Юрий Михайлович Поляков

Босх в помощь!

О гормональных либералах и безродных патриотах

© Поляков Ю.М., 2019

© Книжный мир, 2019

Предисловие автора

Книга, которую вы держите в руках, – это сборник, куда вошли мои статьи, эссе, интервью за последние три года. На встречах читатели иногда спрашивают: зачем поэты, прозаики, драматурги пишут публицистику? Неужели они не могут свести счеты со Временем при помощи, скажем, могучей эпопеи, разительной поэмы или комедии, которую современники тут же растащат на цитаты, как олигархи растащили общенародную собственность? А ведь есть еще эпиграммы, памфлеты, антиутопии, позволяющие от души поквитаться с действительностью. Но литераторы, в том числе автор этих строк, продолжают писать статьи, эссе, давать интервью, сочинять язвительные эпистолы и даже дерзить в Сети.

Почему? Да потому, что процесс художественного творчества долог, сложен, противоречив и непредсказуем; влияние художественного текста на общество неочевидно и ненадежно, напоминает скорее поддерживающую терапию или даже гомеопатию. А что же делать, если требуется молниеносное врачебное вмешательство – тот же прямой массаж сердца? Ведь случаются события, от которых, как пелось, «кипит наш разум возмущенный», когда хочется отхлестать гнусную рожу действительности наотмашь, вывалить политикам, соотечественникам, самому себе все и сразу, пока не остыл, не забыл, не перекипел, ведь отходчив русский человек, непростительно отходчив…

Кстати, реакция общества и власти на актуальные публицистические высказывания гораздо острее и болезненнее, нежели на художественно упакованные инвективы. Иные начальники государства даже испытывают пикантное возбуждение, узнавая себя в цветистых сарказмах романиста. Но не дай бог заикнуться о том же самом в газете: старуха Цензура тут же заточит свой синий карандаш. Нет, я не жалуюсь, а хочу обратить внимание на то, что любая власть борется с инакомыслием одинаково: начинает с замалчивания, а заканчивает замачиванием.

Когда в 97-м я впервые собрал воедино статьи, написанные в течение десяти лет и разбросанные по газетам-журналам, у меня получился своего рода невольный дневник. Именно дневник. Во-первых, я живо откликался на все значительные события и происшествия, во-вторых (это главное!), всегда был искренним в своих суждениях. А искренность в писательской публицистике встречается не так уж часто, хотя, казалось бы, именно своей откровенностью интересен литератор. Лукавство – это, скорее, трудовой навык политика. Впрочем, по моим наблюдениям, число профессионально неискренних писателей неуклонно растет, это, наверное, какая-то мутация, вроде клопов с запахом «Шанели». И нынче редкий столп общества или вечнолояльный деятель культуры отваживается свести в книгу и представить на суд читателя свои статьи именно в том виде, в каком они увидели свет двадцать, десять или пять лет назад. Для этого надо верить в то, что твоя деятельность не была противоречива до идиотизма или изменчива до подлости. Надеюсь, читая в этой книге раздел под названием «Актуальный архив», вы убедитесь в справедливости моих слов.

Публицистика необходима писателю еще по одной причине. Статьи и эссе, точно предохранительные клапаны, позволяют литератору выпустить лишний пар – социальный гнев, ярость оскорбленной нравственности, мимолетную обиду на подлость эпохи, тоску бытовых неурядиц. Это важно, ибо настоящий художник не должен валить в свое произведение шелуху сиюминутности, он обязан отбирать осмысленные зерна жизни. Ныне появились многочисленные литераторы, которые с помощью сочинительства лечат себя от ночных кошмаров и социального уныния, но, увы, чтение их текстов мало чем отличается от визита к дантисту, подрабатывающему еще и проктологом. Да, художник имеет право на пристрастие, но без гнева. Он должен попытаться понять всех, ведь у самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом, а у самого нравственного человека – свои помрачения сердца. Но об этом – в моих романах, повестях, пьесах…

Почему я назвал сборник «Босх в помощь!»? Да потому что наша жизнь временами удивительно похожа на полотна этого загадочного нидерландского художника: глупость, жадность, лукавство и порочность достигают почти космической символики. Когда я смотрю телевизор или оказываюсь в коридорах власти, мне кажется, что я становлюсь невольным персонажем одной из картин этого беспощадного мета-насмешника. Не согласны? Прочтите книгу, а потом поспорим…

Юрий Поляков,

июль 2019 г., Переделкино

Часть I

Заметки несогласного

Новая публицистика

Богу надо помогать!

Когда я думаю о современной российской культуре, у меня возникает сравнение с яхтой, которую винт гонит в одну сторону, а ветер в парусах – в обратную. Главная проблема заключается в том, что по содержанию и направленности наша культура часто и принципиально не совпадает с теми историческими задачами, которые стоят перед Отечеством. Конечно, искусство, творчество, художественная деятельность – это особая, хрустальная сфера. Как писал великий Маяковский: «нажал и сломал». Отменив цензуру, наше мудрое государство решило, что искусства впредь будут множиться сами, как кролики, выпущенные из вольера, и теперь гораздо больше заботится о банках, словно у нас не рыночная экономика, а банковский заповедник.

Мы живем в эпоху, когда против нашей страны сложился настоящий «открытый заговор». Это выражение принадлежит моему британскому коллеге Герберту Уэллсу, он не только великий романист, но и один из создателей концепции Нового Мирового Порядка. Именно так называлась его малоизвестная у нас в стране книга. Фантаст предвидел: чтобы сломить сопротивление слишком «строптивых» и самостоятельных стран, основной удар «открытого заговора» направят против патриотизма, традиций, базовых религий, страт и деятелей, настроенных консервативно. Другими словами – против всех тех скреп и устоев, которые мы должны, как призывает президент Путин, неустанно отстаивать и хранить всем миром.

Давайте под этим углом и взглянем на то, что происходит у нас в сфере культуры и образования. Начнем с русского языка. Он является не только средством межнационального общения в нашей многоплеменной державе, но и тем кодом, который сохраняет и воспроизводит весь русский мир. По моим наблюдениям, уровень владения русским языком упал даже у журналистов и литераторов, выпускники журфаков допускают в текстах глупейшие ошибки. Языковой запас чрезвычайно обеднел, синтаксис упростился до убожества, о красотах стиля даже говорить смешно. А ведь продолжатель дела Герберта Уэллса известный писатель Оруэлл утверждал в 1943-м: сознание становится примитивным, а человек легко управляемым, если сократить лексику тех же радионовостей до 650 существительных и 200 глаголов. Но ведь к тому все идет!

С глухотой к родному слову сталкиваешься даже в государственных и деловых документах. Ну, разве можно называть в циркулярах наши деревни и села «поселениями»? Это же слово со времен Аракчеева имеет отчетливую отрицательную коннотацию. А «панельная дискуссия» – это про что? Кто стоит на панели, общеизвестно. Уж лучше, как раньше, – «прения». Хотя бы по-русски. Или вот департамент образования Москвы созывает на пресс-конференцию, посвященную «мониторингу менторинга». А по-русски нельзя? Чем хуже «наставничество»?

…Мне кажется, давно пришло время создать полномочный экспертный центр, где профессионалы: лингвисты, историки, писатели, журналисты, правоведы, – давали бы заключение: стоит ли то или иное словесное новшество допускать в нашу языковую Вселенную, подбирали бы синонимы из богатых языковых залежей, до поры невостребованных, предлагали бы неологизмы на основе русских корнесловий. Это обычная практика во всем мире. Тогда к нам проникала бы лишь та иноязычная лексика, которая языку необходима. Это только кажется, будто нашу языковую Вселенную нельзя засорить. Мировой океан-то уже замусорили.

Другой пример. С удовольствием слежу за проектом Первого канала «Голос», радуюсь, что, кроме наших фанерных звезд, кто-то еще в Отечестве поет сильными, чистыми, молодыми голосами. Но большинство песен исполняется на английском языке, точнее, на его американской версии. Соотношение примерно 5 к 2. В лучшем случае. Чаще всего звучат знаменитые хиты, а то и, прямо скажем, шедевры массовой заокеанской музыкальной культуры.

Я далек от призыва «не пущать!». Но, с другой стороны, «Голос»-то – проект общероссийского телевидения, и таланты мы ищем все-таки для нашей эстрады, для нашего слушателя, для нашей песни, у которой тоже есть свои вершины, легенды, шедевры! Наконец, есть и свой родной язык! Или же Константин Эрнст по аналогии с Силиконовой долиной, укомплектованной русскими мозгами, еще «Греми» хочет заполонить русскими голосами?

Лично у меня возникает странное чувство эфирной неадекватности. Сначала на том же Первом канале мы слышим филиппики в адрес коллективного Запада, который под водительством США и Британии обложил нас по периметру и гнобит то за допинг, то за Скрипалей, а потом запевает «Голос» – почти исключительно по-английски. Согласитесь, какое-то глуповатое неуважение к себе в этом есть. Неужели нельзя найти ход, условие для участников, чтобы и русская песня в проекте звучала в полный голос, доминировала, а не оставалась на подпевках. Я бы порадовался, если бы кто-то спел и на татарском, и на якутском, и на чеченском, и на аварском… Ведь конкурсанты едут со всех регионов страны, в том числе национальных. Нет же! Видимо, как говаривал покойный поэт-фронтовик Егор Исаев, это тот случай, когда кудрей много, а головы мало. Складывается впечатление, что Спасская башня у нас сама по себе, а Останкинская сама по себе.

Поверьте, общественные настроения в последнюю очередь формируются информационными программами, они, как в советскую пору, – партсобрания. Куда важнее подбор художественных и документальных лент, просветительских передач. Я не раз возглавлял на кинофестивалях жюри документальных фильмов и видел сотни замечательных глубоких работ по истории, искусству, науке, экономике, просто – нашей жизни. Многие фильмы получали премии, но потом я их не видел в эфире. Никогда. Где они? На каких полках лежат? «Линейка не резиновая!» – обычно объясняют теленачальники. – Нет места…» А для чего у вас есть место? Для бесконечных «ментовских войн», от которых все уже осоловели: одни и те же сюжеты, диалоги, актеры, только на НТВ он следователь, а на РТР – бандит. Иной раз ахнешь: ух, ты, какой неожиданный сюжетный ход – мент оказался паханом! А потом сообразишь, что просто ошибся кнопкой и канал перепутал. Мало своей лабуды, так нет же: наше ТВ у американцев бывшие в употреблении «контенты» покупает. Чем они лучше «ножек Буша», от которых мы с трудом избавились? Ничем. Зачем нам столько бессмысленных сериалов? Говорят: для рейтингов, ведь ТВ – это бизнес. Чей бизнес? Кто выгодополучатель? Зритель? Что-то не похоже. Говорят, не нравится – не смотри! Знаете, водоснабжение – тоже бизнес, однако если из крана течет ржавая муть, а тебе говорят: «Не нравится – не пей!», – что тогда делать? Ответ очевиден: гнать в шею директора водокачки.

Наше ТВ пышно-однообразно, точно пластмассовые пальмы в дешевом ресторане… А ведь кроме сериалов про совестливых киллеров, бескорыстных олигархов и топ-моделей, невинных, как лабораторные мыши, кроме ток-шоу с одними и теми диспутантами, говорящими каждый день одно и то же, есть много интересного в жизни. Наша богатая культура и героическая история буквально взывают: черпай полными пригоршнями! Но толи наш «эфирный класс» малообразован, толи уже шагнул в «цифровую цивилизацию», где главное – сумма прописью. Не знаю… Напомню, даже к 200-летию победы в Отечественной войне 1812 года не показали ничего нового, кроме позорной ленты «Поручик Ржевский и Наполеон», за которую авторов надо бы выпороть на Болотной площади. А ведь судьбы героев 1812-го, включая их бурные любовные баталии, это же – феерически интересные сюжеты для кино и телевидения. Англичане из своего Нельсона, как китайцы из сои, чего только не понаделали! А мы? Почему к 200-летию Герцена не сняли сериал по мотивам «Былого и дум»? Тут тебе и страсти, и тайны политической борьбы, и эмигрантские интриги… Нет, вот вам «Улица разбитых фонарей – 6»! Очнитесь, телебароны, наши зрители далеко не телебараны! Французы, американцы, англичане давно сняли сотни сериалов и полных метров про всех своих мало-мальски заметных соотечественников. Недавно на «Культуре» шел сериал Би-би-си про братство прерафаэлитов. Не оторвешься! Но судьбы наших гигантов серебряного века Блока, Врубеля, Серебряковой, Белого, Волошина, Ахматовой – не менее увлекательны! Чем Николай Гумилев хуже Киплинга или Лоуренса Аравийского? Ничем. Лучше. Максим Горький далеко не весь экранизирован, но наше ТВ встретило его 150-летие без особой радости, ни новых лент, ни дискуссий, даже про возвращение памятника на площадь Белорусского вокзала сообщили, точно извинились.

Исполнилось 200 лет Ивану Сергеевичу Тургеневу, который был не только великим писателем, жертвой трагической любви, но еще и нашим, как бы мы сейчас сказали, резидентом в Западной Европе. Титан! Однако и эта дата прошла по стране тихо, как вор-форточник по спящей квартире. Слава богу, открыли первый в Москве памятник Тургеневу… (Окуджаве, кстати, давно уже стоит) К слову, к 250-летию памятник Карамзину так и не поставили, только собираются – в Ясенево. Раньше планировали в Брюсовом переулке, где великий историограф бывал, но там к столетию композитора Свиридова воздвигли памятник виолончелисту Ростроповичу. А Свиридову даже, вроде, и не собираются ставить. Странная монументальная стратегия у нашей Державы. Очень странная…

Зато столетие Солженицына затмило юбилеи и Лескова, и Лермонтова, и Гоголя, и Даля, и Горького, и Толстого, и Карамзина вместе взятых. Обещали, во время праздничного салюта гроздья петард сложатся над Кремлем в слова «Архипелаг ГУЛАГ»… В последний момент передумали, убоявшись аллюзий.

Да уж, тех, у кого были нелады с Советской властью, наше ТВ просто обожает. Недавно все каналы широко отметили в эфире столетие Александра Галича. Плохо это? Нормально! Но почему в те же дни почти не заметили столетие ярчайшего поэта-фронтовика Михаила Луконина? А недавнее столетие Алексея Фатьянова и вообще проигнорировали. Странная забывчивость и небрежение к героическому поколению (Галич, кстати, не воевал по слабости здоровья) в стране, которой геополитические партнеры уже и атомной бомбой пригрозили, а мы их в свою очередь предупредили: в таком случае они тоже подохнут, но без покаяния. Выходит, если юбиляр в свое время не разругался с Кремлем, не отъехал к супостатам, то и чествовать его, вроде как, не за что? Страна, не помнящая своих героев, очень скоро забудет и свое имя.

Претензий у общества к ТВ накопилось выше Останкинской башни, но, как говорится: «Кому повем печаль мою?» В свое время «Литературная газета» напечатала дюжину материалов, подготовленных нашими собкорами за рубежом, и все они были про то, как устроен общественный контроль над ТВ в разных странах – в США, Франции, Германии, Израиле, Испании, Англии, Канаде… Оказалось: везде непременно есть наблюдательные советы и комитеты, чья оценка существенно влияет на политику каналов, вплоть до снятия возмутительных программ из сетки, не говоря уже о подборе важной для граждан тематики. В Британии такой совет, например, возглавляет сама королева. У нас такого совета нет, даже не предвидится, хотя говорят о нем очень давно.

Вот еще характерный пример. В середине 90-х я вел на канале «Российские университеты» (где они?) передачу «Стихоборье»: поэты читали стихи, а жюри и зрители выбирали лучших, как в том же «Голосе». Передача, между прочим, шла в прямом эфире 39 минут. Потом стихов долгое время вообще на телевидении не был. Наконец, появилось одно-единственное поэтическое шоу. Но вот какая странная штука: среди стихов, читаемых вслух участниками шоу, я ни разу не слышал ни одной строчки, посвященной стране, родине, нашей природе, истории… А ведь мы-то с вами знаем, что патриотическая лирика есть у всех больших поэтов. Я много лет в ЛГ читал стихотворный самотек и уверяю вас, у современных авторов множество острых гражданских и ярких патриотических сочинений. Где они?

Почему в эфир не попадают? Что за странный отбор? Спрашиваю руководство канала. Отвечают: мы-де покупаем готовый контент, а авторы проекта так видят современную поэзию. Ну, так купите другой контент? Что за вопрос? Почему миллионы зрителей должны видеть поэзию глазами дальтоников, тех, кому не интересны, а то и неприятны стихи о Родине? Тут бы и пригодилось мнение общественного совета по ТВ, если бы он у нас был…

Раз уж я коснулся литературы, продолжу тему. Захожу в книжный магазин, а их у нас становится с каждым годом все меньше и меньше. Прогорают, да и помещения им от советских времен достались лакомые. Наша власть никак не поймет, что продажа книг и торговля предметами роскоши, включая алкоголь, не могут облагаться одинаково. Навык граждан к серьезному чтению – такое же достояние страны, как газ и нефть. Итак, захожу в магазин, беру с полки книгу, открываю наугад и наталкиваюсь на такой вот абзац: героиня во время Великой Отечественной войны с ужасом смотрит на плакат, с которого страшная седая старуха когтистой рукой заманивает единственного несовершеннолетнего сына героини на верную смерть. Речь, как вы поняли, о плакате «Родина-мать зовет!» Не слабо, согласитесь?

Открываю другой сборник, на первой же странице автор сообщает, что звуки гимна СССР у него всегда ассоциируются с испражнением, так как рано утром его, мальчика, обычно будила радиотрансляция, возобновляемая в шесть часов, и он брел в туалет. Напомню, гимны СССР и РФ – это одна и та же музыка. Конечно, можно возразить: мало ли что взбредет в голову неадекватным графоманам? Издержки свободы слова. Согласен, но обязан уточнить: книги я брал со специальной полки, где красуются исключительно авторы-лауреаты различных премий. Правда, интересно?

Увы, я должен сказать горькую правду: антисоветизм, который является по сути одной из разновидностей русофобии, – сегодня стал главным мотивом премиальной литературы, сосредоточенной на ужасах российского ХХ века. Поймите меня правильно, я не умаляю жертв «века-волкодава», я за правду о высотах и безднах советской эпохи. Ну, так и дайте читателям эту правду, изучайте эпоху, в которой вы не жили, ройте архивы, документы, честные мемуары! Зачем же гнать на поток злобно-кровавые фэнтези про свирепый совок? Зачем придумывать доморощенного Гарри Поттера с тоталитарным оскалом? Из-за таких литераторов сегодня уже и студенты-историки ГОЭЛРО с ГУЛАГом путают. Хорошая книга делает человека лучше, а плохая хуже. Подобные сочинения воспитывают в неопытных умах и душах то, что называют «автофобией» – ненависть к своему народу, стране, родной культуре и истории.

Допустим, организаторам «открытого заговора» против России такая премиальная литература на руку, а нам-то с вами зачем? Почему именно такие книги упорно премируются, почему «автофобия» навязывается за счет казны, как некогда навязывались малохудожественная героика и принудительный оптимизм? В иных книжных магазинах, обратите внимание: буквально у порога сложены стопками и увенчаны броской рекламой богато изданные тома истории государства российского, сочиненной детективистом Борисом Акуниным. Мягко говоря, это либеральный и весьма скептический взгляд на Отечественную историю. Читая такое, патриотом не станешь. Имеет автор на это право? Безусловно. Мы живем в свободной стране. Но есть другой системный популяризатор нашей истории Валерий Шамбаров, который, по-моему, пишет свои труды живей, доказательней да еще и с умной любовью к Державе. Но чтобы найти его книги, вам придется облазить полмагазина. Почему? Не знаю, но с такой ситуацией (Акунин на столе, а Шамбаров в подполе) сталкивался буквально от Смоленска до Владивостока. Система, однако. Кому это нужно? Ну, не Кремлю же…

Но и это еще не все: книги, обнаруженные мной на лауреатской полке, широко рекламируются, у них лучшие выкладки в магазинах, по ним заставляют писать «тотальные» (почему, кстати, не всеобщие?) диктанты, забыв исправить грамматические ошибки авторов. Затем их переводят и выпускают за границей за казенный счет. Читают такие романы за рубежами и думают: так, значит, Россия на самом деле – империя зла, а мы сомневались, надо бы еще санкций подбавить! Я дебютировал в свое время острыми повестями «ЧП районного масштаба» и «100 дней до приказа», которые некоторое время не пропускала в печать цензура, я всей душой за правду и против запретов. Но правда и автофобия – вещи разные. На Лондонском книжном салоне после выступления членов российской делегации кто-то из местных книголюбов меня спросил: а что, в России все писатели так не любят свою страну? Нет, разумеется, не все, большинство любит, но по какому-то странному стечению обстоятельств их не посылают на ярмарки, книги тех, кто талантливо продолжает традиции Федора Абрамова, Василия Белова, Валентина Распутина не доходят даже до длинных премиальных списков. Любопытная подробность: когда в 2001 году я возглавил ЛГ, то обнаружил, что Распутин и Белов не упоминались в ней с 1991-го. 10 лет! В газете эту несправедливость быстро поломал. Кто поломает странную премиальную систему?

Этот перекос, меж тем, норовит перекинуться в школу. Когда обсуждали список книг для внеклассного чтения, я спросил представителя Академии образования с трепетной фамилией, почему так много авторов-эмигрантов, причем, не первой волны, когда людей выбросила из страны грозная стихия революции, а третьей и четвертой волн. Речь идет о тех, кто сознательно выбрал себе иную цивилизационную среду обитания. Может быть, школьнику вместо безусловно талантливого Довлатова, страдающего онтологическим похмельем, лучше почитать сначала не менее талантливого Конецкого, писателя острого, искрометного и к тому же – капитана дальнего плавания? И вдруг госчиновник с трепетной фамилией стал корить меня, что я-де не понимаю драмы творческих метаний. Да понимаю я, сам иной раз с утра страдаю и мечусь, не хуже Довлатова. Но мы кого растить собираемся, дорогая Академия образования, – эмигрантов, которые сидят на чемоданах и ждут оказии, или тех, кто будет обновлять Россию?

Увы, современная российская литература во многом отстранилась от того, чем живет наше общество. Причин несколько. Но одна особенно важна. У нас традиционно литературный процесс развивался в системе Союза писателей, который был самым влиятельным творческим сообществом в стране, однако в середине 1990-х Союз почти на четверть века впал в обидчивую летаргию, на что были причины объективные и субъективные. И те, и другие теперь в прошлом. Сейчас Союз писателей России возглавляет новый, энергичный лидер прозаик Николай Иванов, и дело сдвигается с мертвой точки. Но, увы, одной энергии мало. Сегодня для нашего государства любой творческий союз почти не отличается от Гильдии художественного свиста или Конгресса любителей длинношерстых морских свинок. За два десятилетия было несколько неудачных попыток разработать и принять закон о творческой деятельности и творческих союзах. Дважды проект такого закона уплывал в горние выси наших законодательных структур, но назад, как Экзюпери, не возвращался. Поверьте, такой закон кровно необходим для нормального развития отечественной культуры, но особенно он поможет отечественной словесности, ибо дезинтеграция писательского союза зашла слишком далеко.

…Теперь о нашем театре, сотрясаемом скандалами, финансовыми и зрелищными. На академических сценах можно увидеть такие режиссерские изыски, что вызывают оторопь у нормального человека. Нет, я не против эксперимента, даже самого смелого, но искать надо в лаборатории и, не нарушая финансовой дисциплины, а то потом сорок тысяч следователей концов найти не могут. Когда-то, еще при Ельцине, власть сказала театральной элите: делайте, что хотите, только нас поддерживайте! В результате делают, что хотят, и не поддерживают.

