьев снега и рыжей хвои уже лежала собака с пробитым черепом.

Олень дрался окровавленными копытами, неистово мотал головой, но псы знали свое дело – повисли на боках, шее и ляжках жертвы, почти обездвижив ее.

Олень глянул на короля огромными, полными слез глазами. «Похож на мсье Люсона», – Людовик усмехнулся промелькнувшему сравнению, зашел сзади и перерезал оленю горло.

– Я перережу ему горло! – кричал маршал Д’Анкр, узнав требования принца Конде. – Коновязь в задницу получит этот сифилитик, а не Амьен!

– Кончино… – устало произнесла Мария Медичи в сотый раз. – Ты знаешь, чем грозит невыполнение его требований. Он пригрозил опять разворошить обстоятельства смерти Генриха.

– Надо было придушить эту Эскоман! – Кончини рванул на груди бриллиантовые пуговицы.

– Что сделано, то сделано, – пожала плечами королева. – Обнародуй он всю эту клевету, – она покосилась на епископа Люсонского, – и может претендовать не то что на Амьен и место в Совете – но и на корону.

– Зачем тогда тебе нужен будет Амьен, Кончино? – еле видная из полутемного угла, подала голос Леонора. – Долго ты там продержишься?

– Да я вообще хочу вернуться во Флоренцию! – маршал грохнул кулаком по стене. – Давай уедем, Леонора. Пусть эта немытая страна как-нибудь обходится без нас.

– Итак, ты отдаешь Конде Амьен, – резюмировала его жена, никак не комментируя идею с отъездом.

– Да отдаю, чего уж там… – оскалился Кончино. – Надеюсь, Амьен встанет ему поперек горла.

– Я лишь добавлю, что безмерно восхищен примером повиновения ее величеству, невзирая на личные интересы. Не сомневаюсь, что вся Франция признает вашу верность, которую она, возможно, сомневалась найти в иностранце и которая может служить образцом для каждого француза, – в завершении своей витиеватой фразы епископ для пущей почтительности привстал со стула.

Кончини дернул бровями, искоса глянул на себя в зеркало и приосанился.

– Что ж, будем надеяться, что этим Конде удовлетворится, – похлопав рукой по столу и не найдя веер, королева принялась обмахиваться платком с сильным запахом розового масла. – Если он дошел до угроз по поводу смерти Генриха, то других козырей у него нет.

– Да будет так, – потупился Арман.

Когда он вновь поднял глаза, то в кабинете королевы не осталось ни Кончини, помпезно воссоединившегося со свитой в галерее, ни Галигаи, тихо выскользнувшей в потайную дверь.

Они с королевой остались наедине.

Мария Медичи поворошила угли в жаровне возле письменного стола, готовясь предать огню письмо отца Жозефа. Тонкая струйка дыма повисла в приторно-сладком воздухе. И резные деревянные панели, и пробковые подложки под ними были пропитаны благовониями – еще с тех времен, когда новобрачная спасалась здесь от «естественного запаха» супружеской спальни.

Словно уголок ее родной Флоренции – с полотнами Рафаэля и Гирландайо, статуями и гравюрами, зеркалами в половину человеческого роста и сундуками из ливанского кедра. С Девой Марией, изображенной Рафаэлем в платье крестьянки, соседствовал «Умирающий раб» Микеланджело – вкус хозяйки кабинета отличался своеобразием. Глядя на мраморные путы, врезающиеся в могучие мышцы раба, Арман подумал, что разговоры о желании Марии Медичи перекупить у Шипионе Боргезе римскую копию спящего Гермафродита – скорее всего правда. Хотя наивно было полагать, что кардинал Шипионе расстанется со столь великолепной задницей – будь она хоть мраморной, хоть нет.

Кабинет был бы самым прекрасным местом на свете, не будь в нем хозяйки.

– О чем вы думаете, епископ? – глядя на оставшийся от письма пепел, осведомилась она.

Выбирая между более опасным и, кстати, правдивым ответом «О вас» и менее подходящим к моменту деловым, Арман предпочел второй:

– Я взял на себя смелость подобрать формулировки для ответа принцу Конде, ваше величество.

– Нисколько не сомневаюсь в их совершенстве, – королева кивнула на стол для секретарей. – Дело не терпит отлагательств.

Он придвинул стул и начал придирчиво выбирать перо из серебряной подставки с выгравированными оленями – мало что раздражало его больше, чем скрип расщепившегося кончика.

– Возьмите, – Мария с улыбкой протянула ему свое: гусиным был только кончик, окунаемый в чернильницу, ручка – из серебра, покрытого тонкой насечкой, а украшало это сооружение длинное перо удивительного зеленого цвета – по слухам, из крыла попугая, экзотической птицы из испанских колоний в Новом Свете.

Он улыбнулся в ответ – с искренней благодарностью. Она едва не коснулась пальцев его протянутой руки – в воздухе повисло почти видимое напряжение, но кроме пера, действительно превосходного, ему ни с чем не пришлось разбираться. Вскоре письмо принцу было готово – королеву восхищала способность епископа работать много, результативно и практически без отдыха – Барбен был прав, настаивая, что у Люсона талант к управлению государством.

Королева, впрочем, могла бы возразить, что ей бы хватило талантов Манго, дю Вера и самого Барбена – для помощи в управлении, а в епископе Люсонском она чаяла обрести сотрудничество совсем другого рода.

Епископ смотрел на нее оленьими глазами, услаждал ее слух игрой на лютне – правда, выбирая для исполнения вещи вроде псалмов Давида, еще при прошлой королеве из рода Медичи положенные на музыку Сертоном, Гудимелем и Женнекеном, говорил приличествующие духовному лицу комплименты, восхищаясь как ее внешностью, так и умом, – но никогда не намекал на нечто большее.

С одной стороны, она не могла не оценить такую полную покорность ее воле, с другой – ее начинало одолевать нетерпение. Что епископ принимал из ее рук дары, не ведая о подлинном их значении и связанных с этим обязанностях, поверить было невозможно.

Следовательно, оставался штурм – раз он столь явно оставлял инициативу ей. И тянуть было уже некуда – в предстоящих бурях ей требовалась опора.

Епископ, поглощенный работой, все же заметил и звон колокольчика, и тихий приказ служанке, отданный на итальянском, но появление перед ним королевы с чашкой в руке стало для него неожиданностью.

– Я решила немного подкрепить ваши силы. Это испанский шоколад, меня снабжает им отец Коттон, – сказала королева, протягивая ему чашку с чем-то ужасным. Темная, густая, отвратительно пахнущая субстанция!

Его чуть не вывернуло наизнанку, спазм накатывал за спазмом, в голове, как молнии, вспыхивали воспоминания.

Свист сутаны по дорожке – мимо него, притаившегося под яблоней…

Лувр, крыльцо, шиповник… Желтые глаза…

Черный силуэт в огненной вспышке… Занесенный кинжал…

Запекшаяся кровь на светлом затылке, обезображенном глубокой вмятиной, запах крови и чего-то тошнотворного…

Чашка вываливается из его ослабевших рук, летит вниз, раскалывается. Он падает на колени и слепо шарит рукой над осколками – в голове бьется: пропал… Пропал…

Он тонет, тонет, тонет, и кто спасет его?

Рука наталкивается на ее руку.

Хватается.

Рука сильная, теплая и дружеская.

Большое, теплое, сильное тело рядом – он кидается за защитой – укрыться в объятиях, спрятаться. Спастись.

Слиться, связаться, соединиться, совокупиться – порыв не требует объяснений, все понятно, ожидаемо, чаемо, желанно. Правильно. Естественно.

Традиция, обычай, закон – не прогонят, не опозорят, не сожгут.

Он прячется все глубже, все неистовей, подчинив своей воле ее крупное мощное тело, они движутся в едином ритме, он – спасаясь, она – спасая, задыхаясь и втискиваясь друг в друга, как голодные впиваются в хлебный ломоть, а жаждущие – пьют, два тела обретают друг в друге отчаянно необходимое сейчас – как жизнь, как воздух!

Спасен!

Мощная волна накрывает его с головой – перед глазами темнеет, дыхание не поспевает за несущимся за грань сердцем – каждая частица его тела умирает и воскресает заново. Наслаждение взрывается огромным багровым шаром, опять можно дышать. Можно жить.

Они одновременно достигают пика своего стремления, превратив две цели в общую, на краткий миг став единым целым – как только возможно меж двумя людьми.

Сознание возвращается к ним тоже одновременно. Обнаружив себя лежащими на ковре друг у друга в объятиях, она – с поднятыми юбками и уничтоженной прической, он – меж ее жирных белых ног, с задранной сутаной, с залитым слезами лицом, – оба испускают стон. А потом смеются.

Ее смех стихает первым, сменяясь сытой, довольной улыбкой.

– Арман… – рука на его затылке, ласкает, перебирает густые волосы, притягивает для поцелуя. – Арман… Perfetto… Не ожидала от вас такого неистовства.

Он гладит полную ногу, с радостью осознав, что самое трудное позади – он справился, и справился блестяще! С сожалением покидает теплую безопасность.

– Ваше величество, – глядя ей в глаза, ловит руку и целует в центр ладони, – я счастливейший из смертных. Невозможно найти слова, чтобы передать всю вашу красоту, которой я недостоин – так же, как Актеон, увидевший Диану…

– Ну, не больно-то много вы увидели, – подняла бровь женщина. – Познакомились только с нижней частью.

– В том здании, где красивы колонны, не менее хороши должны быть фризы и архитравы, – произносит он фразу из арсенала Анри Ногаре, обхватывая ладонью ее колено и медленно ведя вверх, – а роскошные капители изящно вылеплены и отполированы до блеска…

– Какое красноречие. Помогите мне подняться. Жеребец.

Чтобы принять вертикальное положение, ему приходиться опереться о стол: голова кружится. Он помогает ей встать и целует руку еще раз – почтительно.

Она понимает намек и отходит к зеркалу, собирая растрепавшиеся волосы.

– Вы не любите шоколад? – кивает она на разбитую чашку с успевшим застыть содержимым, выплеснувшимся на блюдце.

– Мне не нравится запах, – отвечает он безмятежно. – Не думаю, что смогу когда-нибудь к нему привыкнуть.

Глава 30. Быть или не быть? (24 мая 1616)

– Ваше величество, – голос канцлера Виллеруа дрожал и прерывался – то ли от чувств, то ли от возраста. – До сих пор мы управляли посредством финансов и хитрости. И то, и другое ныне исчерпано.

Епископ Люсонский тонко улыбнулся, но промолчал, ожидая реакции королевы. Совет подходил к концу, а решения, что делать с Конде, министры так и не предложили. У Виллеруа тряслась бородка, Силлери, казалось, спит с открытыми глазами, а Жаннин уже добрые четверть часа изучал письмо Конде, трепетавшее в его покрытой коричневыми пятнами руке. Чего еще ждать – кабинет министров на троих насчитывал больше двухсот лет.

– Мы не сомневаемся, что на следующем заседании получим достаточную и наилучшую помощь, господа, – мягко улыбнулась Мария Медичи министрам, тщательно избегая взгляда епископа Люсонского. – Всю ту помощь, какой мы могли бы располагать для того, чтобы дела завершились успехом.

После заседания министры отправились по домам, королева поднялась в свои покои, а епископ Люсонский проследовал в кабинет Леоноры Галигаи на антресолях. Раскланявшись с Элианом Монтальто – пожилым евреем-астрологом, которого Леонора прятала у себя в покоях ради составления гороскопа Людовика, епископ прошел в смежную с кабинетом спальню. Просунув руку за гобелен с Юдифью и Олоферном, он постучал в потайную дверь.

Дверца беззвучно распахнулась, и перед ним предстала Галигаи – в полутьме ее лицо казалось черным и блестело.

– Вы умывались кровью? – учтиво кланяясь, осведомился епископ. – Святая вода больше не помогает?

– Ах, доживете до моих лет – будете мазаться чем угодно, лишь бы унять мигрень… – простонала Леонора. – Это просто курица. Черная курица. Проходите, она уже ждет.

«Она» – разумеется, королева, а не курица – действительно пришла первой, как и всегда.

И теперь в нетерпении мерила тяжелыми шагами небольшую комнату, кровать в центре которой не оставляла никаких сомнений в предназначении помещения. Пылающий камин, обтянутые красным штофом стены, бутылка бордо и блюдо с виноградом, похищение сабинянок кисти Рубенса – все взывало к плотским утехам. Но Мария Медичи хмурилась и сжимала губы, обдумывая итоги сегодняшнего заседания кабинета министров – которые все больше походили на богослужения, ибо кроме упований на Всевышнего, там не звучало никаких здравых предложений.

Неужели Барбен прав и кабинет пора менять? Конде только этого и ждет – какого-нибудь ее решения, чтобы напасть – сначала с критикой, а потом и с войском, которое наберет на те полтора миллиона, что откусил в последний раз. Один потомок Людовика Святого затаился в Бурже, а другой в Лувре: ее сыну Людовику через четыре месяца исполнится пятнадцать. Уже два года он совершеннолетний. Пока сын не лезет ни во что, кроме охоты, но в стране достаточно желающих править от его имени. Это, конечно, не Люинь. Королева усмехнулась. Этот незатейливый господин неспособен на поступок больший, чем охрана ночного сна Людовика. Но в сыне она сомневалась – так ли он забит, ничтожен и лишен амбиций, чтобы противостоять любому честолюбцу, возникшему на его орбите?

– Арман, я поговорю с Людовиком сегодня же вечером, – выпалила она, повернувшись на еле слышный шелест бархатных занавесей, – ходил епископ бесшумно, как кошка.

– Да, ваше величество, – он припал к ее руке – сначала как верноподданный, потом – как возлюбленный – перевернув и целуя раскрытую ладонь. – О Люине?

– Дался вам этот тупица Люинь. Не будет Люиня – будет кто-нибудь другой. Хотя вы правы, Арман: надо потребовать от его величества расстаться с Люинем. Если он и тут проявит покорность, то я могу быть спокойна. Какое-то время.

– И сменить кабинет, – от взгляда коленопреклоненного епископа могло растаять и не такое пылкое, как у королевы, сердце. Она таяла и текла – уже были мокры юбки, впрочем, тут же оказавшиеся на полу вместе с платьем, корсетом, сутаной, дублетом, рубашкой, штанами, бельем и двумя парами чулок.

Кровать заскрипела. Сначала тихо и вежливо сетуя, потом перейдя на ворчливый речитатив, потом повысив голос до визга, возмущаясь попытками раскачать ее, сломать и отправить в галоп по ковру, повинуясь движениям сцепившейся на ней пары.

Словно услышав этот скрип, в дальних покоях Лувра ударил в стену кулаком бледный юноша, задохнувшись от гнева:

– Люинь, я не больше не могу! Я не выдержу! Когда меня каждое утро секут, когда мне не дают денег, когда каждого придворного, кто осмелится ко мне подойти, клеймят, как зачумленного – я терплю: она моя мать. Но этот выскочка – я ненавижу его! Мне кажется, ненависть копится во мне – вот тут, Люинь, – король стукнул себя в грудь, – и когда-нибудь взорвется.

– Вот здесь, сир? – Люинь приблизился и положил широкую загорелую ладонь на грудь короля.

Людовик не ответил, лишь прижал ее своей. Дышать и впрямь стало легче.

– Что бы я без тебя делал, Люинь, – тряхнул он локонами. – Боюсь, что она отошлет тебя.

– И что вы сделаете, сир? – спросил сокольничий, стесненно поводя широкими плечами: в тридцать семь лет возвращаться в родной Прованс ему совсем не улыбалось.

– Что сделаю? – вскинулся Людовик, затем взгляд его упал на семейный портрет. Покойный отец, мать с довольной сытой улыбкой, между ними он – длинноногий кудрявый мальчик, его сестры – Изабелла, Кристина и крошка Генриетта-Мария, и братья – Николя и Гастон. Гастону сейчас восемь, и он материн любимчик, бедняжка Николя скончался от оспы четыре года назад, Изабель замужем за испанским дофином, Кристину сватают за герцога Савойского, Генриетта-Мария учится читать… Гастону восемь.

– Н-н-ничего. Н-ничего я не сделаю, Люинь.

Он сдержал свое слово: ни когда всхлипывающая королева жаловалась на нелепые слухи, порочащие ее честь, ни когда защищала Кончини, ни когда сообщила о намерении сложить бразды правления и передать власть в руки ему, королю, ни когда упомянула, что хочет купить княжество Миранделло, чтобы там, в родной Италии, тихо доживать свой век, – Людовик ни словом, ни движением не вышел из роли покорного сына.

Он даже думать старался исключительно в дубль словам, неловко слетавших с его заикающихся уст: ну что вы, матушка. Не уезжайте, матушка. Как вам будет угодно, матушка. Все, что вам будет угодно, матушка. Только не уезжайте. Все восхищены мудростью вашего правления и говорят только подобающие слова. Н-не уезжайте, м-матушка!

На последней фразе он всхлипнул. Попытался унять слезы, но они текли и текли из глаз, из носа – как у маленького мальчика.

Королева издала трубный всхлип и прижала сына к своей груди – впервые за последние шесть лет. Шесть лет и десять дней – он считал.

Если бы при этой сцене присутствовал епископ Люсонский, чей пылающий взгляд по-настоящему пугал Людовика, возможно, он бы усомнился в искренности актера. Но кроме безмолвного и напуганного Люиня, жмущегося к стенке на всем протяжении визита, никто не слышал разговора матери и сына.

– Вот и все, сир, а вы боялись, – после визита королевы Люинь заметно повеселел.

– Ты ничего не понимаешь, – вяло отмахнулся Людовик. – Поедем завтра на тетеревиный ток.

– Ну вот и все, ваше величество, а вы боялись, – облизнулся Барбен. – Можем приступать.

Арман разглядывал круглоголового, как сова, маленького Барбена, потирающего руки жестом человека, чьи заветные мечты наконец сбылись, и раздумывал: не поздно ли получить желанное в пятьдесят лет? Он знал, что Барбен тоже подобрался к королеве через Леонору. Сначала был приказчиком у банкиров Гонди, а после знакомства с Галигаи – страшно представить, каких денег это стоило! – получил право работать по откупам, затем стал армейским поставщиком, потом интендантом королевы… И вот готовится занять пост канцлера Франции.

– Клянусь головой Святого Дени, разгоните этих tutti barboni* ко всем двуглавым ехиднам! – подкрутил усы Кончини. – Давно пора!

– Пусть дю Вер сегодня же приносит присягу. Начнем с юстиции. Потом Жаннин, финансы, – его замените вы сами, Барбен. Потом Клод Манго на место Виллеруа, – королева размашисто расписалась и ласково поглядела на Армана. – А вас, епископ, мы назначаем государственным советником. С жалованьем в шесть тысяч ливров.

Арман возликовал – жалованье, хоть и небольшое, спасет его от финансовой катастрофы: нищий в Лувре ни на что не мог претендовать и надеяться. На платье, обувь, перстни и золотую цепь для наперсного креста ушли все деньги, взятые в долг, и нечем было оплачивать квартиру – любезно найденную для него мадам Бурже. Просто редкая удача, что ей удалось найти приличное и недорогое жилье между Бурдонне и улицей Прачек.

Однако первое жалованье он, к собственному удивлению, потратил не на проценты по долгам и не на квартиру.

*Тutti barboni (итал.) – всех старикашек.

Глава 31. Анхел Ризаниас ди Азиведу (май 1616)

Он не мог не остановиться, услышав:

– В Авиньоне под мостом все танцуют, став кругом!  – тоненький голосок, слегка скрипучий и ни на что не похожий, тем не менее следовал мелодии точно и чисто.

– Кавалеры так танцуют! – Арман двинулся на голос, раздвигая плечом толпу, осаждающую торговцев на Новом мосту. Он быстро отвык от осторожности и почтительности, приличествующих духовному лицу, перестал носить сутану, вернувшись к светскому платью. Тонзуру он тоже запустил, и под пилеолусом, в тех редких случаях, когда он все-таки облачался в скуфейное, теперь тоже вились густые русые волосы.

Арман уступал приличиям лишь в выборе цвета нарядов – носил только черное. Черный шелковый флорентийский бархат, черный дамаст из Венеции, черные лайковые перчатки – только кружева белые да перья на шляпе. Почти всегда.

– Снявши голову, по волосам не плачут, – сообщил он вчера брату, заглянув к нему перед отъездом на маскарад – по сему случаю разряженный в пух и прах в алую с золотом парчу и алые же замшевые ботфорты.

– И кого ты изволишь изображать, брат мой? – хмыкнул Анри невесело – ему предстояло всю ночь проверять караулы, а дома ждала жена. Очередная молодая вдова, Маргарита Гюйо, ответила согласием на ухаживания старшего дю Плесси, и в скором времени он ждал производства в полковники – на покупку патента ушло все приданое.

Вместо ответа Арман выхватил из-под плаща маску венецианского комедианта с огромным носом и приложил к лицу.

– Тебя с твоим ростом никакая маска не спасет, – заключил Анри, обходя его кругом. – Хорош чертовски!

Услышав последнее слово, Арман поморщился – и дело было совсем не в упоминании врага рода человеческого.

На маскараде он имел оглушительный успех. Не будь его дама королевой – не увидела б его до утра: так смотрели на него Коломбины, Изабеллы, пастушки, мавританки, Юдифи, Суламифи, дамы, переодетые пажами, и пажи, переодетые дамами.

Свечи трещали, воздух, густой от благовоний, пота и воска, приходилось, казалось, не вдыхать, а пить – так он был густ, но танцоров ничего не смущало.

Вполне предсказуемо они с королевой были гранд-парой вечера, затмив неловкого короля и негнущуюся Анну Австрийскую, открывших бал обязательной паванной.

После чего Людовик весь вечер молчал в обществе Люиня, а Анна – в обществе придворных дам, то и дело упархивающих танцевать.

– Смотрите, вон Маргарита Наваррская, – прошелестел шепоток, и Арман, обернувшись, увидел сестру позапрошлого и жену прошлого короля. Дама в черной маске на все лицо – стройная, с едва тронутыми сединой роскошными темными волосами продефилировала по залу под руку с юнцом, еще не начавшим бриться.

– Каждый новый моложе предыдущего, – донесся тот же укоризненный шепот. – Скоро она перейдет на младенцев…

– Вчера ее любовник, восемнадцати лет, заколол соперника, которому едва исполнилось двадцать, прямо у нее под балконом!

– Ай да пажи! И что теперь с ним будет?

– Сидит под арестом и ждет казни.

– А она быстро утешилась – этому нет и семнадцати. Самой-то давно стукнуло пятьдесят.

– Это совершенно не возраст для женщины, – тоном выше и громче сообщил первый голос – Арман представил, как говорящий изгибается в почтительном поклоне, наконец-то заметив высокорослого слушателя этой чрезвычайно занимательной истории.

– Арман, гальярда… – шепнула королева, тяжело прижимаясь к его плечу грудью, упакованной в жесткий от жемчугов лиф. – Вы же танцуете гальярду?

– Конечно, ваше… – но веер из венецианского кружева лег ему на губы – Марии нравилось считать, что их инкогнито никем не разоблачено. – Я танцую гальярду.

Быстрым аллюром он прошелся вкруг дамы и приготовился ждать прыжков в исполнении королевы. Как ни странно, при всем своем весе – каждый раз в танце он боялся, что Мария упадет на кого-нибудь и раздавит – она была удивительно легка на ногу.

Альты завыли. Флейты взвизгнули. Свечи затрещали.

Он не остался в долгу и даже выполнил salto del fiocco, поддев пяткой кисточку, привязанную к поясу и свисающую до колена, вызвав этим аплодисменты.

Гальярду, как и другие модные танцы, он изучал в Военной академии – и давалось это куда легче, чем состязания с кольцом или защита от «удара двух вдов»!

– Арман… – ну вот, чего и следовало ожидать: грудь вздымается, на щеках багровый румянец, от движения ее пальцев, схвативших его маску за нос, последний, кажется, сейчас изменит свисшее положение на боевое, к вящей радости дамы. – Арман, мне душно.

Он послушно транспортирует ее на галерею, где другие парочки уже вовсю лобызаются, а судя по звукам из темных уголков, уже не заглушаемых альтами и флейтами, – и совокупляются.

– Какое бесстыдство, – произносит королева и Арман внутренне стонет – ханжа проклятая! Сама не прочь задрать юбки и отдаться прямо тут, под окнами, на виду у всего двора и родного сына…

Она не раз говорила, что просто посмотрев на «своего епископа», уже приходит в такой раж, что желает немедленного соития. Пусть это происходит на заседании по поводу бюджета на следующее полугодие или возвращению Сюлли из отставки, на парадной лестнице при встрече послов или в лавке ювелира, куда он несколько раз почтительно ее сопровождает, вместе с остальными свитскими, разумеется. Арман знает, что она ничуть не преувеличивает.

Неизвестно, почему ему дана такая способность внушать страсть королеве-регентше, но он этому рад, тем более что на людях Мария держит себя в руках: любезна с ним и не более. Он тоже давно поднаторел в опускании глаз и придании почтительности собственной физиономии, отчего все продолжают пребывать в уверенности, что вдовствующую королеву продолжает ублажать Кончини. А «епископа Елейского» считают любовником Леоноры Галигаи.

Вот и сейчас у поста гвардейцев она поворачивает в свои покои, а он шагает к Леоноре под аккомпанемент вздохов, стонов и смачного шлепанья кожи о кожу оккупировавших все кусты парочек – так что его боевая готовность ничуть не страдает от отсутствия дамы, и в потайной кабинет он является будучи на взводе.

Королева протягивает ему бокал шамбертена. Он осушает бокал, но вино ничуть не утоляет его жажды.

– Арман, вы знаете о своем новом титуле? – улыбается она. – Вас называют епископ Елейский…

Елейский… Шагает к королеве, улыбка тает на ее лице, когда он, взявшись за края корсажа, рвет их в разные стороны. Треск шелка, стук жемчужин – глухой по ковру, звонкий – по паркету. Корсет куда прочнее – из двойного простеганного полотна, но у Армана сильные руки.

Ее вымена вываливаются наружу, он подставляет ладонь – руки у него сильные и большие – длинные пальцы обхватывают грудь, меж указательным и средним высовывается набухший розовый сосок. Не в силах оторваться, одной рукой он сбивает ей юбки вниз, это не занимает много времени с учетом ее торопливой помощи. Красные чулки – какой сюрприз! Не в силах дальше терпеть, он заваливает ее на кровать.

Какое у нее твердое тело! Художники врут, изображая на картинах этакие мягкие, податливые телеса с нежным жирком – у Марии Медичи тело плотное, упругое, словно под белой кожей не человеческий жир, а кабаний. Секача по осени не пробьешь и пулей – Арману кажется, что если содрать с нее кожу, то не согнешь, помешает жировой доспех.

Только живот, выносивший шестерых детей, – дряблый, закрывающий лобок с нежными золотистыми завитками – вот и все, что в Марии Медичи есть мягкого и податливого.

Внизу все срамные части до того налиты похотью, что под руками гладкие и скользкие, что твои рыбины – только горячие, а внутренние мышцы так стискивают, что того гляди сломают.

Он не только забывает вынуть перед испусканием семени, но впервые в жизни, не успев опасть, восстает снова и изливается второй раз, так и не покинув ее лона.

Очнувшись, он приподнимается на руках и видит ее залитое потом багровое лицо, дрожащие ресницы, приоткрытый рот, ляжки, исцарапанные вышивкой его костюма, лужу белесого семени на покрывале…

Отвратительно. Рискованно. Опасно. Он же всегда – после того безумного первого раза – держал себя в руках…

Он ждет обвинений, потоков ругани и жалоб – этим ее особенным высоким сварливым голосом с преувеличенно отчетливой артикуляцией – лучше бы сразу переходила на итальянский!

Но королева молчит, и он, схватив полотенце, начинает вытирать лужу, словно надеется избавить ее от семени не только снаружи, но внутри.

Обтерев ее и себя, он колеблется – то ли застегнуться, одеться и уйти, то ли раздеться и остаться.

– Вина, – требует она, не открывая глаз.

Он послушно подает ей бокал, она приподнимается на подушках, шарит рукой по столу и находит толстый кусок ветчины. Откусывает, половину сует ему в рот. Он машинально жует. Пьет из ее бокала. Кладет в рот второй кусок и, стараясь не запачкать жирными пальцами одежду, начинает раздеваться.

Словом, она совершенно ему не подходит.

Словом, они счастливы.

Встряхнув головой, чтобы хоть сейчас избавиться от Марии Медичи, Арман обнаружил источник пения – у статуи Генриха IV, едва не опираясь согбенной спиной о постамент, держит клетку старик в очках и огромном старомодном воротнике-жернове. В клетке большая зеленая птица – попугай из испанских колоний.

– В Авиньоне под мостом

Все танцуют, став кругом, – говорит птица, сощуривая темный глазок в сморщенных коричнево-серых веках. Потом застенчиво замолкает и снова щурится, переступая лапами по жердочке.

– Мсье, я ищу хозяина для этой птицы, – внушительно сообщает старик. – Это попугай из Бразилии. Птица, угодная Богу – ведь сам Папа Римский держит дюжину попугаев, читающих Pater Noster.

– А ваш еще и поет, – Арман заворожен этим созданием. Попугай смотрит на него и нежно курлыкает.

– Вы ему понравились, – заявляет продавец. – Он с вами поздоровался – по-своему, хотя умеет по-французски и по-итальянски. Песню он перенял за неделю. Он молодой, его многому можно научить, мсье.

– Это… мальчик? – спрашивает Арман, хотя ему все равно – он должен купить эту птицу.

– Да, самец. Его зовут Анхел Ризаниас ди Азиведу, – церемонно произносит торговец, а попугай, услышав свое имя, кувыркается на жердочке.

– Ничего себе!

– Его привез капитан-португалец, он и дал ему имя. У меня большой выбор попугаев, но я не помню такого смышленого, мсье. А после Троицы будет поступление обезьян-мармозеток, не интересуетесь?

– Нет-нет. Мне только его… – вдруг Армана охватывает нелепая мысль, что старик не захочет продать ему попугая.

Впрочем, при озвучивании цены мысль перестает казаться нелепой – на эти деньги можно приобрести двух верховых лошадей, да еще останется на сбрую и подковы. Но попугай опять смотрит на него нежно и застенчиво, и Арман, не торгуясь, расстается с заемным письмом на две тысячи ливров.

Первое, чему научила Анхела Ризаниаса ди Азиведу его новая хозяйка,  – это кричать «мой епископ» при виде Армана.

Глава 32. Принц Конде (31 августа – 1 сентября 1616)

– Мой епископ! – закричал попугай и перекувыркнулся. – Здравствуйте, мой епископ!

– Ваше величество, – встав на одно колено, он взял ее руку, прижал к щеке, затем неторопливо поцеловал, пройдясь губами по всем ямочкам, отчего королева задрожала и опустила ресницы. Против обыкновения, это не вызвало у него досады – он почувствовал, что разговор не будет приятным, и готов был отработать вахту на простынях, лишь бы оттянуть начало беседы.

– Арман, с принцем Конде надо кончать, – отнимая руку, сказала Мария.

Испустив тяжкий вздох, он уселся в кресло напротив.

– Что вы решили, ваше величество?

– В Бурже он представляет опасность, будучи приманкой для всех недовольных, – Мария Медичи принялась нарезать яблоко на дольки маленьким серебряным ножом. – Герцог Майен и герцог Буйон того и гляди присоединятся к нему вместе со своими армиями.

– Как же предотвратить столь неприятные последствия? – мурлыкнул он, принимая из ее рук ломтик – второй достался попугаю.

– Вам, дорогой Арман, предстоит привезти Конде в столицу, – сообщила королева. – Вы ведь числили его в числе своих покровителей, будучи в Люсоне, и писали ему почтительные письма?