Наша сцена почти утратила то, чем славилась на весь мир: социальность, психологизм, добролюбие. Театр у нас искони меньше всего развлекал, он воспитывал, будил совесть, ставил перед обществом сложные нравственные вопросы, истину царям и генсекам с улыбкой говорил. Сегодня повести, скажем, подростка на спектакль, который учит добру, – целая проблема. ТЮЗы, созданные некогда именно в воспитательных целях, давно стали полигонами, где худруки реализуют свои болезненные комплексы. Там даже увидеть не искаженную классику редко удается. А ведь приобщение к театру следует начинать с нормативных трактовок и прочтений, ведь тогда юному зрителю потом будет понятен смысл и качество новаторства. Если же подросток на своем первом «Гамлете» видит принца датского, который ездит по дурдому в инвалидной коляске и ставит Офелии клистир, то неофит может навсегда для себя решить, что театр – это такое место, где показывают голые ягодицы, а не задаются вопросом: быть или не быть?

Вторая важнейшая традиция нашего театра – художественное исследование социально-нравственного состояния общества. Зрителю всегда была, прежде всего, интересна современная драматургия. Гоголь, Островский, Сухово-Кобылин, Чехов, Горький, Андреев, Булгаков, Розов, Вампилов… Все они были когда-то современниками зрителей и остро актуальными авторами. Сегодня же у нас есть театры, в том числе в Москве, где вообще нет современных пьес, ни одной. В других театрах они есть, но идут в подвалах и на чердаках, что, наверное, к лучшему, так как принадлежат к той ветви литературы, о которой я уже говорил и которая усердно старается увязать наш гимн с фекалиями. Пора бы вспомнить, что новизну в искусстве диктует лишь новый смысл, навязывать публике бессмысленную новизну – то же самое, что кормить младенца силиконом вместо грудного молока.

В заключение снова хочу вернуться к нашей актуальной истории. Меня задело, с какой вежливой отстраненностью провели торжества по случаю 100-летия комсомола. Странно! Почти все нынешние чиновники высшего звена состояли в ВЛКСМ, иные трудились на высоких должностях. Чего стесняться-то? 29 октября могло бы стать у нас Всероссийским Днем молодежи. Комсомол своей грандиозной работой на благо Отечества это заслужил. Нет, не сочли нужным. Или возьмем 7 ноября. Для моего поколения эта дата останется навек красным днем календаря. Честно говоря, в 2017-м, когда исполнилось 100 лет Великой Революции, я надеялся, что произойдет символическое примирение красных и белых, и День народного единства превратится в Дни народного единства, как раз с 4 по 7 ноября. Не превратился, не решились, хотя большинство народа это оценило бы. К сожалению, воспаленный либеральный аппендикс порой определяет у нас самочувствие всего государственного организма. А ведь единство нашей Державе, теснимой ныне со всех сторон и отмахивающейся от супостатов баллистическими «булавами», необходимо! Конечно, России помогает Бог и Богородица. Но и Богу с Богородицей тоже иногда надо помогать…

В основу статьи положен доклад, прочитанный автором на заседании Верхней палаты парламента под председательством В.И. Матвиенко.

Ноябрь 2018 года.

«Позвольте с вами не согласиться…»

Не все так уж плохо на Украине. Вот уже и Рада, вслед за российскими государственными мужами, озаботилась борьбой со сквернословием на улице, в присутственных местах, прессе и эфире. Там это, вроде бы, называется «дематюкизировать мову» и является частью насильственной дерусификации населения. Меры драконовские: выматерился – плати 25 долларов или отправляйся на общественные работы. Помашешь лопатой сорок часов и в следующий раз вместо: «Пошли вы все на…» скажешь с милой улыбкой: «Позвольте с вами не согласиться!» А главное – штрафы будут перечисляться в «украинский культурный фонд» и пойдут, надо полагать, на борьбу с русским духом. Деньги, как известно не пахнут, и, добавлю от себя: не матерятся вслух.

Одно только меня озадачивает. Те, кто задумал это новшество, всерьез утверждают, что сквернословие – это вообще «чисто российское изобретение, чуждое украинцам». Хочу огорчить соседей: обсценная, нецензурная лексика (в нашем случае – неискоренимый мат) свойственна всем нормальным и естественно развивающимся национальным языкам. Да, в эсперанто ее, увы, нет. Наверное, и в украинском языке, а точнее в том «мовоязе», который искусственно и поспешно формировался в последние десятилетия по принципу максимального отдаления от общерусской основы, его тоже не стало. Допускаю. Сочувствую. Увы, наверное, теперь полтавскому малороссу, львовскому галичанину или одесскому еврею, чтобы выразить резкое недоумение по поводу первых шагов юморного президента Зеленского, приходится заимствовать сильные выражения у проклятых москалей. Что ж, пользуйтесь, младшие и неблагодарные братья, нам не жалко! Тем более что и меры по борьбе со сквернословием украинцы тоже позаимствовали у россиян. Наш Роскомнадзор составил список из четырех заветных слов, запрещенных к общественному употреблению, а также определил меру наказания за это еще шесть лет назад. С тех пор мы материмся только про себя, но чаще, чем прежде…

Июль 2019, АиФ

«Бентли» у мавзолея

Мексиканские власти распродают с аукциона имущество, изъятое у коррупционеров. Полученные средства распределят между бедным. А что же у нас?!

А у нас почему-то очередного коррупционера объявляют в розыск только после того, как он закончит последнюю операцию по выведению средств за границу, и последний его домочадец ступит на борт самолета в Шереметьево. В этот момент наши фискальные органы как бы прозревают и начинают ловить злодея. Не поздно ли? Ведь и с Дона, и с Лондона выдачи нет!

А ведь хищения чудовищные! Приведу только один пример: университет на Ленинских горах и все московские высотки в переводе на современные доллары обошлись тогда советскому государству в 1,5 миллиарда долларов. Таким образом, один только вице-губернатор Московской области Кузнецов вывез почти два университета со всеми высотками, вместе взятыми. Один! А сколько у нас таких «кузнецовых»? Имя им легион. Вы представляете, сколько всего можно было построить на эти деньги, влившиеся в западную экономику? Сколько можно было людей бесплатно выучить и вылечить! В статье трехлетней давности я назвал нашу элиту «перелетной». Одно время у нас начали было публиковать, у кого из богачей и начальников где и живут учатся дети или внуки, но очень быстро это дело свернули. Стало ясно: почти у всех чада за рубежом. Это же катастрофа, если элита, представители правящего класса не связывают судьбу своих семей с судьбой страны, где они свои богатства нажили.

Почему же в Мексике додумались до конфискации имущества коррупционеров, а у нас нет? Дело в том, что латиноамериканский, в том числе и социальный, темперамент, гораздо взрывоопаснее нашего, российского, если не считать Кавказ. Мы, русские, поднимаемся на серьезные социальные протесты редко, однако тогда сносим все на своем пути. Впрочем, исторический опыт, особенно девяностые годы, учит, что жизнь после слома становится еще хуже. И наша национальная память советует нам терпеть до последнего, потому что в России развал государства равнозначен исчезновению народа, прежде всего русского. К тому же наш народ внушаем и слишком доверяет новым словосочетаниям.

У нас опускание общества в кошмар «лихих девяностых» обошлось без большой крови, если не считать этнических конфликтов на окраинах и взаимного истребления бандитских группировок. Все это у власти вызвало иллюзию, будто так можно жить дальше. Сложился принцип: пусть богатые богатеют, как хотят, а бедные выживают, как умеют. Но это очень опасная формула. Очень! Как писатель, я замечаю рост социального недовольства, вижу, как зреют гроздья социального гнева. У одних щи пусты, а у других жемчуг мелок. Поскольку класс богатых у нас молодой, он еще не освоил методики отвлекающей филантропии, показной скромности, все то, чем в совершенстве владеют западные толстосумы. А у нас богатство выставляется напоказ. Если бриллианты, то с грецкий орех, если «Бентли», то ездить надо обязательно вокруг Мавзолея да еще постреливая из золотого пистолета. Знаете, на честно нажитые деньги так не дурят. Людей, живущих от зарплаты до зарплаты, это, конечно, бесит.

Я считаю, давно пора жестко прописывать в законе порядок конфискации «нечестных денег», причем эти средства надо не просто изымать, а аккумулировать в Фонде социальной справедливости (ФСС). Или можно назвать его Фондом опережающего развития страны (ФОРС). Называйте, как хотите, лишь бы средства из этого фонда тратились с умом, вкладывались в образование, которое почти стало платным, в здравоохранение, которое тоже недешевое, чтобы за счет «раскулаченных» коррупционеров повышались пенсии, поддерживались многодетные семьи, одинокие матери.

Кроме того, надо, наконец, дать нравственно-правовую оценку тому, что творилось в стране в 1990-е, тем же залоговым аукционам. Я понимаю: тех, кто в той криминальной ситуации, сознательно созданной «реформаторами», превратился в миллиардеров, сажать, грубо говоря, уже поздно. У них внуки женились. А вот обложить налогом за былое лихоимство, сильно ударившее тогда по соотечественникам, можно и нужно. Эти люди обогатились на нашем общем обнищании и должны за это заплатить, причем достаточно крупные суммы. Размер налога за незаконное обогащение в каждом конкретном случае определят компетентные органы, а средства поступят во все тот же ФОРС, который должен контролировать президент. Тогда можно говорить о моральной амнистии.

На первый взгляд, мое предложение выглядит утопичным и даже как-то по-детски. Но, если мы посмотрим на ту же Мексику, на другие страны, где произошли серьезные социальные сломы, стоившие благосостояния миллионам людей, то увидим: там работают как раз в этом направлении. Обратимся к нашей истории. После революции и гражданской войны для того, чтобы накормить, восстановить и модернизировать страну, сначала экспроприировали «помещиков и капиталистов», а потом безжалостно обобрали и «справных» крестьян, которые, кстати, десятилетием раньше не менее жестоко разоряли помещичьи гнезда. Никто не спорит: это был жесточайший шаг советской власти, но благодаря ему мы построили промышленность, вооружили армию и выиграли войну. Вот я и фантазирую: почему бы нам следующий рывок модернизации не осуществить за счет «ограбления» тех, кто ограбил всех нас в девяностые годы, тех, кто сделал состояния на нашей геополитической, моральной, экономической трагедии? Сурово? А кто вам сказал, что История – это Санта с мешком подарков?

АиФ, 2019

Бендер или Жеглов?

Когда нынче заходит речь об обладателях миллиардных состояний, не понятно, откуда взявшихся, сразу как-то всплывает параллель с Александром Ивановичем Корейко – персонажем Ильфа и Петрова. Но Корейко от всех скрывал свои бесчестно нажитые богатства, мыкался с чемоданом, набитым валютой, по стройкам социализма. Современные же наши «корейки» гордо выставляют роскошь напоказ, а их недоросли, затерроризировали нас, гоняя без правил на своих «майбахах». Да, в середине 20-х правоохранительная система только налаживалась и была малоэффективна. Напомню, Корейко вычислил и разоблачил не МУР, а талантливый прохиндей Остап Бендер, которого, кстати, при попытке вывезти ценности за рубеж задержала не советская, а почему-то румынская погранслужба. Уловили? В хорошей прозе просто так ничего не случается.

По некоторым источникам, в ту пору до четверти осужденных разбегались по домам из мест заключения, а разоружившихся перед партией уклонистов просто назначали на менее ответственные должности. Ситуация резко изменилась после голода начала 30-х, во многом возникшего из-за тотального воровства на местах и теневых махинаций с зерном, а также после убийства Кирова. Ожесточившись, советская система борьбы с политическим террором, хищениями и злоупотреблениями достаточно успешно работала до конца 1980-х, а потом ее сознательно развалили, ведь на глазах у Жегловых и Шараповых разворовывать социалистическую собственность, богатеть за счет обманутых было бы затруднительно. Достаточно вспомнить Березовского, чтобы убедиться: наши корейки образца «лихих девяностых» были неуловимы и не подсудны, так как их никто не ловил и не судил. Генерального прокурора судили, припоминаю. Такова была стратегия ельцинизма – любыми способами, легализуя криминал, как можно быстрее создать класс богатых, новую буржуазию и на нее опереться. Сталин был вынужден обобрать остатки правящего класс и впрячь в новое тягло крестьянство, чтобы провести ускоренную индустриализацию. Сурово? Да, сурово. Но гиганты первых пятилеток снабдили армию первоклассным оружием, а колхозы кормили воюющую с фашистами страну. В этой жестокой стратегии был хотя бы исторический смысл. А обобрать всю страну, чтобы наплодить Березовских, Гусинских, Смоленских, Рыболовлевых и проч. Зачем? Где они теперь со своими, а точнее – с нашими миллиардами? Курам на смех скупают подделки мировых шедевров? Вот и висит на стене в Монте-Карло поддельный Рафаэль, а могли бы стоять школы, больницы, стадионы. В России. Оперлись на них? Шиш!

С неэффективностью правоохранительной системы сталкивался почти каждый из нас. Бандитский налет на мой дом в Переделкино в 2009 году так и остался не раскрытым, да, по-моему, никто особо не старался, отмахивались, перекидывая дело из одной структуры в другую. А ведь это был налет на жилье руководителя общефедерального печатного органа, в ту пору члена Совета по правам человека при президенте РФ. Что же говорить, если жертвой становится рядовой, так сказать, налогоплательщик? Не достучишься. И сколько у нас таких недостучавшихся? Но как-то незаметно исчез сам жанр журналистского криминального расследования. Был и нет. Отбили у газетчиков желание, иногда вместе с почками.

Думаю, наша правоохранительная система еще не до конца оправилась от разгрома конца 80-х и начала 90-х. Иначе невозможно объяснить, как, например, руководителем стратегической Росгеологии стал гражданин, проходивший по убойному делу, да еще оформивший себе документы на другую фамилию. Могу лишь напомнить исторический факт: когда в начале 30-х после голода разбирались с виноватыми, оказалось на местах на видных должностях работали бывшие антоновцы и петлюровцы, разбежавшиеся по бескрайней стране. Некоторые даже документы менять не стали. Связь улавливаете? Разве никто не знал, что творится с газом в Карачаево-Черкесии? Да там об этом на базарах говорили. Я много езжу по стране и обратил внимание: до тех чудовищных злоупотреблений, о которых там вслух говорят люди, руки у органов доходят только спустя годы или вообще не доходят. Объясняют обычно так: «Москва не дает отмашку…» Так оно или нет, но такая ситуация авторитета центральной власти не прибавляет, в народе все чаще упрекают Кремль в том, что он не может или не хочет пресечь воровство и коррупцию. Преувеличиваю? Возможно, но почему же тогда по официальным сведениям в 2018 году казнокрадство достигло 66 миллиардов, а годом раньше составляло 46 миллиардов. Стали лучше считать? Возможно. Но хотел бы вспомнить слова мудреца XVII века: шапка Мономаха держится не на голове, а на доверии народном… Борьба с коррупцией – вот наш главный национальный проект, который должен щедро финансироваться из средств, конфискованных у ворья. И «кореек» должен ловить не Бендер, а Жеглов.

АиФ, 2019

Сказочник из Центробанка

Первый зампред ЦБ Сергей Швецов заявил, что русские сказки надо переписать, потому что они не учат правильному отношению к деньгам, а учат халяве. Поэтому надо их, сказки, переиначить. Какими же тогда должны быть русские сказки, чтобы они понравились нашим чиновникам от финансов?

Я, конечно, понимаю, что для банковского деятеля деньги – это примерно то же самое, что для проктолога известная часть человеческого тела, и она, обширная, может заслонить ему весь мир. Но всему есть, как говорится, предел. Заявить в стенах Центробанка, что в русских сказках имеет место неправильное отношение к деньгам, – это как на гайдаровском форуме призвать к коммунистическому принципу «от каждого по способностям, каждому по труду». Не там, не про то и не тем. Напомню, основные сказочные сюжеты складывались ещё в те времена, когда натуральное, видите ли, господин финансист, было хозяйство. Не знаете – может заглянуть в книжку учёного-фольклориста Владимира Проппа «Исторические корни волшебной сказки».

С таким же успехом можно предложить грекам переписать свои мифы. Как известно, там боги, герои и простые смертные обходились не только без Центробанка, но и вообще без денег. В основном работали дубинками, мечами, кулаками, а так же земледельческими орудиями труда. В крайнем случае, менялись: за десять финансистов брали одну хорошенькую пленницу. Время такое было. А ростовщики появились на нашу голову попозже…

Что касается халявы, то мэтр Швецов в силу профессиональной зашоренности просто не в теме. В сказках речь ведется о чудесном воздаянии за верность, скромность, трудолюбие и нестяжательство. Прилетела горлица и одарила простого сельского парня за добрый нрав. От банка-то не дождешься, он может только избу с печкой за долги отобрать. В этом волшебном воздаянии – сердцевина, суть русской сказки, и не только русской, но у нас это выражено ярче. А вот лихоимство, гордыня, жадность, спесь, хитрость, стремление обмануть, обобрать ближнего с помощью процентной ставки в наших сказках как раз сурово наказываются. В нашем фольклоре герой – это честный трудолюбивый бедняк, или «дурак». Почему дурак? А потому что, как и сейчас, в те давние времена богатые считали бедных дураками. Вот «дурак» в сказках и оставлял в дураках спесивых мироедов. Почему бедняк, спросите? А почему и сегодня зарплата врача, учителя, инженера, квалифицированного рабочего на порядок, если не на два меньше Вашего жалования с бонусами, господин Швецов? Сегодня, как и во времена сложения сказок, честного труженика судьба в лице Центробанка или каких-то других волшебных сил, увы, не вознаграждает.

Все наши сказки сложены с чувством насмешливого презрения к тем, кто посвятил себя наживе, именно мздоимцы и скряги – резко отрицательные герои нашего фольклора, опираясь на который, Пушкин писал: «Там царь Кащей над златом чахнет…» Ну прямо про нынешних министров-монетаристов. Экономика-то на месте топчется, а люди в ста километрах от сказочной Москвы перебиваются кое-как.

Более того, стяжательство, болезненное сребролюбие в наших сказках всегда сурово наказывается. И наоборот: доброе, даже простоватое бескорыстие, стремление помочь от души всегда вознаграждается. На этом построены наши сказки. Никакой «халявы» там нет в помине, в отличие от жизни. Где был бы сейчас наш «верхний слой», если бы не халява, доставшаяся ему от социализма и оплаченная кровавым потом многих поколений? Про залоговые аукционы, чай, не забыли? А вы, финансисты, где были бы сегодня, если бы царь-батюшка не спасал регулярно банковскую систему от краха за счет налогов, которые платим мы – «дураки».

Да, русский менталитет очень точно выражен в наших сказках. И этот фольклор вы, господин Швецов, хотите переписать? Может, лучше подумать над тем, как, пользуясь финансовыми рычагами, сократить опасную пропасть между богатыми и бедными? А то ведь почти забытое русское словцо «захребетники» снова вернулось в живую речь. О, я понимаю, вам нужен новый, капиталистический фольклор, такой, чтобы читая на ночь книжку сыну или внуку, не приходилось объяснять отпрыску, еще не налившемуся классовой спесью, почему у нас и сегодня в Отечестве у одних жемчуг мелок, а у других щи пустые. Но, уверяю вас: негодную элиту поменять гораздо легче, чем хороший фольклор, уходящий глубокими корнями в нашу трудную историю…

АиФ, 2019

«Я был инструктором райкома…»

Почему-то считается, что литературную известность в комсомольской среде я обрел после того, как в январе 1985 года, еще при К.У. Черненко, в «Юности», которую редактировал тогда Андрей Дементьев, вышла после четырехлетнего запрета моя повесть «ЧП районного масштаба». Это вовсе не так. Но поговорим сначала о «ЧП».

Ради справедливости хочу напомнить, что зеленый свет ей дали благодаря постановлению ЦК КПСС о совершенствовании партийного руководства комсомолом. Там шла речь о серьезных недостатках в работе крупнейшей молодежной организации страны, а литература и искусство по сложившейся традиции должны были образно и оперативно проиллюстрировать, или, как тогда выражались, «протащить» «узкие места» младшего помощника партии. Бросились искать у советских писателей что-нибудь критическое о комсомоле, но ничего, кроме, опального «ЧП», не нашли. Перечитали в свете последних решений. А что? Ничего там страшного. Мог бы автор и поострее выступить, партия учит не бояться самокритики. Печатайте под личную ответственность!

Публикация вызвала сначала оторопь, потом бурю мнений, по стране прокатились стихийные обсуждения и дискуссии. На некоторые встречи меня приглашали: рубились там всерьез, а главное – за молодежными темами неизбежно маячил скепсис в отношении «руководящей и направляющей силы общества». Наверху спохватились, пошла команда – и в печати повесть ругнули за перегибы. Особенно расстарался обозреватель «Комсомольской правды» Виктор Липатов, опубликовавший разгромную рецензию «Человек со стороны». Несколькими годами раньше он же печатал с продолжениями в КП повесть о буднях райкома ВЛКСМ, сочиненную в лучших традициях «шоколадно-ванильного» реализма. На самом деле, человеком со стороны был он, доморощенный искусствовед, а я к тому времени на общественных началах прошел путь от комсорга 8 «Б» класса 348 московской школы до члена МГК ВЛКСМ. Интересно, что именно Липатов в 1991 году на волне декоммунизации тихой сапой, подбив коллектив, сверг Андрея Дементьева, возглавил и погубил в конечном счете легендарную «Юность». Это к вопросу о том, какой тип людей взял власть на том сломе эпох.

Впрочем, разносная критика вскоре прекратилась, а через год «ЧП» было удостоено премии Ленинского комсомола. Но, к сожалению, повесть, хотя и вышла миллионными тиражами, была заслонена в массовом сознании талантливым одноименным фильмом Сергея Снежкина, комсомола почти не знавшего. Воспитанный в духе интеллигентно-кухонного антисоветизма, он всю тогдашнюю жизнь воспринимал как паноптикум и ленту сработал в духе жестокого, непримиримого гротеска. Когда он гордо показал мне пробы на главную роль Игоря Бочкина, я пришел в недоумение. Брутальная, я бы даже сказал, «звероватая» внешность актера, в ту пору малоизвестного, вызывающе не совпадала человеческим типом, характерным тогда для комсомольских вожаков. Это был принципиальный подход: «Я этих гадов так вижу!» Следом режиссер положил передо мной снимок другого актера, выбранного им на роль первого секретаря райкома партии Ковалевского, в повести предстающего, если помните, человеком достаточно мягким. «Он же на Геринга похож!» – вскричал я. «Точно! Одно лицо!» – благосклонно кивнул Снежкин. «Не утвердят…» – покачал я головой. «Посмотрим!»

Утвердили. Фильм выпустили в 1988 году. В Госкино его приняли со сдержанной доброжелательностью. Черный миф о советской власти начали формировать уже тогда. Зачем? Стало ясно позже… Давала Советская власть поводы для жесткой критики? Давала. Заслуживала она уничтожения? Нет, не заслуживала, ее можно было реформировать, приспособив к новым целям. Но решение приступить к ликвидации уже приняли. И мастера культуры – кто сознательно, кто невольно, кто по наивности – стали работать на этот проект. Автор этих строк не исключение. Некоторое время лента шла на «закрытых экранах», что только придало ей скандальной остроты. Потом выплеснулась в кинотеатры, вызвав ажиотаж, шум, похвалы, но в итоге – полузабвение, в котором утонули почти все громкие премьеры и дебюты периода гласности.