– Будучи в Люсоне, я написал бы самому дьяволу – преисподняя казалась мне лучшим местом, чем епархия. Как минимум в аду теплее.

С укором глядя на него, королева перекрестилась и торопливо пробормотала молитву. Затем продолжила:

– В аду Конде самое место – он написал Папе Римскому с требованием признать второй брак Генриха незаконным! Якобы из-за того, что он не овдовел, а развелся, наш Людовик – бастард! Привезите Конде в Париж, мой епископ – кроме вас с этим никому не справиться.

– А что в Париже? – поднял брови епископ. – Конде – член Государственного совета. Он может перетянуть на свою сторону Парламент, ваше величество.

– Из Бастилии трудно кого-то перетянуть, – королева захрустела сердцевинкой яблока. – Мы его арестуем – и помоги ему Господь не сопротивляться!

– Неудовольствие, испытываемое мной при известии о необходимости покинуть вас – невыразимо, – Арман вновь завладел ее рукой. – Но еще более меня огорчает сознание, что я вам не столь необходим…

– Арман…

Анхел Ризаниас ди Азиведу напрасно кувыркался на жердочке и стучал клювом по прутьям клетки – яблочка ему больше не дали.

С этого дня восклицание «мой епископ» в его исполнении обогатилось новыми интонациями – заставляющими королеву краснеть и креститься, а епископа Люсонского – опускать глаза.

И что самое нелепое – принца Конде Париж встретил как триумфатора!

Арман рисковал жизнью, отправляясь в логово заговорщика, скакал через полстраны, чтобы льстить, уговаривать, обольщать, соблазнять, пуская в ход все выученные в Риме уловки, добился своего – привез Конде в Париж. Чтобы тот стал представлять еще большую опасность, нежели когда сидел на юге.

«Гранды считают, что их влияние измеряется их притязаниями, а не служением на благо короны… Конде – пустой, ничтожный человек, но будучи потомком Людовика Святого – любим народом, Парламентом и уважаем грандами больше, чем умница Барбен, который умудрился сохранить честность в этом вертепе… С большим успехом, чем я – целомудрие…»

Невеселые мысли одолевали епископа Люсонского по пути из Академии Плювинеля. Места, где прошла юность, пожалуй, всегда приносят радость и покой, и епископ изредка позволял себе это удовольствие – поговорить с престарелым мэтром, пострелять по мишеням, взять барьер на норовистом жеребце…

Сегодня визит не удался – мэтр занемог, пистолет дал две осечки кряду, а от кучки кадетов, сбившихся возле кинтаны, он несколько раз услышал «К чёрту черту!»

Черта пересекала щит с лилиями – герб принца Конде, знаменуя, что обладатель герба принадлежит к боковой линии Бурбонов. Убрать черту, то есть стать главным Бурбоном из имеющихся – было мечтой принца, разделяемой все большим количеством людей.

«К чёрту черту!» – слышалось в провинциальных замках и парижских особняках, на рынках и даже на кладбище Невинных – почему-то нищие, бродяги и воры в последнее время очень полюбили принца Конде – епископ Люсонский считал это очень, очень плохим знаком.

Корона – то есть юный Людовик и королева-регентша – стремительно утрачивали уважение. От Кончини необходимо было избавляться, он стал слишком одиозной фигурой. На флорентийца возложили вину за все бедствия Франции, включая, кажется, Варфоломеевскую ночь и нашествие Аттилы. Бороться с этим было уже бесполезно, и следовало уговорить королеву расстаться с Кончини, пока его рухнувшая фигура не погребла под собой всю монархию.

Но Марию Медичи с ее бараньим упрямством было не убедить отослать ни Кончини, ни Галигаи. Возвращаться во Флоренцию Леонора наотрез отказалась – после припадка, когда ей было, по ее словам, явлено что-то, исключавшее отъезд.

Арман опять оказался на распутье – словно не в Лувре, а в сердце Триезской топи, не зная, какая тропинка еще надежна, а какая – ведет в трясину. Почва заколебалась – еле заметно, но зловеще. На всякий случай он решил прощупать окружение короля.

Без ведома королевы он вступил в переписку с Люинем. Арман отдавал себе отчет, что сокольничий звезд с неба не хватает, но остальные немногочисленные свитские Людовика были еще ничтожнее. Так что волей-неволей следовало признать Люиня наиболее значительной фигурой в старом Лувре, где томился юный король.

Арман написал Люиню льстивое письмо, в котором предлагал дружбу и наживку – обещание информировать о том, что происходит в окружении королевы-матери.

Узнай об этом королева, шуму было бы не миновать, но за собственную жизнь Арман не волновался. Он уже убедился, что может вить из королевы веревки – во всем, кроме ее старых привязанностей. Он мог изощряться в аргументах, лести, страницами цитировать отцов Церкви, трудиться до седьмого пота в постели – но любое нападение на Кончини, Галигаи или Барбена Мария Медичи неизменно встречала кратким, но твердым отказом.

Даже измена дю Вера, переметнувшегося к Конде в Государственном совете, не могла поколебать ее упрямство.

Арман постарался сделать наживку как можно более жирной, в чем преуспел: Люинь ответил вежливым согласием и завуалированным обещанием тоже сообщить, если наметится что-то важное.

Получив благоприятный ответ, Арман еще раз поздравил себя с тем, что не ошибся в Люине – фаворит Людовика оправдал производимое впечатление незаносчивого и неглупого человека.

– К чёрту черту! – громовой рев приветствовал появление принца Конде на Сен-Мартен-де-Шамп. Знакомые лица, знакомые запахи – сальных свечей, винных луж на сосновых столах, надушенных шлюх, не успевающих подмыться, – в этом притоне он был завсегдатаем. Возможно, и сифилис подхватил тоже здесь.

– Долой черту! – хозяин злачного места, мсье Шерко, подал почетному гостю кубок лучшего анжуйского. – Вы – будущий король!

– Ура! К чёрту черту! – подхватили гости, тиская полураздетых девиц, сидящих у них на коленях. Конде осушил кубок, подмигнул собравшимся и прошел в верхние комнаты – где тискали тех, кого нельзя было усадить на колени за общим столом.

Ради Конде Шерко расстарался – опробовав полдюжины лакомых кусочков, принц вернулся вниз – где хор гудел старую песню о рогоносцах.

– Мы будем выпивать и рогачей считать…

Конде поморщился. Вспоминать об обстоятельствах собственной женитьбы он не любил до сих пор, а уж тогда, за месяц до смерти Генриха IV, все упоминания о рогах ранили его в самое сердце. И плевать ему было, что Шарлотта может стать причиной второй Троянской войны – чтобы выцарапать ее из-под юрисдикции Габсбургов, король готов был напасть на Испанию. К счастью, смерть помешала ему бросить перчатку самой могущественной державе мира – но песен о рогоносцах Конде до сих пор не выносил.

– Господа! Не сменить ли нам музыкальную тему? – осведомился он, усаживаясь на почтительно освобожденный для него стул.

– Конечно, ваше высочество, задери меня чума! – откликнулся высокий бородач и немедленно завел сильным баритоном:

– Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

– А страшно было мужа встретить?

Уж больно был в меня влюблен;

Ведь мог бы многое заметить –

Да не заметил он, – радостно подхватил хор.

– Нам жить ли так, как вы прожили?

Э, детки! Женский наш удел!

Уж если бабушки грешили –

Так вам и Бог велел*.

– Согрешим? – запустила руку в штаны бородачу зеленоглазая шлюха, у которой из верхней части одежды осталась лишь сорочка, спущенная с плеч.

– Приступай, красотка, если чего найдешь! – захохотал тот и продолжил пение.

Судя по всему, поиски прошли успешно, потому что через минуту он уже лапал ее острые грудки, задрав юбки и пристраиваясь сзади меж раздвинутых ног.

От этого зрелища у Конде разболелась голова – впрочем, причиной мог быть и смрад от сальных свечей и немытых тел – он швырнул в девчонку золотой монетой в пол-экю, приказав ей немедленно убираться.

Принц был известен своей скупостью, поэтому девчонка испугалась, сунула монету за щеку и выскользнула из рук бородача, торопясь убежать.

– Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

Ни песня, ни льющееся рекой вино, ни посулы Шерко приготовить завтра новые «цветочки» не могли убрать досаду, занозой впившуюся в висок.

Поэтому Конде почти не удивился явлению барона Вьетвиля, спускавшегося по лестнице с печатью отвращения на лице – видимо, искал его наверху, не заметив за столом среди поющих. Впрочем, когда барон оказался рядом, то выглядел слегка обеспокоенным, и только.

– Ваше высочество, – склонился он к уху принца. – Я получил дурные вести…

– Я слушаю, – желчное лицо Конде исказила насмешливая гримаса. – Опять жирная регентша и мой любимый кузен Людовик что-то затеяли?

– Ваше высочество, готовится… – барон наклонился еще ниже, почти касаясь губами бледного уха Конде, – готовится ваш арест!

– Зверь им не по зубам! – расхохотался принц, представив Марию Медичи, прыгающую вокруг него с приказом об аресте. А за ее плечом – епископа Люсонского. Армана, как епископ предложил себя называть в их последнюю встречу, гарантируя безопасность и неприкосновенность.

– Пейте, барон!

Наблюдая, как Вьетвиль пьет, Конде все же решил получить завтра аудиенцию у ее величества.

Жирная регентша, в то время когда принц срывал плоды наслаждения, в поте лица освобождала свой гардероб от платьев, сваливая роскошные наряды прямо на постель.

– Живей, Кончино! Presto, presto, presto, signori!** – шипела она на Кончини, застрявшего под кроватью.

– Моя поясница, Святая Мадонна! – охнул он, наконец распрямляясь – Один влезет.

– Пара! Синьор, извольте расчистить место хотя бы для двух! – уперев руки в боки, вскричала Мария. – Арман, сколько еще осталось?

– Еще полдюжины! – немедленно ответил Арман, налегая на очередной ящик. – Как раз войдет!

Епископ Люсонский поставил ящик в гардероб, вытер с лица пот и отправился за следующим. На крышке каждого была надпись «Seta di Napoli»***, однако каждый весил столько, словно набит был не шелком, а свинцом. Так оно и было.

Взяв с маршала Теминя, коменданта Лувра, страшную клятву хранить тайну, Леоноре удалось доставить в покои королевы шестнадцать ящиков с оружием – под видом шелка. Отпустив солдат, также связанных клятвой, Леонора решила спрятать оружие в гардеробе королевы, а те, что не влезут – под кровать. И маршал д’Анкр воевал там с королевским ночным горшком, освобождая место для палашей, мушкетов, пороха и пуль.

– Полог задернем, и никто ничего не заметит. До завтра, – отдуваясь, произнесла королева. Епископ Люсонский опустил глаза. Заваливая постель платьями, королева собиралась провести ночь в потайном будуаре – вместо того чтобы, например, молиться! Ведь завтрашний день, на который был намечен арест принца Конде, вполне мог стать для нее последним – если не в жизни, то на посту регентши.

Кончини пнул последний ящик под кровать, страдальчески сморщился, держась за спину, и подмигнул Арману. Опираясь на куда больший опыт сосуществования с Марией Медичи, он мог посоветовать своему молодому преемнику только смириться. От поцелуев уста не блекнут.

Аудиенция проходит без неожиданностей: для Марии Медичи. Она рассыпается в любезностях и заверениях в совершеннейшем почтении и преданности «кузену», так что у Конде не остается никаких подозрений. Людовик бледнеет, заикается и чувствует себя неуютно – ведет себя как всегда. Было бы хуже, если б он вдруг расправил плечи и развязал уста – Мария Медичи специально берет его на аудиенцию, чтобы почувствовал, каково это – улыбаться и глядеть в глаза человеку, которого через час уничтожишь.

Об убийстве принца речи нет, но это – результат доброй воли Марии Медичи и ее нежелания обострять ситуацию. Оружие роздано. Гвардейцы Кончини затаились в галерее перед залом, где идет аудиенция. Маршал Теминь арестовывает Конде сразу, как только тот покидает зал – к полному изумлению принца. Интересно, хватит ли у него ума понять, что его могли отправить не в Бастилию, а прямиком на тот свет?

Как отправился к праотцам герцог Тосканы Франческо Медичи – ее отец. Высокий большеглазый мужчина с треугольным лицом, обрамленным аккуратной черной бородкой, о которую так любили тереться щеками она и бедняжка Филиппино… Отец был с ними ласков – даже больше, чем мать, все время проводившая в молитвах или на одре болезни – семь беременностей за одиннадцать лет дались ей тяжело, а восьмая – убила.

Перед глазами встало лицо матери, искаженное предсмертной мукой: коричневые круги вокруг глаз, распухшие синеватые губы, к которым прилипла золотистая прядь, впервые не загнанная под сетку…

– Берегите… Берегите брата… – еле слышно хрипит Иоанна Австрийская. Их с Филиппино уводят от зрелища агонии. «Упала с лестницы прямо на живот… Не спасли ни ее, ни ребенка…» – Мария слышит разговоры слуг и крепче обнимает Филиппино. Отец примчался из Поджо уже после смерти жены. Вместе с Бланкой. Которая с того самого дня обосновалась в Палаццо Веккьо, через три месяца обретя статус законной жены…

– М-матушка, что с в-вами? – что у нее с лицом, раз Людовик осмелился обратить на это внимание?

– Ничего, сын мой, – отвернувшись, она быстро смаргивает слезы – невероятно неуместные в час ее триумфа. – Сын мой, ваша мать только что убрала с вашего пути самую большую опасность.

– Это мой долг как королевы и как вашей матери, – она отсылает сына, не дожидаясь его признательных заиканий. – Принц Конде больше не опасен.

Конде действительно больше не опасен – его люди пошумели и разошлись. Майен, Вандом, Тремуйль и Лонгвиль бежали из Парижа, столь равнодушно встретившего арест вчерашнего кумира.

Гранды рангом помельче кинулись во дворец заверять регентшу в своей преданности.

Чернь, подстрекаемая людьми Конде, разграбила дом Кончини, за что он получил из казны компенсацию, с лихвой покрывшую убытки. Почему-то факт разорения особняка больше встревожил не хозяина, а епископа Люсонского, удвоившего частоту тайной переписки с Люинем. Фаворит короля успокаивал епископа: Людовик не причем, просто толпа вспомнила убитого сапожника Пикара, а стража прельстилась награбленным – костюмы Кончини, сплошь расшитые золотом и самоцветами, разодрали на тысячу лоскутков и на том успокоились. Никто из слуг не пострадал, если не считать свороченных скул, выбитых зубов и сломанной ноги привратника, выброшенного со второго этажа.

*П. Беранже. «Бабушка». Перевод В. Курочкина

** Presto, presto, presto, signori! (итал.) – Быстро, быстро, быстро, господа!

*** Seta di Napoli (итал.) – шелк из Неаполя.

Глава 33. Король умер – да здравствует король! (23 и 24 апреля 1617)

Поднимаясь к королеве, Арман вспоминал недавний разговор с отцом Жозефом – о предвестьях и приметах.

– Испанцы несут слово Божие язычникам Нового света! – капуцин, как всегда, был за Испанию.

– И трюмами вывозят золото. Неплохой обмен, отец Жозеф, не находите? – епископ Люсонский раздраженно теребил четки.

Шокированный капуцин и не думал сдаваться:

– Единство католических государств есть идеал, к которому должен стремиться каждый христианин!

– Испанский король только и мечтает, чтобы вся Европа причащалась из его рук – вином, которое вырастили в Мадриде и разлили в Вене! – Арман стукнул кулаком по большой карте мира на стене. – В Америке Габсбурги, в Африке Габсбурги, в Азии Габсбурги! Plus Ultra! Скоро не останется ни Франции, ни Италии, а будут одни сплошные Габсбурги.

– Что-то похожее я слышал от Генриха Четвертого, – заметил капуцин задумчиво.

– За семь лет Габсбурги еще более усилили свои позиции: что они сделали с Чехией? Венгрией? Пфальцем? Уничтожили государственность, обратив в покорных слуг, лишив любых прав!

– Вы преувеличиваете, дорогой Арман. Не забывайте, что король Испании борется с магометанами! Я убежден, что новый Крестовый поход…

– Не говорите мне о Крестовых походах! – четки полетели в стену, щелкнув по Лиссабону прежде чем упасть на ковер. – Себастьяна Португальского воспитывали иезуиты – он вырос не королем, а Христовым паладином. Кому из его подданных стало легче, когда он утонул в магрибском болоте, не оставив наследника и позволив заграбастать страну испанскому королю?

– В Магрибе нет болот, дорогой Арман, – капуцин подобрал четки и задумчиво прижал к губам аметистовые шарики. – Вы полагаете, что отец Коттон – духовник короля – настраивает его отправиться в Крестовый поход?

– Достаточно, что этот иезуит настраивает Людовика против матери. Вчера король сказал Люиню, что я превратил дворец в бордель! – подойдя к карте, епископ вперил взор в Австрию и Чехию. – Император Матиас стар. И бездетен. Фердинанд, его племянничек, ненавидит протестантов. Тоже воспитанник иезуитов, между прочим! Что-то назревает в Австрии, отец Жозеф. Если власть переходит к боковой линии – обязательно жди потрясений… Что-то у меня нехорошие предчувствия.

– В воздухе что-то есть, какие-то предвестья, – согласился отец Жозеф.

– Что доносит ваша агентура? Капуцины ходят по всему миру, все слышат, все видят…Что же будет с Австрией? И с нами?

– Протестантские княжества Германии боятся Испании. Венеция боится Испании и пытается заключить союз со швейцарскими Гризонами, чтобы как-то защититься. А нас защищают испанские браки, – пожал плечами монах. – Королева-регентша очень дальновидно выдала сына за испанскую принцессу, а дочь – за испанского дофина. Она покорная слуга Католического короля, недаром испанский посол заседает в Государственном совете.

– Неплохой противовес ему составлял Конде, – хмыкнул Арман. – Ныне утраченный в связи с переездом в Бастилию. Я надеялся, что устранив Конде, мы сможем перестать барахтаться в акватории внутренних дрязг и выйти на большую воду европейской политики! Но этот Люинь…

– Совершенно заурядный человек, дорогой Арман, могу вас успокоить. Не понимаю, почему вы придаете этой фигуре такое большое значение. Я слышал, что у его величества опять был припадок?

– Да, и сильный. Разжимали ему зубы ножом, чтобы влить немного вина. Не исключали возможность самого худшего, – Арман благочестиво поднял глаза к потолку – расписанному деяниями Геракла. Могучий герой рубил головы Лернейской гидре, а юноша Иолай прижигал шеи чудовища горящей головней. – Королева уже готова была прощупать Парламент на предмет регентства на время малолетства Гастона.

– Но король выздоровел, благодарение Господу. Говорят, припадок случился после игры с Кончини в бильярд?

– Да, – неохотно сказал Арман. – Кончино во время игры надел шляпу. А вчера уселся в кресло короля на Совете. Впрочем, королева все равно не допускает Людовика на заседания – советует спать в другом месте. Флорентиец дискредитирует корону.

«И мешает мне занять первое место в правительстве», – мог бы сказать епископ, но в разговоре с отцом Жозефом это было излишне – капуцин без слов все понял и, Арман был в этом уверен, – согласился.

Даже отцу Жозефу Арман не признался бы, как его напугала встреча с астрологом в кабинете Леоноры – больше, чем припадок Людовика, больше, чем подметное письмо… Астролог Элиан Монтальто, закутанный в неприметный грубошерстный плащ, столкнулся с ним у потайного хода. Ступеньки вверх вели в потайной будуар королевы, а ступеньки вниз – к Сене, к выходу из дворца. Астролог явно не собирался в постель Марии Медичи, следовательно, хотел покинуть Лувр. Чего не делал ни разу за несколько лет, проведенных буквально в шкафу у Галигаи.

Едва не врезавшись головой Арману в живот, старик поднял черные слезящиеся глаза и молча поклонился, приложив ладонь ко лбу, а затем к груди. Другой рукой он держал тощий мешок, не оставляя сомнений в том, что собрался в путешествие.

Слишком много вестников!

Утром – письмо. Информатор делился сведениями столь невероятными, что не будь у епископа закалки, полученной девять лет назад в кустах шиповника, он бы заволновался.

В обед – бегство астролога. Письмо Арман сжег и развеял, но при встрече с Монтальто ему вдруг почудилось, что пепел жжет карман.

И даже вечерняя беседа с отцом Жозефом не принесла обычного облегчения.

Так что к королеве Арман явился совсем измотанным.

Королева, отчаявшись как-то расшевелить любовника, принялась читать ему гороскоп короля, составленный Монтальто. Звезды не сулили королю смерти в молодости, и Мария, вздохнув, прекратила в своих мечтах усаживать на трон десятилетнего Гастона Анжуйского.

Мария провела плохую ночь и проснулась задолго до рассвета – от пощечины.

Вскрикнув, она вскочила, широко раскрыв глаза и схватившись за щеку – кожа горела. Снова этот сон! Уже зная, что увидит, она высекла огонь и поднесла к лицу зеркало. В теплом свете свечей из ароматного воска она выглядела загадочно и молодо – и красный отпечаток на щеке ее не портил.

Разлепивший ресницы Арман томно поглядел на нее и скользнул ближе – упираясь ей в бедро горячим свидетельством своей заинтересованности.

– Что случилось, ваше величество? – тихо спросил он, кладя руку ей на поясницу. Мария задумалась, сведя светлые брови к длинному носу и закатывая близко посаженные глаза – Арман понял, что дело серьезное. Такая гримаса появлялась на ее лице только при большом замешательстве – затруднения рангом помельче эта женщина встречала маской гнева.

– Плохой сон, – отмахнулась она. – Морфей взял пример с вас и не проявил нежности к моей скромной особе.

– Я раскаиваюсь. Прошу дать возможность загладить. Искупить, – он потянул ее руку к своему паху, с удовольствием ощутив ответное властное пожатие.

Она медленно забралась сверху. Через миг ее руки комкали сорочку на его груди, стремясь добраться до гладкой кожи, бедра ходили ходуном, а масса золотистых волос накрыла их обоих. Ее поцелуй заставил Армана остро пожалеть, что он не догадался предварить любовную схватку глотком бургундского или хотя бы воды. К тому же несколько волос попали в рот. Зато все это остудило его пыл и позволило продержаться подольше. Он загнал ее до изнеможения и стонов, сменившихся криками восторга.

К тому мгновению, когда он был готов совершить рокировку и вынуть, королева резко навалилась на него, не давая перевернуться. К своему ужасу и восторгу, он испустил семя одновременно с ее последними содроганиями, до синяков вцепившись ей в бедра.

– Ваше величество… – прошептал он ей в волосы некоторое время спустя. – Вы рискуете…

– Послезавтра мне исполнится сорок два, Арман. Мой врач сказал, что опасность понести ничтожна.

– Вы прекрасны. Я люблю вас, дорогая, – Арман обрадовался – необходимость все время ходить по лезвию, боясь не успеть вовремя прерваться, весьма утомляла. Если можно дать себе волю…

– Хватит, – со смешком отреагировала женщина на заинтересованное шевеление в ее недрах. – После. Принц Конде в Бастилии. Теперь нам ничто не помешает.

Она тяжело слезла с него и достала из-под кровати ночную вазу, расписанную фиалками. Услышав журчание, Арман отвернулся и занялся вином.

– Я тоже, – предупредил он ее, не дав опустить крышку, и опустился перед горшком на колени. Справив малую нужду и вымыв руки, он поднял бокал и провозгласил:

– За вас, моя королева!

– За нас. Мой епископ, – на ее лице не осталось ни следа ночного испуга – только предвкушение мирной роскошной жизни с Арманом.

– Я пройду через двор, моя королева, – поклонился Арман. – Немного освежу голову перед встречей с венецианским послом.

В это же время в другом крыле Лувра, в спальне Людовика XIII проходил последний совет перед решающей битвой. Юный король оглядел верных ему людей: Люинь, три его брата, а еще – садовник, охранник, начальник птичника, приказчик и сбежавший из монастыря монах. Хорошо воинство! Ко всем этим людям присоединился еще один.

– Капитан Витри готов послужить вашему величеству, – Люинь представил королю бледного человека средних лет с острыми, как пики, усами. – Он командует ротой.

– Скинуть тирана – святое дело, – поклонился Витри.

– Но где? – Людовик быстрыми шагами мерил комнату, не поднимая головы. – В кабинете наверняка есть потайной выход! Увидев вас с пистолетом, Витри, он выскользнет в другую дверь.

– Следующего раза может не представиться, сир, – тихо произнес Люинь.

– Сам знаю! – король раздраженно махнул на него рукой. – Я больше не могу! Не могу выносить эту гниль. Я должен восстановить порядок.

– Вы должны взять власть в свои руки, сир! – прижав к груди шляпу, заявил капитан Витри. – Солдаты с вами!

– Значит, надо сделать это не в его покоях, а во дворе, – останавливая свой бег, заключил король. – Арестуйте его перед воротами. Решено.

– Арестовать? – переспросил Витри, стискивая в руке эфес.

– Арестовать, – покосился на него Людовик.

– А если он окажет сопротивление? – поднял бровь Витри.

– Убейте его! – закричал Люинь, не сводя глаз с короля. Людовик молчал. Еще немного помедлив, Витри усмехнулся, поклонился и вышел из комнаты.

– Люинь, Люинь, Люинь, – весело произнес Людовик, подойдя к бильярдному столу и глядя в окно – на ворота, куда направился капитан и где должен был появиться человек, воплощавший в себе все самое ненавистное. – Сегодня я или стану королем, или погибну – и ты вместе со мной.

– Я счастлив служить вам, сир, – Люинь встал у него за плечом. – Вы одолеете всех своих врагов.

Капитан Витри и взвод его солдат расположились на мосту, между воротами Бурбона и Филиппа-Августа, откуда во двор Лувра утром по обыкновению являлась персона, назначенная добычей в сегодняшней охоте.

Персона, в одной руке держа прошение об освобождении из Бастилии принца Конде, а в другой – букет для королевы-матери, вошла в ворота Бурбона и двинулась по мосту, не замечая, что одна пара солдат тут же принялась закрывать створки сзади, а другая – спереди, в воротах Филиппа-Августа.

Западня захлопнулась.

Витри взвел курок, маскируя пистолет плащом. Два офицера из его взвода сделали то же самое.

Персона поравнялась с Витри и вскинула глаза, когда в грудь роскошного шелкового дублета уперлось пистолетное дуло.

– Вы арестованы! – выпалил капитан Витри.

Тут же раздались еще два выстрела – одна пуля попала между глаз, другая – в горло. Офицеры кинулись на упавшего со шпагами и кинжалами – но он был уже мертв.

Кончино Кончини – маркиз Д’Анкр, граф делла Пенна, маршал Франции – прожил бурную жизнь, которую не раз и не два мог внезапно окончить. Мог болтаться в петле, сесть на «папскую грушу» или получить ножом в печень во Флоренции, мог быть обезглавлен по приказу ревнивого мужа Марии Медичи, мог получить осколочное ранение в живот под Клермоном, во время кампании по усмирению принца Конде. Мог быть судим, приговорен, четвертован или сожжен живьем.

Но скончался от пули в голову, не успев понять, что происходит, – судьба в последний раз его одарила.

– Да здравствует король! – закричал Витри, вскидывая в салюте дымящийся пистолет.

– Да здравствует король! – подхватили офицеры и солдаты из его взвода.

Ворота вновь открыли, и свита Кончини устремилась во дворец, не удостоив мертвого маршала даже взглядом – все смотрели на короля. Людовик стоял на подоконнике и смеялся.

Он хохотал, глядя на труп своего врага, к которому уже примеривались мародеры – расшитый золотом бархат, усыпанная бриллиантами шпага, так и не покинувшая ножен, шелковая перевязь, страусовые перья на шляпе, не говоря уже о перстнях и кошельке, – представляли жирный куш для того, кто успел первым.

Все, кто околачивался в десять утра во дворе Лувра, не исключая и полусотни свитских покойного маршала, тут же кинулись к Людовику с криками: «Да здравствует король!»

– Большое спасибо! – король махал шляпой. – Я теперь король! Я король!

В этот миг он любил и прощал всех, кто кинулся к нему, выражая преданность и восторг. Простил бы, весьма вероятно, и жену убитого, и Барбена, и епископа Люсонского,  – но их там не было, о чем им пришлось горько пожалеть в самом скором времени.

Когда через четверть часа в ворота Бурбона вошел епископ Люсонский – тела Кончини уже не было на мосту, но всеобщая ажитация заставила Армана ускорить шаги. Во вчерашнем письме была правда? Неужели свершилось?

Едва он ступил на галерею, запруженную людьми, как встретился глазами с Людовиком. Стоя на бильярдном столе, король уже давно высматривал высокую фигуру епископа – наслаждаясь, ликованием, всеобщим обожанием и раболепием, он хотел сполна насладиться победой, вкусив сладость унижения противника.

– Епископ Елейский! – взгляд пятнадцатилетнего юноши, впервые смотрящего прямо, без конфуза и опаски, поразил Армана. Дыхание перехватило так, словно он грянулся с лошади. Глаза короля сулили смерть – и благодарение Богу, если быструю.

Сознание огромной, непростительной, непоправимой ошибки росло в нем, закручивалось, как черный водоворот, в котором стремительно исчезало все, что он кропотливо выстраивал всю свою сознательную жизнь. Арман почти не чувствовал ног, пока шел по коридору, образованному издевательски улыбающимися придворными – теми, кто еще вчера подобострастно ему кланялся. Ему и Кончини.

Увидев перед собой епископа – с пятнами лихорадочного румянца, с блестящими, словно у загнанного оленя глазами, Людовик испытал укол наслаждения – едва ли не большего, чем когда услышал выстрелы на мосту.

– Люсон! Вот я и освободился от вашей тирании! – качнувшись с носка на пятку, воскликнул король.

Витри взялся за рукоять пистолета. Комендант Бастилии сделал знак своим людям. Делегаты от Парламента испуганно переводили взгляды с короля на епископа и обратно. Старик Виллеруа задрожал нижней челюстью, вытянув перст – тоже дрожащий – в недавнего соперника по Государственному совету, дожидаясь королевского приговора.

– Убирайтесь отсюда! – с наслаждением произнес Людовик. Арман почувствовал громадное облегчение – судя по реакции окруживших бильярдный стол, – никем больше не разделенное. Витри опустил пистолет, капитан Бастилии – руку. Виллеруа собрался заговорить, но пока боролся с дрожью, его заглушили возгласами «Да здравствует король!»

Не переставая кланяться королю, Арман отходил назад, пока не поймал взгляд Люиня, еле заметно показавшего ему на место рядом с собой. Помедлив, епископ снова начал центростремительное движение.

– Сир, епископ Люсонский уже давно говорил мне, что во всем не согласен с Кончини. Но этот проклятый флорентиец так запугал всех, что только истинный герой мог его сразить – такой как вы, сир! – восхищение Люиня было искренним, и оттого его слова были услышаны.

Люинь боялся королевы-матери больше, чем флорентийца, и терять информатора и вообще разумного и спокойного человека, каким проявил себя епископ Люсонский, было как-то боязно.

Вновь уставившись на епископа, король снисходительно кивнул, и Арман разразился подобострастной речью, где отмежевался от Кончини и заявил, что готов умереть на службе его величеству. Речь была на удивление гладкой, произносилась с истинным чувством, и Людовик смягчился – он еще не видел мать и не хотел выяснять, как та отреагирует, если лишится обоих фаворитов сразу.

– Ладно, Люсон, вы можете остаться, – махнул рукой Людовик. – Вы можете даже остаться в Совете. Но пост главы сдайте Виллеруа!

– Благодарю вас, сир, – прошамкал старик, прижав руку к сердцу.

– Благодарю вас, сир, – повторил Арман. – Благодарю вас, мсье Люинь. Я ваш преданный и покорный слуга, – поклонился он сокольничему.

Гранды отметили, что Люсон свалился с вершины, но удержался на плаву, тут же потеряли к нему интерес в верноподданном восторге, а Арман устремился к королеве.

– Арман, они арестовали Барбена и Манго! – Мария Медичи кинулась к нему на грудь, не стесняясь ни слуг, ни солдат у входных дверей – по приказу короля ее не выпускали из покоев.

– Успокойтесь, ваше величество, – утешая ее, он успокаивался сам. – Я все уладил. Я остаюсь в Совете.

– А кто глава? – на левой щеке ее горело багровое пятно, словно отпечаток ладони, и Арман испугался, не хватит ли королеву удар. Без покровительницы он тут же отправится в компанию к Кончини. Королева вцепилась в него, словно это он был ее опорой и защитой, а не наоборот.

– Арман, они застрелили Кончини!

– Смерть его была мгновенной, – он осенил себя крестным знамением. – Главой Совета опять стал Виллеруа.

– Ваше величество, – в кабинет проник Ла Плас – слуга Леоноры Галигаи. – Как же сказать о смерти маршала его жене?

– У меня хватает забот и без этого! – крикнула она. – Не знаете, как сказать  – спойте!

Ла Плас удалился.

– Вы не пойдете утешать вашу дорогую подругу? – осведомился Арман. – А я бы навестил Папского нунция – хочу напомнить, что я не просто государственный советник, а еще и епископ, лицо духовное…

– И вас нельзя в Бастилию? – сморкаясь в насквозь мокрый платок, уточнила королева. На миг ее лицо исказилось от гнева, но потом разгладилось:

– Утопающий хватается и за змею, мой дорогой епископ. Я не переживу, если вы утонете. Просите защиты хоть у Папы, хоть у сатаны.

Против ожиданий, королева не стала тратить времени на нежности, и вскоре Арман уже торопился на заседание Государственного совета – первое под председательством Людовика.

Но на совет он не попал.

Виллеруа преградил ему дорогу и гневно заявил:

– Вам тут нечего делать, мсье Люсон! – и ткнул его в грудь покрытой коричневыми старческими пятнами рукой.

Арман даже не стал возражать – без Марии Медичи ему не справиться, а королева сидела под домашним арестом.

Глава 34. Расправа (25 апреля 1617)

На следующий день Арман отправился с визитом к Папскому нунцию. Тот был рад в подробностях узнать о смерти Кончини и рождении нового короля, в качестве ответной любезности заверив епископа, что особа, принадлежащая к духовенству, находится под двойной юрисдикцией. И его величество Людовик Справедливый, будучи добрым католиком, не может это не учитывать.

В своем вчерашнем состоянии, по мнению епископа, Людовик был способен на все – например, собственноручно перерезать ему горло. Но мнение это Арман оставил при себе – в конце концов, он и так совершил самую крупную ошибку в своей жизни, недооценив сына Генриха IV. Впрочем, судя по всему, эту ошибку совершили все, даже собственная мать. Только Люинь оказался прозорливей всех… Арман с горечью подумал, что на месте Люиня мог бы быть он сам – да вот, выбирая кому служить, колебался между принцем Конде и королевой, ни сном ни духом не предполагая, какой силой уже через три года станет бледный заикающийся подросток, подчас выглядящий слабоумным. А теперь… Поздно пришел – кости нашел…

Получив от нунция заверения в поддержке, Арман несколько успокоился. Приказав кучеру ехать в Лувр, он даже позволил себе помечтать, как все-таки займет свое место в Совете – при поддержке Марии Медичи.

Гул снаружи – ликующий, но отчего-то холодом продравший по коже – привлек его внимание. Карета встала. Высунувшись в окно, Арман едва не получил по носу от какого-то оборванца, что выскочил прямо из-под колес и помчался к конной статуе Анри Доброго. Кони мотали гривами, храпели и пятились.

– Да что же это такое, Святая Мадонна… – кучер чуть не выронил кнут.

Во всю ширь Нового моста текла людская река, водоворотом скапливаясь у подножия памятника. Анри Добрый победительно глядел на толпу, протягивая руку с мечом – и с чем-то еще, свисающим с бронзового запястья на грязной веревке.

Чем-то длинным, черным и страшным.

Отчетливо видимый предмет был столь ужасен, что ум отказывался воспринимать то, что предъявляли глаза – Арман впервые пожалел о своем остром зрении.

Ибо длинным, черным и страшным оказался труп Кончини – в земле, в остатках исподнего, в кровоподтеках и дырах – нанесенных не только людьми Витри, но и теми, кто выследил место захоронения, разрыл его и приволок тело в центр Парижа.

– Пониже спусти! – раздался крик, и труп задергался, повинуясь приказу. Какой-то поднятый двумя товарищами простолюдин, вооруженный длинным мясницким ножом, отрезал у трупа нос.

– Уши! Уши режь!

– Глаза выдави!

– Подбрось еще дров, ребята!

Разом обострившийся слух Армана уловил треск костра, а не менее чуткое обоняние – запах горелой падали.

– Муди, муди ему отчекрыжь! – бесновалась толпа, и под хохот и улюлюканье тело заплясало на веревке.

– Руку давай! На ней мяса больше… – эта просьба была прервана криком:

– Что ж вы творите-то? Или креста на вас нет?

К своему ужасу, Арман опознал голос собственного кучера – встав на козлах, тот грозил толпе свернутым кнутом. Позывы к рвоте, которые только что занимали все внимание епископа Люсонского, канули в небытие, а епископ во все горло заорал:

– Да здравствует король! – и яростно застучал кулаком в дверцу кареты. Знак ехать дальше и ехать быстро возымел действие – кучер опомнился и хлестнул лошадей вожжами.

– Да здравствует король! – крикнул Арман еще раз, пока карета проезжала мимо толпы – в том, как бездумно поворачивались вслед головы, было что-то чудовищное – казалось, общий мозг решал, не кинуться ли на свежую добычу взамен протухшей. Арман проклял свое воображение, услужливо представившее картину, где вместо Кончини висел бы Люсон – лишь веревку бы на пядь укоротить – чтобы не бился макушкой о мостовую…

Давясь слезами и рвотными позывами, он велел возвращаться домой – в таком состоянии показываться на люди было немыслимо.

Леонора Галигаи знала, что наступили ее последние дни. Ее возлюбленный муж, с которым они поклялись быть верными в горе и радости, в болезни и здравии, с которым они были вместе в притонах Флоренции, в покоях молодой жены французского короля, на ступенях трона регентши – ушел раньше, милостиво сраженный пулей. А ее, Леонору, ждал костер.

Она не надеялась на пощаду – то, что было явлено ей в видениях, сбывалось. Она лишь хотела пройти путь – не до эшафота, а хотя бы до порога собственной спальни – в обществе близкой души. Но и в этом было ей отказано.

Сына сразу же арестовали, слугам приказали убираться из королевства, астролог сбежал накануне, оставив ей гороскоп короля, а Мария сбросила ее со счетов как горелое мясо.

Что ж, Леонора понимала, что королева спасает себя и своего Армана, но от горечи в глазах стояла муть – словно заменяя слезы, которых не было.

Она не могла плакать – было некому.

Не плакала, когда получила весть о смерти Кончино, не плакала, когда узнала о глумлении над телом, не плакала, когда Ла Плас, единственный оставшийся верным слуга, сообщил, что королева не желает ее видеть.

И когда в спальню ворвались стражники, ее глаза были сухи, как пески Магриба.

– Вы арестованы, – бросил ей сержант. – Вам надлежит проследовать с нами в Бастилию.

Она плюнула ему в лицо и билась, пока ее усмиряли и связывали солдаты – чтобы справиться с ней, потребовалось полдюжины.

– Ведьма… – крестились они, слушая ее крики. На языке флорентийских торговок она ругала своего Кончино, оставившего ее одну, ругала Марию, поносила сержанта и солдат, насылая самые страшные проклятья, какие только могла выдумать, пока продолжался обыск.

Ни мешки с золотом, ни бриллианты, ни жемчуга их не заинтересовали – слухи о баснословных богатствах четы Кончини давно ходили в народе. Сержант оживился, обнаружив составленный Монтальто гороскоп короля.

– За составление гороскопа венценосной особы полагается смертная казнь, – с безопасного расстояния сообщил ей сержант, бережно складывая покрытые фигурами и вычислениями листы. – Готовься к костру, ведьма!

– Арман, Барбену и Манго грозит смертная казнь! – встретила его королева. – Меня не пускают к сыну! Я со вчерашнего дня не могу добиться у него аудиенции! Я, его мать, вынуждена трепетать – не постигнет ли и меня судьба всех моих людей…

Слушая ее рыдания, Арман отметил, что она ни слова не сказала о Леоноре – своей единственной подруге, и решил удвоить усилия, чтобы не разделить судьбу Галигаи. Ее уже приговорили к костру как ведьму – он узнал это от Люиня. К костру и отсечению головы, если быть точным. Люинь по секрету сообщил, что к ведьме решено проявить особую милость – обезглавить перед костром, а не после. Как подозревал Арман, эту милость Леонора заслужила, отписав короне все свои богатства.

«Золотой ключик всюду вхож», – некстати вспомнилась поговорка. Впрочем, Арман уже устал бояться и предпочел занять себя написанием речи для королевы – полную сожалений из-за сделанных по наивности ошибок и надежды на милость сына.

– Ах, как превосходно составлено! – восхитилась Мария, пробежав первые страницы.  – Арман, вы гений.

– Я люблю вас, мой епископ! – кувыркнулся на жердочке Анхел Ризаниас ди Азиведу и защелкал клювом на неаполитанскую собачку королевы. Та поскорей скрылась под кровать.

– Будем надеяться, что король разделяет ваше мнение, моя королева, – улыбнулся Арман, переплетя ее пальцы со своими и приближая руку к щеке. – Его милосердие равно только его справедливости.

Если его почтительность по отношению к тому, кого еще позавчера он именовал не более чем «ваш сын», и удивила ее, она не подала виду.

– Я правила семь лет. Мне не надо никакой награды, кроме Царствия Небесного, – произнесла королева, в свою очередь целуя его руку и вопросительно глядя в глаза.

Он поразился неуместности ее вожделения – на корабле с разбитым в щепы рулем, с покосившейся мачтой и изодранными парусами – и думать о блуде!

Через минуту они уже перешли к страстным поцелуям и он было запустил руки ей под юбки – в то время как она тискала его и гладила, забравшись в исподнее – как стук в дверь прервал их занятия.

– Его величество сообщает, что готов принять вас завтра.

Арман и сам не понимал, что на него нашло, но лучше бы его величество повременил со своей милостью еще пару часов.

Долгожданная аудиенция началась со слез королевы-матери – за эти три дня Людовик вытянулся, похудел и даже как будто раздался в плечах. Перед нею стоял новый человек.

Впрочем, когда он, заикаясь, приветствовал ее, по-старому ссутулив плечи, это помогло ей справиться с потрясением.

Людовик ощутил укол в сердце, увидев слезы матери, и чтобы отвлечься, принялся разглядывать Люсона – ныне облаченного в лиловую мантию и пилеолус – под которым наверняка блистала свежевыбритая тонзура. Вольности со светским платьем, в котором Люсон был вылитый маршал, а не клирик, остались позади. Впрочем, и в этом наряде епископ был хорош, как ангел, – ангел-хранитель, почтительно поддерживающий королеву под локоток.

Королевы прочла речь, все содержание которой сводилось к тому, что намерения были самые добрые, ну а ошибки, от которых не гарантирован никто, совершались от чистого сердца и из лучших побуждений.

Людовик ответил. Речь его была более лаконична – написавший ее Люинь не отличался красноречием – благодаря этому король смог заучить ее наизусть.

– Я принял решение впредь не подчиняться ничьей воле, кроме собственной, – твердо, ясно и холодно сказал он.

«Словно марионетки на веревочках…» – думал Арман, глядя на Люиня, Людовика и королеву-мать. Забавный они составляли квартет. Людовик ни словом и ни намеком не коснулся неподобающей близости вдовы с епископом Люсонским – ведь за плечом короля стоял Люинь, выполнявший ту же роль, что и Люсон при королеве-матери. Разве что речи писал короче.

Второй раз королева разрыдалась при расставании с Гастоном Анжуйским – взять с собой младших детей ей не позволили.

– Матушка! – ударился в рев красивый рослый мальчик с медового цвета локонами. Плечи и грудь десятилетнего Гастона, казалось, были шире, чем у старшего брата-короля. Обнимая и лаская Гастона, королева и Людовика наградила быстрым поцелуем в губы – отчего он вздрогнул и насупился.

– В Блуа! Выслать меня в Блуа! Проклятый Люинь! – негодовала Мария Медичи после окончания церемонии. – Епископ, неужели нельзя спасти Леонору и Барбена от смертной казни?

– Леонору – увы, нет. Барбену Люинь обещал сохранить жизнь, – Арман устал от упрямства королевы, поминающей Барбена по сто раз на дню: в самом деле, казнь заставила бы ее прекратить повторять это имя. А теперь, Арман, не сомневался, ему будут по сто раз на дню говорить, что Барбена надо выпустить из Бастилии. Могло быть и хуже. И Барбен, и он сам могли оказаться на плахе, а его благодетельница – во Флоренции, будучи высланной за пределы страны.

Так что Блуа, выторгованный у Люиня, был не самым плохим исходом. Но это не могло развеять гнетущее чувство, которое епископ испытывал, покидая Париж.

– Еще неделю назад они пресмыкались предо мной… А теперь посылают проклятия, – утирала глаза королева после путешествия по столичным улицам до Орлеанских ворот. – Sic transit gloria…*

Вслед кортежу донеслось несколько нелестных выкриков – по сравнению с тем, что досталось на долю Кончини, это можно было счесть за пустяки, но королева уже погрузилась в тяжелые воспоминания.

…Бьянку тоже выкинули из базилики Сан-Лоренцо – усыпальницы герцогов Тосканских. Говорят, ее завернули в дерюгу и бросили в общую могилу для бедных. Ее имя вымарали из всех документов, а сына заставили постричься в монахи Мальтийского ордена. А ведь при жизни Бьянка делала все, что хотела, за двадцать четыре года научившись вертеть Великим герцогом Тосканы – своим любовником, а потом мужем – в совершенстве.

Как Мария ненавидела Бьянку, как желала ей смерти! Бьянка и Франческо Медичи приняли приглашение на ужин в Поджо-а-Кайано – резиденцию кардинала Фердинандо, младшего брата герцога. Этот ужин оказался последним для правящей четы, и двенадцатилетней Марии, наряду с ликованием от смерти ненавистной мачехи, предстояло пережить утрату отца и слухи о том, что герцога с женой отравил Фердинандо. Который через два года уговорил Папу Римского снять с него сан кардинала, женился и наплодил кучу детей, старший из которых, Козимо, правит сейчас герцогством Тосканским. Вместо бедняжки Филиппино.

Мария прищурилась, глядя на сидящего напротив Армана – а что если он тоже сложит с себя сан епископа? Представив себя идущей с Арманом под венец, Мария залилась краской, а потом вздохнула, упрекая за глупость. Жизнь в крошечном княжестве не по нутру ее орлу – он вошел во вкус управления огромной державой, невозможно добровольно от этого отказаться. Однажды отведав вкус крови, будешь алкать всю жизнь. Это она знала по себе, и теперь это узнал ее старший сын.

Кортеж Марии Медичи неспешно двигался на юг. Зрелище распаханных полей, на которых уже зеленели всходы, виноградников, свежей листвы дубрав и сверкнувшей на десятый день путешествия Луары вселяло радость и надежду. Опушки усеивала земляника, сороки трещали, перепархивая с одного края дороги на другой, покачивались в ветвях вязов и дубов – словом, Мария Медичи завершала путешествие в более сносном настроении, чем начинала его.

Завидев на горе шпили и сизо-голубые крыши замка Блуа, Арман вздохнул: как бы ни была прекрасна старая королевская резиденция на высоком берегу Луары, он без колебаний променял бы ее на стылые коридоры Лувра и неповторимое амбре Сены. Думать о том, что коронованную женщину он охотно поменял бы на коронованного мужчину, Арман себе запретил.

* Sic transit gloria mundi – Так проходит мирская слава (лат.)

Часть четвертая

Изгнанник

Глава 35. Нелегкий труд доносчика (июнь 1617,

Блуа)

– Что там? – поднял голову Людовик, протягивая руку за свежей почтой.

– От Ручеллаи из Блуа, – Люинь с поклоном вручил королю увесистое письмо.

– Ч-читай.

– «Пятое июня. Утром Ее Величество изволила слушать мессу, потом завтракать в обществе епископа Люсонского, мадам Гершвиль, Вирсавена, Бонци, Тантуччи и Вашего покорного слуги. Разговаривали об урожае земляники, о платонических чувствах, о насморке неаполитанской собачки Ее Величества.

После завтрака ездили в вышеперечисленном обществе в лес собирать землянику. На обед были поданы следующие блюда…»

– Это пропусти, – в нетерпении махнул рукой король. – Что было после ужина?

– Да, сир, сейчас. «После ужина Ее Величество в сопровождении епископа Люсонского проследовала в свои покои, откуда через минуту вышли все слуги, и где Ее Величество и его преосвященство провели четыре часа…»

– Сколько?

– Четыре. Дальше читать?

– Да что там читать! И так все ясно, – Людовик уставился в огонь. – Безобразие! Почему у меня на столе никогда нет земляники? Если в Сен-Жермене неурожай – пусть пришлют из Блуа. С почтой.

– А что это там за шум? – приподнимаясь на локте, спросила королева. Арман с сожалением оторвался от ее груди и прислушался.

– Похоже, это Ручеллаи лезет в окно, – вздохнул он и поднялся, потянув с постели простынь.

– Вот неугомонный! – женщина не выказала никаких признаков беспокойства.

– Полундр-р-р-ра! Свистать всех навер-р-рх! – раздался хриплый рев, а затем шум падения, завершившийся жалобным оханьем.

– Анхель на месте, – кивнула королева. – Охраняет лучше любой собаки.

– А что это он так заорал, приземлившись? – полюбопытствовал Арман, возвращаясь в исходную позицию.

– Я еще утром велела поставить под окно корыто с навозом. В следующий раз – лично разбросаю там битое стекло, – кровожадно заявила Мария.

– Падение из окна по-латыни называется дефенестрацией, – сообщил ей Арман через полчаса, разливая в бокалы шамбертен. Он представил Ручеллаи – хрупкого человечка с вечно вздыбленной шевелюрой, летящего в навоз. – Я думаю, дефенестрация войдет в историю.

В замке Блуа королева чувствовала себя прекрасно – изысканная архитектура Ренессанса, к которой приложил руку сам Леонардо да Винчи, красота окрестностей – леса, холмы, виноградники и мягкий блеск реки – как и предыдущей королеве из рода Медичи, все напоминало ей о родной Флоренции.

Марии Медичи оставили все имущество, огромное содержание и позволили взять с собой всю свиту. Арман стал главой ее совета и признанным фаворитом маленького двора, истово посвящавшего себя одной страсти – интригам. Особенно преуспевали в этом итальянцы, чью партию возглавлял аббат Ручеллаи – главный осведомитель Люиня о событиях и настроениях окружения ссыльной королевы.

Особенно волновали Ручеллаи вечерние досуги королевы и Люсона – после ужина Мария Медичи в сопровождении епископа удалялась в личные покои, где, выставив вон слуг, они проводили долгие часы.

Ручеллаи не оставлял попыток лично засвидетельствовать, чем занимаются королева и Люсон – однажды слуги извлекли его из сундука, потом была попытка спрятаться в камине, не используемом по случаю жаркой погоды, а вот теперь  – дефенестрация.

Армана это смешило, но общее ощущение осиного гнезда начинало действовать на нервы.

– Мсье Арман, вы бы заказали новое платье, – обратился к нему Дебурне. – Или я отдам заузить – все вам велико.

Арман исхудал – Мария его заездила. Ей тоже не хватало парижской жизни – заседаний в совете, приема послов, театра, стихоплетов и торговцев Пон-Нёф, проповедей в Сен-Шапель. В столице жизнь била фонтаном, в Блуа – еле-еле струилась, из развлечений оставляя лишь самые незатейливые.

Особенно обидно было собирать землянику и играть на лютне, в то время как в Вене скончался император Священной Римской империи Матиас, и Фердинанд, его наследник, во всеуслышание заявил: «Я предпочту править пустыней, нежели землей, заселенной еретиками!» – Европа доживала последние мирные дни.

Испанский король Филипп III вновь взялся за идею единой Европы под властью Габсбургов – лавры Карла Великого не давали ему покоя. Договор Оньянте, подписанный в июне 1617 года, еще сильнее сплотил испанских и австрийских Габсбургов – найдется ли во всем мире кто-то, способный противостоять их объединенной мощи?

А в Лувре остался пятнадцатилетний король с помощниками в виде дряхлого канцлера Виллеруа и сокольничего, ставшего теперь главнокомандующим.

А Арман дю Плесси де Ришелье торчал в Блуа, где последним событием государственного значения стало убийство герцога Гиза тридцать лет назад. Генрих III тогда рисковал, но Гизы лезли на трон, как чума.

Арману казалось, что призраки убитых братьев Гизов – герцога и кардинала – бродят, неупокоенные, по замку и взывают к отмщению. Впервые в жизни он стал бояться темноты – хотя понимал, что скорее всего любая фигура в белом одеянии окажется аббатом Ручеллаи, сменившим тактику, но бессонница отныне стала его верной спутницей.

Мария полнела и заказывала новые платья, Арман худел и маялся желудком.

Кроме телесных недомоганий, Армана угнетала собственная роль доносчика – нечего было и думать выкрутиться из лап Люиня без обещания писать о каждом слове Марии Медичи. Из-за заблаговременно предложенного шпионства Арман вообще удержался на плаву, не отправившись на плаху или в Бастилию, но очень уж тошно было каждое утро составлять отчет об умонастроениях королевы.

«Осмелюсь утверждать, что памяти о прошлом больше нет в уме Ее Величества, и если Вы и Его Величество не будете всецело довольны королевой-матерью – я готов стократно принять смерть», – подобными сентенциями он отделывался от Люиня уже несколько недель, но при отсутствии возможности свериться с тем, что писал королю Ручеллаи, такая тактика становилась опасной.

Тем более что Мария не забыла Барбена, и при ее деньгах и оставшихся связях не сегодня-завтра могла организовать какую-нибудь авантюру по спасению бывшего министра.

Так что Арман в глубине души обрадовался, получив письмо от Анри – старший брат продолжал служить при дворе в чине полковника и был в курсе интриг Люиня. В коротком письме Анри сообщил, что Люинь хочет отослать епископа в Люсон, разлучив с королевой-матерью, чье отношение к прелату скандализирует короля.

– «Берегитесь, Арман, против вас затевается недоброе», – вполголоса произнесла королева, еще раз пробегаясь по торопливым строкам. – Арман, ваш брат не может ошибаться?

– Конечно, может, ваше величество, – Арман поцеловал руку, держащую письмо. – Но если он прав? Я не боюсь за себя, но не смею подвергать опасности вас!

– О какой опасности для меня может идти речь? – Мария повысила голос, переходя на визгливые интонации – словно ввинчивала в мозг тонкую спицу. – Я мать короля! Он не посмеет!

Арман промолчал, давая ей вспомнить об обстоятельствах смерти Кончино и Леоноры. По ее растерянному взгляду он понял, что молчание достигло цели. Если король желает их разлучить – лучше пусть орудием разлуки станет расстояние между Блуа и Люсоном, а не между этим миром и загробным – дорого ли стоит жизнь опального епископа?

– Арман, я не могу вас отпустить… – в сотый раз повторила Мария, покрывая поцелуями его лицо. Напоследок она решила выжать из любовника все до капли, отказавшись даже от ужина.

– Я не могу остаться, – в сотый раз ответил он, послав ей мученический взгляд. – Мне нет жизни без вас, но я не могу подвергать риску самого драгоценного для меня человека.

В качестве компенсации за долгую разлуку она не выпустила его из своей спальни до утра, так что на рассвете, едва не прибив дверью спящего на пороге Ручеллаи, Арман торопился, как будто черти палили ему пятки: укладывать свои бумаги он не доверил бы никому, а лошадей уже запрягали. Дебурне сновал по комнате в поисках забытых впопыхах вещей. Не обнаружив ничего, кроме пары охотничьих перчаток, заткнутых за раму большого венецианского зеркала, слуга поглубже натянул шапку и вопросительно уставился на хозяина: пора было уезжать.

Бледный, с распухшими губами и покрасневшими глазами, Арман выглядел неважно, да и чувствовал себя отвратно. Щемило в груди – не как при простуде, а слева – кажется, там находится сердце.

– Арман… – на пороге его комнаты возникла королева – в широчайшем капоте из голубого бомбазина, отделанного у ворота льняным кружевом, она выглядела величественно, и даже опухшее от слез лицо добавляло ей монументальности – у Армана мелькнула мысль, что с его отъездом все только начинается. Мария Медичи, при всех своих пороках, была не из тех людей, что легко мирятся с потерями.

– Моя королева… – в искреннем порыве он стиснул ее в объятиях. С кое-как подколотыми волосами, со вздымающейся грудью, еще покрытой испариной от ночных утех, с красным от слез носом – она вдруг показалась ему самым дорогим и близким человеком на свете – все что угодно становится милее, как только возникает угроза лишиться этого навсегда.

– Я отсижусь в Люсоне, пока все не прояснится. Может быть, уже через неделю вновь буду иметь счастие припасть к вашим ногам, – лживые слова – он решил, что никогда не вернется в Блуа – прозвучали неубедительно даже для него самого.

Запахнув капот на обширной груди, она посмотрела на него исподлобья – этот угрюмый взгляд появлялся у нее в минуты крайнего душевного смятения – но ничего не сказала. В полной тишине он вышел на лестницу и вскоре спустился во двор, провожаемый упорным, пристальным взглядом.

И сам сказочно прекрасный замок, казалось, смотрел на него осуждающе. Белые стены и синие скаты крыш, статуи святых в нишах, коронованные дикобразы, украшающие ажурную лестницу, даже шпили и печные трубы – презирали изменника, вновь бегущего от тех, кто ему верил.

Взявшись за дверь кареты, услужливо распахнутую для него Дебурне, Арман обернулся: так и есть – в окне его комнаты застыл силуэт королевы. Ранний июньский рассвет бил в глаза, но Арман не сомневался: Мария плачет.

Глава 36. Снова Люсон (июнь 1617 – апрель 1618, Пуату)

С какой отрадой Арман вошел в свою келью в Куссе! На много лье вокруг – ни одного итальянца. Лишь волки, кулики, коростели и прочая болотная и лесная живность. Отправив Анри весть о своем прибытии, Арман написал еще Бутийе и Ларошпозье. Оставалось самое неприятное – объясняться перед Люинем, то есть – перед самим королем.

«От меня хотят, сударь, чтобы я поступился своей честью. Я вверил себя вашей защите, не желая ничего иного, кроме как служить королю, королеве-матери и вам, но единственным выходом для меня, как для человека чести, остается жизнь отшельника, среди книг и служения Церкви, вдали от клеветы», – Арман до сих пор не мог поверить, что вынужден оправдываться перед юношей, которому не исполнилось и семнадцати лет! Как получилось, что один из умнейших людей Европы, блестяще образованный доктор богословия, которому в свое время благоволили Папа Римский и Генрих IV, вдруг оказался захвачен врасплох подростком-заикой, которого все долгое время считали едва ли не слабоумным?

Отбросив перо, Арман откинулся на спинку кресла и рассеянно заскользил взглядом по книгам – на полках, на столе, в стопках прямо на полу – но ни Платон, ни Аристотель, ни Святой Августин, ни Фома Аквинский не могли ему помочь.

Помедлив, Арман выдвинул потайной ящик стола и извлек тонкую книжицу, бережно обернутую в красный сафьян. Открыв титульную страницу, он усмехнулся: трактат Макиавелли был официально запрещен, но все, кто хотел, его прочли.

«IL PRINCIPE DI NICOLO MACHIAVELLI, AL MAGNIFICO LORENZO DI PIERO DE MEDICI*», – Арман в задумчивости перечитал посвящение, а потом нашел седьмую главу.

«Тем, кто становится государем милостью судьбы, а не благодаря доблести, легко приобрести власть, но удержать ее трудно… Удержаться же у власти они не могут и не умеют. Не умеют оттого, что человеку без особых дарований и доблести, прожившему всю жизнь в скромном звании, негде научиться повелевать; не могут оттого, что не имеют союзников и надежной опоры**», – тот, кто написал эти строки, посвятил свой труд предку человека, воплощаюшего высшую земную власть для того, кто их сейчас прочел.

Потомок Лоренцо Великолепного. Внук императора Священной Римской империи. Арман вдруг вспомнил, как Мария Медичи усмирила бунт в Бретани – всего лишь привезла в мятежную провинцию двенадцатилетнего короля и показала его дворянам и народу.

Он сын своей матери… За ним поколения венценосных предков… Арман чувствовал себя так, словно шел по болоту – осторожно нащупывая ногой опору. В голове раздался гул – словно разом загомонили все колокола Ситэ – басил Сен-Шапель, звучно вторил Нотр-Дам, смешливо заливался Сен-Дени-де-ля-Шартр. Каждый выпевал свою мелодию, нимало не сообразуясь с общей гармонией, Арман обхватил голову руками, пытаясь унять дикие звуки. В висках стучало: он понял, что близится припадок.

В последний миг перед погружением во тьму перед его взором возникла сияющая фигура – контур ее дрожал, двоился и трепетал. Колебания неведомо как пришли в согласие с колокольным звоном, сложились в невероятной красоты гимн – под его звуки фигура оделась в золото, ярким сгустком загорелась корона. Перед Арманом во весь рост встал монарх во всем блеске могущества и величия. Это было так прекрасно, что стало невыносимо – Арман свалился со стула, лишившись чувств.

Когда он очнулся, в комнате стоял светлый сумрак июньской ночи. Осторожно поднимаясь и потирая шишку на голове, Арман огляделся – к нему никто не заходил. Видимо, Дебурне решил не напоминать ни об ужине, ни о сне. Спрятав в стол книгу в красном сафьяне, он попытался вспомнить что-то важное, что настигло его перед припадком – но тщетно.

Через два дня он получил издевательское письмо от Людовика. Поздравив его с желанием исполнять свой долг епископа, король запретил ему покидать Люсон, наложив вето даже на Куссе и Ришелье.

Пришла весточка и от брата – тот извинялся за неверные сведения и сожалел, что Арман не увидится с Маргаритой, женой Анри, которая скучала в замке Ришелье в отсутствие мужа, тем более что за три с половиной года брака им так и не удалось обзавестись детьми.

Значит, все при дворе знают, что ему ограничили свободу передвижения! Арман швырнул письмо в огонь, хотя обычно сохранял все письма брата.

Едва распакованные вещи вновь уложили в сундуки, и под проливным дождем епископ отправился в свой диоцез – куда надеялся никогда не вернуться, покидая его три года назад.

На полдороге его карету настиг забрызганный грязью гонец, протянув письмо с сильным запахом розового масла – перебившим на мгновение сырое дыхание болота. Мария Медичи упрекала его за поспешный отъезд, писала о невыносимой тяжести разлуки – и недели не прошло! – и выражала надежду на скорейшее возвращение Армана «к своему лучшему другу». Разглядывая ее сильно кренящиеся вправо узкие буквы, он порадовался, что бумага молчит – не переходит на визг, ни на йоту не теряя при этом отчетливости произносимых слов упрека, не вздымает грудь, набирая побольше воздуха для очередной тирады… Сидеть вдруг стало неудобно, поскорее убрав письмо поглубже в карман, он заерзал на сиденье – скорее бы Люсон – и выглянул в окно, не обращая внимания на морось.