Кстати сказать, фильму «ЧП районного масштаба» в этом юбилейном для комсомола году исполнилось 30 лет. Годовщину не заметили. Фильм иногда показывают по телевизору, но знаковой лентой поздней советской эпохи, как «Москва слезам не верит», «Мы из джаза» или «Маленькая Вера», он не стал, оказавшись лишь яркой страницей перестроечного самопогрома. Почему? Искусство, понимающее, доброе, прощающее, всегда долговечнее и ближе людям, нежели искусство, клеймящее и обличающее. Недавно я посмотрел на Первом гала-концерт к 100-летию Александра Галича, где в исполнении отличных артистов прозвучали его самые главные, легендарные песни, а параллельно на других каналах показывали ленты, в создании которых он принимал участие как кинодраматург: «Верные друзья», «На семи ветрах», «Вас вызывает Таймыр», «Дайте жалобную книгу!» И я вдруг поймал себя на мысли, показавшейся мне, сатирическому писателю, очень обидной: как же быстро устаревает даже самая талантливая напраслина! Зря все-таки Галич расплевался с Советской властью. Право слово, его обличительные гитарные фэнтези на заданную тему сегодня лично у меня вызывают чувство неловкости. Так и видишь миллионы сталинских жертв, которые два раза в месяц, получив денежный перевод из казны, съев в ресторане цыпленка-табака и приняв «коньячка полкило», дружно проклинают ГУЛАГ. Вот так видится суровая история трудной страны из-за столика в ресторане Дома кино. Высоцкий пел примерно о том же, но почувствуйте разницу, хотя тоже не сидел, и не воевал… А вот советские фильмы Галича – я бы смотрел и смотрел. Жаль, мало он успел на этом поприще. Борьба позвала!

Но вернемся к началу этих мемуарных заметок. Известность в комсомольской среде я получил раньше публикации «ЧП» в «Юности». В апреле 1982 года в журнале «Новый мир» вышло мое стихотворение «Воспоминание о райкоме» с посвящением Павлу Гусеву. Он тогда еще не возглавил «Московский комсомолец», а, при драматических обстоятельствах уйдя с поста первого секретаря Краснопресненского РК ВЛКСМ, трудился в «дочке» ЦК ВЛКСМ – Комитете молодежных организаций (КМО), и заочно получал второе образование в Литературном институте. Именно Гусев в свое время рекомендовал меня, только что избранного комсорга Московской писательской организации, в бюро РК ВЛКСМ. Я захотел поддержать опального товарища и посвятил стихи ему. Павел мне признавался позже, что такого количества звонков, восторгов и поздравлений, которые обрушились на него после публикации в «Новом мире», он потом никогда не получал, хотя фейерверков в его жизни хватало.

Немудрено. Во-первых, как ни странно, стихов о комсомоле тогда уже писали мало, даже заказных, а от души – днем с огнем не сыщешь. Во-вторых, поэзия в ту пору имела массового, многомиллионного читателя, а не редких чудаков-любителей, как ныне. В-третьих, «Новый мир» был не просто популярным «толстым» журналом, а маркером советской интеллигентности. Помните, что читает в больничном саду полиглот Хоботов из блистательных «Покровских ворот»? Правильно! К сожалению, нынешний «Новый мир» – это, скорее, гальюн, уцелевший от взорванного авианосца.

Мои стихи в номер отобрал сотрудник журнала поэт Сикорский, у которого в начале 1970-х я занимался в семинаре Литературной студии при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации.

– Вадим Витальевич, может, лучше про любовь! – просил я.

– Юра, помилуйте, сколько лет тут сижу, а в первый раз человеческие стихи про комсомол попались. Не спорьте! Нам надо закрыть тему.

Тему я, конечно, не закрыл, но неожиданно мое стихотворение обрело среди комсомольских работников и активистов популярность, его читали по радио, со сцены, перепечатывали. Помню, один из влиятельных секретарей ЦК ВЛКСМ, встретив меня на каком-то мероприятии, взял за пуговицу и сказал: «Вот если бы ты так же написал свое «ЧП», давно бы уже напечатали!» А ведь сочинились-то стихи случайно. Летом 1981 года я получил долгожданный билет члена Союза писателей СССР и заехал на улицу Лукьянова, соединяющую Старую и Новую Басманные, в Бауманский райком комсомола, где работал в 1977–1978 инструктором-подснежником. То есть, зарплату мне выдавали в другой организации – во Всероссийском обществе слепых, там же лежала и трудовая книжка. Не скрою, заехал я похвастаться и обмыть билет с былыми соратниками – Сашей Гришиным, Володей Соколовым, Борей Ялкетманом, Колей Герасимовым, Галей Никаноровой… Когда я вошел в знакомый старомосковский особнячок, у меня защемило сердце: там кипела та же простодушная аппаратная суета, в которой карьерная корысть почти еще не проглядывалась в искреннем торопливом энтузиазме. «Молодость, ты была или не была!» – прошептал я, 26-летний ветеран, и увидел себя бегущим по извилистому коридору со справкой в руке. Завязь будущего стихотворения чаще всего рождается в душе от грусти. И беда не в том, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, а в том, что реки бегут и исчезают в Океане, который ни одну из них, даже самую полноводную, не помнит по имени.

Через месяц я почти на одном дыхании написал эти стихи, которые и хочу в 100-летие нашего незабвенного Комсомола напомнить читателям.

Воспоминания о райкоме

Павлу Гусеву

Я был инструктором райкома,

Райкома ВЛКСМ.

Я был в райкоме словно дома,

Знал всех и был известен всем.

Снимая трубку телефона,

Я мог решить любой вопрос:

Достать молочные бидоны

И провести спортивный кросс.

О, как я убеждал умело,

Старался заглянуть в нутро.

Когда ж не выгорало дело,

Грозился вызвать на бюро!

К полночи доплетясь до дома,

Снопом валился на диван,

Как будто я построил домну

Или собрал подъёмный кран.

Оговорюсь на всякий случай:

Я знал проколы и успех.

Да, я инструктор был не лучший,

А всё же был не хуже всех!

Как говорится, по другому

Теперь я ведомству служу,

Но в переулок тот, к райкому,

С хорошей грустью захожу.

Здесь всё в дыму табачном тонет,

Как прежде, срочных дел – гора.

И, словно взмыленные кони,

Проносятся инструктора.

Мальчишечка звонкоголосый

Кричит, настойчив и ретив:

– Вы не решаете вопросы!

А для чего тогда актив?..

И, трубку положив сердито,

Он, хмурясь, остужает пыл.

Ещё всё это не забыто:

И я таким недавно был!

Предполагал успеть повсюду,

А в голосе звенела сталь,

Но я таким уже не буду

– Смешным, напористым…

А жаль.

(1981)

Октябрь, 2018 год

Космос комсомола

Комсомолу – сто лет. Век назад он создавался как Коммунистический союз молодежи, молодая гвардия мировой революции со всеми положенными коминтерновскими и даже троцкистскими «прибамбасами». Потом, с годами он стал просто комсомолом, без расшифровки, стал одним из ярчайших феноменов Советской цивилизации.

Новое – это понятое старое. Год от года мы всё внимательнее вглядываемся в великий и противоречивый советский опыт. Кое-что уже востребовано и вернулось в практику, до чего-то еще не доросли. Например, до Комсомола. Вероятно, по этой причине 100-летие Комсомола Кремль не решился отмечать как общегосударственную дату, видимо, не захотел напрягать отношения с российскими либералами – политическими протагонистами США. Мне и прежде в юбилейных эфирных спорах с людьми, страдающими острой формой либерального психоза, приходилось всерьез доказывать, что Комсомол и гитлерюгенд не имеют между собой ничего общего. Оппоненты очень удивлялись, недоумевая, почему автор повести «ЧП районного масштаба» упорно защищает то, что некоторое время назад сам же обличал? Но тот, кто критикует, чтобы улучшить, и тот, кто критикует, чтобы уничтожить, никогда не поймут друг друга.

Комсомол, как и всю Советскую власть, нельзя рассматривать и оценивать вне жестких исторических вызовов, брошенных нашей стране в начале XX века. Телодвижения двух борцов, сплетенных в схватке на ковре, абсолютно логичны и понятны. Но попробуйте мысленно убрать одного из спортсменов – и тогда яростные барахтанья оставшегося покажутся какой-то брутальной бессмыслицей. Однако именно так часто судят Советскую эпоху в целом и Комсомол в частности, забывая, что чрезмерность государственного принуждения была не ядовитым плодом чьей-то злой воли, а единственным способом сохранить, сплотить и модернизировать разрушенное Отечество.

Комсомол, рожденный революцией для молодого разрушительного буйства, очень скоро, повинуясь исторической логике, превратился в союз созидателей. Он помогал полуграмотному юношеству приобщаться к знаниям, консолидировал молодежь для восстановления испепеленной экономики, поднимал на защиту Отечества от фашизма, принимал активное участие в осуществлении громадных проектов – таких, как Магнитка, Братск, БАМ, Тюмень… Плодами комсомольских трудов, во многом бескорыстных, пользуются ныне не только олигархи, но отчасти и мы с вами.

Да, Комсомол являлся надежным помощником КПСС. Но поверьте мне, как очевидцу: самостоятельности у этого «помощника» было куда больше, чем сегодня у некоторых парламентских партий. Да, Комсомол жил и действовал под стягом коммунистической идеологии, которая тогда считалась передовой, между прочим, не только в СССР. А возможно, и была для своего времени таковой. Устарела? Наверное… Но ведь буквально на наших с вами глазах усыхает вчера еще казавшийся вечнозеленым либерализм, увитый пожухшими орхидеями свободы слова! Поэтому про то, кто «передовитей», давайте поговорим лет через сто, как любил выражаться певец «боевого КИМа» Маяковский.

Принято считать, что ВЛКСМ, пораженный внутренним кризисом, изжил себя и бездарно распался вместе с Советским Союзом. Но это далеко не так. Действительно, в 70-е годы обострилась давняя бюрократическая болезнь, выражавшаяся в пустословии и отрыве аппаратчиков от рядовых членов организации. Собственно, по этому поводу я и возмущался в своем «ЧП». Однако сей недуг имеет абсолютно внеидеологическое происхождение и характерен для всех сложных организационных структур. Сегодня такой же болезнью страдают, например, крупные банки и госкорпорации, Но даже впавшие в самое густопсовое «комчванство» комсомольские вожаки прежних лет никогда не получали к Новому году бонусы в пару миллионов долларов. Почувствуйте разницу!

Созданный для экстремальных исторических нагрузок, Комсомол в обстановке стабильности, именуемой также «застоем», зачиновничал, заскучал, заформализовался. Но ведь и в мирной армии угодливый ординарец ценится дороже боевого командира. Тенденция, однако… Зато, как только после 1985-го страна стала меняться, Комсомол ожил, начал не на словах, а на деле, не по Горбачеву, а по уму, перестраиваться: он стремительно деидеологизировался, дифференцировался, ориентируясь на разные социально-образовательные группы молодежи, экономически обосабливался от государства. Молодая предприимчивость на глазах превращалась в предпринимательство, а организационная работа все больше походила на менеджмент. Вот почему среди богатеньких российских «форбсов» столько выходцев из Комсомола, который мог бы выжить и остаться. Но перед элитой, предавшей страну, была поставлена задача – уничтожить Советскую цивилизацию. Она приказ выполнила и уничтожила. Вместе с Комсомолом.

ВЛКСМ, с одной стороны, был массовой молодежной организацией, а с другой – кузницей государственных кадров, о чем теперь вдруг вспомнили и завели свою «президентскую тысячу». Человек, поднявшийся по ступенькам комсомольского аппарата, неизбежно, за редким исключением, становился убежденным державником и получал уникальные навыки руководящей работы. Катастрофа 90-х во многом объясняется тем, что проводить сложнейшие реформы поручили вольным завлабам, а не новому поколению профессиональных организаторов, давно уже поднявшихся над устаревшими догмами и стереотипами. Их все равно призвали, но позже, когда надо было спасать страну. Поскреби сегодня крупного хозяйственного, административного или политического деятеля, найдешь бывшего комсомольского работника. Одна только беда: кузница эта давно остыла, а заготовки кончились…

Сегодня вместо Комсомола в России множество молодежных организаций, но их влияние на новое поколение ничтожно. Это как раз тот классический случай, когда количество не переходит в качество. А из «Наших», уж простите меня, и вообще получилась какая-то худосочная пародия на ВЛКСМ. Ни нашим, ни вашим… Видимо, создать мощную, жизнеспособную молодежную организацию силами Администрации президента в принципе невозможно. А значит, у нынешнего государства Российского нет серьезных, действенных форм влияния на молодых граждан. Остановите на улице юношу или девушку, спросите: «Кто в России отвечает за работу с молодежью?» Не знают. А имена Косарева, Тяжельникова, Мишина знали все.

Может быть, к сто первой годовщине Комсомола мечтательные прагматики Кремля все-таки сообразят, что молодежь нужно осваивать так же, как Космос – упорно, системно и не жалея средств.

Юрий Поляков, лауреат премии Ленинского комсомола

Октябрь, 2018 год

История одной полемики

Дитя-злодей: штрихи к портрету

По поводу морального облика молодого человека спорят всегда, во все эпохи. И эта публикация – тому еще одно подтверждение. Началась пикировка, как ни странно, в журнале «Крокодил», где большие советские поэты печатались нечасто. Но тут как раз тот самый случай: в сентябрьском номере сатирического журнала за 1974 год (№ 27) появилось такое стихотворение Евгения Евтушенко.

Дитя-злодей

Дитя-злодей встает в шесть тридцать,

Литой атлет,

Спеша попрыгать и побриться

И съесть омлет.

Висят в квартире фотофрески

Среди икон:

Исус Христос в бродвейской пьеске,

Алан Делон.

На полке рядом с шведской стенкой

Ремарк, Саган,

Брошюрка с йоговской системкой

И хор цыган.

Дитя-злодей влезает в «тролллик»,

Всех раскидав,

Одновременно сам и кролик,

И сам удав.

И на лице его бесстрастном

Легко прочесть:

«Троллейбус – временный мой транспорт, —

Прошу учесть».

Вот подъезжает он к ИНЯЗу

Или к МИМО,

Лицом скромнеет он, и сразу —

Чутье само.

Он слышит чей-то голос слабый:

«Вольтер… Дидро…»

А в мыслях – как бы тихой сапой

Пролезть в Бюро.

В глазах виденья, но не бога:

Стриптиз и бар,

Нью-Йорк, Париж

И даже Того и Занзибар.

Его зовет сильней, чем лозунг

И чем плакат,

Вперед и выше – бесполосный

Сертификат.

В свой электронный узкий лобик

Дитя-злодей

Укладывает, будто в гробик,

Живых людей.

И он идет к своей свободе,

Сей сукин сын,

Сквозь все и всех,

Сквозь «everybody», сквозь «everything».

Он переступит современно

В свой звездный час

Лихой походкой супермена

И через нас.

На нем техасы из Техаса,

Кольцо из Брно.

Есть у него в Ильинке хаза,

А в ней вино;

И там, в постели милой шлюшки,

Дитя-злодей

Пока играет в погремушки

Ее грудей…

А ответ на это стихотворение вскоре появился в «Комсомольской правде». Он не имел авторской подписи, подразумевалось, что это плод труда коллективного.

Лирику-сатирику

Позвольте мне к Вам обратиться,

Мон шер Эжен!

Ведь это я встаю в шесть тридцать,

Ваш «протеже».

Омлет съедаю, чисто бреюсь,

(Пух на губе).

Сажусь в голубенький троллейбус

Под буквой «Б».

Прижавшись к кассе, я читаю

(Вольтер, Дидро).

Меня толкают, я толкаю,

Что ж – не метро.

В соседку вперившись глазами —

В который раз!

Схожу на Крымской.

Кто-то с нами, а кто в ИНЯЗ.

Нас мучают порой виденья —

Не Рим, не Брно.

Сильна программа обученья —

В глазах темно.

А в «звездный час» мы в комитете.

Забот не счесть.

И отдых разве что в буфете,

Коль деньги есть.

Идет уже почти полгода

(Театр у нас)

«Под кожей статуи свободы»

В свободный час.

Я ежегодно в стройотрядах

Кладу кирпич.

Я – плотник высшего разряда,

Студент-москвич.

Нет у меня отдельной «хазы»

И «шлюшки» нет…

А что «техасы»? Так в «техасах» —

Любой поэт.

Мне чужды и Христос бродвейский,

И диссидент.

Я – гражданин Страны Советской,

Её студент.

И, в общем, мы давно не дети,

Нам ясен путь.

Себя мы чувствуем в ответе

За жизни суть.

За землю, за судьбу эпохи

И за стихи,

Которые порой неплохи,

Порой плохи.

Мы молоды, но в чувствах строги.

Иной поэт

Не ведает пути-дороги

И в сорок лет.

В поездках частых за границу

Под крик «виват»!

И лире может полюбиться

Сертификат.

Ну, я кончаю. Завтра снова

Мне в институт.

И в комитете комсомола

Дела не ждут.

Вы приезжайте, посмотрите…

Познайте нас,

Быть может, больше разглядите

(Высок Парнас).

Мне очень жаль, Вы оболгали

Своих друзей.

Я грубоват? Чего ж Вы ждали?

«Дитя-злодей»

Ну и где он сегодня, дитя-злодей? Кем стал? И как выглядит на фоне представителей нынешней «золотой молодежи»? Комментарий писателя Юрия ПОЛЯКОВА, лауреата премии Ленинского комсомола, автора повести «ЧП районного масштаба».

…Давняя эта полемика отражает тогдашнюю нашу реальность. Расслоение советского общества не было секретом, а ориентация «золотой молодежи» на закордонные материальные и духовные ценности многих раздражала. До сих пор помню, популярную телевизионную пародию тех лет на стилягу:

– На восток езжай, сынок! —

Предлагает папа.

– Не хочу я на восток,

Я хочу на Запад!

Ясно, что нарастающая «кастовость» верхнего слоя, особенно связанного с зарубежными делами, беспокоила власть. Все понимали, что стремление «детей-злодеев» пролезть в Бюро, чтобы потом получить работу за рубежом и обеспечить себя «бесполосными сертификатами», вещь далеко не безобидная. Для того и создавались рабфаки при престижных вузах, проводились специальные наборы в МГИМО «от станка и сохи». Давались рекомендации от комсомола для поступления в труднодоступные вузы. Но, увы, даже всесильный Сталин в отчаянье повторял: «Проклятая каста…»

Евгений Евтушенко, обладавший фантастическим чутьем на конъюнктурное свободомыслие и правдолюбие, такой острой темой просто не мог не воспользоваться и сделал это талантливо. Не знаю уж, кто писал «лирику-сатирику» рифмованный ответ, в чем-то искренний и справедливый, но, как говорится, «поэзия там и не ночевала», а у Евтушенко еще как ночевала:

В свой электронный узкий лобик

Дитя-злодей

Укладывает, словно в гробик,

Живых людей…

Конечно, нам, глядя из современной России, оценивать тот спор несколько диковато. Во-первых, мы знаем, чем все закончилось и что правительство молодых реформаторов во главе с Гайдаром состояло как раз из таких вот «детей-злодеев», они своим инфантилизмом при попустительстве пьющего дядьки Ельцина едва не погубили страну. Во-вторых, прибамбасы советской золотой молодежи в сравнении с нравами нынешних «мажоров, – это как помет канареек по сравнению с фекальным бомбометанием птеродактилей. В-третьих, известна и судьба самого Евгения Евтушенко, удравшего из Отечества, взбаламученного не без его участия, в Америку, прожившего в Штатах почти тридцать лет, там же и умершего. Ей-богу, если бы я написал поэму «Под кожей Статуи Свободы», мне никогда бы не пришло в голову поехать в США не то что на ПМЖ, а даже на похороны родной бабушки. Впрочем, обе мои бабушки скончались на Родине. А в поэзии, даже ернической, талант, увы, выше нравственности, и образ шире замысла… Как все-таки лихо написано, в том числе и о нынешних отпрысках наших ошалевших от безнаказанности нуворишей:

И там, в постели милой шлюшки,

Дитя-злодей

Пока играет в погремушки

Ее грудей…

Газета «Труд», сентябрь, 2018

Зачем отливают пули?

Недавно на губернатора Тверской области Игоря Руденю обрушился такой информационный грязепад, какой не лился даже на головы самых оскандалившихся наших чиновников. Даже тех, кто попался на взятках и очутился в местах не столь отдаленных, наша продвинутая пресса так не склоняла. Чем же провинился руководитель в целом благополучной области, не огорчающей мечтательных прагматиков Кремля? Вы не поверите, либеральные СМИ набросились на губернатора Руденю из-за литературы. На обсуждении книг, выдвинутые на соискание областной премии имени Николая Гумилева, он сказал о том, что в литературу должен вернуться человек труда и что авторы должны заботиться о нравственном состоянии общества. «Демография, экономика, нравственное воспитание общества. Вот три темы, которые должны быть во всех произведениях».

Конечно, сформулировано, как говорится, «напрямки», без гуманитарных туманов, но ведь и сказал это не критик из журнала «Знамя», а руководитель, озабоченный обустройством наших земных удобств. Но по сути-то сказано правильно! Устали мы от засилья книжек про тех, кто уехал или уезжает на ПМЖ в теплые страны. Я бы на месте губернатора лишь добавил слово «тоже», мол, все эти темы тоже должны присутствовать в произведениях. Со всем прочим согласен. Разве настоящего поэта, прозаика, публициста не должно волновать, что целые регионы России сегодня вымирают, а большинство граждан живет кое-как? Разве советский строй снесли не затем, чтобы не мешал развиваться экономике? Когда валили СССР, писатели кричали громче всех: «Эй, ухнем, сама пойдет!». А теперь, выходит, Бог с ней, с экономикой, пусть растет как придорожная трава? Пусть торжествует принцип: «Хапнул здесь – потратил там?

А нравственность? Разве это не главная задача поэта – «чувства добрые лирой пробуждать»? «Нам не нужна богема абстрактная, нам нужна пропаганда», – с риском для жизни добавил губернатор и снова был прав. Прав, по сути. Не надо бояться слова «пропаганда», оно не хуже слова «демократия», которую тоже нужно пропагандировать, чем и занимаются перед каждыми выборами так, что хочется залить уши воском. Замечу, самому демократическому государству в мире США не претит самый тупой агитпроп, достаточно посмотреть оскароносные голливудские фильмы, чтобы в этом убедиться. Конечно, наше искусство должно быть тоньше, но от принципа зачем же отказываться? Плодотворные идеи должны укореняться в сознании в том числе и с помощью литературы, имеющей огромное воспитательное значение. Не понимать этого – то же самое, как не догадываться, что женская грудь создана прежде всего для кормления, а лишь потом для смелых ласк.

Что же касается «абстрактной богемы», то сознаюсь: такого удачного образа я давно не слыхал от наших руководителей. В точку. Лучше и не скажешь об иных мастерах искусств, взирающих на Россию скучающим взглядом человека, вышедшего на обочину из иномарки по нужде. Впрочем, деньги для оплаты своих творческих утех они вырывают из казны с изобретательной жадностью. В общем, ничего чего-то такого, что не соответствует реальности, тверской губернатор не сказал. К тому же был мягок, оговаривался, мол, и другое искусство, которое без человека труда, тоже пусть процветает.

Но передовая пресса возбудилась, как тинейджер при виде голой учительницы! Вот только некоторые возмущенные заголовки: «Нам нужна пропаганда?» (Радио «Свобода»), «Обидно за Гумилева» (РИА ФАН), «Тверской губернатор променял богему на человека труда» (Лента. ру), «Тверской губернатор потребовал присудить премию Гумилева за «пропаганду», «Им нужна пропаганда» (Каспаров. ру), «Досталась награда поэту из «ада»» («Караван»), «Гумилев и Огурцов. Как русская поэзия будет славить человека труда?» («Сноб») И так далее, и тому подобное.