Вот и колокольня – отец Флавиньи писал, что собор восстановили, и башня, впервые за сорок лет вернувшая прежний рост, виднелась теперь уже от Фонтене. Вскоре карета подкатила к Люсону, минуя последние островки дубравы – прошлогодние желуди толстым слоем устилали землю, выкатывались под колеса, хрустя гнилыми скорлупками.

Его удел отныне – болота, и никто не будет сожалеть, если Арман дю Плесси сгинет в трясине.

На сей раз он не удостоил прихожан проповеди, лишь наскоро благословил детей, выставленных вперед на тесной площади перед епископским дворцом. Нетерпеливо выслушал доклады каноников: семинария готовится к первому выпуску, ежегодный синод, как обычно, соберет всех окрестных священников в день Святого Луки, больница капуцинов требует новое помещение, число новообращенных гугенотов упало до ничтожных значений, а место умершего на Крещение отца Шелю занял Поль Ларошпозье.

Только последнее сообщение вызвало у епископа проблеск интереса. Отдав распоряжение заниматься своими делами и не беспокоить, он сделал исключение лишь для Ларошпозье, а сам поскорей выпроводил каноников и улегся спать.

Ночью Арман проснулся от невыносимого неудобства. Откуда в стылой сырой спальне этот совершенно неуместный густой розовый аромат? Ах да – отказавшись от помощи Дебурне, он швырнул сутану на стул близ изголовья, и письмо королевы отравило его сны.

Нашарив комнатные туфли, он встал с постели и вышел наружу, в клуатр. Дождь стучал по камню – отчетливо, словно забивая гвозди в крышку гроба. Неудобство не проходило, наоборот – в ночи, напоенной запахами цветущего дягиля, камыша и прочей болотной флоры, рокотом лягушек и жаб, криками ночных птиц – он не находил себе места, изводясь напрасным желанием.

Он даже заскулил от стыда – не торчать же ему до утра на галерее? Горгулья ехидно подмигнула со стены и плюнула в него струйкой дождевой воды.

Дебурне нашел хозяина стоящим по щиколотку в глине – покинув галерею, он ежился под водопадом, извергаемым горгульей, с таким же, как и у нее, ехидно-мученическим выражением лица.

Слуга не стал ничего говорить, лишь перебросил из руки в руку шерстяной плащ и вздохнул.

Вполне предсказуемо ночное общение с горгульями принесло свои плоды – епископ слег в горячке на несколько недель.

Дождь лил весь июнь, весь июль и с упорством, достойным лучшего применения, продолжал и в августе повышать уровень ординара Люсонского диоцеза. Арман мыкался во дворце затворником, словно брезгуя ступать на раскисшую глину. «Поджимается, точно кошка», – непрошеная мысль мелькнула в голове у Дебурне, идущего с очередным ворохом почты.

– От Люиня, от королевы, от Анри, от Клода… – Арман быстро перетасовал пачку и просиял, вынув козырь. – От отца Жозефа!

Капуцин, к которому воззвал Арман, очень ласково ответил, сочувствуя и ободряя. Читая рассказ о подготовке Крестового похода, о беседах с Папой Римским и Людовиком XIII, Арман чувствовал, как его охватывает отчаяние – большая политика, большая жизнь катилась мимо него, завязшего в пуатевинских болотах.

– Господин Клод приехали, – проинформировал Дебурне, утомившись от созерцания хозяина, на полчаса застывшего с письмом в руке. – И господин Ларошпозье сегодня на обед придет.

– Ах да, Клод… – поник Арман. – Теперь мы его долго не увидим…

– Я переезжаю в Париж, – виновато развел руками Клод, закончив обниматься. – Мари беспокоится за сына, все-таки первый год в коллеже – кто его знает, как пойдет? Леон, поклонись его преосвященству!

Высокий худенький мальчик выскочил из кареты, вскинул голубые глаза – прозрачные, как у матери… Арман почувствовал, как в груди разлилось странное тепло. Благословив мальчика, он на миг задержал руку на его длинных волнистых волосах, разглядывая треугольное личико, ища и не находя сходства с Мари – кроме чуть раскосых, широко расставленных глаз.

– В Наварру? – улыбнулся Арман.

– Конечно, – хмыкнул Клод. – По стопам отца.

– Надеюсь, кормят там все-таки получше, чем двадцать лет назад, – заметил Арман. – Впрочем, сад Рабле все еще на месте. Когда вы отправляетесь?

– Признаться, завтра же. В Ланкруатре ждут двое купцов из Ла-Рошели. Конечно, времена не те, что раньше, но Мари слезно умоляла не ездить в одиночку – боится разбойников.

– Разбойников? – воскликнул Леон. – Это так здорово! Хочу разбойников!

– Тебе десять лет, а ума – как у жеребенка, – вздохнул Клод. – Нашел о чем мечтать. Иди побегай лучше, его преосвященству недосуг слушать твои глупости.

– Да, батюшка, – поклонился Бутийе-младший и поскакал вокруг дворца, через миг скрывшись из виду – звонкое щелканье его подошв породило в клуатре непривычное для этого чинного места эхо.

– Что передать Анри? – добрые карие глаза Клода смотрели с участием и жалостью – которую Арман не простил бы никому другому. – Постараюсь поскорее с ним увидеться.

– Передай, что я жив и здоров, – пожал плечами Арман. – Смиренно принимаю свою участь.

Арман действительно смирился – или думал, что смирился, с головой уйдя в написание очередной книги о мирном сосуществовании с протестантизмом. Свобода совести, свобода вероисповедания – при полном подчинении законам государства, мирное решение против силового – идея Ришелье имела грандиозный успех. То ли французов вымотали семидесятилетние религиозные войны, то ли дело было в блистательном изложении – но в Лувре заскрипели зубами: опальный епископ опять заставил говорить о себе, снискав одобрение своей книге у самого Папы Римского.

Мария Медичи пришла в неистовство. Епископ Бонци, тщившийся занять место Армана, был с позором отвергнут. Королева страдала, послала мадам Гершвиль привезти Армана в Блуа – он не вышел даже поприветствовать фрейлину. Ручеллаи писал многостраничные доносы, тщательно воспроизводя итальянские бранные обороты, используемые Марией Медичи, а также отмечая, что среди ее адресатов появился комендант Бастилии.

Эта неугомонная женщина готовила побег Барбена! Был подкуплен комендант и пятеро офицеров, приготовлена веревочная лестница и назначен день – когда торжествующий Люинь показал Людовику перехваченные письма, после чего заговорщиков арестовали, а против Барбена завели новое дело.

Люинь не щадил красок, расписывая, что заговор не обошелся без епископа Люсонского – и следствием этого стал полученный 7 апреля 1618 года приказ покинуть Францию.

Арман дю Плесси должен был выехать в Авиньон – под юрисдикцию Папы Римского. С ним вместе были высланы его брат Анри дю Плесси и муж его покойной сестры Франсуазы Рене де Понкурлэ.

*Государь. Никколо Макиавелли для Лоренцо Великолепного ди Пьеро де Медичи (итал.).

**Н. Макиавелли. «Государь». Пер. В. Курочкина.

Глава 37. Пощечина (апрель 1618, Блуа – июнь 1618, Мец)

Звенит бубенчик. Маленький золотой бубенчик, что украшает ошейник белого хорька Белло. Филиппо – или Филиппино, как называют его все во дворце, – со всех ног несется на звук. Белло опять сбежал от хозяйки – выскочив на балкон, Филиппино видит зверька, занятого охотой на стрижей. Мальчик торопливо хватает хорька на руки – еще не хватало, чтобы Белло тоже упал и убился. Камни внизу так и ждут!

Филиппино исподлобья смотрит на брусчатку перед палаццо, хочет погрозить кулаком, но боится выпустить хорька. Снизу раздается звонкий смех – какая-то конопатая девчонка глядит на него и смеется, пока ее тянет за руку красивая синьора – присев в реверансе перед сыном герцога, они торопятся на Понте Веккьо и смешиваются с толпой, спешащей на другой берег. Облепленный строениями, как медовые соты – осами, мост того и гляди рухнет под тяжестью домов и людей. Прямо в Арно!

– Малыш, где ты? – доносится сзади томный голос. Бьянка. Конечно же, обращение «малыш» адресовано хорьку, а не Филиппино – мачеха отродясь не сказала пасынку доброго слова. Большие темные глаза мальчика ищут сестру – Мария строго-настрого наказывала не подходить к Бьянке в ее отсутствие. Но мачеха уже рядом.

– Вот вы где, – миролюбиво произносит она и склоняется к любимцу, чуть не задевая корсажем лицо мальчика. Розовые жемчужины на ее шее спутались с рыжими кудрями, выбившимися из-под сетки, и служат хорьку приманкой – Белло сам запрыгивает ей на согнутую в локте руку, щелкнув зубами в дюйме от ожерелья.

В другой руке у нее персик. Она кусает пушистую щечку, сок течет по подбородку, запах, кажется, сейчас соберет ос со всей Тосканы.

Филиппино сглатывает слюну.

– Хочешь? – мачеха обращается к нему – неслыханное дело! Филиппино обрадованно кивает, получает липкий надкушенный персик и вгрызается в него мелкими молочными зубками.

– Филиппино! – в комнату влетает Мария и застывает на пороге, завидев мачеху. – Вот ты где прячешься.

Мальчик мычит что-то отрицательное, торопясь доесть, но не успевает.

– Дай откусить! – протягивает руку сестра.

Бах!

Удар!

Бьянка, отвесив Марии пощечину, ждет, пока Филиппино доест, выбросит косточку в окно – и величественно удаляется, так и не услышав от падчерицы ни одного всхлипа.

– Гадина! – шепотом выкрикивает Мария вслед мачехе. На щеке пламенеет след от удара.

– Мария, прости, пожалуйста! – ластится к ней мальчик. – Я больше не буду.

– Чего не будешь – есть персики? – потирая щеку, хмыкает Мария. – Или убегать от меня к Бьянке?

Филиппино больше не будет есть персики. И бегать. Вечером он жалуется на боль в животе, его рвет кровью, бледный и мокрый от пота мальчик впадает в беспамятство – и утром герцог Тосканский остается без единственного наследника.

Семилетняя Мария не знает, можно ли отравить только половину персика. Учителя не удивляются ее страсти к химии – это считается фамильной чертой всех Медичи. В отличие от геометрии и физики – несмотря на успехи девочки, занятия этими науками не поощряются, поскольку считаются не женскими. К пятнадцати годам Мария знает, что такой фокус возможен, но мстить уже некому – отец и Бьянка умерли, на престоле герцогов Тосканских ныне восседает ее дядя Фердинандо – толстый весельчак, обожающий племянницу.

Пощечина, спасшая ей жизнь, всегда снится перед важными событиями. Приснилась, когда дядя сладил ее брак с французским королем. Перед первыми родами, когда она принесла Франции долгожданного дофина. Перед смертью Генриха. Перед смертью Кончино.

И вот приснилась снова – уже не ожидая ничего хорошего, Мария приступила к чтению утренней порции писем. Люинь сообщал, что епископ Люсонский выслан из страны в Авиньон под Папскую юрисдикцию.

Аббат Ручеллаи, подслушивающий у двери, упал едва не замертво, оглушенный криком королевы, который он потом назвал в ежедневном отчете Люиню «рыком раненой львицы».

– Нет! – в дверь полетела чашка, блюдце и розетка с медом. Ваза с цветами. Наконец, едва не снеся дверь с петель, об нее разбился туалетный столик.

Ручеллаи перекрестился и торопливо прошептал молитву – не он один. Слуги, епископ Бонци, фрейлина мадам Гершвиль – увядшая сухопарая женщина, знаменитая тем, что когда-то отказала самому Генриху IV, – все напуганы бурей в спальне королевы.

– Это пощечина мне, и от кого – от сына! Как… как он осмелился?! – королева багровеет так, что, кажется, недалеко до удара. Но корсет в отсутствие епископа Люсонского затянут не слишком туго, и Марии удается быстро отдышаться. Еще не хватало – пусть удар хватит тех, кто отнял у нее Армана, заточив в Авиньоне.

Джакомо Ручеллаи обладал немалыми талантами – уродившись хрупким, мелким и носатым, человек вынужден как-то крутиться, чтобы не быть затоптанным более крупными и привлекательными. В числе его талантов – знание нескольких языков, умение разбираться в людях, читая по лицам тщательно скрываемые чувства, а еще – незаурядный артистический дар.

У его покровительницы чувства написаны на лице крупными буквами – и это не только страсть к Арману дю Плесси, но и свирепая решимость – до каких пределов она простирается, Джакомо предпочитает не только не выяснять, но даже не думать.

Поэтому он кивает, выслушав инструкции, не пытаясь возразить, что действия, которых требует от него королева, будут стоить ему головы, если об этом узнает король.

Через неделю в ювелирную лавку близ замка Блуа вошел аббат Ручеллаи – а вышел странствующий торговец, отправившийся с лотком, полным четок, образков и брошюр о пагубности протестантизма, на северо-запад – в далекий Мец. Где губернаторствовал Жан-Луи Ногаре, герцог Д’Эпернон.

Через месяц с лишним загорелый и еще более похудевший Ручеллаи смотрел на широкобокие бурые башни по обеим сторонам от моста через Сейль – проход между ними выглядел гостеприимно распахнутой пастью. Сходство усугубляла поднятая решетка, в любой момент готовая перерубить своими зубцами любого нежелательного гостя.

Это был единственный вход в город – на границе с империей Габсбургов эта предосторожность себя не раз оправдала – испанцы так и не смогли взять город в 1555.

Ручеллаи преодолел стражу, откупившись «освященным самим Папой Римским» образком с Архангелом Михаилом – покровителем военных, и ринулся в пасть дракона.

Замок Мец, окруженный широким рвом, в который глубоко вдавались треугольные равелины, выглядел неприступным и был таковым. Причем особа губернатора пугала больше, чем фортификации и вооруженный до зубов гарнизон.

Никто без крайней необходимости не подходил к замку, но пришлый торговец не знал об этом и бесстрашно начал расхваливать свой товар в непосредственной близости от стен.

– Палец Святой Брунгильды! Помогает от бесплодия! Свечи! Сосуды для святой воды! – часовые переглянулись. Торговец торопливо добавил:

– Образки с покровителем военных Архангелом Михаилом – освящены самим Папой Римским! Есть нательные, есть настенные. Бумажные, медные, серебряные! А также волосы Святого Иакова – помогают от чесотки, частицы из посоха Святого Климента – вылечивают от парши, проказы и лишая!

Часовые встали навытяжку – во двор спустился стройный, погибельно быстрый в движениях человек с неподвижными светлыми глазами – герцог Д’Эпернон. К нему подвели высокого серого жеребца. Приняв у оруженосца повод, он поставил ногу в стремя, легко взлетел в седло и поморщился от воплей торговца за стеной.

– Рубашка Святой Женевьевы! Зуб Святого Франциска! – охрана ловила малейшее движение герцога, готовясь кинуться на орущего торговца.

– Скоро праздник поминовения Иоанна Крестителя! Двадцать четвертое июня, торопитесь почтить память святого – покровителя Флоренции! Покупайте образок с Иоанном Предтечей на блюде, покупайте усекновенную главу! В честь грядущего праздника – скидки! И волосы Святого Иакова в придачу!

Герцог уже поднял было бровь, готовясь дать команду, как вдруг насторожился, услышав о Флоренции. Повинуясь знаку герцога, стражники приволокли торговца и бросили под копыта коня.

– Усекновенная глава? – процедил герцог, глядя как испуганный торговец собирает с брусчатки свечи и бумажные образки.

– Да, ваша милость, – пролепетал тот, вжимая голову в плечи. – Есть образки на бумаге, есть тисненные на бычьей коже, есть серебряные… Есть раскрашенные статуэтки из дуба, – проговорил он еле слышно, не смея опустить глаз под змеиным взглядом герцога.

– Статуэтки? – обронил Эпернон.

– Да, ваша милость! – воспрял духом торговец. – Самые лучшие статуэтки для тонких ценителей, ваша милость!

Он полез в недра своего переносного прилавка и бережно извлек завернутую в замшевый лоскут скульптуру в локоть величиной  – Святой Иоанн держал на блюде свою отрезанную голову. Скорбный лик святого вырезан был столь искусно, что стражники притихли, а герцог протянул руку к скульптуре.

Торговец подскочил и с поклоном вручил фигурку, не удержавшись на ногах, когда герцог тронулся с места, задев его стременем. Оруженосец полез в кошель и кинул на брусчатку полновесный золотой дублон.

– Благодарю, ваша милость! Храни вас Мадонна! – торопливо забормотал Ручеллаи, подбирая монету. Он поспешил обратно в город, где остановился в «Мозеле» – самом большом постоялом дворе.

Там его и нашли люди вечером губернатора.

Кабинет губернатора не уступал в роскоши королевскому – но ни флорентийский шелк на стенах, ни потолочные кессоны с росписью, ни драгоценная мебель не привлекли внимания Ручеллаи – все его существо сосредоточилось на фигуре хозяина.

Если бы не проседь в светлой эспаньолке, никто не поверил бы, что Эпернон разменял седьмой десяток. Стройные сухопарые ноги, лицо без морщин, гладкие руки – миньон позапрошлого короля словно презирал время – как, по большому счету, и все в этом мире, и оно не имело над ним власти.

Перед губернатором стояла бутылка анжуйского и статуэтка с Иоанном Крестителем, расколотая надвое. Внутри Иоанн имел полость-тайник, извлеченное оттуда письмо, покрытое скошенными влево строками, покоилось на столешнице.

– Итак, аббат, что же у вас там произошло? – пригубив вина, спросил Эпернон.

– Ваша светлость, дело плохо. Ее величество готова на все, – откровенно сказал Ручеллаи, присаживаясь на краешек кресла.

– На все… Так же, как в мае десятого года?

– Я не могу ручаться, ваша светлость, но, по моему скромному мнению – все еще хуже.

– О! Вот куда завели ее соотечественники, – фыркнул герцог, отчего его усы-шнурочки встали дыбом. – Куда уж нам, грубым галлам, до флорентийской утонченности.

– Ваша светлость… – прижав руки к сердцу, привстал Ручеллаи. – Вы…

– Тихо, – Эпернон повертел в руках бокал, еще раз перечитал последние строки и спросил:

– Почему она не обратилась к Буйону? Седан – превосходно укрепленная крепость на самой границе, там можно в полной безопасности жить хоть сто лет.

– Герцог Буйон струсил, – развел руками аббат. – Он послал ее величество к вам, сказав, что больше никому не под силу такой поступок.

– Ну что ж, он труслив, но не глуп, – хмыкнул герцог. Усмешка искривила его губы, но лицо и взгляд остались неподвижны. – Это пощечина королю. Конечно, я на это пойду. Мы выступим на Блуа, как только подвернется подходящий момент.

Глава 38. Похищение Европы Зевсом в образе лейтенанта (февраль 1619, Блуа)

Войска герцога Эпернона добрались до Блуа к началу февраля.

Начало похода герцог приурочил к свадьбе Кристины – второй сестры короля. Ее выдали за принца Пьемонтского, наследника Савойи. Рассудив, что в предсвадебной суматохе двор не заметит и нашествия Аттилы, Эпернон дал команду выдвигаться сразу после Крещения.

– Раз меня не позвали на эту свадьбу, я тоже не дам им порадоваться, – отреагировала королева и принялась за сборы.

Ларец Марии Медичи, с резными позолоченными накладками и эмалевыми вставками, изображающими героев «Декамерона», двадцать лет назад приехал с ней из Флоренции. Внутри этого изящного и на первый взгляд легкомысленного сооружения таился остов из лучшей толедской стали – невозможно было ни разбить ларец, ни выломать замок. Три раза повернув ключ, королева принялась ссыпать в отделанное шелком нутро драгоценные камни – шелестящую искристую реку из бриллиантов и рубинов. Сполохи света заплясали по стенам, тысячами граней отражая пламя свечей. В дополнение к ценным бумагам, уложенным в потайное отделение, содержимое ларца тянуло на два миллиона ливров.

Увенчав груду рубинов бутылкой шамбертена – столь же кроваво-красного, как лучшие кабошоны, королева закрыла ларец и сочла сборы законченными.

– Лестница готова? – осведомилась она у мадам Гершвиль.

– Да, ваше величество, – присела та в реверансе. – Я положила ее вам под кровать. К сожалению, веревок в потребном количестве найти не удалось, так я сплела ее из простыней.

– Ваших?

– Нет, ваше величество, из простыней моей служанки – полотно для этих целей годится лучше батиста.

Небеленое полотно, кованый крюк на конце – сооружение выглядело достаточно надежно.

– Не манильский трос, конечно, но сгодится. И вы еще спрашивали меня, зачем я взяла с собой это, – почесав крюком макушку, хмыкнула королева. – Не пригодилось Барбену – пригодится мне. Надеюсь, лестница выдержит – и меня, и рубины. Я, наверное, сейчас вешу не меньше бочки с шамбертеном.

Лош… Обросший плющом четырехугольный донжон со стенами толщиной в десять футов – самый древний в Анжу, а может и во всей Франции – неласково смотрел крошечными бойницами на молодого лейтенанта Ги Безериля, который, загнав трех коней, наконец-то достиг цели своего путешествия.

Покрыть в недельный срок путь от Меца до Лоша – это были пустяки по сравнению с целью его миссии: убедить коменданта замка Лош дать кров вдовствующей королеве. Срок – до сегодняшнего вечера. Иначе герцог Д’Эпернон, его сюзерен, сдерет с Безериля шкуру и прибьет к древку в качестве знамени.

Видимо, угроза лишиться шкуры оказалась убедительна не только для ее носителя, потому что изрядно взволнованный комендант Лоша заверил Безериля в своем полном почтении и преданности – а также выразил горячее желание принять на своей территории и ее величество Марию Медичи, и герцога со всеми его вооруженными силами.

На свежем коне, сжевав на ходу лишь ломоть пирога с перепелками, лейтенант Безериль к вечеру был уже в деревне Ле-Льеж – в ставке герцога.

– Итак, комендант ждет нас, – прошелестел Д’Эпернон, изучив вынутое из-за обшлага послание. – Вы были очень убедительны, лейтенант.

– Я счастлив служить вашей светлости! – выпалил лейтенант, срывая с головы шляпу.

– Прекрасно, – блеснул глазами герцог. – Раздевайтесь.

– Ваша светлость? – переспросил лейтенант, уже берясь за завязки плаща.

– Ваш малиновый плащ и ваш султан успели примелькаться на анжуйских дорогах, – снизошел до пояснения герцог. – Я сам возглавлю поход, но – инкогнито. Точнее, в вашем наряде. А вы сойдете за рядового.

Лейтенант просиял – об участии в штурме замка Блуа мечтали все офицеры Эпернона.

До городской стены Блуа герцога в малиновом плаще и лейтенанта Безериля в старой шляпе с обгорелыми полями сопровождал взвод солдат, но в город, минуя стражу, отправились лишь двое всадников, ведя в поводу еще двух навьюченных лошадей.

Ворота уже запирали – давно стемнело, и герцог, поглубже надвинувший шляпу с пышным султаном из малиновых и белых перьев, остался никем не узнанным. В сгущавшейся промозглой темноте спутники поднялись на гору и остановились у стены замка, где томилась прекрасная дама.

Крыло, возведенное Франциском I, выходило на стену со стороны города – к счастью для заточенной там королевы, потому что на заснеженном поле, куда глядели остальные окна, даже ночью виден был даже заяц, не то что конники.

А на узкой улице, среди домов и деревьев, хоть и голых, но бросающих причудливые тени на смешанный с городской грязью снег, герцог и лейтенант не вызвали ни в ком любопытства. Замок, казалось, крепко спал – ни одно окно не светилось, флюгеры на крышах замерли неподвижно и даже дым не поднимался из многочисленных дымоходов, обильно украшенных причудливым чугунным литьем.

Луна била прямо в белый камень, терракотовую плитку на стенах и сизо-синий сланец крыши королевской резиденции. Безериль вновь и вновь скользил взглядом по четырем рядам окон и крытой галерее под самой кровлей, ожидая знака. Но движение возникло еще выше – в чердачном окне над галереей что-то мелькнуло. Острые глаза лейтенанта различили светлые кудри, покрытые черным кружевным чепцом – он узнал королеву, хотя голова ее на такой высоте была немногим больше ногтя.

Следом за головой показались плечи и руки, вцепившиеся в верхнюю часть рамы.

– Какая женщина, клянусь требухой Папы! – проворчал герцог Эпернон, тоже задравший голову и следящий за каждым движением королевы.

Безериля замутило – лейтенант боялся высоты. Для гасконца, выросшего в горах, это была особенно позорная слабость, но Ги ничего не мог с собой поделать. Он очень любил Париж за отсутствие крутых склонов и дорог над пропастью. Чувствуя слабость в коленях, он стиснул шпагу, пытаясь привычным жестом обрести бодрость.

Женщина вылезла из чердачного окна и ступила на крышу, тут же вцепившись в дымовую трубу.

Из окошка показалась голова другой женщины – потоньше и скромнее одетой, насколько лейтенант мог разглядеть. Она что-то говорила королеве, указывая вниз, на что Мария Медичи отрицательно помотала головой и властно протянула руку. Фрейлина нырнула обратно и через миг появилась снова, протягивая большой ларец с высокой четырехскатной крышей – такой же, как и у замка Блуа.

Обхватив ларец одной рукой, другой королева вцепилась за чугунное украшение на трубе – хвала изобилию декора! – и уселась на конек крыши.

– Странно, что она не появилась из дымохода… – герцог шагнул из-под дерева на середину мостовой, срывая шляпу и раскланиваясь.

Королева бурно закивала в ответ. Фрейлина вновь показалась в чердачном окне, перегибаясь под тяжестью свертка, который оказался ни чем иным, как скатанной веревочной лестницей.

Мария Медичи поставила ларец на крышу рядом с собой и приняла лестницу. Зацепила крюк за чугунные завитки. Подняла скатку, размахнулась – бросок вышел удачным. Развертываясь в воздухе, лестница упала на широкий верх замковой ограды, на миг замерев в состоянии шаткого равновесия, а затем рухнула прямо под ноги герцогу.

Усмехнувшись, тот обвязал нижний конец вокруг коновязи и полез наверх, сноровисто перебирая руками.

Лейтенант Безериль потерял герцога и королеву из виду, сразу после того, как Эпернон ступил на конек крыши и увлек женщину в густую тень по другую сторону ската.

– Мне сорок три года. Я на крыше замка Блуа. Что я тут делаю? Что вы делаете, герцог?!

– Мне шестьдесят три. Я на крыше замка Блуа. В обществе королевы Франции. Другого случая не предвидится. Я родился на двадцать лет раньше вас. Вот умереть можем одновременно, если вы не прекратите спихивать меня в водосток.

– Я не тороплюсь на тот свет, сударь.

– Я тоже – как минимум, еще четверть века. Но согласитесь, вряд ли мне еще когда-нибудь выпадет возможность похитить королеву.

– Не только похитить, сударь!

– Это входит в комплект. Ничего, пусть ваш епископ немного поревнует, ему полезно.

Прошло около четверти часа – лейтенант замерз и заволновался. По всем прикидкам, скоро должна была пройти городская стража. Но больше Безериля тревожило, не сверзились ли королева и герцог с высоты в десять туазов – во двор замка, под ноги караульным.

Городские часы начали отбивать полночь, когда пара вновь появилась в поле зрения Безериля.

Резкий порыв ветра забрался под плащ лейтенанта, поиграл с длинной прядью, выбившейся из прически королевы, взъерошил султан на шляпе герцога Эпернона. Королева вырвала у него руку и воздела вверх – к ясному диску луны, потом вниз – в узкие улочки Блуа. Бурная жестикуляция знаменовала нежелание спускаться, вопреки тянущему за подол Эпернону.

Безериль, от волнения не чувствующий ног – словно это не королева и герцог, а он сам выяснял отношения на высоте собора Нотр-Дам – подумал, что эта пара на коньке похожа на марионеток в кукольном театре. Рампой им служила крыша королевской резиденции, декорациями – зимняя ночь, а единственным зрителем – он, лейтенант Ги Безериль.

Вот герцог несвойственным ему жестом всплеснул руками и ушел в тень. Королева вновь уселась на конек и прислонилась к трубе.

Вскоре Эпернон вернулся, держа в руках ларец, который с поклоном вручил королеве. Она схватила ларец обеими руками и лихо съехала по крутому скату к широкому водостоку, опоясывающему крышу.

Безериля замутило. Он прижал к губам перчатку, борясь с тошнотой – даже глядеть на эти маневры было жутко.

Через миг к королеве присоединился и герцог. Мария Медичи опустила ногу на первую ступеньку веревочной лестницы, отчего та резко перекосилась и закрутилась вокруг своей оси. Герцог схватил королеву за руку и выволок обратно на крышу. Безериль даже с такого расстояния разглядел его оскаленные зубы и невольно поежился – судя по всему, что-то пошло не так. Неужели лестница не так прочна, как кажется?

Рванув с плеч плащ, Эпернон расстелил его, усадил туда королеву, вручил ларец, в который она вцепилась обеими руками, снял с пояса бухту лучшего манильского троса и принялся делать из плаща подобие люльки. Связал края, несколько раз обмотал поверх, закрепил конец троса на ближайшей трубе и перекинул через другую. И столкнул получившийся сверток с края крыши.

Лейтенант кинулся ловить, вскарабкавшись на ограду. Он уже ничему не удивлялся – не удивился и отсутствию визга и вообще каких-нибудь звуков, полагающихся женщине, летящей с высоты. Преодолев галерею, люлька замерла, удерживаемая герцогом, потом плавными толчками пошла вниз. Один этаж, другой… Герцог понемногу стравливал веревку, всем весом удерживая груз от неконтролируемого падения. Жилы вздулись у него на лбу.

Теперь все зависело от плаща – выдержит ли он груз? Лейтенант впервые в жизни благословил собственную бедность – он давно мечтал сменить плащ на бархатный, но пока носил грубую и чрезвычайно прочную шерсть гасконских овец.

Безериль полез по лестнице навстречу королеве. Одной рукой вцепившись в веревочную ступеньку, другой он схватил спеленутую ношу, направляя так, чтобы она приземлилась по нужную сторону ограды.

Ему еще никогда не приходилось ни похищать, ни спасать из плена женщин, да еще и коронованных. Мария Медичи смотрела на него круглыми и любопытными, как у галки, голубыми глазами, отчего лейтенант пришел в замешательство – не будучи представленным, он ощущал себя неловко. Но сейчас было не до галантности: пришлось обхватить узел обеими руками и тащить на себя, с риском слишком перегнуться назад и свалиться самому.

Впрочем, утешил себя Безериль, высота небольшая – и двух туазов не будет.

Теплый, тяжелый, сопящий узел наконец-то пришел в соприкосновение с землей, и Безериль с облегчением вытер рукавом текущий по лицу пот, уже нимало не заботясь о куртуазности – главное, ноша была в безопасности.

По веревочным ступенькам быстро спустился Эпернон и занялся похищенной. Освобожденная от пут несколькими ударами кинжала, Мария Медичи тяжело поднялась на ноги.

– Как вас зовут, шевалье? – обратилась она к лейтенанту.

– Ги де Безериль, ваше величество! – лейтенант упал на одно колено в попытке возместить недостаточно почтительное обращение минутами ранее.

– Как тут ужасно высоко, не правда ли? – глаза ее сияли, щеки разрумянились, вылезшие из прически золотистые пряди скрыли оплывший овал лица – королева показалась лейтенанту необыкновенно красивой. – Или вы не боитесь высоты?

– Ничуть, ваше величество! – прижав руку к сердцу, отрапортовал лейтенант, вызвав усмешку на лице герцога.

– Вы только вдвоем? Где ваши лошади? – полюбопытствовала королева. Ответить помешали шаги городской стражи, гулко раздавшиеся из ближайшего переулка.

Судя по звуку, стражников было не менее четырех.

Эпернон положил руку на эфес, Безериль последовал его примеру, с отчаянием глядя на веревочную лестницу – неопровержимое доказательство их вины.

Неуловимо быстрым движением герцог перерубил конец, закрепленный вокруг коновязи, и закинул лестницу за ограду. Стражники ускорили шаги, привлеченные шумом, с каким лестница упала по ту сторону стены.

– Спокойно, господа, – хмыкнула королева. Она поглубже надвинула капюшон плаща, выпустила наружу волнистые пряди и подхватила мужчин под руки, успев ткнуть лейтенанта в бок движением, которое он опознал как игривое. Он понял.

– Тише, Жан, ты мне все ноги отдавил, – высокий пронзительный голос королевы разбил относительную тишину с той же неотвратимостью, с какой кухарка рубит голову курице. – И ты, Ги, не толкайся. Я женщина стойкая, но пить надо меньше.

– Пить надо больше, – подхватил Эпернон и шагнул в направлении темной щели между улицами, где под вязом стояли их лошади. – И будь я проклят, если не сдержу свое слово. Иначе назови меня прохвостом.

– Ты и есть прохвост, – откликнулась королева, сильно качнувшись и икнув. – Напрасно я тебя, свинью, благодетельствовала.

– Но-но… – в жизни Ги Безериль не слышал в голосе своего сюзерена такого благодушия. – Думаешь, тот другой – лучше? Поманит и обманет.

– Помолчи, ящеричья твоя рожа, – взвизгнула женщина, вызвав гогот поравнявшихся с ними стражников. – Все вы одинаковы. Всем только одного и надо.

– Точно! – поддержал ее один из стражников.  – Ты уж задай им жару, крошка!

– Ишь, двоих сразу отхватила, курва гладкая, – присвистнул второй.

Безериль споткнулся, словно совсем пьяный, и ткнулся лицом в капюшон собственного плаща, сегодня сменившего уже двух хозяев на хозяйку – в знакомый букет из запахов шерсти, пороха и собственного пота теперь вплелся нежный аромат розы. Это вызвало в организме лейтенанта реакцию, совершенно неуместную в данных обстоятельствах. А впрочем – как раз уместную.

– Три раза не вынемляя, – прищелкнул языком третий стражник, и две группы наконец-то разминулись.

–  Где ты, юность знойная? – закряхтел герцог, снимая руку с эфеса.

– Ручка моя белая! Ножка моя стройная! – внезапно «проснувшись», заорал лейтенант, за что немедленно получил в ребра жестким краем ларца.

– Достаточно, сударь. Задачи перебудить всю улицу перед нами не стоит. Где ваши лошади?

Лошади зафыркали, увидев пополнение – Мария Медичи с ларцом, с которым она наотрез отказалась расставаться, представляла собой нелегкую ношу. Но Мотылек – громадный гнедой мерин с широкой, как крепостная стена, спиной, понес всадницу легко и покорно.

Миновав городские ворота, всадники переглянулись и не сговариваясь начали хохотать – бросив поводья, сгибаясь пополам и утирая слезы.

Скажи кто лейтенанту, что он увидит герцога Д’Эпернона хохочущим – не поверил бы ни за что.

Глава 39. Изгои (февраль 1619, Авиньон)

«Мой дорогой брат!

Я обращаюсь к вам с просьбой о протекции. В нынешних обстоятельствах такая просьба звучит непривычно, однако же, как говорил Святой Августин, какой мерой меряете – такой же и вам будет отмеряно – или что-то такое. Может быть, это говорил вовсе не Святой Августин. Арман, вы разбираетесь в этом лучше меня, так что простите невежество военному, да к тому же отставному.

Я чувствую, как у меня мешается в голове. Мне кажется, что Маргарита до сих пор в соседней комнате – просто вышла за шитьем. Или посмотреть, как там наш малыш.

Иногда я слышу шелест ее платья. Но это всегда ветер шумит портьерой. Иногда я слышу плач – но это не наш маленький Франсуа-Анри, а волки. Хотя… волк же не может рыдать в точности как младенец?

А потом я прихожу на кладбище и вижу их могилы. Маргариты и сына.

Понкурлэ тоже покинул меня. Уехал в свой замок, поднял мост и сидит в затворе ото всех. Молю Господа о здравии его и племянницы Мари-Мадлен. И племянника, хоть он и несносный мальчишка.

О вашем здравии я тоже неустанно молюсь – Дебурне пишет мне, что здоровье ваше, и без того некрепкое, еще более пошатнулось.

Берегите себя, Арман.

Я не выдержу еще одной потери.

Впрочем, что же я! Совсем забыл о главном.

Франсуа Жюссак д’Амблевиль – мой сослуживец по Пьемонтскому полку. Амблевиль – это в пятидесяти лье от нашего замка, южнее Ла-Рошели. Но шевалье де Жюссак – добрый католик, как и вся его семья.

Несмотря на молодость, он успел проявить себя как боец, лишенный страха, но доблесть его находит выход не только на поле брани. Он весьма дерзко обращается с оружием, вы понимаете. И теперь вынужден спасаться от родственников тех, кто пострадал от его неосторожного обращения со шпагой. Он нуждается в тихом месте, где мог бы оправиться от ран и где его гарантированно не будут искать.

Я подумал, что место возле вас – то, что надо.

Простите, Арман, что я отправил его без предупреждения, но дело срочное и промедление было бы подобно смерти.

Храни вас Господь, дорогой брат!

Ваш преданный и покорный слуга,

Анри дю Плесси де Ришелье,

10 января 1619 г.,

замок Ришелье, Пуату»

Чтобы прочитать письмо, Арману потребовалось несколько мгновений. Он хотел уже утвердительно кивнуть Дебурне, но помешал приступ кашля.

Казалось, его сейчас вывернет наизнанку – из глаз потекло, изо рта полетела слюна, забрызгав письмо брата – первое после отъезда из Авиньона.

Находясь в ссылке, Анри едва остался жив после ужасного известия о смерти жены – Маргарита скончалась родами, через два месяца умер и ребенок. Сын, которого он даже не успел увидеть.

Сжалившись, король после этого прислал Анри позволение покинуть ссылку. Заодно отпустил и свояка Понкурлэ.

Потерявший в одночасье все – жену, ребенка, службу в полку, положение при дворе – Анри был невыносим в своем отчаянье, но с его отъездом стало еще ужасней.

Анри хотя бы мог навещать дорогие могилы – Арману было отказано и в этом. Умри он сейчас, пришлось бы упокоиться на кладбище Авиньона – везти тело в родной замок, скорее всего, король бы не позволил.

Может быть, именно это соображение и удерживало епископа Люсонского по эту сторону травы – уж очень не хотелось ложиться в жирную черную землю Авиньона.

Но силы, идущие на борьбу с лихорадкой, подходили к концу – это видел Дебурне, видел и сам Арман. Каждое новое обострение сопровождалось все большим жаром, и никакие кровопускания местного лекаря не приносили облегчения. И катар груди был не единственной и не самой страшной угрозой здоровью епископа.

Наконец-то приступ закончился. Арман вынул платок и обтер лицо.

– Проси.

Ухватился за витой столбик кровати, помогая себе встать.

Вошедший в комнату мужчина тоже еле держался на ногах.

Широкогрудый, густоволосый, с выпуклыми светлыми глазами, Франсуа Жюссак выглядел как человек, ведущий бой со смертью – под глазами залегли тени, губы под залихватски закрученными пшеничными усами имели синеватый оттенок.

Он держался прямо, с безупречной военной выправкой, но стиснутые кулаки и бледность свидетельствовали, каких трудов ему это стоило.

– Франсуа Жюссак д’Амблевиль, ваше преосвященство! – гаркнул он и поклонился. При попытке выпрямиться его занесло, глаза гневно и виновато блеснули. Арман показал ему на стул, куда шевалье и упал с явным облегчением.

– Куда вас? – разомкнул губы Арман.

– Сюда, – хрипло ответил Жюссак и положил руку на правую сторону груди, где на истертом сером сукне виднелось плохо замытое бурое пятно. – Вроде зажило, да в дороге растрясло – опять открылась, собака. Простите, ваше преосвященство…

– Стоило ли рисковать, отправляясь в столь дальнюю дорогу? – вздернул бровь епископ.

– Трех братьев я уложил, – Жюссак обнажил крупные квадратные зубы в жутковатой усмешке, – да еще трое осталось…

– Да, для этого надо сначала поправиться, – кивнул Арман. – Здесь вы в безопасности. Правда, с докторами тут беда – лечить, по большому счету, некому.

– Зато есть кому отпеть, – снова усмехнулся Жюссак. В глазах его мелькнула живая искра, отчего Арман неожиданно повеселел.

Следующую неделю Жюссак провел в постели, безропотно выдерживая все манипуляции лекаря. Кровопускания пошли ему на пользу – рана затянулась. Шевалье ел и пил за троих, весьма радуя этим Дебурне.

Армана опять трепала лихорадка. К счастью, в этот раз жар не принес с собой кошмаров, но последние три дня в беспамятстве дались тяжело – отросшая щетина хоть немного скрадывала худобу лица, но скулы обстрогало так, что тонкая, без единой кровинки кожа, казалось, вот-вот прорвется.

Проведя ладонью по челюсти, Арман решил, что следует побриться, но Дебурне не было ни в одной из комнат – после отъезда Анри и Понкурлэ их спальни, пока не приехал Жюссак, стояли пустыми.

Жюссака тоже не было, только разворошенная постель хранила очертания тяжелого тела. Держась рукой за стены и проклиная собственную слабость, Арман добрался до кухни.

Именно там, в обрезанной по пояс бочке, в клубах пара, и обнаружился шевалье д’Амблевиль.

Потемневшие от воды пряди, колечками прилипшие к шее, мясистые плечи – Жюссак начал подниматься из воды… Широкая спина… Шевалье развернулся, и Арман ахнул, увидев его шрамы – побелевшая полоса поперек ключицы, две коричневые треугольные отметины на поджаром животе, заросшем рыжей шерстью, глубокий рубец на боку – и едва затянувшаяся нежно-алая отметина под мышкой справа.

Осторожно прижимая правую руку к боку, Жюссак обмотался простыней и ступил на плиточный пол.

– Прошу прощения, ваше… – начал он, но Арман махнул рукой, перебивая:

– Вы не боитесь, что рана откроется?

– Если уж затянулась – то не откроется, коль опять не придется карету из оврага тащить, – возразил Жюссак. – На мне все как на собаке заживает.

– Да, я заметил, – согласился Арман, ощутив вдруг желание поближе рассмотреть его шрамы. – И все это – дуэли?

– Половина, – хмыкнул Жюссак. – Кое-что еще с Юлиха осталось.

Под Юлихом Анри Ногаре искромсали так, что, еле оправившись от ран, он безвылазно засел в Гаскони, в родовом замке Бюш…

– С Юлиха? С четырнадцатого года? Но сколько же вам было лет? – Жюссак не выглядел старше двадцати двух.

– Пятнадцать, – улыбается Жюссак. – Я на два года старше короля Людовика.

– Сударь, вы проснулись? – на пороге с кувшином кипятка в руках появляется Дебурне. – Мыться, что ли, желаете? Не стоит, ваша милость, вы еще не поправились.

Дебурне причитает без уверенности в успехе – по части мытья его хозяин непреклонен. Но удача неожиданно улыбается старику: Арман при мысли о том, чтобы в присутствии изрубленного в боях воина обнажить свое худое, без единого шрама тело приходит в смущение.

– Просто бриться, – говорит он, вызвав у Дебурне вздох облегчения.

Вечером Арману опять стало хуже.

«Мир есть не более чем наваждение – и нет ни иного удовлетворения, ни выгоды, чем служение Богу, который никогда не пренебрегает теми, кто Ему служит», – перо выпало из ослабевших пальцев епископа. Арман не стал поднимать его, положил исписанный лист в стопку других, озаглавленную весьма символично: Caput Apologeticum.

Похоже, эти строки – достойное завершение и его труда. И жизни.

Арман почувствовал, как вновь накатывает тоска. Авиньон купался в крови закатного солнца – и песочного цвета стены Папского дворца на берегу Роны, и хижина последнего бедняка, и сама спокойная река – окрасились в багрово-оранжевые тона. Закат нес цвета Смерти – с гордостью, вызовом и восторгом – эта дама всегда брала свое, и паладины ее никогда не бывали разочарованы в своих ожиданиях.

Рано или поздно Смерть получала всех. Маргарита Гюйо, жена Анри… Ее хорошенькое капризное личико, как живое, встало перед глазами. Кисленькие губки, очаровательные у тридцатилетней и грозившие неизбежно превратиться в жабий рот у матроны. Не превратились – Маргарита скончалась, не дожив до тридцати трех. Какой ротик был у ее сына – его племянника, которого не удалось увидеть ни ему, ни отцу?

Ему самому сейчас тридцать три.

Позади целая жизнь.

А что впереди?

Он застонал, обхватив руками голову.

Кони… Кони с горящими гривами мчатся по полю. Трава и земля тоже красны – но это не сполохи от огненной конницы – под копытами кровь. Реки крови, моря, океаны – текут по Европе, заливают Померанию, Фландрию, Чехию, Венгрию, Лотарингию, подступают к Рейну, тот становится красным, кровь стекает в Средиземное море…

Атлантика тоже красна от крови… Красный всадник на красном коне на Атлантическом побережье, его копыто бьет между Рэ и Олероном, вздымая тяжелые брызги… За плечом красного всадника бесшумно появляется черный – на вороном коне, чашки весов в его руке бьются под ураганным ветром…

И бледный всадник – безносая Смерть, в сотню раз больше первых двух, вздымает плащ над Европой, даруя истерзанному континенту последнее утешенье…

Конь с отсеченным хвостом, Манон с развевающимися рыжими волосами, Маргарита Гюйо в подвенечном наряде, берущая за руку Анри с окровавленной шпагой… Почему Анри? Он же живой! Не надо!

Картина послушно сменяется: Альбер запускает пальцы в свои густые кудри, запутывается, смеется, краснея и опуская ресницы…

Густые пшеничные волосы Альбера так сильно вились, что расчесать их было делом нелегким – особенно зимой, когда школяры не спешили к цирюльнику – ходить лохматым было теплее.

Однажды Арман, глядя на муки Альбера, в шутку отобрал гребень и занялся его волосами. Тот выл и цеплялся за его руки, но когда гребень перестал драть, а начал приглаживать – затих и заалел ушами.

С тех пор Арман частенько его расчесывал, особенно зимой, когда друг обрастал не хуже овцы.

Сейчас зима, и светлый затылок так и просит, чтобы его причесали. Арман протянул руку и коснулся теплых, примятых со сна кудрей.

– Альбер… Друг мой!.. – не сдержался Арман. Шмыгнув носом, он на миг прижал к себе друга, издавшего удивленный возглас.

…Жюссак засыпал всегда быстро и крепко, однако ж и просыпался мгновенно. Вот и теперь он вскинулся от прикосновения и изумился, увидев перед собой епископа Люсонского – бледного, как призрак, в длинной ночной рубахе. Епископ присел на постель и запустил руку ему в волосы.

Жюссак открыл рот, чтобы пресечь эти непонятные действия, но осекся, заметив в глазах епископа странный блеск. Тот смотрел словно не на него, а на кого-то сквозь – так, что Жюссаку потребовалось усилие, чтобы не обернуться и не проверить, есть ли кто за его спиной.

– Альбер… Альбер… Ты живой, – шептал епископ, роняя слезы и по-детски шмыгая носом. – Ты не умер, хвала Господу…

Арман обхватил голову друга, уткнулся в макушку – так и есть, тугие завитки пахли цветами – правда, теперь к этому знакомому изначальному аромату примешивался грубый, терпкий запах пота и почему-то пороха.

«Была не была!» – не выдержал Жюссак, чертыхнулся еще раз и ответил:

– Да живой я, живой! Ложись спать уже.

Дебурне удивился, обнаружив утром мсье Армана спящего спина к спине с новым гостем, но это чувство не шло ни в какое сравнение с облегчением – старик боялся, что хозяин в беспамятстве ушел из дому в одной сорочке.

Радость поутихла, когда у спящего обнаружился сильный жар, который не удалось сбить за последующий день и начавшуюся ночь.

– И часто с ним такое? – осведомился Жюссак, хмуро посматривая на мечущегося в бреду епископа.

– Каждый раз, как переволнуется, – грустно ответствовал Дебурне, обтирая хозяину лицо. – А какая у нас тут жизнь? Одни нервы.

– Это точно, – Жюссак с хрустом откусил пол-яблока. – Неспокойная обстановка. Того и гляди, Богу душу отдаст ваш епископ.

– Не смейте так говорить! – махнул на него Дебурне отжатой тряпицей. – Спаси и помилуй, Господи, раба твоего…

– Так говори не говори, а доктора ему надо. Не такого ублюдка, как этот Кошон, что с прошлого Рождества не мылся. Пока он вас всех тут не переморил.

– А где же взять? – пожал плечами Дебурне. – Мы тут никого не знаем…

– А в Париже он у кого лечился? – Жюссак цыкнул и закрутил меж зубов черенок от яблока.

– Да, собственно, ни у кого… – растерянно поднял глаза Дебурне.

– Что, ни одного знакомого лекаришки? Даже самого завалящего?

– Не то чтобы знакомого… – Дебурне выпятил губу, вспомнив улицу Сен-Северин, мадам Бурже и ее дары. – Я могу написать, пожалуй…

Итогом переписки Дебурне и мадам Бурже стало появление в Авиньоне доктора Шико – еще более поседевшего, но по-прежнему спокойного и деловитого.

– Как я рад вас видеть, мэтр, – растерянно произнес Арман, увидев доктора на пороге своей спальни. – Я не думал, что вы покинете Париж ради моей особы.

– Пустое! – махнул рукой доктор, устраивая на столе туго набитый портфель. – Хотя, признаться, это было нелегко: по дорогам идут солдаты – собираются в Ангулем, в ставку королевы-матери.

– Что? – по отвисшей челюсти своего пациента мэтр Шико понял, что новостей тут не знают. Вся корреспонденция епископа проходила через руки шпионов, приставленных королем, – за все время изгнания Арман не получил ни одного письма от Марии Медичи. Стоило выйти из дома, как топтуны были тут как тут, что не внушало окружающим желания входить в сношения ни с опальным епископом, ни с кем-то из его слуг. Так что слова доктора предсказуемо произвели ошеломляющее впечатление.

– Вы не знаете? Мария Медичи сбежала из Блуа и собирает войска в Ангулеме – хочет идти на Париж, на короля!

После врачебных манипуляций мэтр Шико выглядел куда более удрученным, чем его пациент.

– Что же вы с собой сделали… Так вы себя до смерти доведете. Людям вашего темперамента воздержание дается наиболее тяжело. Каждый клирик сталкивается с этим и как-то решает проблему, – доктор был уверен, что головные боли епископа, запоры и начавшийся как следствие геморрой имеют нервную природу.

– Вы называете проблемой обет целомудрия – один из трех главных обетов! Я рискую спасением своей души, даже просто помышляя его нарушить, – Арман уже пришел в себя и осторожно, впервые в жизни, делился с собеседником стыдными проблемами.

– Вы, конечно, преуспеете в спасении своей души, причем в самом скором времени – следующий запор может стать последним: разрыв прямой кишки – это, увы, смертельно. Но мне кажется или вы действительно хотите спасти не только себя, а еще многих? Всех людей?

Арман покраснел – было мучительно говорить о своей давней, еще детской мечте в таких обстоятельствах – сидя на столе медика и кутаясь в простынь.

– Что вы можете мне посоветовать? – ему даже удалось справиться с голосом, не сорвавшись ни на визг, ни на плач.

– Я бы посоветовал вам найти любовницу.

– Ну что ж, звучит… разумно.

– Я вас прекрасно понимаю – ранение под Амьеном полностью лишило меня мужской силы, но я помню себя в молодости, – доктор развел руками. – Ваше состояние меня печалит. Следует это исправить.

– Благодарю вас, мэтр… – Арман потянулся за рубахой. – Вы первый, кому я могу довериться в этом деликатном вопросе…

– Ваше здоровье для меня важнее всего, сударь. Кстати, давно хотел спросить – какой святой исцеляет от геморроя?

– Святой Фиакр.

– Я буду молиться ему каждый день, ваше преосвященство.

По счастью, вопрос с обетом целомудрия потерял актуальность: Армана вызвали в Ангулем – укрощать королеву-мать.

Часть пятая

Пурпурная лихорадка

Глава 40. Лимузенский лес (март 1619, окрестности Лиможа)

– Именем короля, остановитесь!

Откуда на опушке взялся патруль?

Под тревожным взглядом Дебурне и спокойным – мэтра Шико, Арман полез в карман сутаны за пропуском – письмом Людовика с приказом епископу Люсонскому неотлагательно отправиться в Ангулем, в ставку королевы-матери.

Пропуск требовался не в первый раз. Во Вьене епископа спасло только то, что губернатор Алинкур узнал почерк короля – иначе не миновать бы ему заточения, если не еще чего похуже. Мсье Алинкур горел желанием выслужиться перед его величеством и не мог воспринять появление в его владениях опальной персоны иначе как подарок.

Никакие аргументы на него не действовали – правда, и Арману отказало обычное красноречие – он еще не оправился от горячки, трепавшей его в Авиньоне. Жар сбить не удалось, но откладывать отъезд он не стал бы и под страхом смерти.

Так что получив королевский приказ, Арман и его разросшаяся свита – Дебурне, мэтр Шико и севший на козлы Жюссак – уже на рассвете следующего дня покинули Авиньон.

«Одиннадцать месяцев! – думал Арман, когда пара гнедых ступила на Авиньонский мост. – Почти год в изгнании. Следующего раза не будет – чего бы мне это не стоило».

– Все идут в Авиньон и танцуют под мостом! – детский голос раздался совсем рядом. Арман вытянул шею в попытке узнать, что за ребенок на рассвете играет за городской стеной. Но как он ни крутил головой, никого не увидел: легендарный мост был пуст. Рона величаво катила свои воды навстречу путникам.

– Кардиналы так танцуют! – продолжала петь невидимая девочка. – В Авиньоне под мостом все танцуют, став кругом!

– Что с вами, мсье Арман? – складка у Дебурне на лбу, появившаяся одиннадцать месяцев назад, уже никогда не разгладится… А волосы сплошь покрыла седина.

– Ничего, Дебурне. Ничего, – Арман перехватил руку слуги, пресекая попытку пощупать лоб на предмет жара, и вдруг прижал к щеке. – Прости. Я тебя совсем замучил.

– Мсье Арман… – похоже, Дебурне перепугался по-настоящему. – Помилуйте…

– Ничего, Камилл, все позади. Все позади. Хуже уже не будет, – уверенности в голосе хозяина было столько, что Дебурне неожиданно успокоился. Надежда – плохой ужин, но хороший завтрак, а день только начинался.

Разве под силу было прервать этот разбег какому-то Алинкуру, будь он хоть трижды губернатор? Узнав руку короля, старый вояка перепугался до полусмерти и даже дал эскорт до Лиможа, так что следующая сотня лье стала самым спокойным отрезком их путешествия.

После Лиможа начались леса – дубы стояли в коричневой прошлогодней листве – а потом болота.

Кони мягко ступали по палым листьям и пробивающейся сквозь них свежей травке, плющили скорлупки прошлогодних желудей. Изредка дорогу перебегали шалые мартовские зайцы, бросаясь прямо под колеса, однажды они видели косулю. И не встретили ни одного человека.

И вдруг – патруль.

Командир дюжины расхристанных молодцов не внушал доверия: засаленные локоны, потертый рыжий колет, грязные сапоги – и нежно-лиловые замшевые перчатки с расплющенными кончиками. Вынырнув из полузабытья, Арман разглядел мельчайшие детали за те несколько мгновений, что потребовались, чтобы вложить в протянутую руку приказ губернатора Алинкура о беспрепятственном проезде. Письмо короля он решил не показывать.

Во время чтения густые брови командира сошлись на переносице, потом глаза его цепко обежали путников. Не сказав ни слова, он вернул бумагу и отсалютовал неуместно роскошной перчаткой.

Взгляды его солдат Арману не понравились.

– Не нравятся мне эти рожи, – донесся сверху голос Жюссака, когда карета углубилась в чащу, тяжело переваливаясь на колдобинах. – Как есть разбойничьи.

– Пропустили – и ладно, – примирительно заметил мэтр Шико. – Двадцать лье осталось – а там уж и Ангулем.

– Хвали день к вечеру, – проворчал Жюссак. – Держи порох сухим.

– А мост исправным, – добавил Арман, проверил, как ходит в ножнах шпага и на всякий случай взвел курок.

Гитано не намеревался вмешиваться в чужую драку – если за это ему не заплатили. Жизнь бродяги, игрока, дуэлянта – эти личины видели все, а еще шулера и сбира* – с этой его ипостасью знакомились лишь те, кому выпало родиться под очень несчастливой звездой, отучила его соваться не в свое дело.

Услышав крики на дороге, Гитано спешился, успокоил коня, мимолетно прикоснувшись к бархатным горячим ноздрям – Идальго бывал с ним и не в таких переделках и давно привык к звону стали, крикам и выстрелам. И осторожно подобрался поближе к источнику шума.

Так и есть – ребята Щёголя загнали очередную дичь. Нарядная карета, пара гнедых – и никакой охраны! Не повезло кому-то нарваться. Единственное, что удивило Гитано – чего они возятся?

Перестрелять всех из-за деревьев – дело пары минут. И можно приступать к грабежу, мародерству и насилию – если кто-то не успел отдать Богу душу. Экипаж они, что ли, не хотят дырявить?

Скрытые от глаз Гитано каретой, парни рубились с кем-то серьезным – вот лысый Тарнак вылетел на дорогу, прижимая руки к животу. Вот еще один, имени которого Гитано не помнил, рухнул с проломленной головой. Хрипы, рычание, звон стали о сталь.

– Архиепископ… – сам Щёголь рванул дверцу, держа пистолет наизготовку. – Архиепископ Тулузский!

Его встретили грохотом выстрела – впрочем, атаману, как всегда, подфартило – пуля лишь срезала перо на шляпе.

Из кареты показалось узкое лицо, блеснули глаза – Гитано почувствовал, как сердце пропустило удар.

Щёголь протянул руку, смял лиловую сутану и потащил ее носителя наружу – но пал, сраженный ударом в челюсть.

Шансов у священника все равно не было – на него кинулись сразу четверо.

– Живым… Живым взять, ублюдки! – выплевывая кровь в дорожную пыль, заорал атаман. –Шкуру спущу! Всех положить, а попа – живьем!

Священник неплохо орудовал шпагой – особенно для лица духовного – но Гитано уже заметил Громилу Пьера с дубиной наперевес. Дубовая палица, встретившись со сталью, предсказуемо одержала верх – обломок лезвия чуть не долетел до наблюдателя.

Такого выражения растерянности на человеческом лице Гитано вынести не смог – вместо беспрепятственного пути к телу священника шпага Щёголя встретила шпагу Гитано. Звон, казалось, прошел по всему Лимузенскому лесу.

– Ты… сдурел… – успел прохрипеть Щёголь перед смертью. Остальные явно колебались между бегством и искушением, которое всегда дает численное преимущество. Гитано как никто знал, сколь безнадежно это упование.

Рыжий колет убитого атамана не успел пропитаться кровью, когда в дорожную пыль рядом с ним легли еще восемь его товарищей – к чести их, ни один не побежал.

Последнего добивал дюжий светлоусый молодец – пинок в колено, укол в грудь – и вот уже все нападавшие распростерлись посреди Лимузенского тракта, окружив карету зловещим эскортом.

Высокий священник не отрываясь глядел Гитано в лицо.

– Шевалье, мы крайне признательны вам за помощь… – глубокий, звучный голос пресекся. Прелат пошатнулся и схватился за дверцу кареты. Выпрямился, продолжил:

– Я Арман дю Плесси де Ришелье, епископ Люсонский. Это мои друзья – мэтр Шико, шевалье де Жюссак д’Амблевиль и Камилл Дебурне.

Усатый верзила смотрел мрачно, зажимая рану под мышкой, мэтр Шико – невысокий, очень прямой – поднял спокойные умные глаза, кивнул и вновь продолжил рыться в туго набитом портфеле. Дебурне – забавный старикан в лакейской ливрее – затряс щеками, пытаясь что-то сказать, но ему мешали слезы.

Глядя в светло-карие большие глаза, Гитано глубоко вздохнул и назвал себя:

– Граф Шарль-Сезар де Рошфор.

Жюссак знал свой предел – он мог уложить двоих-троих, ну четверых – если среди них затесался хромой, косой и убогий. Но дюжина однозначно превышала его возможности. Так что появление средь лесной чащи этого хлыща было даром судьбы – но Жюссак почему-то не спешил благодарить Всевышнего. С его точки зрения, Рошфор если и был посланником нечеловеческих сил – то скорее по ведомству серы, чем ладана.

Одного взгляда на Рошфора хватало, чтобы отнести его к людям, которых Жюссак всю жизнь ненавидел, презирал и боялся: ловкие, как кошки и столь же бесстыжие, они обыгрывали тебя в карты, надували в кости, вкрадчивыми голосами говорили в лицо немыслимые гадости, а стоило обнажить шпагу – демонстрировали финты, фланконады и кульбиты в лучших традициях итальянских профессиональных убийц.

Жюссак двигался быстро, хоть и казался неповоротливым громилой  – эта неприятная для его противников неожиданность спасла ему шкуру и в поединке с одним лощеным мерзавцем – удалось полоснуть по наглым глазам чудом подвернувшимся бутылочным осколком. Поставив свечку архангелу Михаилу, Жюссак с тех пор держался от таких как можно дальше.

Рошфор к тому же назвался графом – что было, скорее всего, правдой – и тоже не добавило ему привлекательности в глазах мелкопоместного дворянина.

На Лимузенском тракте, конечно, было не до выяснения предпочтений Жюссака – следовало перевязать раны. Сам Жюссак получил пару порезов, но главное – проклятая рана под мышкой опять открылась. Дебурне полоснули кинжалом по руке – к счастью, неглубоко. На мсье Армане и докторе не было ни царапины. Рошфор получил шпагой в бедро – ему первому требовалась помощь.

Но этот позер не давался в руки доктору, пока не отдал все положенные поклоны – словно дело происходило на дворцовом паркете, а не на лесной дороге, покрытой палой листвой, гнилыми желудями и мертвыми разбойниками!

– Я услышал упоминание об архиепископе Тулузском? – губы под тонкими усиками многозначительно кривятся, тонкие брови ползут вверх, длинные ресницы томно опускаются. – Это же сын герцога Эпернона – главного виновника бунта?

– Младший. Если меня приняли за него, то… – мсье Арман принимается поглаживать бородку, – то это плохая новость. Значит, что нападавшие – не просто шайка разбойников, а как-то связаны с армией маршала Шомберга, что идет на Ангулем. Получив в заложники сына Эпернона, они приобрели бы неплохой рычаг воздействия.

– Какие нападавшие? – Рошфор трогает труп атамана носком узкого ботфорта. – Не было никаких нападавших. Всех в болото – и концы в воду.

– Сначала я все же вас перевяжу, – с мэтром Шико никто не спорит. – Но должен сказать, что у меня кончилось полотно.

– Я сейчас порву рубашку, – Дебурне с белой забинтованной рукой кидается к сундуку.