Что тут поделаешь? Я-то вообще считаю российский либерализм видом нервического расстройства. Во-первых, господа, не стоит обижаться за Гумилева. Николай Степанович был патриотом, и, при виде нынешней русской демографии, выразился бы куда резче. Да и пропаганда ему была не чужда, возьмите хотя бы его военные стихи: «Золотое сердце России мерно бьется в груди моей…» Предполагаю, что авторы статей, названия которых я привел выше, даже под страхом лишения квартального бонуса не стали бы цитировать эти строчки классика. Что уж там бьется у них в груди, черт его знает.

Более того, Николай Гумилев очень серьезно относился к человеку труда. Сошлюсь на его хрестоматийное стихотворение «Рабочий». Помните:

Он стоит пред раскаленным горном,

Невысокий старый человек.

Взгляд спокойный кажется покорным

От миганья красноватых век.

Все товарищи его заснули,

Только он один еще не спит,

Все он занят отливаньем пули,

Что меня с землею разлучит…

Николай Степанович предчувствовал и, увы, испытал на себе, чем заканчивают царства, где не уважают человека труда. И хотя послал его на смерть, скажем так, интеллигент-интернационалист, а приговор в исполнение привели, скорее всего, латышские стрелки или красные мадьяры, но причина-то революции крылась в страшном тогдашнем расслоении, странно напоминающем нынешний перекос в доходах и расходах. Но если поэт-провидец писал об «отливании» пули социального возмездия, то гуманитарные каратели, обрушившиеся на прямодушного Игоря Руденю, отливают совсем другие пули, буйно лукавят, бузят против здравого смысла, который и прозвучал в словах тверского губернатора. Да, он выразился по-своему, но о том же самом давно говорят читатели, уставшие от мрачной халтуры «абстрактной богемы», и приличные писатели.

Держитесь, губернатор Руденя! Тверской вице-губернатор Салтыков-Щедрин думал так же.

Юрий Поляков, лауреат премии Салтыкова-Щедрина

МК, сентябрь 2018

Без искры Божьей

Выступление на пасхальных чтениях в Совете Федераций

Ваше Святейшество! Коллеги! Сподвижники!

…Читая книгу иного современного автора, глядя фильм или спектакль какого-нибудь «золотомасочного» режиссера, невольно вспоминаешь строки Евангелия от Матфея: «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тогда тьма?» Есть такая точка зрения, будто искусство подчиняется лишь своим особым законам, и если крупный художник считает нужным вместо иконы повесить в красном углу «черный квадрат», пусть вешает. Искусствоведы потом все объяснят и оправдают. Это, по-моему, лукавство.

Подлинный талант никогда не борется с моральными табу и нравственностью. Он может жестче других выразить ужас морального падения, глубже проникнуть в душу, тронутую тленом зла, тоньше исследовать анатомию греха. Но истинный талант всегда чувствует ту грань, за которой начинается хаос вседозволенности, ведь сохранение выработанных столетиями нравственных ценностей – это то же самое, что поддержание ядерного паритета в геополитике. Лишь ослабни – и окажешься посреди радиоактивной пустыни. А зло, как известно, никогда не станет разоружаться.

Человек, пришедший в искусство без искры божьей – за славой или заработком, действительно, вынужден постоянно, имитируя новизну, прибегать к эпатажу, переступать границы допустимого, отвергать мораль как преграду для самовыражения и сиюминутного успеха. Нецензурная надпись на заборе тоже ведь привлекает внимание, хотя на секунду. Подобные произведения, а точнее, производные от бесталанности, я бы не рискнул называть искусством, тут нужен какой-то специальный термин, обозначающий это явление, увы, распространенное ныне. Могу предложить: коммерческий эпатаж или провокативно-коммерческая деятельность. Кстати, называя «современным искусством» исключительно экспериментальное направление, мы впадаем в заблуждение и невольно становимся участниками мутных игр арт-дилеров. Сегодняшний реализм куда более современен. А пробирка, увеличенная до размеров домны, металла никогда не даст.

К тому же, новизна, и об этом тоже помалкивают искусствоведы, бывает обогащающей и обедняющей. Сегодня мы чаще имеем дело с обедняющей новизной. Так, нынешняя наша литература за редкими исключениями во многом утратила многоплановую сложность смыслов, художественную выразительность и вербальное богатство дореволюционной и советской классики. Он стала нищей духом не в аллегорическом, а в буквальном смысле. В этом ее новизна. Но нужна ли такая новизна? Культ самовыражения тоже ничего особенного не дал, ибо в искусстве выразиться можно только через мастерство. И никак иначе.

Особенно остро ощущается утрата нравственного авторитета в сфере детского и юношеского искусства. Прежде всего, исчез без целенаправленной поддержки государства мощный некогда цех литераторов, пишущих для подрастающего поколения. А поскольку литература в нашей традиции – базовый вид искусства, питающий и театр, и кино, возник дефицит фильмов и спектаклей для «юношей, обдумывающих житье». Многие забыли, что ТЮЗ – это театр юного зрителя, а не зона для болезненных режиссерских экспериментов, требующих иной раз маркировки 18+. В павильонах некогда знаменитой и плодовитой киностудии детских и юношеских фильмов имени Горького еще недавно снимали все, что угодно: шоу о маньяках и сериалы о бандитах, – только не ленты для тех, кто вступает в жизнь. Кстати, за качеством собачьих консервов в магазине «Пушистый друг» у нас надзирают строгие органы, а вот за качество телепередач и фильмов, идущих в прокате, а также выставок не отвечает, кажется, никто.

Тем временем в обществе есть запрос на искусство, обращенное к сложным духовным проблемам. Сошлюсь на пример из собственного творческого опыта. Когда недавно в МХАТе имени Горького, которым руководит народная артистка Т.В. Доронина, ставили мою новую пьесу «Золото партии», я опасался: будет ли интересна зрителям одна довольно продолжительная сцена. Не заскучают ли? Ведь, как известно, все жанры хороши, кроме скучного. В этой сцене почти столетний персонаж, в прошлом партийный руководитель крупной области, спорит о вере, атеизме, земной и вечной жизни со своим внуком, ставшим священником. Но именно этот спор оказался особенно интересен зрителям.

Слава Богу, мы отошли от навязанной нам в 1990-е годы концепции, когда театры оказывали потребителям «зрелищные услуги», а консерватория – «музыкальные». Возвращается, во многом благодаря Православной церкви, традиционное понимание воспитательной функции искусства, не отменяющей, конечно, и эксперимент, и самовыражение. В известной степени искусство – это особое зрение, которое необходимо человеку, чтобы понять себя и осознать свое место в обществе, истории, мироздании. И снова на память приходят строки евангелиста: «Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое буде светло. Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно…»

Апрель, 2018 год

Улица Горького

Рассматривать его судьбу и наследие лишь с точки зрения политической борьбы эпохи так же нелепо, как оценивать Шекспира, исходя из того, к какой придворной партии принадлежал великий драматург. Горький – один из тех немногих писателей, что говорят с читателем и зрителем поверх барьеров литературной критики и литературоведения. В интерпретаторах и навязывании нуждаются малоталантливые авторы, они, как слабоголосые певцы, ничего не могут без микрофона. Книга большого писателя – это как любовная лихорадка, настигающая внезапно и лишающая покоя. Гений словно бы создает свой художественный вирус, и тот уже никогда не исчезнет, «заражая» одно поколение читателей за другим. В свое время Россия навсегда заболела Горьким. Ни «хрестоматийный глянец» советских времен, ни агрессивный скепсис диссидентов, засевших в педагогических академиях, ни постсоветская смена вех и злопамятное переименование улиц, не излечили нас от этой высокой болезни. Градус по-прежнему высок!

Когда-то в школе я спросил мою учительницу литературы Ирину Анатольевну Осокину, мол, почему он взял себе такой псевдоним?

– А разве лекарство бывает сладким? – ответила она, улыбнувшись.

Писатель – болезнь и лекарство одновременно? Почему бы и нет.

Горький обладал особым даром различать человека во мраке. По умению найти и запечатлеть темные стороны бытия ему почти нет равных. Он соединил суровый натурализм предшественников с болезненным «бездноведением» декадентов, хоть и потешался над ними. Он вывел русский реализм из той теснины, в которую рано или поздно заходит любое направление, он напитал его энергиями нового века, если пользоваться лексиконом Александра Проханова. Без Горького невозможны Булгаков, Шолохов, Леонов… Именно по горьковской формуле сегодня русский реализм преодолевает ямину постмодернизма, замаскированную под клумбу с похоронными синтетическими розами.

Горький – великий драматург. Глобальная мода на Чехова, кажется, потеснила его с авансцены мирового театра, но это иллюзия. В его пьесах такое разнообразие характеров и коллизий, такое глубокое проникновение в душевное подполье человека, такое знание семейного космоса, такое расщепление социального атома, что дух захватывает. Он обладал тайной «трех карт» сценического действа. Он держит в лихорадочном напряжении до последней реплики, хотя делает вид, что просто рассказывает вам историю из жизни. Горький, царивший на советской сцене, сегодня возвращается и теснит даже Чехова. Смотреть после «Чудаков» или «Дачников» современную драму – это как после участия в запуске ракеты, о которой Путин рассказывал в последнем своем послании, отправиться пострелять в пневматический тир. Чтобы понять, чем стал Горький для русского театра, надо почаще бывать во МХАТе имени Горького.

Язык писателей такого масштаба почти не устаревает, а легкий, почти неуловимый налет архаизма придает ему дополнительную красоту и силу, как патина бронзе. Почему? Не знаю. Возможно, одним из признаков большого литературного таланта является особое вербальное предвидение развитие языка. А может быть, слово великого писателя своей мощью определяет движение национального языка? Бог весть. Но любопытно, что авторы, ставившие своей главной целью именно развитие языка, «расширявшие» его с бухгалтерским тщанием, забегавшие вперед и оттуда сигналившие «народу-языкотворцу», куда грести, устаревают со скоростью отбивной, которую забыли положить в холодильник. Обидная и поучительная закономерность.

Горький – один тех немногих писателей, которым идет псевдоним. Первый признак бесталанности – неудачный «литературный ник». Талант – это безошибочность выбора, пусть даже и мучительного.

Вы удивитесь, но, миновав проезд Художественного театра, я всегда выхожу на улицу Горького.

Март, 2018

Цветы и почва

Выступление на совещании писателей БРИКС

В наш век невероятного развития научной мысли и прикладных дисциплин, когда человеческий разум все глубже проникает в структуру материи и расшифровывает геном человека, художественная литература, как и века назад, тем не менее, остается тончайшим инструментом познания мира, общества и внутреннего мира человека. Художественный образ – это и микроскоп, и телескоп одновременно.

Талантливое произведение – это не только рассказанная автором образная история, «вымысел», над которым читатель, по выражению Пушкина, «обольется слезами», но и тончайший социально-нравственный сейсмограф, предсказывающий даже отдаленные бури и катаклизмы нации, социума, человечества. В истории моей страны России в течение ХХ века русская литература дважды настойчиво предсказывала жесточайший кризис всей государственной системы, но правящий слой не смог или не захотел воспользоваться этим неутешительным прогнозом. В итоге – крах, две революционные ломки, вместо поступательного развития.

Нравится это кому-то или не нравится, но именно литература является базой для многих синтетических видов искусства и целых мировоззренческих трендов. Так, постмодернистский релятивизм развился сначала в литературе, а лишь потом шагнул в мир, изменив моральную атмосферу многих традиционных обществ. Сначала принцип «нон-селекции», «неразборчивости», по-русски – «тяп-ляп» – восторжествовал в прозе, поэзии, драматургии, а потом шагнул в большую политику, в частности, в американскую. Модное одно время утверждение, что, мол, творчество, – это глубоко интимный акт самовыражения, никого не касающийся, привел к появлению писателей, которые равнодушны к тому, «как отзовется их слово» (Тютчев) в мире. Да, конечно, родители не обязаны отчитываться за каждый свой акт любви, но кем вырастут и что будут вершить на земле дети, рожденные от этих «актов самовыражения», это уже далеко не только их личное дело.

На мой взгляд, одной из острых проблем современной литературы является снижение профессионального мастерства. Это связано с культом самовыражения, гедонистическим дилетантством, гламурной халтурой, манифестацией того, что оценки любого произведения. относительны и субъективны. Но книга – это как ракета, если не взлетела, хвалить ее форму бессмысленно. Из критических статей и дискуссий почти исчезло такое емкое слово, как «талант», а ведь без особой, дающейся природой «вербальной чувствительности» (вкупе с чувствительностью социальной и нравственно-духовной) ничего значительного в литературе создать невозможно. И что еще важнее: в искусстве самовыразиться можно только через мастерство, других путей не существует.

На мой взгляд, именно через литературу, творящуюся на национальном языке, наиболее полно выражается душа и дух народа. Для многонациональных государств, таких как Россия, плодотворный диалог, взаимопроникновение национальных литератур – вопрос целостности. Впрочем, вопрос стоит еще шире. С помощью многоязычия можно не только разрушить, но и укрепить Вавилонскую башню. Вот почему так важно знать лучшие произведения своих соседей по планете.

Однако чем талантливее стихи, проза или драматургия, тем сложнее они поддаются переложению на другой язык. Но не зря кто-то еще в XIX веке назвал переводчиков «почтовыми лошадьми прогресса». Именно система художественного перевода, некогда чрезвычайно развитая в СССР, помогает литературам обмениваться творческими энергиями, художественным, социальным, нравственным опытом, сливаясь в мировую литературную симфонию, чье влияние на ход общей истории еще мало изучено, хотя и очевидно.

Особую символику я вижу в том, что наше международное совещание писателей проходит на древней земле Китая, подарившей миру одну из величайших мировых литератур. И мне хотелось бы закончить свое выступление метафорой, навеянной китайской классической поэзией. Каждая литература, словно прекрасное растение, цветет своими неповторимыми цветами. Но корни каждого растения уходят в нашу общую Землю, переплетаясь там, в глубине. Напомню: в русском языке слово «земля» означает и почву, и то небесное тело, на котором мы все с вами живем, сплетясь корнями.

Декабрь, 2017, Нанкин

«Непонимание по всем фронтам…»

После публикации в номере ЛГ от 4 октября 2017 года колонки нового главного редактора Максима Замшева «Какая Россия идет в Европу?» на меня буквально обрушились читатели: «Это что – радикальная смена многолетнего курса газеты? И как вы, председатель редакционного совета, к этому относитесь?» Честно? Недоумеваю. Будучи в отпуске, я не читал текст на стадии подготовки к печати, но даже если бы прочел, то не стал бы препятствовать публикации, ибо, как говаривал Петр Великий, дурь каждого должна быть видна всем.

Вместе с тем, хочу всех успокоить: не волнуйтесь. Никакой смены курса нет. Начинающие поэты из-за необходимости вгонять строку в размер и подбирать рифмы в итоге сочиняют совсем не то, что поначалу задумывали. Нечто похожее случается и с неопытными публицистами. Некоторые фразы колонки, напоминают мне ляпы из школьных сочинений и подтверждают, что я не так уж далек от истины.

Вот вам навскидку:

«Приобщиться к абсолютизму европейских ценностей».

«Непонимание по всем фронтам»

«25 лет понадобилось, чтобы мы это поняли. Но до полного осознания еще далеко».

«Мы коллективно сбросили с себя морок тоталитаризма и шагнули в цивилизацию».

«Один из главных принципов конкуренции – показ образа страны через лучшие ее качества».

Думаю, любой учитель-словесник, даже не приобщенный к абсолютизму европейских ценностей, подчеркнул бы эти перлы красной волнистой линией и осудил «показ образа» вновь поставленного главного редактора ЛГ не «через лучшие его качества». Но главное в другом: всерьез рассуждать сегодня о том, какая Россия идет в Европу, примерно то же самое, как продолжать спор с «прорабами перестройки» об общечеловеческих ценностях и колбасе. Такое впечатление, что автор провел в идейном нафталине лет двадцать, его даже легкокрылая моль не беспокоила, не говоря уже о идейно-политических сшибках. Осмелюсь напомнить: давным-давно лучшие умы пришли к выводу, что Россия, как евразийская цивилизация, никогда из Европы и не уходила, потому-то и идти ей туда не зачем. Сейчас на повестке другая проблема: как бы самих европейцев вскоре не согнали со «священных камней» «грядущие гунны», сиречь агрессивные мигранты, несущие совершенно другую цивилизацию. Увы, когда нет своих мыслей, в голову обычно лезут чужие, зачастую просроченные. А для того, чтобы поменять курс, надо сначала сориентироваться в пространстве, в том числе, интеллектуальном. Надеюсь, Замшев это скоро поймет, а потом еще и «полностью осознает».

Этим бы и закончить мои сердитые заметки, если бы не последний абзац колонки. Вот он дословно:

«…А у нас в 1993 году парламент с людьми расстреливали под аплодисменты зевак и под письма либеральной интеллигенции с требованиями расправ с инакомыслящими. И эта же мерзость проросла в тех, кто на арест Серебренникова, отъезд Юлии Латыниной с семейством и на травлю Алексея Учителя шипит: «Так им и надо». Ещё есть время сделать выводы. Если мы опять проиграем конкуренцию, ни военная мощь, ни цены на нефть не спасут. Наказывать и ненавидеть нужно тех, кто нарушает закон, а не тех, кто высказывает противоположное твоему мнение».

Напомню, после древнеримской выходки с конем, приведенным в сенат, представительские органы формируются исключительно из представителей вида гомо сапиенс, посему «парламент с людьми» тоже подчеркнем красной волнистой линией. Далее: сравнивать кричавших в 1993-м «раздавите гадину!» с теми, кто сегодня критически относится (а не «шипит») к деятельности упомянутых двух режиссеров и журналистки, по меньшей мере, непорядочно. Тогда погибли страшной смертью сотни людей, протестовавших против политического и экономического курса, теперь признанного ошибочным. А упомянутые Замшевым фигуранты, меж тем, живы и здоровы, несмотря на «шипение».

Если вдуматься, выходит странная вещь: автор приписывает нетерпимость неистовых реформаторов, закончившуюся в 1993 году кровопролитием, той части нашего общества, которая сегодня озабочена (порой слишком эмоционально) сохранением традиционных ценностей, протестуя против глумления над ними. Но, по моему глубокому убеждению, «мерзость» отчизнофобии никак не может «прорасти» в патриотизм, даже не слишком просвещенный. Зачем Замшеву понадобилось это лукавое передергивание? Или «рифмы» не туда завели? Не знаю, хотя догадываюсь…

Кроме того, начинающий публицист противоречит сам себе: Серебренников отправлен под домашний арест как раз потому, что подозревается в серьезном нарушении закона. До этого он был многолетним грантополучателем и баловнем властей всех уровней. А вот с Юлией Латыниной совсем другая история и не столь очевидная, как кажется Замшеву. Многолетний суровый обозреватель «Эха Москвы», она меня всегда удивляла не тем, что наотмашь бранит Путина и близких к Кремлю политиков-олигархов, а тем, что о других влиятельных персонах с чудовищной репутацией никогда не вымолвит в эфире дурного слова. Увы, платная ангажированность в журналистике иногда заканчивается грустно, и отъезд в Европу не самый худший вариант, мы знаем куда более печальные развязки.

Наконец, скандал вокруг режиссера Учителя – это третий сюжет. Мне и самому не по душе истерический фальстарт в обсуждении фильма «Матильда». Сначала посмотри, а потом ругай, коль не нравится. Но с другой стороны, если бы мне пришла в голову идея написать книгу, скажем, об интимной жизни Майи Плисецкой или академика Сахарова, я заранее был бы готов к неприятностям. У всех народов и групп населения есть свои неприкасаемые исторические фигуры. А в плавках ходить в храм, да еще в чужой, не принято.

Таким образом, никакой логики, а уж тем более признаков «нового курса» газеты в последнем абзаце колонки нет и в помине. Но ведь зачем-то он написан? Подозреваю, это просто сигнал, вроде белой тряпки в форточке, мол, сдаемся! Видимо, начинающий редактор ЛГ, малозаметный поэт и прозаик-дебютант Максим Замшев решил наладить отношения с влиятельным либерально-литературным лобби, с которым ЛГ много лет полемизировала, возможно, слишком жестко, но всегда давая возможность ответить. Однако я уверен: даже замиряться надо с умом и чувством собственного достоинства, а не методом ласкательной проктологии.

Юрий ПОЛЯКОВ, 33-й главный редактор ЛГ Октябрь, 2017

Я за финансовую кастрацию!

Богатые люди везде, в любых странах склонны относиться к окружающим свысока. От больших денег заносится даже заморыш, получивший состояния от бездетного хапуги-дяди. Скоробогатая публика вроде девушек с силиконовыми имплантами, те тоже начинают верить, будто у них такая грудь от рождения. А уж дети нуворишей – это какие-то злобные маугли на «ягуарах», прыгающие с полосы на полосу, как с лианы на лиану. Но ведь и силикон, и деньги – вещи ненадежные. Сегодня с миллиардом, завтра с браслетом на ноге. Впрочем, у нас пока богатство выше закона. Недавно в ювелирном магазине видели женщину, похожую на Васильеву, она покупала алмаз величиной с яйцо Фаберже.

А сколько было праведной пены! Именно потому-то в России ситуация приняла угрожающие размеры.

Во-первых, богачи у нас появились, как класс, всего четверть века назад, их усадьбы и апартаменты неимущие еще не громили, и нувориши не успели выработать нормы поведения, которое не провоцируют социальные взрывы. Во-вторых, они безответственны в силу происхождения своих богатств, скорых, нетрудовых и неправедных. Это, как правило, задарма присвоенная общественная собственность. Или наши нефтеналивные магнаты сверлили мерзлоту вскладчину купленными бурами, а потом ведрами носили нефть в большие города? А от них даже не требуют вкладывать деньги на родине, они выводят миллиарды за рубеж, примеривают баронские титулы и ведут себя в России, что браконьеры с динамитом. Причем, занимаются этим как бизнесмены, так и чиновники, которых наказывают не за махинации и взятки, а за совершение оных без необходимой политкорректности и согласования.

В-третьих, наши нувориши почти безнаказанны, уголовный кодекс в отношении экономических нарушителей становится все мягче, словно речь идет о половой жизни пенсионера. Самое крутое возмездие – штраф и – о ужас – домашний арест на рублевской латифундии с павлинами и стерлядью. Перспектива закона о конфискации вызывает у них такой гнев, будто речь идет о кастрации. Почему бы и нет? Химическая кастрация насильников есть в развитых странах. Конфискация и есть финансовая кастрация тех, кто насилует нашу экономику и наши представления о справедливости. Равненье на Запад! А у нас частная собственность, даже нахально наворованная, неприкосновенна. Пока это не изменится, богатеи не будут бояться общественного негодования, ибо следом за ним должны приходить следователи и восклицать: «Ой, а откуда у вас все это?»

В-четвертых, власть давно послала нас всех в суд, где закон стоит денег и немалых. В нашем доме один молодой богатый хам тоже достал соседей и дурью с лифтом, и другими антиобщественными чудачествами. С ним судились лет пять, потом он переписал квартиру на знакомую. Теперь с ней судятся. В такие моменты начинаешь мечтать о домоуправе Швондере! Если бы ту же Багдасарян за повторное нарушение отправили на год потрудиться социальным работником к участнице Великой Отечественной войны, да еще выбрали бы старушку покапризнее, эта «шумахерша» своего железного коня за километр потом обходила бы, как Чекатилу.

В-пятых… Впрочем, хватит. Я бы богатеям, однажды уличенным в хамстве, делал колоноскопию. Бесплатно. При повторном нарушении закреплял бы за ними финансирование детского дома или интерната для престарелых. При третьем попадании отправлял бы собирать мусор. В Арктику. Шучу. Отчасти…

Июнь, 2017 год

Выписки из лицевой книги

10.12.2018

Сегодня исполнилось 60 лет главнокомандующему Роспечатью Владимиру Григорьеву. Если бы президент Путин с завтрашнего дня отправил его на пенсию, он бы сделал русским писателям самый дорогой подарок за последние полвека. Если он сделает этот подарок через пять лет, то благодарить его будет некому: русские писатели исчезнут как вид.