– Стой, – останавливает его епископ. Берется за клок, вырванный атаманом из сутаны, и рвет до конца. Через миг протягивает доктору широкую полосу лилового шелка. – Годится?

– Превосходно, – доктор быстро накладывает повязку. На лиловом даже кровь смотрится красиво. Почти сразу кровотечение прекращается – мэтр Шико свое дело знает.

– Я счастлив носить ваши цвета, ваше преосвященство, – снова демонстрирует изящный поклон граф.

На лице епископа Люсонского выступает нежный румянец – не иначе, снова начинается жар.

Жюссаку тоже достается лиловая лента поперек груди.

– Где, говорите, у вас тут болото? – Жюссак пинает лысого разбойника по руке, вцепившейся в колесо в последний миг перед смертью. – Пора кому-то искупаться.

– Да тут везде болото, – пожимает плечами граф. – Десяток шагов отсюда на север.

Но и десяток шагов даются тяжело, когда надо спустить в трясину дюжину трупов. С тела Щёголя Рошфор берет сиреневые перчатки, неделю назад проигранные в кости. Надевает – перчатка садится как влитая, обтягивая кончики пальцев, явно более длинных, чем у атамана. Хотя перчатки тут же летят в болото, Жюссаку становится скверно от мысли, что убитые были хорошо знакомы тому, кто с ними хладнокровно расправился. А до этого играл с ними в кости… Возможно, они считались приятелями…

– В чем причина вашего поступка? – наконец спрашивает графа епископ Люсонский. Он смотрит из окна кареты, устало откинувшись на подушки. Граф гарцует на изящном тонконогом жеребце, сером в яблоках – хотя Жюссак до сей поры не жаловался на своего коня, перед графским Идальго все лошади смотрятся бледно, что опять-таки ни на йоту не увеличивает расположения к всаднику.

– Nel mezzo del cammin di nostra vita…** – помедлив, говорит Рошфор.

Жюссак ровным счетом ничего не понимает, однако мсье Арман как будто удовлетворен этим ответом. Мэтр Шико отворачивается в окно, но Жюссак успевает заметить на его губах улыбку.

К большому облегчению всех и особенно Дебурне, которому пришлось выполнять роль кучера, Лимузенский лес закончился, и на опушке засветила теплыми желтыми огоньками харчевня «Блудный сын», где епископа со свитой приняли с большим почтением и без лишних вопросов.

Жюссаку и Рошфору досталась одна комната на двоих. С сожалением проводив глазами краснощекую хозяйку, что сноровисто застелила им постели, Жюссак стянул сапоги, морщась от боли в груди.

Граф неспешно разоблачался – как и предполагал Жюссак, белье на нем тонкое, а чулки шелковые… Все деньги подобные ему молодчики тратили на одежду, оружие и лошадей, не обременяя себя заботами ни о прохудившемся фамильном замке, ни о престарелых родителях, ни о младших братьях в семинарии, ни уж тем более – о племянниках с племянницами.

Глубокой ночью Жюссак проснулся. Тонкий, как сырная корка, месяц висел прямо напротив окна. Голая ветка каштана заскребла стену под порывом ветра. Из угла, где стояла вторая кровать, не доносилось ни звука – Жюссак приподнял голову над подушкой и напряг слух.

Ничего.

Где Рошфор?

А если он спустился вниз, в спальню мсье Армана? С кинжалом в зубах?

Жюссака подбросило на кровати.

Он осторожно подошел к постели графа. Тот оказался на месте, дыша совершенно беззвучно. Света хватало, чтобы разглядеть высокие скулы, щегольские усики, даже шрам у левой глазницы и убедиться – это именно Рошфор.

Граф вытаращил глаза и захрипел – Жюссак схватил его за горло, усевшись сверху и придавив коленями запястья.

– Говори! Что тебе надо от мсье Армана? – тихо проговорил Жюссак и чуть ослабил хватку на горле.

Граф был воробей стреляный и понял, что лучше не брыкаться.

– Служить… – вылетело из его стиснутой гортани.

– Но почему? – Жюссак наклонился ниже, лицом выражая настоящую муку. – Зачем тебе ему служить?

– Не знаю. Так уж вышло. Промысел Божий…

– Всуе не поминай! – Жюссак вконец разозлился. – Думал, я так легко поверю? Ты жил себе не тужил как кот блудливый и вдруг ни с того ни с сего: я ваш навеки?

– О да. А вы, друг мой, никогда не совершали нехарактерных для вас поступков ни с того ни с сего? – убирая вдруг ослабевшую руку Жюссака с горла, поинтересовался Рошфор.

Жюссак молча слез с него и пошел к своей кровати. Улегся, повозился и наконец буркнул:

– Лады.

– Я тоже так думаю, – услышал он из угла вкрадчивое мурлыканье и с облегчением провалился в сон.

*Сбир – наемный убийца.

**Nel mezzo del cammin di nostra vita (итал.) – «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу» – начало «Божественной комедии» Данте. Перевод М. Лозинского.

Глава 41. Я проклял любовь! (27 марта 1619, Ангулем)

На следующий день впереди показались высокие стены Ангулема. Громадные камни крепости, тысячу лет охраняющей город, отливали черным, сверкая отполированными временем боками. Стая скворцов, оккупировавшая башни, приветствовала путников громкими нестройными криками.

«Сестрица Анна, что ты видишь?» – мелькнуло в голове у епископа Люсонского. Он вспомнил взгляд, которым при прощании наградила его Мария Медичи. Сохранились ли ее чувства к нему? Что он увидит при встрече – горячую радость или холодное молчание?

Простила ли она его за отъезд, больше всего напоминающий бегство? За доносы Людовику? Если нет, то миссии миротворца, возложенной на него королем, грозит фиаско. И не выбраться ему из опалы…

Но до встречи с королевой было далеко: стража отконвоировала епископа к герцогу Эпернону.

– Лучше всего вам было бы возвратиться в свою епархию и не наживать врагов больше, чем есть сейчас, – разомкнул губы герцог. – Надеетесь выслужиться перед обоими величествами сразу? Седалища не хватит.

– Здесь я по воле королевы, – епископ решил терпеть от старого дракона все. – Она моя хозяйка, и я останусь с ней столько, сколько ей будет угодно.

– Вино разлито – надо пить, – усмешку собеседника Арман осмелился истолковать как поощрительную. – Ее величество сейчас проводит военный совет.

– Без вас? – учтиво удивился епископ.

– Я видеть не могу этих ослов, – поморщился герцог и разлил анжуйское. – Бьют шпагой по воде, убеждают ее собирать силы вместо того чтобы идти на Париж!

– На Париж? У ее величества достаточно войска? – Арман пригубил вино – превосходное, хоть сам он предпочитал красное.

– Чтобы взять Париж – хватит. Сколько полков было у Гиза в восемьдесят восьмом?

– Гиз плохо кончил… – осторожно заметил епископ.

– О да! – неожиданно расхохотался Эпернон, показывая непрореженные временем зубы. – В Блуа полно привидений – мне показалось, что призрак убитого Гиза и после смерти докучает призраку Екатерины Медичи!

– Вы были в Блуа? – Арман со стуком поставил бокал, едва не промахнувшись мимо стола. – Я слышал, что спасением ее величества руководил некий лейтенант Безериль.

– Полковник. Полковник Безериль, – Арман не только никогда не видел герцога столь довольным, но даже не предполагал обнаружить в нем такие запасы воодушевления. – Я составил ему компанию – инкогнито. Иногда тянет переодеваться, знаете ли, хоть я и не скоморох.

Арман впервые в жизни не нашелся с ответом.

– А вы зря не носите шпагу, – усмехнулся Эпернон, заметив, как его собеседник ищет на боку эфес. – Времена нынче неспокойные, даже этот блаженный Берюль явился вооруженным.

– Здесь Берюль? – Арман взял себя в руки. – Его величество был столь любезен, что допустил к королеве ее друга?

– Она не нуждается в дружбе, ваше преосвященство, – воистину, день чудес! – никто и никогда не видел на лице Эпернона столько улыбок зараз. – Где любовь – там и Бог. Я провожу вас в ее приемную. Подождите до окончания совета.

– Да, ваша светлость, – поклонился Арман. К его удивлению, герцог ответил чрезвычайно любезным поклоном и радушно указал на неприметную дверь в простенке между колоннами.

Входя в темный проход, Арман мельком подумал, не ждет ли его кинжал или пуля вместо встречи с королевой, но впереди уже забрезжил свет.

Явление епископа Люсонского произвело фурор: в приемной толклось множество людей, кое-кого Арман знал – мадам Гершвиль, доктор Вотье, Ручеллаи, словно ставший еще тщедушнее, но большинство было незнакомо – вероятно, местные дворяне.

– О, ваше преосвященство! – первой кинулась к нему мадам Гершвиль. Ее худое лицо и продолговатые зеленые глаза, пленившие когда-то Генриха  IV, сияли искренней приязнью. – Вы наконец-то прибыли! Я прикажу сообщить королеве о вашем приезде.

– Джакомо, – обратилась она к Ручеллаи, – доложи ее величеству о мсье Люсоне.

Итальянец просочился в дверь и почти тотчас же вернулся, не без злорадства сообщив Арману: «Приказано подождать», после чего порывы присутствующих пообщаться с епископом как-то сошли на нет.

Исключение составила лишь мадам Гершвиль: загородив его от общества, она тихо и торопливо пересказала новости. Берюль и кардинал Ларошфуко уговаривают королеву помириться с сыном. Эпернон – наоборот, призывает идти на столицу, обещая поднять Гасконь и Гиень.

– О, мой дорогой друг! – горячо поблагодарил ее Арман. – Но кто же предложил королю мою кандидатуру в качестве миротворца?

– Как, вы не знаете? – удивилась дама. – Отец Жозеф. Он не побоялся пойти к королю, когда его величество рвал и метал, получив известие о побеге королевы-матери. Он прервал охоту – вы же знаете, как он этого не любит – и не хотел разговаривать даже с Люинем! Отец Жозеф пошел к нему и вышел с письмом к королеве-матери и к вам.

Мысль о сорванной охоте короля привела Армана в превосходное настроение. Придворные ее величества покидали приемную, немало озадаченные выражением его лица.

Затем потянулись члены Совета: круглолицый кроткий Берюль, согбенный Ларошфуко с длинной седой бородой, гневно глядящий Тантуччи…

Улыбка от мадам Гершвиль напоследок – и все.

Приемная пуста.

Дверь открыта.

– Ваше величество… – он входит в гулкую пустоту громадного зала с огромным столом темного дерева посредине. Королева поднимается со стула с высокой резной спинкой – черное строгое платье сплошь расшито золотыми розами, высокий кружевной воротник не скрывает похудевшую шею. Еще что-то новое в ее облике, но Арман не успевает осознать, что.

Щеки Марии Медичи красны и горячи – и маленькое ухо с тяжелой жемчужной грушей, и даже золотистые волосы, кажется, обдают жаром – его руки скользят, разводя ее бедра, трещат накрахмаленные юбки, трещат завязки его штанов – кажется, от напора изнутри, он даже не помнит, как высвободил орудие бесстыдной страсти.

– Арман… – вскрикивает она, отворачивая лицо от его жадных губ. – Арман, вы обезумели…

Разлетается бумага, трещит и ломается попавшееся под руку перо, скрипят дубовые, добротно спряженные и ладно пригнанные доски столешницы, когда он подхватывает ее под колени и наконец-то утоляет желание.

– Арман… Мой жеребец… – ее рука ласкает его затылок, сжимает закаменевшее плечо, проводит по спине, по ребрам. – Как же вы исхудали!

– Моя королева… – к нему возвращается способность говорить. Одернув сутану, он помогает ей встать со стола.

Она укоризненно смотрит на него и поправляет очки – вот что показалось ему новым в ее облике! Он покаянно припадает к ее руке, пока она что-то ищет в бумажном хаосе.

– Арман, вы в своем неистовстве порвали план наступления на Париж…

Он внутренне ликует: план отброшен как ненужный.

– Ваше величество, герцог Эпернон – это большая сила, но маршал Шомберг идет на Ангулем, – терпеливо повторял Арман. – После начала осады король уже не будет так щедр на обещания.

– Вот именно – на обещания! – вспылила королева. – Ангулем прекрасно укреплен, здесь трехлетний запас пороха и провианта. Если Шомберг стянет сюда все силы короля – Париж останется незащищенным!

Эпернон был полностью с ней согласен, а о Совете нечего и говорить – Арман со своими предложениями мира встречал только презрительные взгляды.

Время шло, Шомберг, надвигаясь медленно, но неумолимо, уже миновал Вьерзон. Кардинал Ларошфуко – старый, опытный, мудрый – был на стороне Армана. Но на его аргументы Совет обращал внимания не больше чем на голубиное воркование Берюля о необходимости любить врагов наших и подставлять другую щеку.

В конце концов Ларошфуко в приватной беседе с епископом Люсонским вынул последний козырь: если королева помирится с сыном, мсье дю Плесси получит красную шапку – станет кардиналом.

Пурпурная мантия! Это была по-королевски щедрая награда!

Но Мария Медичи не желала мира.

– Арман, мой сын еще не нюхал пороху, кроме как на охоте! Любая из гончих и то больше соображает в стратегии и тактике, чем его драгоценный Люинь!

– Шомберг – опытный полководец, ваше величество…

– Не более опытный, чем герцог Эпернон. Пустите же меня, Арман, я должна ехать на смотр, герцог обещал показать мне свой лучший пехотный полк!

Арман кусал губы, глядя ей вслед – смотр войск, подумать только! И наверняка сие действо понравится обеим сторонам: он помнил взгляд Жюссака на королеву, когда Арман представлял ей свою свиту.

– Какая женщина! – вздохнул Жюссак, делая шеей движение, словно воротник ему жал. – Еще вина, живо!

Вечер был обычным в череде подобных – Арман уединялся с королевой, несомненно, уговаривая ее помириться с сыном, Дебурне занимался хозяйским гардеробом, мэтр Шико составлял свои снадобья, а Рошфор с Жюссаком накачивались вином в «Добром Хлодвиге» – там подавали недурное анжуйское.

Едва завидев лиловый плащ Рошфора, трактирщик со всех ног кинулся к ним, провожая к столу у окна, полускрытому от зала огромной дубовой бочкой.

– Я слышал, что на улице Краснодеревщиков есть неплохой бордель, – заметил Рошфор, отрезая ломоть паштета из каштанов.

– Заразу там цеплять… – пробурчал Жюссак и осушил очередную кружку. – Я с четырнадцати лет в армии, надоели эти девки на одну ночь.

– Возможно, мы останемся в Ангулеме до зимы, – проронил граф. – Мне кажется, девица за стойкой весьма благосклонно на вас смотрит.

Жюссак не удивился бы известию, что сам Рошфор проводит ночи с любой из служанок королевы, а может даже с мадам Гершвиль. Тем более что граф оказался не чужим для двора человеком – оказывается, он был крестником Мишеля Марийяка, государственного советника по финансам. В глазах Жюссака это возносило графа на недосягаемую высоту и оправдывало таинственность, которая окутывала обстоятельства его личной жизни.

Если Жюссака епископ в шутку называл «мой кустод» – хотя на монаха Жюссак был похож не больше, чем на белошвейку, то Рошфора сразу назначил лицом для особых поручений.

В Авиньоне граф собирал слухи и сплетни, услаждал слух патрона игрой на лютне и сладким голосом пел романсы. Помимо всем известных песен, Рошфор иной раз затягивал что-то на итальянском или вообще на каком-то несообразном языке, который называл пуатевинским.

– Это язык знаменитых менестрелей тринадцатого века, – попенял граф Жюссаку за незнание. – Эти канцоны слушал сам Ричард Львиное Сердце!

– Тринадцатого? – хмыкнул Жюссак. – Да плевать я хотел на покойников.

Вот и сейчас Рошфор достал лютню и принялся подкручивать колки.

– Спойте что-нибудь любовное, граф, – размягченно вздохнул Жюссак, устремляя взор в направлении стойки, где наполняла кружки светловолосая девушка с приветливыми серыми глазами. – Про зеленые рукава!

Рошфор кивнул, скрестил вытянутые ноги и начал перебирать струны. Словно по сигналу, за столом в дальнем конце зала, где сидела компания простолюдинов, по виду коробейников, началась возня. Двое дерущихся выкатились на середину, их тут же разняли. Красный, смущенный и всклокоченный парень, низко кланяясь на ходу, подошел к их столу и подобрал гребень и огниво, что вылетели у него в потасовке.

Желудь проскакал по каменному полу и причалил в складках плаща, что свешивался со стула Рошфора. Граф, снисходительно обозревавший маленькую интермедию, вдруг прижал струны ладонью и поднялся.

– Я давно проклял любовь! – тихо сказал он, склоняясь к уху собеседника. – И ее гнилые плоды.

Взметнулся плащ. Кинув на стол два золотых, граф скользнул к выходу.

Жюссак вздохнул и пошел к стойке, откуда весь вечер улыбалась ему служанка. Мышцы так и заиграли на ее широкой спине, когда девушка пристроила на стойку очередной бочонок. Жюссак помог ей высадить клепку и первым подставил кружку под струю. Но томила его жажда иного рода.

Синие глаза Рошфора неотрывно следили за епископом Люсонским, нервно шагающим из угла в угол. Епископ то сгибал, то опять разворачивал тонкий листок бумаги с предложениями Люиня.

– Шомберг подошел к Лиможу. Это последний шанс, – глухо произнес Арман. Блестящие, словно куньи спинки, усы Рошфора сочувственно дрогнули. Он не успел ничего сказать – на пороге кабинета возникла мадам Гершвиль.

– Ваше преосвященство, ее величество просит вас к себе…

Оставшись один, Рошфор растер в ладони скорлупку от желудя и кинул в огонь. Вспыхнула огненная струйка, отразилась в расширенных зрачках, пока граф прислушивался к удалявшимся шагам епископа.

Спускаясь в покои королевы, Арман погрузился в невеселые думы: «Армия Шомберга в двадцати пяти лье. Герцог Роган, вождь гугенотов, готов поддержать мятеж против короля. Опять гражданская война. Смута. Как в Священной Римской империи – там против императора взбунтовалась Чехия, и конца-краю этому не видать. Вот совершенно сейчас не время для семейных разногласий… Долг матери и королевы…»

В уме он уже заканчивал составлять речь, когда услышал снаружи молодецкий гогот. Выглянув из бойницы, Арман увидел группу всадников во главе с гасконцем в потертом малиновом плаще – он бурно жестикулировал, показывая куда-то вверх. Не желая, чтобы его заметили, Арман отпрянул от щели и продолжил путь вниз, отчего-то чувствуя во рту горечь – словно глотнул снадобья со змеиным ядом.

– Арман, я получила письмо от Люиня. Этот болван предлагает нам выбрать любую провинцию – чтобы я стала там «полновластной хозяйкой», а герцог Эпернон – губернатором. Значит, вот как мой сын ценит свою мать – отослать подальше и никогда не видеть! А он сам будет вести дела с императором Фердинандом! Да Фердинанд его сожрет и не подавится. Арман, вы меня не слышите?

– Я вас прекрасно слышу, ваше величество. Я слышу все, что говорят про вас и герцога Эпернона – и лучше бы мне навеки лишиться слуха!

– Арман…

– Я был глух! И слеп! Но теперь у меня открылись глаза! – королева вздрогнула от удара по столу – Арман рассадил костяшки до крови, но, кажется, даже не заметил этого. Стоя у дальнего края стола, он тяжело дышал и стискивал столешницу.

– Что случилось?

– Вы были с ним в Блуа! – заорал епископ. – Не отрицайте! Он…

– Что он?

– Он же вас… вожделеет! – выпалил Арман, рассаживая о дерево вторую руку. – Что у вас с ним было?!

Мария вспомнила крышу замка Блуа и на миг отвела глаза. Этого оказалось достаточно. Она думала, что Арман бросится на нее – и задушит, что ли. Или влепит пощечину – как когда-то Генрих.

Но вместо этого он вскинул ладони к лицу и разрыдался. Слезы и кровь текли по его рукам.

– Арман… – Мария обнаружила, что сама плачет в три ручья. – Арман, как вы могли этому поверить? Я люблю вас и только вас! Мой епископ…

– Вы… вы можете любить кого хотите… – всхлипывал Арман. – Если вам так угодно… Вы можете даже выйти за него замуж. Я… я просто молю о том, чтобы быть… рядом с вами… В любом качестве…

– Арман! – кинуться на шею и прижаться устами к устам, соленым от слез, оказалось лучшим способом его успокоить. – Прекратите, мой епископ. И дайте мне вас утешить. Нет-нет, сегодня этот стол и так пострадал – давайте все же доберемся до постели.

Приемная королевы бурлила от недоуменных возгласов.

– Каким образом ее величество поменяла решение? – на Тантуччи лица не было. Местные дворяне всецело разделяли его смятение.

– На ее величество просто снизошла благодать, – молитвенно сложил руки Берюль.

– Да подождите вы, святой отец, с благодатью! Нам что же, теперь, возвращаться по домам? А как же война?

– Ее величество исполняет свой долг королевы и матери, – тихо и внушительно произнес казавшийся до этой минуты дремлющим кардинал Ларошфуко. – Возрадуемся же, дети мои.

– Аминь, – ухмыльнулся герцог Д’Эпернон, входя в приемную в окружении многочисленной свиты. – Повоевали – и ладно.

– Отец, я явился к шапочному разбору? – в зал ворвался невысокий тучный усач в лиловой сутане. Его темные глаза возбужденно блестели, а румяные губы под закрученными усами улыбались всем и никому – просто от избытка жизненной силы.

– Судя по всему да, сын мой, – поднял брови Эпернон. – Надеюсь, что шапка вам достанется.

– Луи де Ногаре де Ла Валетт, архиепископ Тулузский, – представил его герцог появившемуся в дверях Арману. – Мой третий сын.

Архиепископ Тулузский закатил глаза: герцог никогда не употреблял слово «младший», хотя законных сыновей после Луи у него не было.

Луи совершенно не походил на отца – ни ростом, ни толщиной, ни мастью, ни общим выражением бурного жизнелюбия.

Зато он очень напоминал своего старшего брата – на миг Арману показалось, что он видит перед собой Анри Ногаре.

«Когда это Анри заделался клириком и даже архиепископом?» – промелькнула у него безумная мысль. Младший Ногаре широко ему улыбнулся. Улыбка прогнала наваждение – зубы у Луи были слитные, как подкова, без малейшей щели.

– Отец вызвал меня на подмогу, – Луи Ла Валетт продолжал улыбаться. – Но я вижу, вы прекрасно справились без меня, верно?

Глава 42. Великое примирение (сентябрь 1619)

Заливает пот… Жара… Июль… Скрип песка под ногами. Удар. Укол! Как трудно бежать по песку… Сердце выпрыгивает из груди. Теминь молод, молод, молод! И в бешенстве – как будто имеет на Анжер больше прав!

Перевод из терции в приму? Староват он для таких фокусов. На войне другое дело – а на дуэли чем проще, тем лучше – выпад, удар! Плечо!

Добить, добить его… Трус! Не убежишь! Сизые башни цитадели – что винные кружки. Пора наполнить их кровью!

Добить Теминя – зачем ты прячешься за свою лошадь, мальчик? Проткнуть тебя вместе с конем – но животное не виновато, что его хозяин – трус! Выпад! Взмах лошадиного хвоста…

Как больно.

Сердце сейчас лопнет.

Я убью тебя, мерзавец! Не уйдешь!

Шея тонкая и скользкая от пота – настоящая шея труса!

Сизые башни Анжера в ярко-голубом небе – круглые, как облако, что заслонило солнце. Когда солнце вновь выглянет – меня уже не будет…

– Как христианина, вас должно порадовать известие, что ваш брат получил перед смертью отпущение грехов, – голос Берюля журчит ручейком, круглое лицо выражает искреннюю скорбь. – Он едва не задушил своего противника, несмотря на смертельную рану в сердце. Я вижу промысел Божий в том, что я случайно проходил мимо цитадели в столь ранний час и даровал вашему брату последнее утешение.

– Лучше бы вы даровали последнее утешение его противнику, – Арман поднимает запавшие глаза. – Теминь дрался нечестно?

– Он дрался, как подобает дворянину, – мнется святоша. – Дуэль есть дуэль. Я никогда не слышал, чтобы удар наносили из-за крупа лошади, отсекая ей хвост, но в поединке позволительно пользоваться всеми подручными средствами.

– Откуда вам столько известно о дуэлях, святой отец? – удивление – пожалуй, единственное чувство кроме скорби, что испытал Арман за три дня после получения горькой вести.

– Меня часто вызывают к умирающим, – опускает глаза Берюль. – В том числе к дуэлянтам – их не меньше, чем жертв болезней, родов или разного рода увечий.

– Будь прокляты дуэли! – шепчут побелевшие губы епископа. Горе обескровило его лицо, словно это ему пробили грудь под крепостной стеной Анжера – города, где Анри дю Плесси получил губернаторство, ранее обещанное сыну маршала Теминя.

– Он уже упокоился на пажитях небесных… Как христианин, я всецело на вашей стороне – дуэли противны Богу, – голубиное воркование Берюля перестало раздражать и, кажется, даже уняло головную боль. Арман начал понимать, почему этот несуразный святоша так нравится королеве-матери.

– Они противны и Богу, и короне, – ворчит Арман. – Протестанты вновь поднимают смуту. Католик и подданный его величества должен сражаться и умирать за короля, в бою! А не на дуэли…

Арману не дали даже погоревать – смерть брата принесла целый рой унизительных хлопот. Когда огласили завещание, оказалось, что Анри дю Плесси оставил все земли, деньги и прочее имущество какой-то крошечной монашеской общине.

– Как наследник рода дю Плесси, он не имел права распоряжаться фамильными землями и замками, – слова отца Жозефа несли долгожданное утешение. – Мне больно говорить это, но ваш брат был не в себе – ссылка в Авиньон, смерть жены и сына пагубно повлияли на его разум. Мы сможем доказать, что завещание вашего брата не имеет силы, так как написано сумасшедшим.

– Мне придется доказывать в суде, что мой брат помешался – чтобы наша семья не пошла по миру! – Арман закрыл лицо руками. – Какая мука…

– Мой дорогой Арман, – в голосе отца Жозефа прозвучала несвойственная ему мягкость. – Я вас не оставлю. Суд пройдет и забудется, а урок вы запомните навсегда.

– Какой урок? – Арману отказала способность понимать капуцина с полуслова.

– Человек, претендующий на власть, не может допустить, чтобы его планы нарушало отсутствие денег. Вы пока еще не на том свете, а на этом. Где судят по одежке. Мода – это, конечно, хорошо, но впредь не пренебрегайте желаниями королевы-матери, когда она захочет вас одарить.

Отец Жозеф не предполагал, что его собеседник покраснеет. В широко раскрытых глазах Армана стояли слезы, а скулы замело розовым.

Но происшествие в замке Кузьер Арман до сих пор не мог вспоминать без содрогания. После подписания в Ангулеме мирного договора между матерью и сыном следовало устроить личную встречу сторон – чего стороны не особенно желали, но требовал протокол. И спокойствие подданных. Встречу пришлось готовить полгода, а последние два месяца – еще и превозмогая боль от потери брата. Трудно было выбрать место встречи: Людовик настаивал на Лувре, а Мария Медичи не хотела ехать в Париж.

В конце концов герцог Монбазон – тесть Люиня – спас положение, предложив для встречи свой замок Кузьер.

Осень еще не тронула ни одного листа в долине Луары, но для старого замка ни капризы природы, ни ее милости не имели значения – он стоял посреди еловой чащи. Зазубренные верхушки елей вгрызались в серое небо, дорога петляла меж черных мохнатых лап – словом, пейзаж был под стать настроению епископа. В таком лесу жить бы людоеду из сказок кормилицы.

Что ж, и людоед сыскался – Арман с мрачным удовлетворением обозрел герб на воротах резиденции. Три четверти щита занимала червлень: две четверти – с золотыми сквозными веретенами Роганов, третья несла золотые цепи Наварры. На четвертой четверти цвели лилии Бурбонов.

А в центре щита извивалась громадная лазурная змея, заглатывающая бледного человечка с воздетыми в страхе руками.

Герцог Роган-Монбазон, крепкий пятидесятилетний усач, давным-давно овдовел, и встречал гостей рука об руку со своей дочерью Мари – уже три года бывшую супругой Люиня.

В глазах главы рода Роганов скромное происхождение Люиня вполне уравновешивалось положением фаворита короля, а прилагавшиеся к этому положению дары стремительно сокращали разницу между богатством тестя и зятя.

У Люиня было еще шесть братьев – и все они обходились казне недешево.

Эта свадьба состоялась, когда епископ Люсонский был в ссылке, так что он никогда не видел дочь герцога Рогана. Но многое слышал о ее красоте.

Слухи оказались правдивы – лицо ее, белое и гладкое, как яичко, поражало даже не тонкостью черт, а тонкостью и многообразием выражаемых чувств. В мельчайших движениях мускулов вокруг рта, бровей и миндалевидных век, казалось, могла отразиться вся гамма человеческих настроений.

Арман подумал, что Мари де Люинь и Рошфор могли бы пересказать друг другу «Илиаду», ни разу не отомкнув уст. Незаменимое свойство для заговорщиков.

Когда Мари де Люинь устремила на него прекрасные лазурные глаза, Армана продрало холодом по хребту. Хотя и герцог, и его дочь лучились радушием, Арману было не по себе. И оправленный в золото ониксовый кубок со знаменитым сотерном, и толстый ковер под ногами, и десятки согбенных спин в ливреях, и безумной цены переливчатый шелк платья герцогини, и венецианское кружево на старомодном воротнике-жернове герцога, – все казалось Арману какой-то иллюзией, приманкой, призванной замаскировать путь в клыкастую пасть гигантской змеи.

– Арман, что с вами? – Мария Медичи наслаждалась роскошью приема – особенно сладкой из-за того, что король прибыл раньше нее. После его возвращения с охоты и назначено было великое семейное примирение – до вечера оставалось несколько часов, которые королева хотела бы потратить с большей приятностью, нежели опять вытирать своему епископу слезы.

– Слишком много змей… – виновато ответил Арман.

Королева не подвела: с чувством заверив сына в любви и преданности, она под конец разрыдалась и прижала его к пышной груди. Завершив воссоединение быстрым клевком в губы, она сочла миссию выполненной. Людовик выглядел потрясенным, ломким голосом подтвердил, что в провинции Анжу матушка может быть хозяйкой, а герцог Эпернон – губернатором, скопом помиловал всех заговорщиков и даже заявил, что вернет матери «все права времен регентства».

Лишь Люсону он не дал и не пообещал ничего, и вообще избегал на него смотреть.

Не то чтобы Арман этого жаждал, скорее, ему тягостно было видеть короля – язвило напоминание о собственной глупости.

За это время Людовик раздался в плечах и отпустил усы – верхнюю губу словно присыпало оторванными мушиными лапками. В конце аудиенции король все же поглядел на епископа. Словно на муху без крыльев: и жалко, и противно, и страшно – а что если это не муха, а оса, прикрывшая сутаной яркие полоски? Епископ Люсонский казался сущим ангелом (правда, в очередной раз падшим), но король подозревал, что тот скрывает ядовитое жало – смертоносное, как дамасская сталь, как ни кутай лезвие в шелка.

Люинь словно полинял и стал ниже ростом. Не им ли закусывала змея на гербе Монбазонов? И кто будет ее следующей жертвой?

– Мой епископ… – королева повисла у Армана на руке, едва за ними закрылась дверь. – Как все хорошо закончилось: Анжу – богатейшая провинция! Мы будем там счастливы!

– Я бы предпочел Нант, ваше величество, – вполголоса возразил Арман. – Я бы укрепил этот порт и приобрел контроль над всем побережьем.