11.12.2018

Сегодня исполнилось 100 лет со дня рождения Александра Солженицына. Как я и предполагал в 2014 году, юбилейные торжества автора «Красного колеса» затмили 200-летие Лермонтова, 250-летие Карамзина,150-летие Горького и недавнее 200-летие Тургенева. В сфере искусства наша власть явно страдает брутальным мазохизмом. Ходят слухи, что вечером грянет над Москвой солженицынский салют, и пиротехнические всполохи над Кремлем сложатся в аббревиатуру «ГУЛАГ».

12.12.2018

В Париже революция, точнее, буза. Смотрю по телевизору на мусорный Париж. Жду, что вот-вот появится на баррикадах легендарная предводительница галльских бунтарей Марианна – двухметровый транссексуал с вывалившейся силиконовой грудью и мятущимся рудиментарным фаллосом.

13.12.2018

За ужином наблюдал в эфире вчерашнее заседание обновленного Совета по правам человека при президенте РФ, где и сам состоял лет восемь назад. Теперь в совете удивительно мало русских лиц. Очевидно, тенденция. Почтили память скончавшейся праматери наших правозащитников Людмилы Алексеевой.

Оказывается, с 1980-х у нее было гражданство США. Интересно, чьи права она защищала здесь, если хоронить ее будут там? Впрочем, наш суверенитет еще юн и беззащитен, как темя младенца. Путин слушал ораторов с печальным вниманием, видимо, прикидывая, кого где будут хоронить…

14.12.2018

Вчера присутствовал на открытии Года Театра в Ярославле. Ко времени, указанному в пригласительном билете, двери свеже отреставрированного театра имени Волкова были еще закрыты, и я решил погулять по городу. Зрелище не для слабонервных патриотов, чуть сошел с центральной улицы или завернул во двор, сразу видишь заколоченные дома, полуруины, обвалившиеся фасады, неряшливые северные фавелы в стиле «барако»… И рядом же великолепная русская архитектура, местами подновленная, но чаще осыпающаяся… Потом состоялось торжественное открытие Года Театра. Архикоротко выступил президент Путин, явно раздосадованный встречей с рассерженными худруками-дуайенами, которые кляли свою горькую судьбу, как хор евреев в «Набукко». Торжественный концерт оказался слабенький, но зато с эффектами в формате 3-Д. В начале ведущие (мудрый дядя и любознательная девочка) вспомнили, что театр – это кафедра, но потом сразу забыли. Банкета или даже легкого перекуса под рюмку для участников, слетевшихся со всех концов театральной России, в конце не предусмотрели, нарушив вековую традицию, ведь классический русский театр был задуман во время восьмичасового обеда-ужина Станиславского и Немировича-Данченко в «Славянском базаре». Экономят, монетаристы проклятые. Видимо, в этом году еще не выполнили план по вывозу денег из России за рубеж.

15.12.2018

Приходят все новые сведения о высокопоставленных российских персонах, имеющих паспорта иноземных держав. Я предлагаю ввести правило: человек, которому почему-то недостаточно одного российского гражданства, обязан носить на одежде заметную нашивку в виде флага той страны, подданным которой он также является. Тайное должно стать явным. Думаю, если возле подъезда нам встретится дворник с таджикской или киргизской государственной символикой на груди, мы только посочувствуем его тяжелой доле. Но вот если в телеэфире, а то и на высокой трибуне появится персонаж с флагом Великобритании или США на груди, наша реакция, могу предположить, будет совсем иной. Кстати, можно потом встретить такого «двое-подданного» деятеля на выходе из Останкино или правительственного учреждения и в присутствии полиции тепло поговорить с ним о судьбах России.

16.12.2018

В Санкт-Петербурге состоялось заседание обновленного и интеллектуально возмужавшего Совета по культуре и искусству при президенте РФ. Изумленному Владимиру Владимировичу, еще не оправившемуся от открытия Года Театра, было предложено (инициативу взял на себя Игорь Матвиенко) вернуть мастерам искусства исконное право на использование в творчестве обсценной лексики, именуемой в просторечии матом. Как это ко времени! Просто немеешь от мощи коллективного разума, сплоченного усилиями потомственного Толстого. Как человек, прозаседавший в этом уважаемом «диване» без малого тринадцать лет, хочу расширить и углубить своевременное предложение композитора. Хартия вербальной вольности не должна замыкаться в узком профессиональном кругу. Пусть нецензурной бранью смогут впредь пользоваться не только творцы художественных ценностей, но и все невольные потребители отходов эстетической деятельности оных. Так, зрители после спектакля получат право кричать не только «браво», но и «Пошли вы все на…», а слушателям новой песни разрешат громогласно озвучивать лексические конструкции с упоминанием ближайших родственниц композитора, автора текста и исполнителя по материнской линии. О том, как россыпи срамных отечественных корнесловий можно публично употреблять, скажем, после прочтения новой книги, просмотра свежего кинофильма, посещения вернисажа современного искусства или эфирного лепета какого-нибудь крупного чиновника, следует подробно обсудить на следующем заседании Совета по культуре, которое снова, думаю, надо провести на родине великого русского матершинника Ивана Баркова – в Санкт-Петербурге.

16.12.2018

Когда я смотрю телевизор и слушаю речи наших государственных мужей, меня охватывает чувство диетического оптимизма, переходящего в отчаянье.

17.12.2018

Мне приснилось, что Дума приняла во втором чтении новый порядок для граждан РФ обмена приветствиями при встрече. Вместо «Здравствуйте!» или «Привет!» предложено теперь произносить с максимальной воодушевленностью: «Крым наш!» Отвечать следует тоже приподнято: «Воистину наш!» Далее для православных следует взаимное троекратное лобызание (варианты для инославных, чужеславных и атеистов разрабатываются). Конечно, эта церемония будет носить покамест рекомендательный характер, но сколько нового мы сможем узнать друг о друге, приветствуя встречного компатриота. Да и ФСБ будет чем заняться.

19.12.2018

Иногда все происходящее на планете Земля кажется мне глупейшей антиутопией, написанной, к тому же, с огромным количеством ошибок. Хочется найти автора и набить ему морду.

26.12.2018

Смотрю телевизор и ловлю себя на том, что в пороках современной Украины разбираюсь куда лучше, чем в проблемах нынешней России. Конечно, оторопь берет от того, что творится в бывшей советской республике, но ведь мы сами в 1990-е вскармливали украинский национализм своей нефтегазовой грудью. Кто это творил и почему? Что им за это сделали? Полагаю, ничего. Провалы и обломы наших государственных мужей, как правило, безымянны и безнаказанны. Более того, у нас даже нет традиции общественного порицания неуспешных руководителей. Сняли и забыли. В результате, они не стыдятся своих «косяков», а некоторые даже бахвалятся, гордо рея в телеэфире. Вы слышали что-нибудь о работе комиссий Думы или Совета Федерации, созданных для расследования темных дел и серьезных управленческих ошибок? Я не слышал… А не мешало бы. Более того, имена особо крупных державоподрывников присваиваются мемориальным центрам, куда водят школьников на экскурсию. Бред в виде объективной реальности. Что делать с теми, кто виноват? Для начала я бы ввел на ТВ рубрику типа: «Они навредили Отечеству». Она будет простой, проще некуда: запоминающийся портрет зловредного чиновника и краткий перечень его «заслуг». Размещение в эфире и Сети на правах рекламы и оплата из сбережений бичуемого персонажа, а они, эти сбережения, обычно столь велики, что списание нескольких миллионов бывший «слуга народа» просто не заметит. Дешево и сердито…

13.02.2019

Если каждому гражданину РФ, недовольному нынешним отечественным телевидением, разрешат бросить в Останкино даже не камень, а камешек, – то на поверхности останется торчать, думаю, только самый кончик телебашни. А, может быть, и его не будет видно.

15.02.2019

Премьер Дмитрий Медведев сегодня вдруг предложил создать социальный портрет граждан РФ, живущих за чертой бедности, чтобы эффективнее оказывать им помощь. Хм, новация опытного государственного мужа, возглавляющего правительство страны почти столько же, сколько Витте и Столыпин, вместе взятые, вызывает двойственные чувства. С одной стороны, власть, наконец-то, почувствовала, что социальная напряженность и нарастающее расслоение становятся опасными.

Это хорошо. Бабахают ведь не только газовые баллоны. С другой стороны, отрыв элиты от основного населения, судя по всему, уже таков, что верхний класс смутно представляет себе, как живут эти там внизу. Потому и потребовался «портрет бедняка», чтобы лучше видеть предмет государственного призрения. А вот это, прямо скажем, плохо. Чем заканчивается подобный отрыв слуг от народа, мы, увы, знаем: низы не хотят, даже если и могут, а верхи хотят всегда, всё и везде, но уже не могут.

Я бы советовал властям предержащим заказать также групповой портрет российских богачей, всех этих мутных нуворишей с множеством гражданств, лукавых процентщиков, чиновников, очумевших от взяток и золотых парашютов, скользких дельцов, опустошителей недр и казны. Ведь пасутся и нагуливают финансовый жир они здесь, в России, а откладывать золотые яйца отлетают в офшоры. Президент говорит: прекратить! А они отлетают, как птицы по осени. Президент запрещает: нельзя! А они откладывают, как бомбы мечут. Прямо, Босх какой-то!

Затем нужно повесить это коллективное изображение подальше от бюджета и как можно ближе к Следственному комитету. Тогда, вероятно, и социальный портрет бедняка создавать не придется. А?

Часть II

Отвечающий за Россию

Писатель у диктофона

Литература – не игра

– Юрий Михайлович, мы встретились на одном из премьерных показов спектакля по вашей пьесе «Золото партии». Спектакль, надо сказать, достаточно ироничный. Нравится ли вам то, как реагирует публика на те или иные его эпизоды? Иначе говоря, смеются ли в нужных местах?

– Вообще, публика мои пьесы любит, и они идут потом по многу лет, как «Контрольный выстрел» во МХАТе им. Горького, «Одноклассники» в театре Российской Армии или «Хомо эректус» в театре Сатиры, чего не скажешь о произведениях авторов «новой драмы». Да, я автор ироничный, считаю, что сочетание комического и трагического помогает автору точнее отразить базовые противоречия жизни, и личной, и социально-политической. Конечно, сочиняя пьесу, вкладывая в уста героя репризную фразу, я рассчитываю на отклик зала, и, разумеется, испытываю авторское удовлетворение, когда слышу зрительский смех. Но вот что любопытно. Как я сказал, мои пьесы идут десятилетиями, и меня заинтересовала одна любопытная закономерность. Иногда зрители острее реагируют на, так сказать, «бытовую», «семейно-альковную» иронию, а в другой период их сильнее задевают социально-политические репризы. Сейчас зрители заточены на политику и социальную несправедливость. Причем, эта «заточенность» становится все острее. Жаль, наши большие начальники не ходят в театры: им есть, о чем задуматься.

– Почему было принято решение изменить название спектакля? На афишах и растяжках так и осталось оригинальное «Золото партии», а на билетах уже «Особняк на Рублевке»?

– Это обычная для театра практика. В Симферополе, кстати, «Золото партии» идет под названием «Рублевка, 38-бис». Драма «Контрольный выстрел», идущая во МХАТе 17 лет, у меня называется «Смотрины», а «Одноклассники» – в авторской версии именуются чуть иначе: «Одноклассница». Но вот, что я заметил: с годами режиссеры, ставя мои пьесы, все чаще не покушаются на авторские названия, ведь я даю их не случайно, за этим мучительные размышления и десятки отвергнутых вариантов.

– Один из персонажей спектакля – современный революционер Чегеваров. В конце он произносит вдохновенную речь о строительстве нового общества, в котором не будет зависти, лжи и лицемерия. Верите ли вы в саму возможность такого общества?

– Хорошо, что вы заметили алогичность монолога. Дело в том, что это версия постановщиков. У меня монолог о будущем справедливом обществе произносит студент-революционер начала ХХ века, еще не знающий, куда пойдет история. Он появляется в начале и конце, закольцовывая действие. В его устах мысли об идеальном обществе звучат органично. В устах же Вени Чегеварова – несколько нелепо. Согласен.

– Не так давно прошло (можно сказать – незамеченным) празднование столетнего юбилея Октябрьской революции. Как вы сами относитесь к этому историческому событию и верите ли в возможность радикальных политических перемен в будущем?

– Я считаю «незамечание» столетия грандиозной исторической даты серьезной ошибкой власти. Был шанс «день национального единства» превратить в «дни национального единства», продлив праздники до 7 ноября включительно. И хотя у нас все время говорят о необходимости сближения «красного» и «белого» патриотизма, такой символический жест в день, священный для «красных» патриотов, сделан не был, причем, демонстративно. Почему? Зачем? Думаю, люди, которые у нас сегодня отвечают за идеологию, якобы не существующую и запрещенную Конституцией, не очень-то заинтересованы в сплочении общества и сохранении курса Путина на суверенизацию страны. Нонсенс? Почему же? Есть прецедент: троцкисты, во много определявшие внутреннюю политику в 1920-е годы, да и в начале 1930, когда сам Троцкий был уже выслан из СССР. Так бывает в истории…

– Говорят, что в приличном обществе не принято спрашивать о двух вещах: религии и уровне доходов. Сильно рискуя, я хотел бы поинтересоваться – относите ли вы себя к какой-нибудь конфессии и удается ли вам существовать на литературные доходы?

– Неприлично, точнее, не стоит спрашивать у тех, кто скрывает свою настоящую веру и реальные источники доходов. Сатанист и бандит вряд ли станут откровенничать. Мне же скрывать нечего. Я православный христианин, крещен бабушками в младенчестве, тайком от родителей – молодых коммунистов. Приверженность к православным ценностям как-то уживается во мне с уважением к советской эпохе и ее наследию. Что же касается доходов, то я на сегодняшний день, не буду скромничать, один из самых переиздаваемых прозаиков и востребованных театрами драматургов. Этого хватает, чтобы жить в достатке и быть независимым. Сочувствую тем литераторам, которым приходится кривить душой и талантом, чтобы выцыганить себе какую-нибудь «большую книгу» или «букера».

– В текущем году завершилось ваше членство в Общественной Палате РФ, но, вместе с этим, вы стали главой Общественного совета при Министерстве культуры страны. Для чего вообще вам лично нужна эта общественная деятельность? Подпитывает ли она вас как литератора?

– Это мировая традиция – известные деятели культуры входят в различные общественные советы и коллегии, чтобы своим опытом и авторитетом влиять на принимаемые решения. Кроме того, работа в таких общественных структурах расширяет кругозор, который у некоторых авторов сжался до размеров ноутбука, а у иных режиссеров до размеров вверенной им сцены. Когда я смотрю спектакли Андрея Могучего, мне хочется плакать от обиды за великий БДТ. Эти люди всерьез думают, что, придя на прием в Кремль в майке и бейсболке, они совершают открытие в искусстве. Смешно! Я даже эпиграмму сочинил:

Джигит в папахе ходит даже в сакле,

Без кипы не выходит иудей.

Могучий ставит слабые спектакли.

Сними бейсболку, не смеши людей!

Мир гораздо шире, сложнее, драматичнее твоих личных интересов. Общественная деятельность помогает это понять.

– Не так давно сменился ваш статус в «Литературной газете». После долгих лет в должности главного редактора вы, что называется, «сменили вывеску» и стали председателем редакционного совета. Что означают эти перемены для газеты и довольны ли вы тем, как справляется обновленная редакция?

– Я 16 лет руководил «Литгазетой» в оперативном режиме, дольше меня на этом посту продержался только Александр Чаковский. Поверьте, это очень нервная, хлопотная и неблагодарная работа. Я давно хотел перейти, так сказать, на стратегическое руководство газетой. Это случилось. Одна беда: я ошибся с преемником, которого искренне рекомендовал вместо себя, ошибся и в профессиональном, и в человеческом плане. Максим Замшев вообразил, что ЛГ – это трамплин, который вознесет его в большую литературу. Глубокое заблуждение. Но эта ошибка вполне поправима.

– Одним из поводов для «ухода» из «ЛГ» вы называли желание сконцентрироваться на реализации литературных замыслов. Как проходит ваш день?

– Да, это так. Сейчас я заканчиваю новый роман и приступаю к пьесе. Я работаю в первой половине дня. Впрочем, со мной всегда ноутбук, некоторую работу, не требующую творческой сосредоточенности, скажем, редактирование, я могу делать в самолете, автомобиле, на скучном заседании…

– Следите ли вы за новыми веяниями в культуре. Знаете ли, например, что такое Versus-баттл? Видели, наделавшую много шума, в том числе и в традиционных СМИ, «поэтическую дуэль» Oxxxymironа и Гнойного? Если да, то как оцениваете это явление и его популярность? (Видео набрало более 27 млн. просмотров, а Oxxxymiron, к примеру, 6 ноября дал сольный концерт в СК «Олимпийский», где собрал более 20 тысяч поклонников).

– Приходится следить. У меня, как у бывшего поэта, немало неприличных стихов, которые я читаю в узком кругу. Если я прочту их на публике, да еще прицепив что-нибудь к голой заднице, просмотров, думаю, тоже будет немало. Но какое отношение это имеет к искусству? Балаган на рыночной площади во времена Шекспира собирал гораздо больше зрителей, чем театр «Глобус», но история почему-то не сохранила имен бородатых женщин и популярных матершинников той эпохи.

– Вы с семьей живете в знаменитом писательском поселке «Переделкино». При этом, известно, что в настоящий момент там царит, не побоюсь этого слова, полная разруха. Что это для вас – удобное место для проживания или скорее связь с традициями русской литературы ушедшего века?

– Переделкино – это судьба. Но временами я жалею, что поселился именно здесь: уж больно много скандалов, склок, состязания амбиций и вожделений вокруг этого литературного места. Но переезжать поздновато…

– Вас называют, в том числе и в огромном томе биографии, вышедшем в серии ЖЗЛ «последним советским писателем». Что, на ваш взгляд, вкладывается в это определение и согласны ли вы с ним?

– «Последним советским писателем» назвал меня покойный Сергей Михалков, причем, надо знать контекст. Он позвонил в военную цензуру, чтобы походатайствовать за мою запрещенную повесть «Сто дней до приказа», а ему возмущенно ответили: «Зачем вы просите за этого антисоветчика?» Михалков ответил: «Вы с ума сошли! Он не только не антисоветчик, он, может быть, вообще последний советский писатель!» Так оно, пожалуй, и есть…

– Ваши книги выдерживают огромное количество изданий, на многочисленных встречах с вами всегда немало публики. Кто все эти люди? Удалось ли вам определить вы свою «целевую аудиторию»? Представляете ли в процессе работы портрет «идеального» читателя?

– Я долго считал, что мои читатели – это мои сверстники, ну, может быть, еще и смежные поколения. Однако в последнее время я все чаще вижу на встречах и автограф-сессиях молодежь. Одного юношу, протянувшего на подпись давнюю мою повесть «ЧП районного масштаба», я предостерег: «Вы ошиблись. Это про комсомол. Вам будет не интересно…» А он ответил: «Нет, не ошибся, мне как раз интересно именно про комсомол и про ту эпоху!»

– В своей книге эссе «По ту сторону вдохновения» вы немало полемизируете с коллегами по перу. Кроме того, вы даете весьма нелицеприятные оценки литературному премиальному процессу. С чем, на ваш взгляд, связан этот конфликт? Представить вас в числе победителей «Большой книги» или «Русского Букера» невозможно. Не обидно?

– Я пишу для людей, а они для конкурсных и премиальных жюри, меня волнует место в сердцах и умах современников, а их – строчка в длинном или коротком списке. Они играют в литературу, а это совсем не игра. Впрочем, цена этому заблуждения – забвение. Кто был лауреатом «Большой книги» в позапрошлом году? Наверняка не помните. То-то и оно…

– Не так давно стало известно об открытии вашей литературной студии в родном для вас Московском государственном областном педагогическом университете. Насколько активно вы лично планируете участвовать в ее работе, и каких результатов ожидаете? Видите ли вы среди молодых писателей продолжателей литературных традиций, в которых работаете сами?

– Совсем не случайно эти курсы мы организовали при педагогическом университете. Наверное, больше всего хороших писателей вышло из учителей и врачей. Но мы приглашаем на наши курсы всех, кто хочет попробовать себя в литературе.

– В свое время вы написали повесть «Работа над ошибками», в которой рассказали о судьбе журналиста, случайно ставшего учителем. Что вам самому наиболее ярко запомнилось из школьной и университетской жизни?

– Воспоминания о школе, о моем учительстве есть почти во всех моих романах. Кстати, в стихах и пьесах тоже. Сейчас на моем столе начало книги о советском детстве. Школа там – главное место действия, а учителя и ученики – главные герои. Мне хочется написать правду о советском детстве. Когда я читаю сочинения на эту тему той же Улицкой, у меня возникает ощущение, будто мы росли в разных странах. Причем, в моем заводском общежитии и в моей простой московской школе все обстояло гораздо благополучнее, чем в ее околонаучной среде и в ее спецшколе. Это какое-то странное свойство выходцев из послереволюционной интеллигенции все видеть хуже, чем было на самом деле, и ощущать себя вечной жертвой вмещающей страны. Надеюсь, моя версия советского детства будет читателям ближе. Две новеллы мной уже написаны. Остальное пока, как говаривали в докомпьютерную пору, в чернильнице…

«Учительская газета», 2017 Беседовал Арслан Хасавов

Жизнь – это работа над ошибками

Книга Юрия Полякова «Работа над ошибками» впервые выходит на чешском языке в издательстве Acropolis. Переводчика выбирали на специальном конкурсе, который провели представительство Россотрудничества в Чехии и российская организация «Институт перевода». «Пражский телеграф» встретился с известным писателем и главным редактором «Литературной газеты».

– Почему для первого перевода в Чехии выбрали повесть «Работа над ошибками», ведь книга была издана еще в 1986 году, а не какое-то более новое произведение?

– Мне кажется, повесть не устарела. Известный фильм «Географ глобус пропил», хоть он и снят гораздо позже по роману Алексея Иванова, написанному через двадцать лет после «Работы над ошибками», практически полностью повторяет мой сюжет. К тому же школьные проблемы – весьма консервативны. Когда «Работа над ошибками» вышла, книга имела большой резонанс. По ее мотивам поставили блестящий спектакль в Театре юного зрителя, потом ее экранизировал на студии имени Довженко режиссер Андрей Бенкендорф. В фильме, кстати, дебютировал ведущий актер Театра имени Вахтангова Евгений Князев.

Впрочем, весь этот процесс с выбором книги и ее переводом был для меня самого полной неожиданностью. Я только полгода назад узнал, что в Праге провели специальный конкурс по выбору переводчика.

– На какие еще языки переведены ваши книги?

– Около двадцати языков. В Словакии есть переводы романов «Козленка в молоке» и «Замыслил я побег…» В Сербии и Венгрии очень много переведено, в Армении и Китае – почти все.

– В Китае?!

– С Китаем вообще сложилась уникальная ситуация. Мой роман «Замыслил я побег…» издали на китайский в 2003 году, и он был признан лучшим переводным романом года, я даже получил по этому поводу роскошную вазу. Так вот, на следующий год мне позвонил мой переводчик, профессор, и сказал, что издательство «Народная литература» совершенно счастливо, так как им заказали дополнительный тираж. Выяснилось, 3 тысячи экземпляров закупил ЦК КПК и раздал в качестве учебного пособия сотрудникам различных структур работающих с Россией. То есть, они справедливо решили, что роман дает куда более полную информацию о том, что произошло у нас до и после развала СССР, нежели любая страноведческая и политологическая литература, ведь моя семейная эпопея охватывает полвека жизни страны.

– Несмотря на то, что в Чехии впервые перевели вашу книгу, вы часто здесь бываете…

– Регулярно езжу в Карловы Вары. А впервые я побывал в Праге в 1974 году, будучи студентом. Как отличника, меня включили в группу по обмену: к нам приезжала Пражская школа педагогики, а потом наш пединститут послал человек 30 в Чехию. Целый месяц мы колесили по стране, роскошная была поездка. Впрочем, тогда еще свежи были воспоминания о 1968 годе, поэтому, заплутав в улочках Праги, дорогу я спрашивал на немецком. Когда я захотел познакомиться на улице с хорошенькой чешкой, она лишь фыркнула в ответ. И вот мне интересно: если Чехия захочет выйти из НАТО, и озабоченные союзники введут к вам войска, вы обидитесь на США и ФРГ так же, как в свое время на СССР? Можете не отвечать…

– В апреле будет 16 лет, как вы возглавляете «Литературную газету». За это время она сильно поменялась…

– «Литературная газета», когда я пришел туда в 2001 году, почти прекратила своё существование, тираж составлял несколько тысяч. До меня она была «истошно либеральной», и читатели от нее почти отказались. К 2001 году нормальные люди от российской версии либерализма отвернулись, и тиражи либеральных изданий серьезно упали. Мы реанимировали газету, сделав ее центристской с уклоном в просвещенный патриотизм. Надеюсь, в Чехии слово «патриот» никого не смущает. Мы сумели поднять тираж: до кризиса 2008 года он держался на уровне 100 тыс. экземпляров. Для сравнения газета «Культура» выходила тиражом 20 тысяч. Сейчас интерес к бумажной прессе падает, и тираж наш сократился до 40 тысяч экземпляров. Но зато у нас неуклонно растет подписка на сайт. В нынешних условиях – это естественно. Все больше пользователей обращаются к электронным носителям, внуки мои вообще только с планшетов и читают.

– Как вы выживаете?

– Раньше за счет подписки и тиража. У нас рекламы в понимании «Коммерсанта», конечно, нет. Нет у нас и тайных доброжелателей, которые есть у любой прессы, оппозиционной Кремлю. Ведь эта оппозиционность очень хорошо оплачивается. Кремль в этом отношении гораздо экономнее, даже скупее. Основным источником дохода для газеты сейчас являются гранты на различные культурологические проекты. Например, «Культура Подмосковья» делается на грант московского правительства. «Литература Тавриды» – это президентский грант. Проект «Современная литература Армении» оплачивается армянской диаспорой. И таких приложений у нас около 10. Например, много лет мы печатали переводы национальных писателей в рамках проекта «Многоязыкая Россия». Почему-то думают, что в России все пишут только на русском. Между тем, на национальных языках создается громадный пласт литературы. А язык – это самость народа, тот код, без которого нет национальной культуры. Как только утрачивается язык, вопрос ассимиляции решается через одно-два поколения. Хотя есть исключения: армяне, евреи…

– В одном из интервью вы говорили, что в 1990-е из либеральной «Литературки» авторы с иными воззрениями были изгнаны. Не упоминалось имя Валентина Распутина, например. При вас у газеты есть список писателей, чье присутствие на страницах нежелательно?

– У меня, в отличие от либералов, такого списка нет, потому что с идейными и эстетическими оппонентами нужно бороться иным способом: не замалчивать, а полемизировать. Литература не может развиваться без столкновения различных направлений: архаистов, новаторов, западников, славянофилов и т. д. Движение вперед происходит благодаря этой разности потенциалов. Есть две формы борьбы с литературными оппонентами: творческое состязание, кого больше будет любить читатель, а также открытая полемика. Поэтому мы не пропускаем ни одной новой книги Сорокина, Пелевина или Быкова. Другое дело, какую мы им даем оценку. А с нами борются умолчанием. Например, один критик принес рецензию на мой новый роман «Любовь в эпоху перемен» в журнал «Знамя», где ему сказали: вы ошиблись, писателя по фамилии Поляков для нашего журнала не существует. Странная, согласитесь, позиция. Я сейчас собираю материал к возможной книге о Лескове. Так вот, его тоже прогрессивная критика старалась не замечать. И что? Лесков – теперь классик первого ряда, а имена «прогрессивных критиков» никто уж и не помнит.

– Вы часто становитесь участником таких идеологических споров…

– Года три назад у меня была очень шумная полемика с вдовой Солженицына. Началась она с моего мимолетного интервью на каком-то интернет-ресурсе. Я обратил внимание на предъюбилейный ажиотаж в связи с надвигающимся столетием Солженицына. Я говорил: юбилей Солженицына только в 2018 году, а все уже начали готовиться: какие мероприятия проводить, где доски открывать, какие улицы переименовывать. А ведь до солженицынской даты будет 100-летие Константина Симонова, 150-летие Максима Горького, 200-летие Ивана Тургенева. Разве они хуже Солженицына? Они не боролись, сидя за границей, с собственной страной. Что тогда началось! Вдова Солженицына написала мне открытое письмо. Я ответил. Она пожаловалась наверху – и официозная «Российская газета» развернула против меня целую кампанию. Но я продолжаю считать, что «Архипелаг ГУЛАГ», названный автором «опытом художественного исследования», нельзя изучать в школе как документальную книгу. Это личная версия Солженицына, там приведена очень противоречивая статистика, не подтвержденная современной наукой. Более того Солженицын там оправдывает и генерала Власова и бандеровцев. Они-де боролись с «кровавыми советами». Чепуха. Власов – банальный предатель, а бандеровцы – клинические русофобы. Достаточно посмотреть, что творят сейчас их последователи на Украине. В школьной же программе достаточно оставить «Один день Иван Денисовича». Это в самом деле художественное произведение, дающее представление о той жесткой эпохе, о жизни ГУЛАГа. Зачем ребенка грузить «Архипелагом», где фобий и обид самолюбивого Солженицына гораздо больше, чем исторической правды?! Я думаю, немалую роль играет материальный интерес наследников: «Архипелаг ГУЛАГ» несоизмеримо толще «Одного дня Ивана Денисовича». Из года в год переиздавать этот том для школьников – это золотой прииск в подарок да еще вместе с рабочими. В результате моих выступлений решение о включении «ГУЛАГа» в школьную программу заморозили. Гнев вдовы Солженицына был страшен, выступая на «Эхе Москвы» и описывая наш конфликт, она потребовала, чтобы ведущая даже не произносила мою фамилию, дабы «не рекламировать этого мерзавца». Разве это позиция интеллигентных людей?! Это либеральная жандармерия, как говаривал Герцен.

– Вы входите в Общественный совет при министре обороны. Вам это зачем?

– Не просто вхожу, я – заместитель председателя совета. Вообще я был зампредом еще при Сергее Иванове, меня пригласили, как автора повести «Сто дней до приказа». Им хотелось иметь в совете кого-то с критическим взглядом на армию. Но, к сожалению, Иванов быстро ушел и явился Анатолий Сердюков. Это был очень странный персонаж, он все время уходил от ответов на вопросы, в чем заключается смысл военной реформы. Как-то я давал телевизионное интервью, и меня попросили объяснить концепцию военной реформы. Я тогда сказал, что сам не знаю, более того, у меня такое впечатление, что и министр обороны тоже не знает. На следующий день я уже не был членом совета. Причем узнал я об этом из телевизора. Смотрю – наш совет полетел встречаться с личным составом на Дальний Восток. Я удивился, что меня не позвали. Позвонил, а мне говорят: вы уже не член, вас вчера вывели…

– Как произошло возвращение в совет?

– Год назад мне позвонил генерал Губанков, к сожалению, недавно погибший в катастрофе самолета, направлявшегося в Сирию. Он сказал: «Возвращайтесь, без вас скучно!» Пообещал, что теперь министр обороны у нас очень демократичный, хочет острых дискуссий. И председатель совета – Павел Гусев, главный редактор МК – весьма либеральной газеты. К слову, когда-то Гусев был первым секретарем Краснопресненского райкома ВЛКСМ, и я писал с него образ Шумилина в повести «ЧП районного масштаба». А вообще, любой общественный совет – дело очень полезное, ведь закрытой профессиональной структуре всегда нужен взгляд со стороны. Совет дает альтернативный взгляд на проблему, указывает на болевые точки внутри системы. Думаю, меня никто не может упрекнуть в ангажированности, напротив, мои критические взгляды не раз уже выходили мне боком…

– Каким образом?

– Ну, например, на одном из заседаний еще при Иванове я рассказал, что, когда служил в армии в Группе советских войск в Германии в Олимпийской деревне под Берлином, у нас в полку была роскошная библиотека. Там я прочитал такие книги, которые мне, студенту литфака, и не снились. А сейчас в частях очень плохие библиотечные фонды. И я предложил выпустить серию из 100 книг, преимущественно, на военно-патриотическую тему под условным названием «Гарнизонная библиотека». Идея всем понравилась, но, когда утверждали список литературы, оказалось, что «Ста дней до приказа» там нет. Я удивился, но мне было сказано, что мою книгу нельзя пускать в казармы. Удивительно, прошло 37 лет с момента написания повести и 30 лет с момента выхода книги в свет, а ее все еще «не пускают»…

– Вы стали автором литературной инсценировки на основе книги Владимира Мединского «Стена»…

– Не совсем так. Даже совсем не так. Мединский предложил готовую инсценировку своего романа «Стена» во МХАТ им. Горького. И Татьяна Доронина попросила меня посмотреть материал, поскольку в этом театре ставят уже пятую мою пьесу «Золото партии». Я хорошо знаю и труппу, и возможности сцены, могу отредактировать инсценировку применительно к возможностям театра. Но, прочитав, я пришел к выводу, что она сделана вполне профессионально и потребует лишь режиссерского вмешательства на стадии постановки. Этим и занялся блестящий режиссер Валерий Белякович, создатель Театра на Юго-Западе. Он начал работу над «Стеной», но скоропостижно скончался в декабре прошлого года, и проект завис… Чем дело закончится, не знаю.

– Мединский – противоречивая фигура. Вам самому понравилась его книга?

– На мой взгляд, «Стена» – небезуспешная попытка написать авантюрный исторический роман из героической эпохи, это – как бы наши «Три мушкетера». В русской литературе таких вещей мало, наших писателей и в XIX веке всегда на критику самодержавия и деспотизма тянуло. Так что получился роман, для юношества весьма подходящий. Кстати, у нас есть очень хороший современный автор, который пишет такую же историко-приключенческую литературу. Это – Сергей Алексеев. Но его замалчивают, так как он славянофил и язычник. Мединского же критикуют в основном за патриотические взгляды. Патриота на должности министра культуры у нас давненько не было…

– А вы сейчас что-то пишете?

– Сдал в издательство АСТ новую книгу «По ту сторону вдохновения». Это – рассказы о литературном мире, о моих друзьях, многих из которых уже нет. Например, вспоминаю о том, как был одним из участников создания фильма «Ворошиловский стрелок». Рассказываю о том, как Михаил Ульянов и Марк Захаров побоялись поставить нашу с Говорухиным пьесу «Смотрины», страшась реакции тогда еще ельцинского Кремля. Кроме того, я пишу «Повесть о советском детстве» в традициях «Детства Никиты». Очень люблю эту вещь Алексея Толстого. Если хотите, это мой ответ хулителям советской эпохи. Меня возмущает та напраслина, которую возводят на советское детство и Улицкая, и Шишкин. Такое ощущение, что они в каком-то Саласпилсе росли. Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии с удобствами во дворе, но у меня остались очень светлые воспоминания о детстве. Улицкая же выросла в московской академической семье, ходила в элитную школу. Я думаю, подобные книги пишут люди, которые почти перебрались на Запад и просто работают на тамошнюю русофобскую картину мира. Им наша страна не нравится на клеточном уровне.

– Ваши пьесы весьма успешно идут в театрах…

– Да, только в одной Москве идет шесть пьес. А если во МХАТе возобновят «Грибного царя», то будет семь. «Чемоданчик» в Театре Сатиры собирает полные залы. В начале марта мы возили спектакль в Талин и Ригу, тоже с большим успехом. Я даже Путина на «Чемоданчик» приглашал. На заседании Совета по культуре при президенте актер Евгений Миронов, талантливый актер, страдающий либеральными обмороками, стал жаловаться на цензуру, я не выдержал и сказал: Владимир Владимирович, если вы хотите убедиться, что в России нет вообще никакой цензуры, приходите, посмотрите спектакль «Чемоданчик» в постановке Александра Ширвиндта, где одним из действующих лиц является президент РФ.

– И что Путин?

– Он кивнул. И это пока все. Ждем его на спектакль. Но наша власть почему-то больше верит актерам, а не писателям…

«Пражский телеграф», март 2017

«Если бы в кремле сидел не Путин…»

Интервью еженедельнику «литературная россия»

– Юрий Михайлович, напомните нашим читателям, пожалуйста, обстоятельства вашего выдвижения в 2001 году на пост главного редактора «ЛГ». Кто инициировал ваше выдвижение: Юрий Лужков, Вячеслав Копьёв или кто-то ещё?

– В 2001 году ЛГ входила в Медиа-холдинг АФК «Системы», включавший несколько газет, радиостанций и даже ТВ-канал. Пригласил меня на работу вице-президент АФК Вячеслав Копьев, курировавший этот холдинг. Я хорошо знал его еще по комсомолу, он возглавлял МГК ВЛКСМ, а я был членом горкома. В 1994 году он в издательстве «Инженер» выпустил мою полузапрещенную антиутопию «Демгородок», которую потом изымали из магазинов. Все хитросплетения моего прихода в ЛГ подробно описаны в книге О. Яриковой «Последний советский писатель», вышедшей в этом году в «Молодой гвардии». Отсылаю к ней. Там даже есть мой план реформирования ЛГ, предложенный акционерам. Юрий Лужков к моему назначению не имел никакого отношения. Зато очень помогала и мне, и коллективу покойная Людмила Ивановна Швецова, тогдашняя заместительница мэра по социально-культурным вопросам. Но одно могу сказать твердо: до прихода в Кремль Путина мое назначение в ЛГ было бы невозможно.

– Известно, что руководитель АФК «Система» Владимир Евтушенков в своё время не раз публично говорил о том, что лично ему «Литературная газета» не интересна, и он хотел бы её перепродать. Почему у него это не получилось, и как долго правительство Москвы продолжало числиться в акционерах «Литературной газеты»? Кстати, не могли бы Вы назвать поимённо всех нынешних акционеров газеты и их доли?

– Да, Владимир Петрович куда больше внимания уделял газете «Россiя», также принадлежавшей АФК. О его желании продать ЛГ я, право, ничего не слышал. Московское правительство перестало быть акционером ОАО «Издательский дом ЛГ», кажется, лет восемь назад. У нашей газеты сегодня акционеров нет, так как она несколько лет назад превратилась в АНО, а я из главного редактора в президента автономной некоммерческой организации, хотя такое высокопарное именование скромных должностей меня всегда забавляло. О долях прежних акционеров я понятия не имею. Главного редактора в подобные тайны не посвящали. После продажи здания небольшой пакет акций был у коллектива, но он погоды не делал.

– Что Вам удалось сделать в «ЛГ» за 16 лет?

– Полагаю, немало. Я сменил на посту главреда Льва Гущина, когда реальный, а не заявленный тираж газеты составлял значительно меньше 10 тысяч, а на первой полосе неизменно красовался злобный шарж на грязного и пьяного русского урода. Русофобия была изгнана из газеты Пушкина немедленно. Заодно я запретил использовать в ЛГ ненормативную лексику. За счет возвращения к традиционным ценностям и полифоничности нам удалось поднять тираж выше 100 тысяч и довольно долго удерживаться на этой планке. Увы, дирекция, нанятая акционерами, перевела распространение газеты на так называемый «аутсёрсинг», и обрушила тираж. Вернувшись к прежней форме распространения, мы восстановить былой уровень так и не смогли: начался кризис 2008-го и естественный упадок бумажной прессы, теснимой электронными носителями.

В 2004 году мы вернули на логотип профиль Горького, удаленный в 1990 году «прорабом перестройки» Федором Бурлацким. И вообще, возвращение советских классиков, уважительное отношение к литературе советского периода стало нашим важным направлением, как, впрочем, и у «Литературной России». Мы вернули на наши полосы авторов русского направления, изгнанных либеральными редакторами в 1990-е. Напомню с 1991-го по 2001 г. имена Распутина и Белова в газете вообще не упоминались. А имя Шолохова поминалась только в сочетании со словом «плагиат». Но ЛГ оставалась открыта и для прежних либеральных авторов. Более 15 лет газета была трибуной литераторов всех направлений. Не наша вина, что иные либералы не любят полемизировать с оппонентами, а под свободой слова подразумевают лишь свою монополию на информационное пространство. Наши публикации инициировали движение к «единому» учебнику истории и литературы, что означало выработку консолидированного взгляда на отечественную историю и культуру. После наших публикаций был изменен порядок присуждения госпремий. Нашими статьями и журналистскими расследованиями мы добились того, что государство вмешалось, наконец, и прекратило расхищение писательской собственности пресловутыми «крепкими хозяйственниками». Впрочем, всего не перечислишь…

– А чего, увы, пока не удалось, но хотелось бы сделать в «Литературной газете»?

– Не удалось добиться возвращения книжного и литературного дела из Министерства связи в Министерство культуры и убедить власть в том, что она должна быть равноудалена от всех ветвей отечественной культуры. Глупое и бессмысленное заискивание перед либеральной тусовкой – остается бедой наших госмужей. Неужели они не понимают: если обе головы двуглавого орла начнут мыслить либерально, то птица просто сдохнет! Увы, не удалось добиться оздоровления и обновления руководства Союза писателей России, двадцать лет пребывающего в состоянии комфортабельной обломовщины. Общероссийская патриотическая партия, каковой, по сути, и является СП РФ, была все эти годы парализована и находилась в бессмысленной конфронтации с государством, а меж тем огромные средства той же «Роспечатью» направлялись исключительно на поддержку либерально-экспериментальной ветви нашей словесности. Говорю об этом с горечью и негодованием. К сожалению, все случилось именно так, как я и предсказывал в интервью «Литературной России» в 1999 году.

– Вы действительно уходите из «ЛГ», или, если верить слухам, Вас уходят? Что вообще в последнее время происходит вокруг газеты?

– Когда-то в 2001 году я согласился прийти в ЛГ на пять лет. Прошло шестнадцать. Мысль облегчить ношу и сосредоточиться на литературной работе у меня появилась давно. К тому же, много сил уходило не на «контент», как теперь выражаются, а на поиск средств на поддержания жизни редакции. Некоторые высокие чиновники меня стали даже побаиваться: опять явился канючить деньги. Несколько лет назад в редакцию по моему зову пришел поэт и прозаик, сотрудник аппарата Московской городской писательской организации Максим Замшев, прошедший путь, кажется, от курьера до секретаря правления. Так бывает. Многие меня отговаривали, напоминая, что когда-то он по заданию тогдашнего председателя МГПО В. Гусева довольно жестко выступал против меня в столичной прессе. Но судьба газеты выше амбиций и недоразумений. Личные обиды я никогда не распространял на полосы ЛГ. Это подтвердят наши авторы, с которыми личные отношения у меня не сложились. Мне показалось, и я пока сохраняю эту уверенность, что Замшев сможет стать моим преемником. Сейчас Максим – шеф-редактор, и часть оперативных функций я передал ему, сам же осуществляю общее руководство.

Пошло ли это на пользу газете, судить читателям. В настоящее время наше АНО проходит плановую перерегистрацию. В новой структуре должности «президента» не будет в соответствие с новым законодательством. Я планирую остаться в газете в качестве председателя редакционного совета, что вполне совпадает с моими планами.

– Вам не простили конкретные публикации в «ЛГ», или всё дело в редакционной политике «ЛГ»? Кого конкретно не устраивает нынешняя редакционная политика «ЛГ»?

– Полтора года назад в газете был опубликован критический материал об открытии в Екатеринбурге центра Ельцина. Назывался он «Мумификация позора». Из-за него у меня были серьезные неприятности, инициированные, как говорили при советской власти, «определенными кругами» в администрации президента, впрочем, другие круги той же администрации меня поддержали. Но осадок остался. Но меня беспокоит, что после перестановок в высоких структурах, прихода в АП новой команды, наступило некое охлаждение к патриотическому направлению в нашей культурной и общественной жизни, вновь возникла иллюзия, что либералы за вознаграждение могут исполнять функции патриотов. Это охлаждение лично я ощущаю на себе. Думаю, даже если бы я решил остаться главным редактором ЛГ, то вести газету прежним курсом мне было бы не просто, ведь культурологическое издание существовать на свой кошт не способно. Удастся ли Максиму Замшеву сохранить прежний курс? Надеюсь.

– Правда ли, что недавно была остановлена в типографии печать номера ЛГ, в котором содержалась критика Германа Грефа?

– Да, такой факт имел место. В рубрике «Фото-шип» шла злая эпиграммы на главу Сбербанка, высокомерно обозвавшего сограждан «дауншифтерами» – глупыми неудачниками. Это меня возмутило, и я написал эпиграмму. Могу даже процитировать.

Главу Сбербанка, трижды осмотрев,

Воскликнул доктор: «Как попал сюда он?»

Диагноз очевиден: Герман Греф

Не дауншифтер, а всего лишь – даун.

Но решение об остановке печати газеты принимал не я. Более того, впервые за 15 лет свою новую статью «Перелетная элита» я полностью опубликовал у Сергея Шаргунова на ресурсе «Свободная пресса», а не в ЛГ, чтобы «не подставлять» газету. Некоторые госструктуры жестко увязывают финансовую поддержку ЛГ, основанной Пушкиным 187 лет назад, с либерализацией нашей позиции. Конечно, это еще не государственная цензура, но ведомственное давление очевидно. Однако мы не умеем, как Константин Райкин, кричать, если что не так: «Караул! Кусок свободы слова изо рта рвут!»

– Когда Вы стали главным редактором «Литературной газеты», это издание размещалось в 6-этажном особняке недалеко от Сухаревой башни. По рассказу одного из ветеранов газеты Юрия Изюмова, то здание помог выбить для газеты бывший первый секретарь московского горкома партии Гришин. А кто и почему заставил «Литгазету» через какое-то время переехать в район Китай-города в аварийное здание? Правда ли, что владельцы АФК «Система» собирались на месте бывшего 6-этажного редакционного особняка соорудить нечто сверх-коммерческое, и, если это правда, то получила ли редакция тогда гарантии на свою долю в этом коммерческом проекте? Кстати, а почему пару лет назад редакция срочно покинула уже Китай-город? Интересно, досталось ли что-нибудь «Литгазете» от продажи здания в районе Китай-города?

– Такие вопросы, вообще-то, типичны для «Коммерсанта», нежели «Литературной России». Но раз вы решили сменить профиль, отвечу. Первая негоция была осуществлена, когда еще существовало ОАО ИД ЛГ, и наемных сотрудников, включая главного редактора, в бизнес-планы вообще не посвящали. По-моему, наше прежнее здание, доставшееся ЛГ от Олимпийского комитета в 1981 году, пока как стояло, так и стоит на своем месте. Когда же решалась участь помещения в Хохловском переулке (оно требовало дорогостоящего срочного ремонта), голос редакционного коллектива учитывался, но решающего значения не имел, так как здание находилось на балансе другой структуры, а именно: ОАО «Хохловский, 13». В результате, по итогам сделки мы получили средства, за счет которых погасили огромные долги, образовавшиеся в силу убыточности самого издания, а также из-за чудовищной неэффективности менеджеров, нанятых еще акционерами. Сейчас мы временно располагаемся в помещении, любезно предоставленном нам Минкультом на Старо-Басманной улице.