– Мой сын боится, что мы сбежим в Англию, – усмехнулась королева, сильнее прижимая к боку локоть епископа. – Он никогда бы не согласился отдать мне Нант.

– Или Амбуаз, – не сдавался Арман. – Амбуаз и гарнизон в Пон-де-Се – это контроль над Луарой.

– Узнал крестьянин, каков на вкус сыр с грушами, – королева начала сердиться. – Вы собрались воевать с моим сыном? Я полагаю, вы с блеском выполнили свою миссию. Его величество вами доволен.

Доволен… Арман подавил дрожь, вспомнив единственный взгляд, которым удостоил его Людовик – словно ледяной кол ударил в грудь, сбил дыхание, сжал тисками сердце.

Епископ Люсонский с горечью осознал, что вряд ли когда-нибудь сможет заслужить расположение короля – слишком уж явственно их друг от друга воротило.

Так что Мария Медичи – какая уж есть – оставалась его единственной опорой.

Если Людовик обещал вернуть королеву-мать в Совет – он это сделает. Слово у него не расходилось с делом – эту неприятную особенность его характера успели оценить многие.

Всю неделю пребывания в замке Кузьер Арман ждал, что королева заговорит об обещанной ему кардинальской шапке, но она предложила лишь деньги, что он с негодованием отверг – он не кондотьер, берущий за услуги звонкой монетой.

– Арман, вас обуревает гордыня… – растерянно произнесла королева. – Даже герцог Эпернон принял от меня перстень с бриллиантом в тридцать пять тысяч экю…

Арман сжал губы и выразил лицом страдание.

– Арман, перестаньте ревновать, это смешно. В конце концов, ему седьмой десяток! Вы еще к Барбену приревнуйте…

Арман внутренне застонал. Вместо того чтобы напомнить сыну о кардинальской шапке для своего епископа, Мария Медичи первым делом потребовала освобождения Барбена. Вызванная этим досада стала единственным общим чувством для сына королевы и для ее любовника. Настырная женщина добилась своего: ее драгоценного Барбена выпустили из Бастилии и выслали во Франш-Конте – видеть его во Франции Людовик решительно не желал. Каковую позицию целиком и полностью разделял и епископ – внешне изображая солидарность с королевой-матерью, которая, впрочем, не стала больше ни на чем настаивать. Видимо, стала привыкать к «новому» сыну.

Арман даже начал питать надежды на то, что король изменит свое отношение к нему на более благосклонное, но финальная аудиенция поставила на этих надеждах жирный крест.

А начиналось все так многообещающе.

– Арман, я зайду к вам перед отъездом, – королева улыбнулась, сжав его руку. – Еще раз повторим заключительную речь.

Речь о том, что королева счастлива возобновить работу в Совете, они действительно повторили. Но вот некоторые другие действия, предпринятые Марией Медичи, не только не служили делу мира в семье и государстве, но, напротив, вызвали бы самые непредсказуемые последствия, если бы Людовик стал этому свидетелем.

– Арман… Какая у вас нежная кожа… И холодная… Да вы совсем замерзли! Я подброшу дров, мой дорогой. Не вставайте. Ай!

– Что случилось? Вы обожглись?

– Я не подумала, что кочерга так нагрелась, Арман. Пустяки, даже пузыря нет. Просто покраснение.

– Дайте, я поцелую…

– Арман… нам пора.

Арман вновь облачился в рубаху и застегивал дублет, когда выяснилось, что его лиловая сутана, небрежно брошенная на пол у камина, непоправимо испорчена: на самом видном месте красовался отпечаток кочерги – шелк порыжел и съежился.

– Арман, нам надо торопиться, – напомнила королева, поправляя жемчужный гребень в высокой прическе. – Одевайтесь поскорее.

– Мадам, мне не во что!

Обозрев разрушения, вызванные кочергой, королева нетерпеливо пожала плечами:

– Наденьте другую сутану.

– Другой у меня нет, – развел руками епископ. – Другая погибла в Лимузенском лесу.

– Святая Мадонна! – королева торопливо перекрестилась. – Вы сами там чуть не погибли, мой милый. Ну что ж, идите так.

Арман оглядел себя: под сутану он, как и многие клирики, надевал простые приталенные штаны до колен – совсем не по моде, что требовала коротких, в пышную складку.

– Переодеваться некогда, Арман, – поторопила его королева. – В конце концов, не с вашими ногами стыдиться облегающего фасона. У вас прекрасные стройные бедра.

«И отменная задница», – но эту мысль королева озвучивать не стала, благопристойно потупившись.

Похоже, Людовик не оценил бедра епископа Люсонского. Лишь у Мари, супруги Люиня, штаны Армана вызвали нечто похожее на одобрение. По крайней мере, так он истолковал огонек, мелькнувший в ее глазах при сравнении зауженных кюлот и тыкв до середины бедра, в которые были облачены Людовик, Люинь и прочие придворные. Герцогиня промолчала, но обворожительно улыбнулась Арману, чем снискала одобрение Марии Медичи.

– Вот видите, мой дорогой Арман, даже эта вертихвостка оценила ваш наряд, – королева расправляла юбки на сиденье кареты. – Или ваши ноги. Ее можно понять, Люинь вряд ли часто навещает жену в постели – за три года она так и не понесла.

– Как и ваша невестка, – добавил Арман машинально.

– О, ей-то с чего? На моего сына надежды мало – даже в брачную ночь он не сумел выполнить свой долг! Мне пришлось резать палец и поливать простынь кровью, чтобы не опозориться перед испанцами. Анна Австрийская понесет разве что от Святого Духа.

– Мадам, но ваш сын – кавалер этого ордена, – меланхолично заметил епископ.

– Арман, не кощунствуйте! – зашипела королева. – В конце концов, у Людовика есть наследник – мой дорогой Гастон! Мне не терпится его обнять – за эти два года он, наверное, уже меня перерос.

Глава 43. Последняя весна Марии Медичи (1621, Пуату)

Королева оказалась права – после осады Монтобана мода сменилась. Люиня уложили в гроб в «тыквах» – отправив в Лету и фаворита, и фасон.

Под стенами Монтобана умер не только коннетабль Франции. Неудачная осада стала кладбищем для множества надежд.

Но в начале года ничто не предвещало столь драматической развязки. Очередное усмирение протестантов начиналось успешно.

Май 1621 года выдался на редкость жарким – солнце высушило дороги, и королевские войска необыкновенно быстро подошли к Сен-Жан-д’Анжели – городу, где взбунтовались протестанты. Люинь с жаром кинулся подавлять бунт – Людовик ждал от своего фаворита каких-то свершений, оправдывающих высокое звание главнокомандующего, которое Люинь выпросил два месяца назад.

– Из него коннетабль, как из вашего Жюссака – кармелитка, – негодовала Мария Медичи. – Арман, я не могу отпустить мальчиков одних. Не говорите мне, что война – не женское дело. Я не знаю, смогла бы я командовать войсками – мне не довелось. Я буду на войне вместе с сыном – это мой долг королевы и матери!

Король не возражал – похоже, он соскучился по матери больше, чем она по нему, так что епископ Люсонский вскоре увидел родимые болота Пуату. Все тут было по-прежнему, разве что грязи поменьше да утят побольше – вся водоплавающая дичь этой жаркой весной на диво рано вывела птенцов.

Легкий ветерок сорвал лепестки с черемухи, бросил в воду. Пушистый желто-коричневый утенок кинулся на них, приняв за хлебные крошки. Утка замахала крыльями, резким кряканьем подзывая птенцов: к воде приближалась Мария Медичи в окружении фрейлин.

– Мой дорогой епископ, – проворковала королева, взяв его под руку. – Не кажется ли вам, что осада имеет все шансы завершиться удачно?

– Да, ваше величество, – Арман кинул в воду горсть крошек, наблюдая, как последний утенок, столь легкий, что бежал по воде, а не плыл, наконец-то догнал сестер и братьев, собравшихся вокруг матери-утки. – Все благоприятствует этой кампании – и погода, и робость командира крепости, и ветхие укрепления. Это не Ла-Рошель и даже не Монтобан.

– О, Ла-Рошель взять невозможно. Это все знают, – вздохнула королева. – После взятия крепости Люинь все-таки оправдает высокое звание главнокомандующего. Не зря вы выдали свою племянницу за его племянника.

Арман поморщился. Замужество Мари-Мадлен вызывало у него двойственные чувства. С одной стороны, породниться с королевским фаворитом – дело выгодное. С другой… Как этой женитьбе сопротивлялся граф Бетюн – юнец успел посвататься к Мари-Мадлен и даже получил согласие! Разорванная помолвка оскорбила все семейство Бетюнов, но епископ не мог упустить случай упрочить свое положение старым, освященным веками способом – через брак. Жених, мсье де Комбале, не был уродом, непроходимым глупцом или грубияном – он не был даже старым! Так что племяннице, по мнению, Армана, не было причин так уж пенять на судьбу. Но огромные глаза Мари-Мадлен – как у раненой лани – с тех пор пополнили арсенал его ночных кошмаров. Жениху, конечно, повезло больше – Мари-Мадлен выросла красавицей. При этом кроткого нрава – не сказала ни слова упрека, лишь молча рыдала.

Но долг перед семьей обязывает – под венцом она не проронила ни слезинки и была чудо как хороша. Ее свадебное платье, как и приданое в шестьдесят тысяч ливров, было целиком делом рук Марии Медичи. Королеве нравилась племянница Анри и Армана дю Плесси, и она полагала, что Мари-Мадлен станет служить ей так же верно, как оба ее дяди.

– Как она? – спросила королева. – Не понесла еще?

– Ничего об этом не слышал, – Арман проводил глазами утиное семейство. – Успеется.

– Теперь новая мода, – вздохнула королева. – Ни о чем не думают, лишь бы по балам скакать да по маскарадам. Нет, я ничего не имею против, – искоса взглянув на Армана, она улыбнулась. – Но сначала роди, а потом веселись! Я родила Людовика через девять месяцев после брачной ночи! Какие легкие были роды! Вот с Гастоном я намучилась… А эти… Пять лет прошло после свадьбы, а они все скачут. Доскачутся.

Протянув руку, Арман ухватил ветвь черемухи. Вдохнув полной грудью холодноватый будоражащий аромат, он отщипнул кисточку попышней и протянул королеве.

– Ах, Арман, вы такой милый… – на глазах у нее епископ с изумлением заметил слезы. – Не желаете ли составить мне партию в триктрак?

Партии в триктрак, бильярд или пикет неизменно завершались одним и тем же, но в разговоре королева блюла приличия.

– А все-таки, – до домика приора, ставшего на время осады резиденцией королевы-матери, было не так уж близко, и Мария запыхалась, – лучше бы осажденные отбились! Хоть гугеноты – еретики, да настигнет их кара Божья, но Люинь стал совершенно невыносим. Да еще эта змея, его жена, воду мутит. Ох, наплачемся мы с ней, помяните мое слово! Мой сын простит Люиню все – кроме поражения на поле брани.

– Может быть, Господь услышит ваши молитвы, и следующий мятеж протестантов будет в Ла-Рошели, – ответил епископ.

– О Арман, какие ужасные вещи вы говорите! – королева хлопнула его веером по руке. – Вы стали совершенно несносны. Я не виновата, что Ла Валетт получил кардинальскую шапку раньше вас, мой дорогой. Люинь солгал моему сыну, сказав, что этого хочу я.

– Ла Валетт заслуживает шапки как никто, – потупился Арман, но в груди вскипела горечь пополам с желчью – опять его обошли! Вельможи! Ла Валетт – сын герцога Эпернона, родовитость опять выше таланта и труда… Хотя Ла Валетт – способный малый… К собственному изумлению, Арман понял, что все его негодование досталось Люиню, Людовику, Папе Римскому – но совершенно миновало Луи Ла Валетта. Обаяние его улыбки не поколебала даже новенькая кардинальская мантия.

Минуя склонившихся в поклоне слуг, они вошли в дом. Яблони, вишни и сливы окружали обиталище приора, и в распахнутые окна проникало мало солнца, зато пол был засыпан белыми и розовыми лепестками. Света прибавлял камин – яблоневые дрова сгорали с тонким, еле уловимым запахом, делая скромную комнату уютной.

Королева отпустила фрейлин. Они остались одни.

– Ла Валетту идет красный цвет, – заметила Мария, словно отвечая на его невысказанную мысль. – Но вам, мой дорогой, он пойдет больше, обещаю. Вы созданы для пурпура, Арман.

– Я создан для того, чтобы любить вас,  – опустившись на колено, он взял ее руку и бережно поцеловал. – Мне не нужно более никакой награды – я вознесен выше всех смертных…

На ее глазах опять блеснули слезы. Грудь бурно вздымалась в чересчур затянутом корсете, ноги подкашивались.

Он перевернул ее руку, прикоснулся губами к месту, где часто бился пульс. Надавил, медленно-медленно повел губами от запястья к локтю…

Всю свою жизнь до встречи с Арманом Мария любила страстную, бурную любовь – яростный поцелуй, дерзкие руки под юбкой, бешеный темп с места в карьер. Стремительное, суетливое утоление страсти. Она знала о своей горячей крови – несмотря на светлые волосы и глаза, темперамент у нее был южный. Она сразу загоралась, быстро вспыхивала и паче всего не терпела слабых любовников.

Арман дал ей ощутить красоту нежности. После их первой встречи – натиска, оглушившего и соединившего их – он почти всегда вел себя в постели неспешно, сдержанно и терпеливо. Не allegro, не presto – adagio, andante…

Его тихая нежность покорила Марию. Оказалось, что удовольствие, подготавливаемое на медленном огне, – слаще, чем то, что за минуту вскипает на костре, раздутом до небес. Его медленные поцелуи, поглаживания, чуткие руки и губы доводили ее до полной потери себя. После поцелуев и ласк он мог делать с ней что угодно. Язык его касался самых потаенных мест ее тела, она текла и таяла, нередко достигая вершины упоения еще до соития. Самым несносным его обыкновением было замирать, доведя ее до пика – казалось, он наслаждается, чувствуя, как необходим ей, как она хнычет, рычит, рыдает, впиваясь ногтями в его ягодицы, побуждая вновь двигаться резко и быстро.

После остановки она сваливалась в экстаз как с крыши замка Блуа – до черной пелены перед глазами, до шума в ушах. Столь сильного наслаждения она не испытывала ни с кем.

Осипшая от криков, с кровью под ногтями, она приходила в себя и видела его потемневшие глаза – он редко срывался с ней вместе.

Он насладился ее покорностью, ее беспомощностью, своею властью над ней – и только теперь отпускал себя. Во время его последних содроганий она нередко еще раз ловила волну сладострастия – что вышвыривала их на берег одновременно – со сбившимся дыханием, в поту и слезах.

С тех пор, как королева прибыла под стены Сен-Жан-д’Анжели, ежемесячные кровотечения у нее прекратились – все-таки сорок шесть лет, почти старость.

Но старой она себя не чувствовала – наоборот, словно помолодела лет на двадцать. Глядя по утрам в зеркало, она видела сияющие глаза, пылающие губы, волосы блестели и завивались, как в юности.

То ли так действовала на нее весна, то ли запах пороха, то ли взгляды солдат – в лагере женщин по пальцам перечесть, и любая становится объектом пристального внимания – хоть старая, хоть кривая-косая. Хоть королева.

Даже Люинь поглядывал на нее, словно залив в глаза по ложке оливкового масла – чем изумлял Людовика.

Что говорить об Армане! Он вновь перестал носить сутану, и при виде его статной фигуры со шпагой на боку Мария чувствовала, как намокают юбки – ей хотелось его постоянно. Он отвечал ей взаимностью – узкие штаны ничего не скрывали, начиная трещать по швам, стоило ей даже не коснуться – просто игриво посмотреть на любовника.

Людовик ходил довольный – осада успешно близилась к концу, Люинь еще больше раздувался от спеси, а королева с Люсоном наслаждались жизнью, стараясь поменьше попадаться на глаза королю и коннетаблю.

– Ваше преосвященство, проснитесь! Мсье Арман! – Дебурне тряс хозяина из всех сил. – Вставайте!

– Что… что случилось? – Арман рывком сел на кровати – камердинер выглядел не на шутку испуганным.

– Пришел врач ее величества… – Дебурне говорил уже в спину хозяина – тот вскочил и запрыгал на одной ноге, натягивая штаны.

Ловя непослушными пальцами петли, Арман выскочил из шатра и обнаружил у входа лекаря королевы, мэтра Вотье. Холод забрался под одежду. Мутный рассветный сумрак не скрывал бледность и испуг доктора.

– Ваше преосвященство, ее величество хотела, чтобы вы пришли… – Арман мог бы прозакладывать свою епархию, если тон врача не был виноватым.

– Что случилось, дьявол вас раздери?! – от тихого рычания Армана доктор втянул голову в плечи – откуда-то вылезли словечки времен военной академии, ну да и чума с ними. – Что с ней?

– Ее величество сама вам скажет… – они почти бежали, песок визжал под их торопливыми шагами. Вот и домик приора.

Внутри – густой запах крови. Господи! Что тут произошло?! Гугеноты совершили ночную вылазку? Взорвался патрон в мушкетном стволе? Что?

– Арман… – стон с кровати. Он торопливо отдергивает полог.

Голова королевы утопает в подушке – слишком маленькая, бледная, без вечного кирпичного румянца. Глаза обведены коричневыми кругами, губы опухшие, бескровные.

– Арман… – ее рука ползет по покрывалу, он накрывает ее своей.

– Что с вами, господи боже мой?.. – он кидается на колени перед кроватью, стискивая ее руку. – Скажет мне кто-нибудь наконец?

Из угла слышен задушенный всхлип – мадам Гершвиль прячет лицо в платок.

– Мой милый… – тихо, но ясно говорит королева. – Это… это был ребенок…

По ее щеке ползет слезинка. Он чувствует, как превратился в соляной столп. Ужас. Облегчение. Постыдная радость. Был, был! Какое счастье! Сводный брат-бастард от епископа Люсонского – последнее, в чем нуждается Людовик. О чем она думала?.. О чем он думал?! О чем они думали?

– Мы с мэтром Вотье думали, что это старость… – шелестит с кровати незнакомый голос. – А это был ребенок…

Он ничего не говорит, только целует ее руку – безвольную, мягкую, словно мертвую.

– Выкидыш. Восемь недель, – виноватый голос лекаря. Арман не может его слышать. Под плетью его взгляда лекарь отскакивает, закрываясь руками.

– Арман… Мне так жаль… – ее голос – словно сухой песок. Он сам словно из песка – нет ни слезинки. Он черствый, сухой, безжизненный. Чтобы скрыть это, он тянется за ее правой рукой. На протянутой руке он с ужасом замечает следы зубов. Что с ней делали? Она зажимала рот, чтобы не кричать? Вся кисть покрыта полукружьями от зубов, костяшки изгрызены в кровь.

Он прижимает ее руку к дрожащим губам, роняет голову на край покрывала и рыдает. Долго, со всхлипами, с невнятным бормотанием. Почему-то ее это радует.

Он рыдает, пока из носа не начинают идти пузыри, в голове крутится какая-то чепуха – утка с утятами, цыганка в пестрых юбках, покойные Анри и Франсуаза, почему-то Леон Бутийе в кружевных пеленках – толстый, как гусеница… Не будет дюжины внуков…

– Арман… – рука тянет его за волосы с прежней силой. – Мэтр Вотье уверяет, что опасность миновала.

Он вскидывает голову, с ресниц разлетаются брызги – этот эскулап уверял, что и беременности не будет!

– У женщин в моем возрасте, к сожалению, нередко случаются такие казусы, – она понимает его без слов. – Это расплата за наши грехи…

– Это мои грехи, – возражает он. – Это я вас совратил.

– Высморкайтесь, совратитель, – улыбка слабая, но это улыбка! – Мне хватает своих соплей.

Он торопливо нашаривает в кармане платок, разворачивает, оттуда выпадает маленькая роза – сорвал вчера и забыл отдать – он трубно сморкается, она подносит бутон к губам.

– Арман, мне уже лучше, – к ней действительно возвращается румянец. – Думаю, завтра я смогу встать.

– О, это место совершенно не приспособлено для… больных, – за стенами слышна обычная утренняя возня: пение сигналов, ржание лошадей, ругань, редкие выстрелы со стен осажденной крепости. – Это немыслимо! Позвольте пригласить вас в мой замок Куссе – он в тридцати лье отсюда. Если ваш медик разрешит поездку.

– Медик разрешит, – она вновь помрачнела. – Я думаю о Людовике.

– Надо сообщить его величеству… – Арман поежился при мысли о том, что было бы, узнай Людовик причину ее недомогания. – Я сам это сделаю. А потом сразу же вернусь. Моя дорогая.

Поцеловав ей руку еще раз, он выскакивает наружу, торопясь к королю, пока дурную весть не принес кто-нибудь еще. Но опоздал – Людовик уже у дверей.

Глаза короля – как мушкетные дула.

Людовик один, без Люиня. Увидев распухшее лицо епископа, король пугается – так, что холодеют ладони, а горло сжимается, не пропуская воздух.

– К-к-к-к… – голос его не слушается. – К-к-как…

– Все уже позади, сир, – торопится Люсон. – Ее величеству лучше.

Епископ вдруг шмыгает носом – у этого лощеного прелата течет из носа, как у сопливого мальчишки! Под изумленным взглядом короля Арман торопливо лезет за измочаленным платком и утирается, виновато кланяясь.

– Ее состояние позволит ей пребывание в лагере? – вообще-то Людовик не хочет смущать мать и смущаться сам – мало ли какие у женщин бывают хвори!

– Ваше величество! – еще раз кланяется Люсон. – Ее величество оказали мне честь, приняв мое приглашение посетить замок Куссе – там более спокойная… обстановка.

Кажется, со стены скинули бочонок со смолой. Кажется, попали в кузнеца – таким густым басом может сквернословить только старик Матье.

– Да, Люсон. Увозите ее, и поскорей, – дернув щекой, заявил Людовик и прошествовал внутрь, в почтительно распахнутую Люсоном дверь.

Арман со стыдом почувствовал, как в груди мягкой лапой шевельнула радость – впервые в жизни они с Людовиком поговорили не как враги.

Через две недели, в середине июня, двор гудел от слухов. К вящему прискорбию, ни восшествие на испанский престол юного Филиппа IV, ни успешная осада Людовиком XIII Сен-Жан-д’Анжели не занимали в этом гуле главного места. Больше, чем о деяниях королей, говорили о посещении королевой-матерью замка Куссе – вотчины епископа Люсонского.

– Помилуйте, ее величество неделю гостила в Куссе почти наедине с его преосвященством! – многозначительно поднятые брови мадам Люинь говорили больше, чем уста.

– Он даровал ей духовное утешение, – снисходительно ответил герцог Бельгард.

– Да-да, по три раза на дню!

– Так и грехов у королевы-матери немало, – Бельгард осклабился.

– Мой отец был ранен при нападении Равальяка на Генриха Четвертого! – строптиво вздернула голову его собеседница. – Он сидел рядом с его величеством!

– Все бумаги по этому делу сгорели при пожаре во Дворце юстиции, – пожал плечами Бельгард. – Чтобы нам было о чем посудачить, королева-мать старательно обзаводится новыми грехами.

– А вы читали новый памфлет? – присоединился к разговору епископ Бонци. – «Хронику фаворитов»? Это даже лучше, чем «Жалоба шпаги коннетабля»… О, простите, мадам, я, разумеется, глубоко возмущен этим глумлением над храбрейшим и талантливейшим главнокомандующим за всю историю Франции…

В приоратстве Куссе королева-мать произвела фурор.

– Чего они делают? – пихнула Жака в бок Марианна. – Хоть что-то видать?

– Не… – закряхтел ее спутник и с шумом свалился с ограды, так и не добравшись до верха. – Давай-ка я лучше тебя подсажу, ты полегче, может, чего и углядишь.

– Ну? Чего там? – в нетерпении задрал голову парень. – Идут?

– Никого нет. Да с чего ты взял, что они непременно здесь пройдут?

– Да куда ж тута еще ходить? – вытаращил глаза Жак. – Одна аллея. Не в болото ж им лезть.

– Твоя правда. Ой… Идут, – заслоняя глаза от солнца, заговорила Марианна. – Сутану вижу – ух, и длинный же он! Что майский шест! А она как бочка толстая…

– Красивая? – пропыхтел Жак – он порядком устал, но любопытство было сильнее.

– Глаз не отвести! Каменья так и сверкают! Платье черное, с золотом, жемчуга!

– Чего делают? Правду говорят, что наш епископ ее того-этого?

– Почем мне знать? Идут. Разговаривают.

– А на нем чего? – полюбопытствовал Жак. – Черное или лиловое?

– Лиловое. Сутана. Сапоги. Высокие. Ой, штаны какие – в обтяжку, ровно мокрые, все ноги облепили… Ой.

Воспользоваться случаем и рассмотреть, какие у епископа подштанники и так далее, Марианна, к сожалению, не сумела. Так как от избытка чувств свалилась прямо на своего спутника, который, впрочем, совсем не возражал против такого расклада.

В отличие от епископа Люсонского.

– Мадам, мы не можем. Вы еще не полностью здоровы.

– Не пытайтесь быть святее Папы Римского, Арман, – мэтр Вотье дал добро сегодня утром.

– Проклятые эскулапы… Может быть, все-таки дойдем до кровати? Здесь полно муравьев, между прочим.

– И комаров. Так что не теряйте времени, мой епископ.

Впрочем, что он хотел от женщины, которая бегала по крыше замка Блуа в обнимку с ларцом стоимостью в два миллиона ливров?

Вечером его спас Клод, со всем семейством явившийся в жажде быть представленным королеве. Та милостиво заинтересовалась старыми друзьями ее дорогого епископа, и взволнованный Клод, стащив с кудрей шляпу, мел перьями хорошо знакомые дубовые половицы обеденного зала Куссе. Кто мог предположить, что этот пол когда-то будут попирать усыпанные жемчугом туфли Марии Медичи!

Мари Бутийе присела в глубоком реверансе. Арман взирал на нее с тщательно маскируемой нежностью – она совсем не изменилась.

Королеву больше всего заинтересовал Леон – похожий на борзого щенка, длинношеий, длиннорукий, длинноногий – он уже перерос отца, но несуразность движений была совсем еще детской, как и взгляд раскосых голубых глаз.

– Леон учится в Наварре, ваше величество, – ответила Мари на вопрос королевы. – Мы забрали его после крупа, может быть, придется год пропустить.

– Я вот в Наварре ничем не болел, – развел руками Клод, на что Мари закатила глаза. Королева встретила это мимическое движение снисходительной полуулыбкой и еле заметно кивнула головой.

Арману показалось, что они с Клодом стали свидетелями какого-то заговора двух женщин – неясно чем вызванного, но совершенно точно навеки сокрытого от всего мужского мира.

– Конечно, мальчика надо поберечь, – сердечно сказала королева. – Когда мой Гастон переболел крупом, он забросил книги и чернильницу на полгода. Сколько его наставник потом перевел розог, чтобы ввести его в колею! Но главное – это здоровье. Ваш мальчик уже перенес оспу?..

Предмет их разговора не выдержал и переступил с ноги на ногу, умоляюще глядя на мать. Что-то знакомое почудилось Арману в этом движении и в этом взгляде…

– Я слышал, ты продаешь должность епископа? – вопрос Клода вернул его к разговору. – Ведь ваша семья владела Люсоном столько лет!

– В нашей семье не осталось наследников. Анри погиб, на нас с Альфонсом надежды, как ты понимаешь, нет.

– О, прости, Арман! – Клод умоляюще сложил руки на груди. – Я думал, что твои племянники…

– Пока единственные сыновья у своих родителей… – развел руками Арман. – Так что в Люсон вскоре прибудет другой епископ.

– А мы решили окончательно перебраться в столицу, – Клод взглянул на жену, увлеченно беседующую с королевой. – С замком как-то не задалось – видно, не по рылу кружева. Да и Леону надо учиться. Сорбонна, то да се… Мать всегда готова из ничего сделать сыр, если речь идет о единственном ребенке.

Арман продавал не только епископство – еще и должность духовника Анны Австрийской. Жизнь требовала огромных денег – он учел совет отца Жозефа. Заметив перемену в настроении любовника, Мария Медичи с восторгом задаривала его драгоценностями. Но аббатства и крупные должности оставались в руках короля, которому было кого осыпать дарами – семейство Люинь не жаловалось на количество сыновей.

Вместо погибшего Анри губернатором Анжера стал Амадор де Ла Порт – дядя Армана по матери. Клода Бутийе Мария Медичи произвела в государственные советники и пожаловала ему должность секретаря – знакомство принесло богатые плоды.

Глава 44. Осада Монтобана (август – ноябрь 1621, Лангедок – Париж)

Черная лангедокская грязь чавкала, словно пытаясь съесть королевские ботфорты, а с ними – и самого Людовика. Пока он, спешившись, дошел до палатки Люиня, на каждом сапоге налипло по громадному кому. Жестом отстранив слугу, Людовик долго обтирал ботфорты о скребок у входа.

Он не хотел заходить внутрь. Видеть Люиня умирающим было больно. Видеть его землисто-бледным, с ввалившимися глазами, с трещинами на синих губах – было невыносимо. Хоть бы причиной смерти была рана, полученная в бою!

Но единственная удача за всю кампанию – взятие местечка Манер – нельзя было назвать боем. Так, несколько выстрелов, короткая рукопашная схватка на земляном валу, по недоразумению именовавшимся укреплением. Именно там Люинь подхватил заразу, которая теперь выворачивала ему кишки. Медики чопорно назвали болезнь пурпурной лихорадкой. Солдаты выражались грубее – «кровавый понос». От него полегло куда больше, чем от ран.

Невыносимое зловоние стояло над лагерем.

В палатке коннетабля оно было густым, как гороховая похлебка. Ничем не выдав желания зажать нос, Людовик прошествовал к одру скорби. Люинь за последнюю неделю словно стал меньше ростом, и узкая походная койка теперь была ему велика. Слуги уже не успевали менять простыни – на белом полотне расплывалось очередное кровавое пятно, добавляя зловония в итак перенасыщенную миазмами атмосферу.

– Его светлость принял опий… – полушепотом сообщил мэтр Эроар – личный врач короля. Они давно научились понимать друг друга с полуслова. Опий – значит, конец уже близок. Может быть, завтра. Может быть, сегодня.

Людовик не глядя протянул руку и врач так же молча подал мокрую тряпицу. Король осторожно обтер лицо друга – потемневший лоб, впалые щеки, отросшие за время болезни усы. Черты больного разгладились, но в сознание он не пришел. Вернув тряпицу доктору, Людовик мимолетно приложил руку к щеке Люиня и с горечью отметил, что вчерашний жар сменился влажным предсмертным холодом – за четыре месяца осады король успел изучить течение болезни, что унесла половину войска.

Так бездарно погубить несколько тысяч солдат! Людовик не щадил себя – питался хлебом и сыром, проводил в седле по двенадцать часов, спал иной раз на земле, не кланялся выстрелам, даже после того как ему чуть не оторвало голову ядром – но это ни на миг не приближало его к победе. Тысячи самых лучших солдат без правильного руководства могут только покорно лечь в могилы, мало чем отличающиеся от выгребных ям – настолько загажена земля вокруг Монтобана…

Ничем не выдав охватившей его бури чувств, Людовик покинул шатер. Его поступь была столь же неспешной, а спина – ровной, что и всегда. Лишь внимательный наблюдатель мог заметить, что глаза короля, прикрытые длинными ресницами, полностью неподвижны, словно монарх не видит ничего вокруг, уйдя в свои мысли.