– Несколько лет назад газета реформировала свою литературную премию «Дельвиг», превратив чисто редакционную награду в крупный проект федерального значения. Но у многих литераторов сразу возникло недоумение: почему в финансировании этого проекта не приняла участие одна из богатейших корпораций страны АФК «Система»? А ЛГ вынуждена была на «Золотого Дельвига» просить деньги то у «Роснефти», то у государства. Кстати, в сложившихся условиях есть ли будущее у премии «Золотой Дельвиг», или писательскому сообществу о ней можно забыть?

– Видимо, вы еще только осваиваете амплуа «Коммерсанта», поэтому вынужден повторить: давным-давно ЛГ никакого отношения к АФК «Система» не имеет, а когда имела, тоже в золотых дождях не купалась. С идеей превратить премию имени Дельвига в противовес «Букеру», «Нацбесту» и «Большой книге», контролирующим почти все общефедеральное литературное пространство, я обратился к тогдашнему первому заместителю главы Администрации президента Володину. Он одобрил и помог, в том числе и материально. Для писателей, придерживающихся традиционных и патриотических взглядов, это стало победой, колоссальным событием, они вновь почувствовали себя нужными стране, государству. Да, премиальный фонд у нас был немаленький: 7 миллионов рублей! В отличие от других структур мы стали давать премии по всем жанровым номинациям, не забывая ветеранов, молодежь, литераторов, пишущих на национальных языках. Напомню, на торжественном открытии Года литературы, на котором присутствовал президент Путин, организаторы не сочли нужным даже просто упомянуть о наличии в РФ национальных литератур. Тогда мы опубликовали в ЛГ возмущенное письмо пятнадцати народных писателей наших автономий. Один сезон спонсором «Золотого Дельвига» была «Роснефть», но потом к нам охладела. В последние годы «Дельвиг» держался на президентских грантах, но едва Володина и его команду в АП сменили другие люди, поддержка сошла на нет. Вряд ли произошло это по недосмотру. Тенденция, однако… Что делать? На помощь патриотического бизнеса мы даже не рассчитываем. Жмоты. Рябушинский их бы вожжами на конюшне порол. Да и есть ли он, патриотический бизнес? Сомневаюсь… Вот Фридман на поддержку «Большой книги» не скупится. Боюсь, премиальное пространство снова ушло под полный контроль либералов, готовящих реванш. Вспомните, какие стихи Быков прочел на вручении «Ники»! Он предупредил, что, придя к власти, они уже не пощадят «мракобесов», как в 1987-м. Если бы Быков был русским, а я евреем, то давно бы уже собирал чемоданы, чтобы бежать в Израиль.

– Кто теперь будет редактировать «Литературную газету»? Как Вы считаете, при новом редакторе изменится ли политический курс газеты, или главная линия останется прежней, а все изменения будут носить уже в большей степени, скажем так, стилистический характер?

– Во-первых, редакционный совет и я, как его председатель, будем отстаивать тот курс ЛГ, который помог ей вернуть читательское доверие, почти утраченное в 1990-е, когда газета взяла оголтело-либеральное направление. Если начнут уж слишком давить, обращусь к президенту. Мне выпало дважды на выборах быть доверенным лицом Владимира Владимировича. Надеюсь на его поддержку. Он, кстати, дважды распоряжался помочь нашей газете, чтобы она могла поддерживать уровень, достойный ее места в отечественной культуре. Увы, царь любит, да псарь не любит. Как я уже сказал, оперативное руководство газетой сейчас осуществляет шеф-редактор Максим Замшев. Не знаю, как его должность будет называться в новом штатном расписании, но надеюсь, он возместит свой скромный журналистский опыт усердием. Главное – он знает писательский мир, и по взглядам, кажется, близок ко мне. Впрочем, будущее покажет. Думаю, перспективное планирование и выбор базовых тем мы будем осуществлять сообща. Но времена предстоят непростые. Надеюсь, власть очень скоро поймет, что, оттолкнув от себя патриотическую интеллигенцию, она превратится в автомат Калашникова, стреляющий губной помадой.

– Чем собираетесь после освобождения от нагрузки в «ЛГ» заняться лично Вы?

– Думаю, нагрузка эта пожизненная. Просто часть ноши я, как и положено 60-летнему человеку, передал тому, кто моложе. Другим тоже советую. А заниматься я буду, чем и занимался всегда – литературой. Книги выходят, пьесы идут, замыслы роятся. Заканчиваю новый роман «Веселая эпоха». События происходят в 1983 году. Многих эта вещь удивит, напомнив Полякова времен «Апофегея» и «Эротического ликбеза». Во МХАТе имени Горького репетируют спектакль по моей новой комедии «Золото партии». Веду переговоры об экранизации романа «Любовь в эпоху перемен». Всю жизнь пробыть главным редактором невозможно. А вот всю жизнь быть писателем, если Бог дал способности, можно и нужно… Да, совсем забыл: сбросив часть административного груза, я и стихи снова стал писать, как в молодости. Готовлю избранное с разделом «Новое» для молодогвардейской серии «Золотой жираф». Именно это издательство в 1980 году выпустило мою первую поэтическую книжку «Время прибытия».

– Может быть, побалуете читателей ЛР новеньким.

– А и побалую… Но учтите, речь идет не обо мне, о моем лирическом герое!

– Учтем.

Если бы…

Сели с другом. Взяли по сто грамм.

Выпили, немного закусили.

И пошли бы тихо по домам,

Если бы мы жили не в России.

Ну а дома все нехорошо.

Слева в челюсть на второй минуте.

Я бы из семьи давно ушел,

Если бы в Кремле сидел не Путин.

Утро, как заплеванный вокзал.

На меня супруга смотрит криво.

Я бы к люстре петлю привязал,

Если бы не возвращенье Крыма!

2017

«От кормушки не отваливаются даже сытые…»

Выход почти каждой книги Юрия Полякова сопровождается если не скандалом, то как минимум изрядным шумом. Вот и «Перелетная элита» не стала исключением: о ней уже говорят как о вызове. Кому, почему и за что он «бросает перчатку», автор рассказал «ВМ».

– Перелетными у нас, как правило, называют птиц. Иногда еще саранчу. Откуда вдруг такая биологическая общность возникла у нашей пафосной элиты и представителей фауны?

– Название книге дала моя статья, опубликованная некоторое время назад частично в «Литературке» и полностью на сайте «Свободная пресса». Речь о том, что национальной, социально ответственной, патриотической элиты у нас нет. А та, что есть, воспринимает Россию как некий вахтовый поселок, где можно заработать большие деньги, а тратить их потом в «нормальных» странах. Саранча ведет себя также: выжрав одно поле, просто перелетает на другое.

– Ну да, и без «сантиментов»…

– Абсолютно! Рефлексирующей «саранчи», даже если ее зовут «капитанами большого бизнеса», я не видел. И детей своих, тех, что сшибают на роскошных спортивных авто бедных пешеходов, они воспитывают так же, чаще всего в странах, объявивших России санкции.

– Может быть, это своеобразные болезни роста – наш капитализм, в общем-то, юн?

– Да вы что! Двадцать пять – недетский возраст. К тому же, наши олигархи начинали свой бизнес не с удачно перепроданной банки варенья. Их щедро наделили собственностью и стартовым капиталом. Русский капитализм с конца XIX по начала ХХ века тоже развивался не более трех десятилетий. Потом началась революция. Но тон задавали патриотичные предприниматели: Третьяковы, Бахрушины, Алексеевы, Мамонтовы, Морозовы, чьи отцы, вчерашние крепостные, начинали с медных денег… А нашим нуворишам фактически подарили заводы, месторождения, отрасли… Третьяковка-то у нас есть. А где «Фридмановка»? Где театры, библиотеки, больницы, училища, богадельни, построенные нынешними, а не прежними деловыми людьми? Нет и не будет. Наша элита живет для себя. А вот мы, выходит, живем для них. Но если элита не желает быть патриотичной, у государства есть масса способов заставить ее стать таковой или сделать так, что она перестанет быть элитой. Была бы политическая воля.

– Вы об экономических рычагах?

– И о них тоже. Но главное – морально-этический климат в стране. Ага, ты зарабатываешь здесь, а тратишь там? В таком случае тебе руки не подаст никто, включая президента. А у нас олигарх, работающий на вынос, весь в орденах и премиях, как клептоманка – в ворованной бижутерии.

– Прочла у вас: «Если бы солитер обладал сознанием, он вряд ли сочувствовал бы тому организму, из которого высасывает соки. Российский капитал зачастую просто паразитирует на нашем Отечестве». Соответственно, его не жалея?

– Так оно и есть! Я что-то не помню, чтобы крупные американские бизнесмены активно вкладывали заработанные деньги в экономику, здравоохранение или спорт чужих стран. Когда там появляется кто-то подобный, у него быстро возникают серьезные проблемы. У нас, если кто-то начинает вкладывать – в наше, над ним посмеиваются: «Патриот, что ли?». Как эту гнусную систему сломать – пусть государство решает, задача писателя – обозначить проблемы, которые вызывают в обществе социальное напряжение, что я в очередной раз и сделал.

– Раздражаетесь, Юрий Михайлович? Вам неуютно в нашем времени?

– Морально? Да, не уютно. Слишком смещены нравственные константы. Режиссеры, снимающие и ставящие за казенные деньги все, что пожелают, причем, часто оскорбительное для народа, кричат о не существующей цензуре. Их приструнивают? Нет, им добавляют денег, чтобы не шумели. Либералы от культуры ругают наше государство, считают его азиатским и позорным, но при этом вокруг госкормушки стоят так плотно, что сквозь их ряды не протолкнуться, даже между ног не пролезть. Сосут так, что у государства сосцы отваливаются. А наши гоп-стоп-менеджеры! Приехал я недавно на Соловки, а там все почты закрыты – не хотят люди работать за семь тысяч в месяц. Тем временем, главный почтмейстер РФ получает десятки миллионов рублей – премию за свои успехи. Если это не издевательство над здравым смыслом, то что тогда?

– Так, с «Элитой» понятно. А следующая книга о чем – она тоже, вроде, на подходе?

– Она выйдет месяца через полтора в издательстве АСТ. Полное название такое – «По ту сторону вдохновения. Рассказы о писательстве». Я рассказываю не без юмора непростую историю моих литературных, кинематографических и театральных работ. Вспоминаю веселые и грустные эпизоды из жизни моих друзей и врагов, пытаюсь разгадать тайны творчества. Просто раньше я отдавал эти темы вымышленным героям, а тут речь пойдет о людях реальных. Современному читателю нравится документалистика. И поверьте, я предложу такой взгляд на советский период, которого у либеральных авторов не найти.

– Ну, почитаем и обсудим. А что за очередная волна конфликта с Союзом писателей вдруг поднялась?

– Грядет очередной съезд писателей и, надеюсь, будет обновление руководства. Прежнее-то в силу ветхости давно пора менять, я говорю о Валерии Ганичеве. Четверть века у кормила, от слова «кормиться»! Так долго на одном месте не сидят, а он, к тому же, возлежит. Под его «чутким руководством» за 25 лет Союз писателей России превратился в эдакого коллективного бомжа. А ведь на самом деле это мощнейшая гуманитарно-патриотическая партия, имеющая отделения во всех регионах, способная работать на страну и народ, вести корректирующий диалог с властью, противостоять диффамациям и русофобии. Вместо этого мы имеем патриотические «Рога и копыта» по главе с зиц-председателем. Ну вот, группа единомышленников, среди которых Ю. Бондарев, А. Проханов, В. Костров, В. Личутин, С. Рыбас, В. Бояринов, В. Терехин, Ю. Козлов, М. Ахметов, многие другие, национальные и региональные писатели, опубликовала в «Литературке» письмо – «Как спасти Союз писателей?» И пошел гул. Кто привык работать только на свой дырявый карман, тот менять ничего не хочет. Среди патриотов, кстати, таких тоже достаточно. И хотя их корыто по сравнению с тем, из которого трескают либералы, больше напоминает кормушку для канарейки, они тоже напряглись. А вдруг отнимут? Ну а поскольку я возглавляю ЛГ, осмелившуюся напечатать такой «возмутительный» манифест, на меня и «посыпалось». Не привыкать, я много лет на бруствере: в грудь палят либералы, в спину – патриоты, успевай увертываться….

Беседовала Ольга Кузмина «Вечерняя Москва», 2017

«Гнилую лодку не латают…»

Слухи о том, что в столь ценимой москвичами «Литературной газете» грядут какие-то перемены, ходят не первый месяц. А не так давно в интервью «Вечерней Москве» Максим Замшев, шеф-редактор ЛГ, заранее радостно сообщил, что вскоре станет главным редактором этого издания. Мы решили разобраться, что же происходит на самом деле, у писателя Юрия Полякова, много лет возглавлявшего издание и, как выясняется, не собирающегося покидать легендарную «Литературку».

– Юрий Михайлович, так какие изменения случились в «ЛГ»? Говорят, вы ушли с поста главного редактора?

– Странно, что все спохватились только сейчас, ведь главным редактором я перестал быть почти три года назад, когда ЛГ из ОАО превратилась в АНО – автономную некоммерческую организацию. Не заметили? Я тогда сделался президентом АНО – должность, согласитесь, смешная по названию, к тому же обязывающая помимо редакторских функций общаться еще с налоговыми и прочими уважаемыми, но утомительными структурами. Меня это тяготило. А главного редактора у нас вообще в АНО сначала не было. Был шеф-редактор. В этой должности работал Максим Замшев, которого я пригласил в свое время из правления Московской городской писательской организации в ЛГ, почему-то уверенный, что он, аппаратчик, освоит и журналистскую профессию. Впрочем, редактировать «Литературную газету» может и аппаратчик, и писатель, если только, придя на пост, он делает газету, а не свою литературную карьеру, до этого почему-то не задавшуюся. Вообще-то, по моим наблюдениям, писателями становятся не за редакторским, а за письменным столом. Теперь, после плановой перерегистрации и изменений Устава, у нас новый руководитель, глава АНО – Андрей Тимохин, мой давний знакомец, человек с большим организационным опытом.

Я же стал председателем редсовета – высшего редакционного органа, определяющего лицо газеты. Должность Максима Замшева теперь называется «главный редактор», хотя круг его обязанностей остался прежним. Дело ведь не в названии. Но я заметил, что есть люди, для которых важнее слыть, а не быть, их больше беспокоит название должности, а не то, как они ее исполняют. Например, у нас в ЛГ хозяйственник по фамилии Шавлов совсем извелся из-за того, что он просто «исполнительный директор», хотя никакой исполнительности за ним не замечалось. По новому уставу он стал «генеральным» – и счастлив, чего не скажешь о сотрудниках. Вот такие у нас перемены.

– Будут ли, в связи со сказанным, какие-то изменения в курсе газеты?

– Не исключаю. Прежде всего, по экономическим соображениям. Бумажная пресса сейчас в сложном положении. А «истину царям с улыбкой говорить» и одновременно протягивать руку непросто. Во всяком случае, у меня с Роспечатью такой номер не прошел. Впрочем, тут речь, скорее, о «псарях». Как раз наш-то президент ценит откровенное, пусть и резкое слово, если сказано оно с заботой об Отечестве. Это я заметил по его реакции на мои достаточно острые выступления на заседаниях Совета по культуре. Всем газетам сейчас непросто, если только они не работают на разрушение страны. У этих почему-то с конца 1980-х все тип-топ. А нам, например, отказали в гранте на ежегодную литературную премию «За верность Слову и Отечеству», хотя пять лет назад мы по просьбе Администрации президента начали разворачивать редакционную премию в общефедеральную, чтобы хоть как-то уравновесить «букеров». При этом либеральные литературные премии поддерживаются в прежних объемах. Но не стоит унывать, патриотам всегда в России жилось непросто, нужно искать, выдумывать, пробовать. Большие надежды возлагаем на сайт, который я затеял, едва придя в газету. Сейчас он развивается, но его мобильность, а главное – креативность и острота оставляют желать лучшего. Видимо, для такого дела требуются мозги помоложе и поизвилистее. 16 лет я занимался оперативным руководством газеты, вникая во все мелочи, придумывая темы, шапки, рубрики, дискуссии, вылавливая в подписанных полосах ошибки, пропущенные даже бюро проверки, которого у нас теперь нет – из экономии. Правда, у меня были хорошие заместители, в частности, опытнейший Игорь Серков, некогда возглавлявший «Неделю». Когда-то мы вместе работали в журнале «Смена» под тяжелой рукой Альберта Лиханова. Общими усилиями мы изменили газету, сделали ее одним из самых острых гуманитарных изданий, подняли обвалившийся в конце 1990-х тираж ЛГ, увеличив его в десять раз. В качестве председателя редакционного совета я буду, слава Богу, осуществлять стратегическое, а не оперативное руководство, которое теперь ляжет целиком на Замшева. Скажется ли это на уровне газеты, ее остроте, оригинальности? Об этом судить Читателю. Надеюсь, мы его не огорчим. Но если он рублем не поддержит ЛГ, как это уже сделал в конце 1990-х, если охладеет к ЛГ, как Земфира к Алеко, то кадровые перемены продолжатся. Мы живем в жесткое время, а фамилии, указанные в выходных данных, меняют нынче одним кликом – не на мраморе же они золотом выбиты…

– А правда ли, что вы планируете баллотироваться на должность председателя Союза писателей России?

– Нет, даже не собираюсь, хотя и огорчен деградацией этой некогда славной и могучей организации. Поймите, СП России – не просто объединение писателей, это, скорее, гуманитарно-патриотическая партия, имеющая во всех регионах страны отделения, которые активны и влияют на губернские процессы. Именно такой партии нам сейчас не хватает, чтобы выволочь страну из трясины «недокапитализма» и «плутодемократии». Но правление СП РФ, засевшее в особняке на Комсомольском проспекте, впало в такую глубокую летаргию, что спящие тела уже паутиной обросли, там царит развал и семейственность, больше напоминающая богадельню. Некоторое время назад мы опубликовали подписанное многими известными русскими и национальными литераторами «Обращение к писателям России». Там были и такие слова: «… начиная с середины 1990-х, наши съезды и пленумы раз от раза проводились все формальней и кулуарней. Прекратилась сменяемость руководства и приток свежих молодых сил. Главным содержанием таких пленумов и съездов стало не обсуждение путей развития отечественной литературы и участия в этом процессе СП РФ, не выдвижение новых имен, а торопливое голосование за статус-кво в предвкушении обещанного банкета. Если и съезд СП РФ, намеченный на весну будущего года, пройдет по тому же губительному сценарию, мы потеряем наш Союз, а особняк на Комсомольском проспекте окончательно превратится лишь в объект извлечения арендной прибыли. Выход у нас один – сделать предстоящий съезд оздоровительным…» Однако наше обращение было воспринято аппаратом СП как покушение на пожизненное кормление и встречено в штыки, тут же началось строительство баррикад, пока в переносном смысле. В ситуации круговой обороны корыта оздоровление невозможно. Думаю, пользуясь словами Рубцова, «лодка на речной мели скоро догниет совсем»…

– Что же делать?

– Опять отвечу строчкой Рубцова: надо «лодку мастерить себе» – создавать новый союз, гильдию, которая, прежде всего, возьмет на себя функции профсоюза литераторов, нас ведь даже из реестра профессий выбросили. Писатель в современном обществе наг и беззащитен, как нудист в кактусах. Есть еще одна проблема – депрофессионализация нашего сообщества. Патриотические СП РФ и Московская городская писательская организация, а также либеральные Союз российских писателей и Союз писателей Москвы, борясь за количество членов, двадцать пять лет принимали в свои ряды черт знает кого и напринимали жуткое число сочинителей, которых назвать писателями можно лишь в том смысле, в каком орущих «Шумел камыш…» зовутся «певцами». Давно назревшая профессиональная чистка в нынешних союзах невозможна, гнилую лодку не латают. Создание новой организации, опирающейся на партнерство с государством, позволит формировать ее из профессионально работающих авторов разных поколений и идейно-эстетических пристрастий. Нечто подобное обещал на первом литературном собрании президент Путин. Кстати, сегодня есть для этого и материальная база: наконец, остатки писательского имущества по решению суда вырваны из цепких лап «крепкого хозяйственника» Переверзина и возвращаются литературному сообществу.

– С ЛГ и Союзами писателей более-менее понятно. А что нового в Вашей литературной работе?

– Немало. Редакторство и общественные труды – всегда были важными, но не определяющими в моей жизни. Главным всегда был письменный стол, а никак не наоборот. Докладываю: в АСТ вышли две новые книги «По ту сторону вдохновения» и «Фантомные были», я буду представлять их на Московской книжной ярмарке 9 сентября. В первой собраны мои эссе о писательском труде. Вторая, совсем свежая, – это вставные новеллы, которые я извлек из своей иронической эпопеи «Гипсовый трубач», переработал и объединил под одной обложкой. То же издательство приступает к выпуску моего 12-томного собрания сочинений. В начале сезона у меня сразу несколько премьер: в Смоленске, Симферополе, Мурманске. 7 ноября в МХАТе имени Горького у Татьяны Васильевны Дорониной премьера моей новой комедии «Золото партии». В те же дни лечу в Будапешт, где вышла на венгерском языке моя давняя сатирическая повесть «Демгородок». Заканчиваю новый полумемуарный роман «А секс у нас был!» Он выйдет в конце года также в АСТ. События разворачиваются в андроповском Советском Союзе. Думаю, такой легкомысленной литературной выходки от меня никто не ожидает. Готовлю новую книгу публицистики «Желание быть русским». Как и предыдущие сборники – «Перелетная элита», «Левиафан и либерафан» – она выйдет в издательстве «Книжный мир». В сборник по традиции я включил мои интервью и тексты, публиковавшиеся в «Вечерке».

Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», июль 2017

Поменьше патриотизма на экспорт!

Беседа с венгерским русистом Йожефом Горетичем для будапештского интернет-журнала

– Почему было написано в советские времена значительно больше сатирических произведений, чем в наши дни?

– Сатира по своей художественной природе связана с преодолением запретов с помощью иносказаний, гротеска и аллегорий. Сейчас запретов фактически нет. Во-вторых. Сатира упрекает власть и общество в том, что они не соответствуют заявленным целям и идеалам. Именно на противоречии между высоким проектом (коммунизм, народная монархия, демократия) и низкой реальностью «работает» писатель-сатирик. Сегодня в России четкого позитивного проекта нет. Власть в отличие от коммунистов многого не обещает. Трудно сатирику.

– Есть ли такой жанр, который вытеснил сатиру из литературы?

– Многие жанры используют сегодня приемы сатиры, появился иронический детектив. Но это было всегда. «Евгений Онегин», первый реалистический русский роман в стихах, начинается строчкой «Мой дядя самых честных правил…» А это перефразированное начало басни Крылова «Осел был самых честных правил…».

– В последнее десятилетие два раза можно было читать о цензуре, касающейся кинофильмов. Один из этих случаев – это фильм «Россия 88», а другой – документальный фильм о Pussy Riot. Кроме этого, кинофильм Андрея Звягинцева «Левиафан», который получил приз «Golden Globe», тоже не оказался любимым фильмом власти. По Вашему мнению, какую роль играет правительство в делах культуры?

– Я сталкивался цензурой. При советской власти запрещались мои повести «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа», в постсоветский период при Ельцине изымалось из магазинов первое издание «Демгородка». В российском искусстве сегодня государственной цезуры нет. Фильмы Звягинцева идут в прокате, более того, все они сняты при финансовой поддержке государства. Мне, кстати, «Левиафан» тоже не понравился, он не честен по отношению к русскому народу. Короче – вранье. Но бывает проправительственное вранье, а бывает и антиправительственное вранье. Звягинцев – крупнейший специалист по антиправительственному вранью. Он почувствовал, что русофобия горячо поддерживается на Западе, и активно эксплуатирует этот ресурс. Странная вещь: фильмы о российской жизни Звягинцев снимает в основном по сценариям, написанным не русскими авторами и не про Россию. Так, «Елена» снята по британскому сценарию про английскую жизнь. Странно, не правда ли? Что касается фильма про «Пуси райот», чей поступок я нахожу дурацким и кощунственным, то, насколько мне известно, эту ленту тоже не запрещали, просто не показали по ЦТ, как и сотни других документальных фильмов, очень острых и талантливых, в чем я имел возможность убедиться, возглавляя жюри фестивалей неигровых лент. Почему Запад не волнуют судьба этих фильмов, а только про «Пуси»?