Но епископ Люсонский и был тем внимательным наблюдателем – в конце концов, именно король отныне стоял между ним и властью! И для того чтобы управлять Людовиком так же, как его матерью, следовало в совершенстве его изучить. Надо сказать, что ни один потомок Адама не вызывал у него доселе такого затруднения: лицо короля было лицом сфинкса. Правильные и даже красивые черты его чрезвычайно редко изменяли выражению сдержанной скуки – понять, о чем думает Людовик и как он к чему-либо относится, было делом нелегким, если вообще возможным.

Но стремиться к этому надо – Арман раз и навсегда зарекся пренебрегать своим королем.

Очень хотелось поверить отцу Арну, бывшему духовнику Людовика, – тот уверял, что следующим премьер-министром и вторым человеком в стране станет Арман дю Плесси. Уж не за эти ли предсказания Люинь выгнал иезуита? Оскорбленный отец Арну пришел искать утешения у епископа Люсонского, а вскоре после этого в Монтобане повесили Соважа – офицера из осажденного гарнизона, который обещал Люиню открыть ворота крепости.

Увидев труп Соважа на зубце городской стены, Люинь сменился с лица, но не стал слушать осторожных советов снять осаду и вернуться в Париж. Единственной реальной надеждой взять Монтобан было предательство, но после казни Соважа других охотников помочь Люиню не находилось. С тех пор лето сменилось осенью, а осень – зимой, но Монтобан был по-прежнему неприступен. А коннетаблю, судя по всему, доведется покинуть Лангедок только в виде тела.

– Зачем меня ты обесславил? Неужто ты забыл о том,

Как мы с покойным Монморанси врагов крушили косяком?

Зачем меня из ножен вынул? Зачем нарушил мой покой?

Теперь мне обнажаться стыдно – меня сочтут веретеном!

О коннетабль, услышь мой голос и жажду крови утоли –

Скорей хоть мышку, хоть ворону могучею рукой срази!

– Не кощунствуйте, Рошфор, – лениво процедил Жюссак, придирчиво вглядываясь в полированный металл – он чистил кирасу. – Вы смеетесь над умирающим.

– Хорошо, друг мой, я сменю репертуар, – покладисто сказал Рошфор и возвел глаза к потолку – там собиралась вода. Если сейчас не слить, внутри опять будет потоп. Словно услышав его мысли, Дебурне проковылял к центру шатра и ткнул шваброй в просевшую ткань. Вода с журчанием потекла по наружной стене. Благодарно кивнув старику, Рошфор сделал постное лицо и заунывно завел:

– Наш час пришел за ратью рать Святую Землю покидать…*

– Хорошо, отец Жозеф вас не слышит! – фыркнул Жюссак.

– Все я слышу, – откинув тяжелый от воды полог, в палатку вошел капуцин. – Вы все шутите… А Испания между тем начала наступление на Нидерланды! Молодой Филипп Четвертый жаждет подвигов, жаждет славы! Мир вновь зашатался…

– Приветствую вас, отец Жозеф! Голландцы умоляют о помощи, – блеснул глазами Арман, продолжая укладывать бумаги в сундук. – Я покидаю Лангедок.

– Мария Медичи опять изволит отбыть на воды? – загорелая физиономия монаха сочилась ехидством. – В Пуг?

– В Париж! – Арман со стуком захлопнул крышку сундука. – В Совет! Королева-мать хочет сформировать у министров мнение о новейших политических событиях – чтоб было чем встретить короля.

– Когда Люинь отдаст концы? – капуцин задумчиво изучал свои грязные сандалии. – Сейчас не время заниматься внутренними проблемами. Стоит вопрос – к кому примкнуть в грядущем конфликте – к Испании или ее противникам.

Арман закатил глаза – очень не вовремя: очередная порция дождевой воды все-таки просочилась сквозь ткань. Утираясь тончайшим батистовым платком с широкой кружевной каймой, Арман воскликнул:

– Сейчас мы не можем сделать ни того, ни другого. Поддержать Нидерланды – быстрое самоубийство, поддержать Испанию – медленное, но еще более верное. Чтобы лавировать между Сциллой и Харибдой, мне нужен покорный Совет и послушные министры. А не эти… – он конвульсивно сжал кулак, страстно желая, чтобы у всего Совета была единая шея, и эту шею он сейчас бы сдавил.

Жюссак крякнул, Рошфор тонко улыбнулся. Отец Жозеф одобрительно усмехнулся и заметил:

– Искусству кормчего непогода не только не вредит, но и помогает быть замеченным…

– В затишье, как говорится, всякий годится в кормчие**, – продолжил Арман цитату из Сенеки, но хмуриться не перестал.

Через три дня после отъезда королевы-матери Люинь скончался. Все искусство мэтра Эроара не помогло. Король, не проронив ни слезинки, велел отослать тело коннетабля на родину, в Прованс.

Только двое лакеев и кучер сопровождали гроб. Второй человек в королевстве, умерев, годился лишь для роли подставки для игры в кости – двое слуг скрашивали дорогу, кидая кубики на крышку гроба…

Узнав об этом, вдова Люиня долго глядела в заплеванное рыхлым ноябрьским снегом окно – потоки воды, лившиеся по мутному стеклу, не заставили ее проронить и слезинки, но складка меж бровей таила в себе чрезвычайно мало любви и почтения к королю.

На Людовика было страшно смотреть. Он лично поднес факел к пороховой дорожке, которой суждено было спалить местечко Манер – в память о друге. Но ни пепелище Манера, ни тяготы, испытываемые королем на марше наравне с простыми солдатами, не могли отвлечь его от тягостных раздумий и ощущения пустоты, возникшей со смертью Люиня.

Прибыв в Париж, он попытался найти утешение у супруги – но Анна Австрийская оказалась прискорбно неспособной поддержать разговор о проникающих ранениях в живот, о тактике осадного боя и даже об охоте с гончими.

Шутить, играть на лютне и танцевать не хотел, в свою очередь, Людовик. Выполнив супружеский долг, король обосновался в покоях Марии Медичи. Королева-мать, сначала польщенная его расположением, в конце концов вспылила: сидящий с утра до вечера в гостиной сын ее стеснял – хотя король и ее дорогой епископ начали привыкать друг к другу, ей не хватало интимности, ставшей к тому времени необходимой спутницей их с Арманом совместного времяпровождения.

– Арман, я приняла решение: я покидаю Лувр!

– Что случилось? – он едва не схватился за сердце, решив, что Мария хочет опять на воды или в Куссе – в то время как решается судьба союза с Испанией! – Куда вы хотите уехать?

– На улицу Турнон, – успокоила его королева. – Я купила землю у герцога Люксембургского. Хочу свой уголок, Арман, – только для вас и меня!

– Улица Турнон? – переваривал известие Арман. – Но там же жил Кончини…

– О да, – кивнула королева. – Близко, удобно.

Именно Люксембургский дворец Марии Медичи позволил Арману прийти к соглашению с Испанией.

Архитектор Соломон де Бросс, лысый старик с могучими бровями, склонился над чертежом:

– Ваше величество, вы хотите украсить сад фонтаном?

– Да, мне хочется придать этому уголку как можно больше итальянского колорита… – Мария Медичи подняла глаза к серому парижскому небу. – Что-нибудь изящное… Но с галльским акцентом! – она мрачно почесала нос карандашом. – Для патриотизма.

Архитектор задумчиво склонил голову. Он питал к заказчице громадное уважение: помимо размаха и щедрости, королева обладала тонким вкусом – в отличие от большинства его клиентов. Люксембургский дворец быстро рос, и строители уже начали отделывать фасад рустованным камнем – очень по-итальянски.

– Я хочу, чтобы это место при всей красоте носило интимный, уединенный характер… – тихо сказала королева. – Может быть, грот?

– Грот? Вполне возможно. Вот тут будет фасад с тосканскими колоннами и гербом Медичи. Тут бассейн, заслоняемый фасадом. Подача воды, как и во дворец, – через акведук.

– И фигуры нимф. Пусть вода льется из кувшинов, которые они держат!

– Нимф. А как же французский акцент? – вспомнил архитектор.

– О mamma mia! Ну пусть это будут не нимфы! Назовите их Сена и Рона – две главные реки Франции! – королева повернулась к Арману, сдвигая очки на кончик носа. – Как вы думаете, ваше преосвященство, это будет достаточно патриотично?

– О да, ваше величество! – поклонился Арман. – Чрезвычайно.

– А эскизы фигур пусть набросает Рубенс, – взгляд королевы стал мечтательным, а у епископа отчего-то задергался ус.

*Слова трубадура XIII в. Рикьера посвящены изгнанию крестоносцев из завоеванных ими земель.

**Сенека. Нравственные письма к Луцилию.

Глава 45. Пурпурная лихорадка (март – декабрь 1622)

Как красиво блестит навощенный паркет! Так и манит разбежаться и проехаться по анфиладе – от начала до конца! Мари, вдова коннетабля Люиня, вдруг развеселилась.

– Анна, побежали! – расхохотавшись, она схватила королеву за локоть.

– О нет, нет, – заупиралась Анна Австрийская. – Мари, не надо!..

Но унимать Мари, когда она впала в раж, – безнадежное дело. С хохотом она тянула Анну вперед – словно вернулись хорошие дни, когда Луи с Люинем охотились, а подруги целыми днями резвились, не думая о печальном.

– Анна, скорей! Анна, вы разучились бегать? Будете ходить, как ваша свекровь – переваливаясь с боку на бок? – и Анна, подобрав повыше юбки, гонится за Мари – вот сейчас, сейчас, она задаст насмешнице! Но паркет, с утра натертый воском,  – ненадежная опора, Анна с размаху падает. На живот.

… Известие о том, что его жена скинула трехмесячный плод, Людовик получил будучи на полпути между Парижем и Монпелье – очередной взбунтовавшейся крепостью протестантов. Еще один удар! Словно вернулись самые плохие времена после гибели отца – но тогда с ним был Люинь.

«Тварь… Дьявол… – шептал он, глядя перед собой остановившимся взглядом. – Ноги этой женщины больше не будет возле Анны, не будет в Лувре!» Но даже в этой мести ему было отказано – через месяц после несчастного случая, лишившего страну дофина, вдова герцога Люиня стала герцогиней Шеврёз. Клод Лотарингский – герцог Шеврёз – предложил ей брачный союз. Сын Генриха Гиза и сестры Генриха IV, пэр Франции, он – фигура, которой не запретишь доступ во дворец. Равно как и его жене.

В череде несчастий Людовик чувствовал, что пропал бы без матери – все-таки она не зря отправилась с ним на войну. Может быть, ее потащил Люсон, чтобы не допустить усиления принца Конде, которого выпустили из Бастилии и дали возглавить войска – королю тяжело далось это решение, но у Конде был хоть какой-то опыт командования. Людовик не хотел бездарно губить еще одну армию.

Отрадно было сознание, что рядом есть человек, который выслушает. Пусть мать опять разразится громогласными итальянскими проклятьями, пусть начнет ругать Анну – но выслушает. И может быть, даст совет, как избавиться от этой змеи Шеврёз. Людовик ускорил шаг.

Увы, надежды его не сбылись – у матери сидел Люсон. Кажется, они помирились. В Париже между ними словно пробежала черная кошка – к осторожному ликованию придворных, не любивших епископа еще со времен регентства. И в роли кошки, как догадывался Людовик, выступил Рубенс.

Людовик, со своей привычкой незаметно наблюдать и запоминать увиденное, был прав: Рубенс стал личным вызовом Армана дю Плесси.

Арман почувствовал неладное еще в январе, когда королева в первый раз при нем произнесла имя фламандского живописца. Епископ доверял ее вкусу, доверял аббату Сент-Амбруазу, которому королева поручила вести переговоры с художником. Если Мария хочет, чтобы ее новый дворец походил на флорентийский Палаццо Веккьо, пусть будет так.

Ажитация, в которой пребывала Мария Медичи в ожидании приезда Рубенса, его несколько удивила.

И вот, наконец, белокурый стройный, нестарый еще человек предстал перед епископом.

«Бел, как яблоневый цвет», – почему-то вспомнилась сказка кормилицы – лицо художника и впрямь казалось набеленным. Светлые волосы, алые губы – но больше всего Армана поразили глаза. Недавно ювелир Лопес похвалялся новинкой – бриллиантом, полученным из Амстердама, где ювелиры-евреи придумали новый способ огранки.

Бриллиант сверкал десятками граней, гонял свет по стенам, упирался острым основанием Арману в ладонь, словно дразнясь: а купи меня! Попробуй! Никогда еще Арман не видел такого сочетания красоты и неуязвимости.

Глаза Рубенса напомнили ему черные бриллианты – столь острыми и пронзительными были зрачки, будто проникали сквозь самую прочную броню.

Словно нагим почувствовал себя епископ Люсонский. Не то что без сутаны – без кожи. Этот человек видел его насквозь. Это ощущение не могло быть приятным.

Лицо живописца хранило спокойное, сдержанное, несколько отрешенное выражение – что несколько поубавило тревогу епископа, но не уничтожило ее до конца.

Помимо цели украсить большими полотнами галерею нового дворца Марии Медичи, у художника оказалась и тайная миссия: ему было поручено склонить короля – то есть королеву с Люсоном – поддержать Испанию в начавшейся войне.

Без поддержки испанского короля нечего было и думать о кардинальской шапке. Поэтому Арман дал понять Рубенсу, что всецело поддерживает Филиппа Четвертого. К счастью, от него не требовалось никаких бумаг – миссия художника была засекречена, все строилось на устных заверениях, на которые Арман не поскупился. Несмотря на то, каким взглядом художник наградил Марию Медичи, радостно явившуюся для портретирования.

Двадцать четыре картины – огромный, истинно королевский заказ! Пока художник и королева обсуждали сюжеты будущих полотен, Арман мысленно перебирал досье на Рубенса: примерный семьянин. Любит жену, детей и даже тещу. Не замечен в неподобающем сближении с натурщицами. Которые все как одна – дебелые и светловолосые.

Ночью Арману снился Рубенс, пишущий Венеру – конечно, обнаженную. Конечно, с широкой спиной и тяжелыми ляжками. С длинными соломенными волосами, блестящими, словно о них вытерли руки все мясники Амстердама. Рыжий Амур подносил Венере зеркало – из золотой рамы на Армана смотрела Мария Медичи…

Ранним утром Арман был у дверей мастерской. Но опоздал – сеанс уже начался, надо использовать каждый луч солнца! Епископ вышагивал вдоль дверей, словно разучивая строевые упражнения – и размышлял, сколько у живописца помощников, кто трет ему краски и моет кисти. По всему выходило, что Рубенс там не один. И почему вообще в моде именно живопись? Был бы Рубенс композитором, сочинял бы в честь Марии Медичи ораторию, гимн или марш – и не было бы этой мучительной тишины, которая, как слишком хорошо знал Арман, может скрывать что угодно. Или хотя бы скульптором – тогда молчание прерывал бы стук молотка – или чем там орудуют скульпторы?

Мария Медичи сделала епископа интендантом своего нового дворца, и Арман широко пользовался должностью, спроектировав несколько потайных ходов. Вот и сейчас в кабинет можно было попасть через секретную дверь из часовни – о проходе пока не знала даже королева. Но Арман продолжал мерить шагами приемную.

Через час пытка закончилась.

– Ваше преосвященство, взгляните! – донельзя довольная королева поманила его к полотну. – Это эскиз «Прибытия в Марсель».

Арман подошел и замер: из полотна на него лезли хвосты, груди, бедра, задницы – живая, горячая плоть, казалось, сейчас вывалится на дворцовый паркет. Картина дышала буйством жизни, буйством стихии. Подрамник едва сдерживал тяжелую массу воды, готовую залить зрителя с головой.

Не веря глазам, Арман безотчетно вытянул руку и коснулся холста – хотел убедиться, что поверхность осталась плоской. Столь велика была иллюзия изобильных округлостей, готовых прильнуть к протянутым ладоням зрителя.

Но холст был плоским. На пальце остался пурпурный след, слабо пахнущий льняным маслом.

– Это… это великолепно, – честно сказал Арман. Рубенс вежливо поклонился – цену себе и своему таланту он несомненно знал.

Арман с необыкновенной ясностью понял, что художнику наплевать на успех его дипломатической миссии. Он мерил себя другой мерой – и здесь, на этом холсте, за последний час им было сделано в тысячу раз больше, чем всеми дипломатами Европы. Тем проще было его обмануть.

Больше Арман не приходил на сеансы. Не смотрел эскизы – впрочем, это скорее были завершенные полотна – скорость работы Рубенса уже стала легендарной.

Епископ Люсонский смог заверить художника, что сделает все для поддержки Испании – если Папа Римский поощрит его рвение кардинальской шапкой. Арман рассчитал, что пока обман раскроется, пройдет немало времени, за которое Франция сможет подготовиться к войне.

Скандал епископ устроил уже после отбытия Рубенса в Антверпен.

– Это встреча в Лионе? Это счастье регентства? – Арман чувствовал, что задыхается. – Это разврат и бесстыдство!

– Арман, это аллегория… – пыталась успокоить его королева.

– С каких пор обнаженная грудь – это аллегория? – епископ побагровел. – Вы позировали ему с обнаженной грудью?

– Ну что вы, Арман! – вскричала Мария Медичи. – Конечно, одетой!

– А кто позировал для полотна «Договор в Ангулеме»? – заинтересовался Арман высокой фигурой в кардинальской мантии. – Ла Валетт?

– Позировал его подмастерье, а подразумевались, конечно вы, Арман. – королева перевела дух. – Ла Валетт был бы на голову ниже и в три раза шире.

– Из-за Ла Валетта на полотне не осталось бы места даже для котенка… – у Армана несколько отлегло от сердца. – Но почему Бутийе пишет мне из Рима, что следующую красную шапку получит нунций Корсини? Мне предстоит довольствоваться кардинальской мантией лишь на картине?

Королева кинулась успокаивать своего дорогого друга – ей удалось заставить его сменить гнев на милость.

Но ненадолго.

Южная августовская ночь под стенами Монпелье дышала сладострастьем. Треск кузнечиков, крики ночных птиц, легкий бриз, несущий дыхание моря – все манило отринуть заботы, забыть политику, зашвырнуть подальше карты и планы крепостей – и отдаться зову природы, раствориться в ночи, под высоким куполом южного неба с частыми крупными звездами.

Но долг есть долг. Оставив королеву читать перед сном письма французского посла в Риме, Арман возвращался к себе в палатку. Он ждал курьера из Вальтеллины – это извилистое, как веревка, альпийское ущелье могло соединить австрийских Габсбургов с испанскими, удавив Венецию, Савойю… И в перспективе – Францию. Все силы он бросил, чтобы этого не допустить, но мог он так немного… Кардинальская шапка значительно укрепила бы его позиции – не быть приложением к королеве-матери, а занять место в мировой политике. Но Папа Римский тянул с подписью, а Людовик его не торопил.

Вестей из Вальтеллины не было. Зато пришел пакет из Антверпена. С нехорошим чувством Арман схватил прилагавшееся письмо. «В знак глубочайшего почтения и преданности… напоминание о подвигах… в дар… скромное искусство художника…» – Рубенс!

Торопливо разорвав бумагу – Дебурне сунулся помогать с ножом наперевес, но был отправлен прочь – Арман увидел Персея и Андромеду.

Если на Персее был вороненый доспех и красный плащ, то дева была совсем голая – белая, пухлая и пышногрудая. И чрезвычайно знакомая. Не лицом. Конечно, в сорок семь лет Мария Медичи оплыла, погрузнела, но не узнать любовницу Арман не мог.

– Дебурне! – с холодным бешенством воскликнул Арман. – Собирайся. Буди всех лакеев, с восходом мы уезжаем.

– Уезжаем? – старик пугливо покосился на картину – это отвратило его от дальнейших расспросов.

– Уезжаем, – подтвердил Арман. – В Лион. Там сейчас Бутийе разбирается с откупщиками. Мне надо с ним обсудить финансовую политику.

Картину он оставил на столе – вместе с письмом художника. Прождав своего дорогого епископа до полудня, королева отправилась к нему сама – и увидела пустой дом и подарок Рубенса, прислоненный к стене. Все стало ясно. Мария Медичи устремилась к сыну.

Через четверть часа Людовик, помазанник Божий, король Франции и Наварры, торопясь и разбрызгивая чернила, писал послу в Риме. Потом нунцию Корсини. Потом Папе Римскому Григорию XV. Содержание писем не отличалось разнообразием – король требовал, чтобы Арман Жан дю Плесси де Ришелье получил кардинальскую шапку. В самом ближайшем времени.

– Д-да, матушка, мы так и написали… – Людовик протянул матери обращение к Папе. – В-в самом скорейшем времени.

– И никаких Корсини! – заявила королева. Глаза ее сверкали, а голос мог соперничать с пушками Монпелье. – Епископ Люсонский – лучший из слуг, сын мой! Пора ему обрести свою Рахиль.

Людовик потупился: «А что будет с Лией?». По его мнению, матушка сама копала себе яму, возвышая фаворита до такой степени, что переставала быть ему необходимой. Но свое мнение о Ришелье король оставил при себе.

В Лионе Арман не находил себе места. Он писал по два десятка писем в день – курьеры безостановочно сновали между Лионом, Парижем и Вальтеллиной, до полусмерти напугал откупщиков, в делах которых Клод Бутийе нашел нарушения – но ничего не помогало. В груди словно жгло огнем – он списывал это на катар желудка, но сновидения являли другую причину его неистовства. Не желая в очередной раз видеть во сне Марию Медичи в объятиях Рубенса, он решил вовсе перестать спать, устраивая одну ночную попойку за другой.

– Вот скажи, Клод, почему женщины столь вероломны? – в сотый раз вопрошал он, стуча кулаком по столу. – Каждая – порождение ехидны!

– Арман… – большие кроткие глаза Клода полны тревоги. Пальцы крутят пуговицу.  – Ты преувеличиваешь. Помнишь, как я получил подметное письмо?

– А это не письмо. Это и-зо-бра-же-ни-е! – при воспоминании о пухлой, с ямочками, руке Марии – то есть Андромеды – стыдливо прикрывающей лобок, Армана подбросило на стуле. – Лучше, как говорится, один раз увидеть…

– Да это же Рубенс! У него на всех полотнах голые женщины. Блондинки. Что ж теперь – из-за каждой картины неистов… ствов… – Клод выпил не больше Армана, но голова у него была отнюдь не такая крепкая. – В общем, не стоит он того. Одно слово – ху… художник!

– Любви утехи длятся краткий миг… – внес свою лепту Рошфор, перебирая струны. – Любви страданья длятся век предлинный…

– Вот-вот! – подхватил Клод. – Какие ваши годы? Помиритесь еще.

– Я? Никогда! – запротестовал Арман. – Хватит с меня женщин! Или бабы, или дело!

– Тоже верно, – крякнул Жюссак у дверей. – Хороший тост.

– Превосходный, – мурлыкнул Рошфор, необыкновенно чему-то обрадовавшийся. – Наливайте, мсье.

Клод занес над сдвинутыми бокалами горлышко новой бутылки, но разлить не успел: снизу послышался грохот. Кто-то стучал в дверь, словно в набатный колокол.

Миновав насторожившегося Жюссака, Клод взял свечу и пошел вниз. Рошфор следовал за ним, обнажив шпагу.

– Это Мишель Марийяк, интендант финансов! – раздался глуховатый голос. Клод кивнул лакею. Тот отворил дверь, и через порог торопливо шагнул седовласый вельможа со светлыми ястребиными глазами – советник королевы-матери.

– Господин Люсон тут? – осведомился гость, учтиво кланяясь и торопливо обшаривая глазами лестницу. – У меня для него новость. Неотлагательная!

– Да, прошу вас, – Клод посторонился, Рошфор убрал шпагу в ножны – в отличие от Жюссака, так и не снявшего руку с эфеса.

– Ваше преосвященство, вы – кардинал! Папа подписал назначение! – выпалил Марийяк в лицо епископу и склонился в поклоне. Епископ Люсонский вскочил из-за стола, воздев руки.

– Кардинал… – прошептали его губы.

Марийяк торопливо закивал.

– Кардинал. Кардинал!!! – крикнул Арман во всю мочь легких. В буфете зазвенела посуда. Арман добавил звона, смахнув со стола бокалы. Давя осколки, он выбежал на середину комнаты. – Жеребец победил!

– Жеребец победил! Кто остановит меня? Кто запретит мне скакать и ржать? – он носился по комнате – зрачки расширены, руки машут, как ветряная мельница. Жюссак отшатнулся, уворачиваясь от кулака – но епископ уже закончил кружение и остановился, приходя в себя.

– От радости я впал в неистовство, – пояснил Арман, поправляя манжеты. – Прошу вас молчать о том, что вы видели.

– Конечно, – быстро закивал Марийяк. – Конечно… ваше высокопреосвященство.

Арман освобожденно, счастливо улыбнулся, услышав новое обращение – шелк, мед и елей для его слуха. Жюссак убрал руку с эфеса. Клод всхлипнул в платок. Рошфор помрачнел.

– Я счастлив, – просто сказал Арман. – Ее величество знает?

– Да, ваше высокопреосвященство. Она уже в пути, едет в Лион, чтобы вас поздравить.

Мария Медичи была счастлива. Это триумф – Армана и ее, как его покровительницы. Кардинал – величина европейского масштаба, с князем Церкви считаются короли и принцы. Пурпур для младшего, третьего сына бедного дворянского рода – словно ожили любимые детские сказки!

Позади годы лишений, ссылка, нужда – она знает, сколько глубоких ран оставила бедность в этой гордой душе! Теперь он генерал Папы Римского, член Священного конклава!

Все враги повержены – узнав о присвоении Ришелье кардинальского звания, принц Конде сбежал в Италию. Министры присмирели, Людовик угомонился. Даже для сына Кончини ей удалось выпросить свободу! Ее дорогая дочь, жена герцога Савойского, может быть спокойна – Франция защитит Савойю от испанских притязаний. Слишком большие у Габсбургов аппетиты – они не единственный венценосный род в мире. И нечего Испании совать свою инфанту в жены принцу Уэльскому – у нас есть своя принцесса. Генриетта-Мария вполне может составить счастие Карлу, будущему королю Англии.

Если помолвка состоится, то Мария Медичи, мать короля Франции, тёща короля Испании, тёща герцога Савойского, станет еще и тёщей короля Англии! Какая королева сравнится с ней в величии?

В часовне столько придворных, что духи перебивают запах ладана и воска – зажжены сотни свечей. Сверкает золото и драгоценные камни. Солнечный свет проходит сквозь витражи, становясь изумрудным, лазурным, пурпурным…

Все хотят посмотреть на церемонию, тем более что король решил провести ее лично – принять символ сана из рук короля почетней, чем от Папского нунция.

Вот сейчас… Ее сын возложит красную шапку на голову самого дорогого ей человека…

Затаив дыхание, Мария Медичи смотрела, как кардинал Ришелье выпрямился во весь рост. Ей стало трудно дышать. Он расправил плечи, опустил веки… Словно орел, оглядывающий свои владения, выбирающий добычу.

Рыцарь Чаш стал королем.

Перед глазами закружились взметнувшиеся в падении юбки женщины, загорелась щека…

Вдруг стало жутко – да так, что по спине заструился холодный пот.

Не надо!

Еще не поздно. Он любит яблоки… Представила, как кусает красный бок, делится с ним. Утирает пот с его чела – так же, как он ухаживал за ней под стенами Сен-Жан-д’Анжели. Даже судно один раз подал со словами: «Чего я там не видел…»

О чем она думает?!

В час триумфа? Но тревога стиснула ее грудь, терзала сердце. Да ее сейчас удар хватит!

Арман повернул голову и посмотрел на нее. Впервые его взгляд не оказал магнетического воздействия – не стало ни теплее, ни легче. Ее охватила дрожь.

Арман дю Плесси, кардинал Ришелье, стоя перед королем, в часовне, набитой придворными, впервые за всю историю нарушил церемонию посвящения в кардиналы.

Он повернулся к королеве-матери и глубоким, ясным, легко покрывшим все звуки голосом сказал ей:

– Мадам… Этот пурпур, которым я обязан благосклонности вашего величества, всегда будет для меня напоминанием о принесенной мною клятве.

В мертвой, испуганной тишине он снял кардинальский берет и шагнул к ней.

– Я торжественно клянусь пролить кровь, служа вам, – он положил берет у ее ног. Словно в луже крови стояла она, попирая высшую регалию католической церкви.

Она посмотрела ему в глаза и представила, как сегодня же вечером собьет с него эту шапку, запустит пальцы в густые волосы, бесстыдно и жадно лаская лучшего из слуг, когда-либо дарованных смертной женщине.

Content

Яшина Татьяна Александровна Фаворит Марии Медичи

Часть первая Маркиз де Шийу

Глава 1. Сторожевая башня (сентябрь 1594, 9 лет)

Глава 2. Встречи в дороге (октябрь 1594, Пуату)

Глава 3. Первый день в коллеже (ноябрь 1594, Париж)

Глава 4. Яблоки садовника Рабле (август 1597, 12 лет)

Глава 5. Первый бой (ноябрь 1602, 17 лет, Париж)

Глава 6. Победа и награда (ноябрь 1602, 17 лет)

Глава 7. Галантные дамы (ноябрь 1602, 17 лет)

Глава 9. Стрела Амура (декабрь 1602, 17 лет)

Глава 10. Гадания и предсказания (декабрь 1602)

Глава 11. Любовные утехи (декабрь 1602)

Глава 12. Хлеб насущный (декабрь 1602)

Глава 13. Гревская площадь (3 января 1608)

Глава 14. Кто не спрятался (июнь1590, 4,5 года, замок Ришелье, Пуату)

Глава 15. Альфонс (1603, 17 лет, Париж)

Часть вторая Епископ Люсонский

Глава 16. Наставления кардинала Жуайеза (апрель-май 1607, 21 год, Рим)

Глава 17. Роковая тайна (сентябрь 1608, 23 года, Париж)

Глава 18. Бегство

Глава 19. Люсон (октябрь 1608, Пуату)

Глава 20. Кошмар (ноябрь 1608, Люсон, Пуату)

Глава 21. Зима пришла (февраль 1610, Пуату)

Глава 22. Мадам Бутийе (январь 1610, Люсон – Шаррон)

Глава 23.

Глава 24. Искушение (февраль – май 1610, Пуату)

Глава 25. Злоключения Клода Бутийе (6, 7, 8 мая 1609, Пуату)

Глава 26. Страшная ночь (с 8 на 9 мая 1609, Пуату)

Часть третья Попугай Марии Медичи

Глава 27. Расклад (октябрь 1615, Париж)

Глава 28. Замок Куссе (ноябрь 1615, Пуату)

Глава 29. Падение епископа Люсонского (декабрь 1615, 30 лет, Париж)

Глава 30. Быть или не быть? (24 мая 1616)

Глава 31. Анхел Ризаниас ди Азиведу (май 1616)

Глава 32. Принц Конде (31 августа – 1 сентября 1616)

Глава 33. Король умер – да здравствует король! (23 и 24 апреля 1617)

Глава 34. Расправа (25 апреля 1617)

Часть четвертая Изгнанник

Глава 36. Снова Люсон (июнь 1617 – апрель 1618, Пуату)

Глава 37. Пощечина (апрель 1618, Блуа – июнь 1618, Мец)

Глава 38. Похищение Европы Зевсом в образе лейтенанта (февраль 1619, Блуа)

Глава 39. Изгои (февраль 1619, Авиньон)

Часть пятая Пурпурная лихорадка

Глава 40. Лимузенский лес (март 1619, окрестности Лиможа)

Глава 41. Я проклял любовь! (27 марта 1619, Ангулем)

Глава 42. Великое примирение (сентябрь 1619)

Глава 43. Последняя весна Марии Медичи (1621, Пуату)

Глава 44. Осада Монтобана (август – ноябрь 1621, Лангедок – Париж)

Глава 45. Пурпурная лихорадка (март – декабрь 1622)