– В своих произведениях Вы часто реагировали на коррупцию: в том числе в Вашей повести «Небо падших» идет речь о бизнесмене, который рассказывает о том, что означает для него подкуп и взятка. Коррупция – это понятие, которое в некоторой мере для иностранцев тесно связывается с Россией. Положение действительно такое плохое в Росси?

– Насколько я могу судить, Запад и другие передовые страны постоянно сотрясают коррупционные скандалы: вспомните хотя бы Берлускони или президентшу Южной Кореи. В США до сих пор разбираются с мутными делишками четы Клинтон. Да, в России с лихих 90-х свирепствует коррупция, но с ней борется не только литература и Ваш покорный слуга в своих романах и пьесах, почти каждый день арестовывают крупных взяточников – министров, губернаторов, больших чиновников и генералов… Как еще бороться с коррупцией? Расстреливать? Но тогда Запад обвинит нас в антигуманизме и Путину пририсует сталинские усы. Кстати, почему-то Запад редко и неохотно выдает нам сбежавших из России жуликов. А Израиль никогда не выдает. Почему?

– Характерна ли для российских писателей (вообще для творческих людей) самоцензура?

– Для любого нормального человека характерна самоцензура, иначе на улице царило бы жуткое сквернословие. По-моему, еще не было времен, когда человек в публичном пространстве мог высказать все, что думает на самом деле, и теми, словами, какими ему хочется. В нашем писательском мире вранье в книгах и выступлениях ради выгоды стало профессиональной привычкой. Но книги таких авторов недолговечны, как шоколадка, забытая в кармане брюк. Моя самоцензура сводится к тому, чтобы с помощью тщательно подобранных и безобидных с виду слов все-таки сказать читателю то, что говорить в данный момент не принято или опасно.

– Глубока ли пропасть между консервативными и либеральными писателями?

– На первый взгляд, да. На самом деле, не столь уж и глубока. Дело в том, что в России почти все средства поощрения писателей (премии, гранты, издания, звания, награды, даже посмертные памятники и т. д.) сосредоточены в руках либералов, поэтому те писатели, которые в душе твердокаменные консерваторы, это часто скрывают и притворяются сторонниками общечеловеческих ценностей. Я таких знаю. Выпьют и о Домострое тоскуют. Если меня на месяц назначить распорядителем благ и поощрений, вскоре большинство писателей-либералов объявят себя консерваторами. А тех двух-трех либералов, которые этого не сделают, я награжу самыми большими премиями – за верность принципам.

– В своем романе «Козленок в молоке» Вы ехидно нарисовали сообщество писателей, где с помощью некоторой ловкости, хорошей организационной работы можно сделать из чальщика знаменитого и признанного писателя. Это в самом деле так?

– К сожалению, в 90-е годы были утрачены четкие критерии художественности произведений, восторжествовал постмодернистский принцип относительности: мол, я считаю это шедевром, а на ваше мнение мне плевать. В результате, появились стада гениев, не написавших и одного приличного стихотворения, ни одного внятного рассказа. Но как раз их объявляли новой русской литературой, хотя на самом деле это «нерусская нелитература». Вот об этом я и написал в 1995 году роман-эпиграмму «Козленок в молоке», который за двадцать лет переиздали 30 раз общим тиражом более полумиллиона экземпляров. Читатель оценил и разделил мой сарказм.

– Во всех Ваших произведениях важную роль играет власть. Каково у Вас отношение к власти?

– Власть неизбежна в человеческом обществе. Даже в банде анархистов есть вожак, а значит, власть. Да и сама свобода, по-моему, если вдуматься, это всего лишь приемлемая степень принуждения. Мы должны добиваться от власти, чтобы она: использовала только необходимое для сохранения порядка насилие; чтобы прежде всего работала на общество и лишь потом на себя, чаще случается наоборот; чтобы она не прикасалась к механизмам смены власти, утвержденным законом Остальное в руках Провидения. При этом я довольно ехидно пишу о современной российской власти. Взять хотя бы мою комедию «Чемоданчик».

– Вы поддерживаете политику Владимира Путина?

– Да, поддерживаю, я дважды бы его доверенным лицом на выборах. Путин спас Россию от распада, к которой ее уже подвел Ельцин. Я очень надеюсь, что он со временем передаст власть достойному преемнику. Ни горбачевых, ни ельциных в нашей истории больше быть не должно.

– Каково Ваше мнение о российско-украинском конфликте и о присоединении Крыма к России?

– Крым – исконная часть России, к Украине он был приписан Хрущевым, выходцем с Украины же, без референдума в качестве административного эксперимента в рамках СССР. После распада СССР эксперимент закончился, и Крым вернулся туда, где ему быть надлежит. Надеюсь, со временем вернется и Донбасс, также переданный Украине в порядке административного эксперимента в 1920-е годы. Конфликты на территории бывшей УССР свидетельствуют о невозможности строительства национального государства в этом лимитрофе, который из-за многоэтнического населения может быть только федеративным. Если в Киеве этого не поймут, то, несмотря на факельные шествия, распадутся окончательно. С исторической точки зрения это будет закономерно.

– Ваша повесть «Демгородок» по жанру – негативная утопия, в которой рассказывается о восстановлении социализма и Советского Союза. Повесть была написана в 1993 году, а у нас, в Венгрии, выходит только сейчас. Какое послание (идейное содержание) этого произведения в 2017-м году?

– Послание такое: всегда в трудные исторические моменты возникает желание решить все проблемы с помощью жесткой руки и диктатуры. Но лучше до этого не доводить. Чем сильней лекарство, тем больше у него побочных действий и осложнений. А их лечить приходится гораздо дольше потом. На мой взгляд, диктатура допустима в одном случае, когда нужно спасти страну от распада, причем лишь в том случае, если народ хочет сохранить единство. Именно такая историческая коллизия описана в «Демгородке». Именно по этой причине диктатора адмирала Рыка народ прозвал «Избавителем Отечества» (ИО) и провозгласил монархом, так как адмирал своевременно женился на потомице князя Синеуса, брата князя Рюрика.

– Обречено ли постсоветское общество на падение?

– Отнюдь нет. Если курс Путина будет продолжен, конечно, в модернизированном виде, Россия не только упрочит свое положение на планете, но и решит многие внутренние проблемы, которые ныне решаются медленно, за что оппозиция справедливо критикует правительство и президента. На мой взгляд, сегодня в России много патриотизма на экспорт, и маловато для внутреннего пользования. Экономический блок правительства – это какой-то интернат для отстающих менеджеров-монетаристов.

– Вы в Венгрии уже не в первый раз. Даже как у (бывшего) почетного председателя московского Общества «За дружеские связи с Венгрией», у Вас есть свой взгляд на венгерскую общественную жизнь. Какой Вам представляется Венгрия и ее внешняя политика? Каким Вы видите отношение к Венгрии в России? Какое у Вас мнение о Викторе Орбане?

– Мне кажется, Виктор Орбан – политик «длинной воли», как говорили на Древнем Востоке. Он понимает: историческая судьба Венгрии и ее народа важнее судьбы наднациональной административной химеры под названием «Евросоюз». Если бы руководители исчезнувшего СССР, так же думали о будущем России, она могла бы избежать катастрофы, настигнувшей ее в 1990-е.

Сентябрь 2017 года

«По ту сторону вдохновения»

Так называется новая книга известного прозаика, главного редактора «Литературной газеты», вышедшая в «АСТ» – сборник эссе о временах, нравах, политике, любви, театре, утратах и обретениях, творчестве и работе. Афористично, ярко, язвительно, грустно? Тут можно подбирать любые слова и настроения, потому что эта вещь про нашу повседневность. Ведь «мастер слова не ограничивается сидением за рабочим столом, точно так же, как дни и ночи врача не исчерпываются выписыванием рецептов и осмотром больных организмов – в зависимости от специализации. О заботах страны, цензуре, либеральном перекосе в искусстве, на «тесном как вагон метро в час пик Парнасе», «Викинге», премиях и трамповских ракетах мы поговорили с писателем.

Культура: Вы относите «По ту сторону вдохновения» к жанру «мемуарной публицистики». Что это такое, кто-нибудь еще в нем работал?

Поляков: Сегодня? Не думаю. Жанр возник неожиданно и даже стихийно. Я сам и название для него придумал. Дело в том, что внимание критиков и литературоведов в последнюю четверть века было нацелено в основном на авторов «либерально-экспериментального пула», который группировался вокруг больших премий. Авторы моего направления почти игнорировались, несмотря на читательское признание. Тогда возникла идея компенсировать это невнимание и снабжать мои часто переиздававшиеся книги небольшими эссе о том, как и в каких обстоятельствах романы, повести, пьесы писались, какие отклики имели. А потом, однажды перечитав эссе, я понял, что это не столько заметки на полях или очерки психологии творчества, сколько своего рода мемуарная публицистика, причем не устаревшая. Скажем, недавний скандал на «Нике» – почти повторяет те же коллизии, что мы наблюдали во времена «Перестройки». Деятели культуры, живущие за счет государства, умеющие говорить только «дай!», снова, как 30 лет назад, не хотят вникать в проблемы «руки дающей». Они не понимают, что «экспортный гуманизм» не всегда совпадает с интересами страны, что долг художника перед обществом не исчерпывается бюджетным самовыражением. В своей беспроигрышной общечеловеческой риторике они вольно и невольно работают на силы, враждебные России, как и 30 лет назад. Об этом я тоже пишу в новой книге.

Культура: Надо заметить, Ваша публицистика очень острая. Вот, например, цитата о начале девяностых: «Страна превратилась в огромную кунсткамеру, уродцы, сидевшие при советской власти в спирту, повыскакивали из банок и устроили шабаш непослушания». Вы и тогда так выступали?

Поляков: Конечно, даже еще острее: моложе был. Поэтому я с чистым сердцем переиздаю публицистику, которую писал в 1990-е, публикуя в «Труде», «Собеседнике», «Комсомолке», «Московском комсомольце», «Российской газете», «Правде»… В октябре 1993-го из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Тогда же мой «Демгородок» изымали из магазинов, а статьи обо мне удаляли из переизданий энциклопедий, справочников, учебников. Я предложил именовать продажную интеллигенцию, севшую на западные гранты, «соросятами», а тогдашнюю культурную политику «грантократией». Прижилось. Придумал словечко «демокрады». Тоже прижилось. Серьезный резонанс вызвала и моя статья в МК «Холуин – праздник творческой интеллигенции». Ко всем этим темам я возвращаюсь в новой книге.

Культура: В новой книге, как сформулировано в издательской аннотации, Вы раскрываете еще и собственную творческую лабораторию, например, объясняете интерес к ранним вещам, называя его ажиотажным…

Поляков: Таким он и был, ведь я обращался к табуированным темам. Нельзя было тогда так писать про армию, школу, аппаратный комсомол, как писал я. Нельзя было так смеяться над ельцинской Россией, как смеялся я в «Демгородке». В новой книге «По ту сторону вдохновения» я тоже не совпал с каноном «интеллигентной неприязни к Отечеству». Возможно, моя горячая забота о будущем России кому-то покажется «не комильфо». Моя правда сильно отличается от правды Макаревича или Сокурова. За нее госпремий не дают.

Культура: Там даже есть глава «Булгаков против Электротеатра». Почему он против? Модная же площадка, стильная.

Поляков: А зачем заводить «стильную площадку» на месте театра, имевшего славную историю? Нельзя было дать экспериментаторам новую безымянную площадку? Зачем делать подиум из намоленной сцены? Впрочем, в моем эссе «электро-театр» – понятие, скорее, собирательное. Думаете, при Булгакове не было деятелей, желавших превратить национальное искусство в одну гигантскую пробирку? Были и очень много. Булгаков их терпеть не мог. И ставим мы сегодня в театрах не их экспериментально-революционные пьесы, а Булгакова, которого тогда продвинутые «мастера» считали ретроградом. Улавливаете? То же самое случится и с нынешними «электротеатрами». Пока новизна, развивающая, а не ломающая традицию, с трудом пробивается на сцену, блокируемая золотомасочной тусовкой. Пробьется! «Новая драматургия» за 25 лет доразвивалась до «лабораторного чтения» вместе полных залов. Премированные спектакли держатся в афише в лучшем случае сезон: никто не ходит. И ради этого при поощрительном «ай-ай-ай» власти крушили русский психологический театр? Снесли Парфенон и воздвигли собачью будку. И это новаторство?

Допустив либерально-экспериментальный перекос, власть совершила серьезную ошибку. Культурный процесс – это своего рода перетягивание каната. А в 1990-е этот канат взяли и подарили одной из групп. В искусстве должны звучать разные мнение, работать разные подходы, художественное пространство не может быть монополизировано. Это убивает искусство, и все заканчивается черной дырой, даже не квадратом. Новаторство и развитие не возможны вне диалога, спора архаистов и новаторов – об этом писал еще Тынянов. Заскучавшей либеральной интеллигенции остается лишь привязывать конец дареного каната к Спасской башне и тянуть на себя, что они с успехом и делают…

Культура: В одном из интервью Вы говорили, что в последнее десятилетие паритет начал восстанавливаться. За примером далеко ходить не надо – «Золотой Дельвиг» выдается писателям русской темы.

Поляков: Да, в какой-то момент государство почувствовало бесплодность такого перекоса и предложило нам создать противовес триаде «Большая Книга», «Нацбест», «Русский Букер», монополизировавшей премиальное пространство. Мы напряглись, переформатировали нашу скромную редакционную премию имени Дельвига в общефедеральную премию «За верность Слову и Отечеству», раскрутили, она стала престижной, заметной, единственной, отмечающей авторов, пишущих на национальных языках. Так что – не только авторам русской темы. Не только! Но вдруг государство охладело к своей же идее, премия лишилась поддержки и сошла на нет. Видимо, высокопоставленные политтехнологи планируют на выборах 2018 года обойтись без патриотического сектора. Ну-ну… Попытка обратиться за поддержкой к отечественному капиталу ни к чему не привела. Это понятно: наш бизнес антипатриотичен и предпочитает вкладывать в американский баскетбол, а не в русскую национальную культуру. Но власть снова решила искать симпатий либералов за счет небрежения патриотами. Я как-то на очень высоком совете спросил: «Почему к столетию великого русского композитора Свиридова в Москве поставили памятник Ростроповичу, которому только вот в эти дни исполняется 90 лет?» Ответа не получил. Это не значит, что я плохо отношусь к Ростроповичу, в ЛГ мы, конечно, напечатали к юбилею большой материал. Но за Свиридова обидно. И за Галину Уланову. Она ведь тоже великая балерина, а памятник поставили Майе Плисецкой. Обеим разве нельзя? Почти не заметили 150-летие Лескова, совершенно незаметно прошел недавно 200-летний юбилей славянофила Константина Аксакова, никто не вспомнил про 90-летие Виля Липатова, про двадцатилетие со дня смерти Владимира Солоухина. Словно через силу на общефедеральном уроне отметили 80-летие покойного Валентина Распутина. Такое впечатление, что «русскость» снова «не в тренде».

«Литературная газета», созданная Пушкиным 187 лет назад, – такое же достояние страны, как Третьяковка или МХТ, но внимание к нам со стороны государства, мягко говоря, не обременительное. Я 33-й редактор ЛГ, пробыл на этом посту 16 лет, но так и не научился вопить: «Караул, цензура!», когда нет денег на зарплату сотрудникам и гонорары авторам. И учиться этому не собираюсь, хотя у нас в Отечестве быть молчаливым единомышленником Кремля не выгодно. Зато казна щедро тратится на шумные и сомнительные проекты, вроде «Викинга»…

Культура: Многие говорят, что фильм не вполне точен исторически.

Поляков: Еще бы. Не было на Руси никаких викингов, были варяги, и об их национальной принадлежности до сих пор ведутся споры, скорее всего, то были полиэтнические профессиональные сообщества. Баловень «немцев» Романовых Карамзин считал Рюрика – скандинавом. Ломоносов был категорически против такой версии, он и Лев Гумилев видели в Рюрике балтийского славянина с острова Рюген. Кстати, о прусских корнях династии твердил Иван Грозный. Но давайте глянем на ситуацию с точки зрения политической прагматики. Зачем было с помощью исторического блокбастера за огромные казенные деньги вбивать в головы компатриотов обидную для нас, в сущности, «норманнскую» теорию, имеющую в науке не больше прав, чем «антинорманнская»? Да еще делать это в годы жесткой конфронтации с Западом. Зачем? Если Царь-пушка не стреляет, а Царь-колокол не звонит, это вовсе не значит, что государственные мужи не должны шевелить мозгами.

Культура: Думаете, Ваша книга возымеете действие?

Поляков: Она стоит в «лидерах продаж», а значит, по крайней мере, ее прочитают и убедятся: можно видеть все недостатки сегодняшней России и оставаться патриотичным. А патриотизм нам, ой как еще понадобится, когда жареный петух глобализации… Ну и так далее…

Культура: Хочется найти в этом оптимистическую ноту…

Поляков: У Трампа половина ракет не долетела до цели, а у корейцев единственная ракета вообще взорвалась воздухе. Раве мало у нас поводов для оптимизма?

Беседовала Дарья ЕФРЕМОВА

Газета «Культура» октябрь 2017.

Казус с «Матильдой»

Глава редакционного совета «Литературной газеты» Юрий Поляков, который на днях был избран новым председателем общественного совета при Минкультуры РФ, считает, что о любом факте искусства надо говорить после того, как ты лично смог его оценить и сформировать собственное мнение. Свою точку зрения Поляков озвучил в интервью «Парламентской газете».

– Юрий Михайлович, не слишком ли много шума вызвал кинофильм?

– Как-то странно, что к столетию двух революций сняли фактически одну картину, затрагивающую эти грандиозные исторические события. Возможно, будут ещё ленты, но пока их нет, а 7 ноября на носу. Вспоминаю, как к двухсотлетию победы над французами в 2012 году, в прокат вышла одна, к тому же глупейшая, картина «Поручик Ржевский и Наполеон», снятая на казенные деньги. Неужели наши героические предки, одолев нашествие «двунадесяти языков», не заслужили ничего лучшего от потомков, кроме этой бездарной хохмы? А с «Матильдой» вообще получился конфуз: бранят, не глядя. Даже на «Черный квадрат» желательно взглянуть, прежде чем его ругать. Зачем же истерически объявлять плод запретным, не попробовав? Может, его и так выплюнут. Странный фальстарт, видимо, кому-то понадобившийся.

– Пойдёте смотреть?

– Обязательно посмотрю и выскажусь со всей прямотой. Знаете, когда я вел на «Культуре» передачу «Контекст» и бывал на премьерах, некоторые маститые режиссеры звонили руководителю канала и умоляли: «Скажите Полякову, чтобы не ругал!» А он разводил руками: «Не слушается!»

– Как глава Общественного совета проблемы современного кинопроцесса поднимать будете?

– Поднимали и будем поднимать. Надо сказать, что Общественный совет под председательством Павла Пожигайло работал очень активно, системно и нелицеприятно. Некоторым «мастерам» это не нравилось, они десятилетиями жили всласть: самовыражались за казенный счет, а провалы объясняли непросвещенностью публики и тупостью чиновников. Я, правда, как драматург, больше занимался театральной проблематикой, мы запланировали всероссийское совещание завлитов театров. Идею поддержал министр В. Мединский. Главная проблема сегодняшнего театра не в режиссуре и не в материальном обеспечении, а в отсутствии хорошего современного русского репертуара. Как же эта очевидная мысль искажает гримасой безмятежность «Золотой маски!»

– Теперь у вас общественной нагрузки прибавится…

– Я всю жизнь, сколько себя помню, несу, как выражались при советской власти, общественные нагрузки. Был членом Совета творческой молодёжи при ЦК ВЛКСМ, членом президиума Фонда культуры под руководством академика Лихачёва, вот уже 13 лет являюсь членом Совета по культуре и искусству при Президенте РФ. Но если раньше я занимался в Общественном совете Минкульта одним-двумя направлениями, то теперь придётся брать шире. Впрочем, усилия стоят того, ведь культура – это то, без чего народ превращается в толпу.

– А народ так не считает.

– И все же это так. Если вы когда-нибудь в людном месте продекламируете «Мой дядя самых честных правил…» и никто не подхватит: «Когда не в шутку занемог…», значит, страны под название «Россия» уже нет. Культура формирует общественное сознание эффективнее и тоньше, чем идеология. Без искусства невозможно настоящее воспитания. Фактическое исчезновение у нас литературы, театра, кино для юношества – это настоящая беда, уже обернувшаяся эпидемией детских суицидов…

– Как в целом оцениваете уровень взаимодействия власти и общественных объединений?

– Он оставляет желать лучшего. У нас традиционно власть куда как лучше общества знает, что ему нужно. А общественные организации уверены, что лучше власти могли бы руководить страной. Неверно и первое, и второе.

– То же говорят и в связи с Фондом кино – раздаёт деньги не тем киношникам.

– И это, отчасти, так. Кстати, Фонд кино трижды без внятной мотивации отказал продюсерам, собиравшимся снять фильмы по моим комедиям. Но это так, к слову. Проблема же вот в чем: какой смысл государству вкладывать средства якобы в коммерческие кинопроекты, которые в силу слабости сценария, низкого уровня режиссуры, слабой актерской игры и махинаций продюсеров неизменно проваливаются в прокате? Это как если бы Роснефть добывала «черное золото» в одном месте, а потом в другом бурила скважину и закачивала бы нефть под землю. Улавливаете? Я часто бываю на кинофестивалях и смотрю ленты «от Фонда кино», многие просто до конца не высидишь. Но иногда ситуация выходит за рамки растранжиривания госсредств. Давно вот хочу спросить у создателей фильма «Викинг»: с какой стати они за казённые деньги навязывают нам норманистскую теорию? Почему викинг? Почему не варяг? И Ломоносов, и Лев Гумилев считали Рюрика балтийским славянином, таким образом логично объясняя, почему именно его позвали к нам на княженье. Вот если бы шведы за свои кроны отстаивали скандинавское происхождение Рюрика и нашей русской государственности, я бы еще понял. Но нам-то зачем это делать за рубли? Не надо превращать кино во «вреднейшее из искусств»… Как этого не понимает потомок великого писателя, советник президента по вопросам культуры Владимир Толстой, возглавляющий Фонд кино? Диву даюсь… Может быть, он в тайне ведет свой род от викингов? Не знаю…

– Совет при Минкульте спрашивал об этом Фонд кино?

– Деятельности Фонда кино было посвящено отдельное и очень бурное заседание Общественного совета, с которого Толстой ушел красный как рак. Не исключаю, что жесткие упреки, с которыми обратился к советнику президента тогдашний председатель Общественного совета Павел Пожигайло, в известной степени предопределили позже его уход с поста. Но, думаю, точка в этом принципиальном разговоре не поставлена. Знаете, в идеале, выпускники творческих вузов должны давать клятву, как и врачи, что не навредят – обществу, стране, государству…

– Свободы слова в России больше, чем на Западе?

– Гораздо больше. На Западе СМИ работают в буквальном смысле с петлей на шее. Когда западному журналисту начинаешь объяснять, что Крым возвращен в Россию по праву, у него в глазах появляется ужас: вдруг донесут начальству, как он стоял и слушал эти ужасные слова. У нас такого контроля на государственном уровне давно нет. Я шестнадцать лет редактировал ЛГ и с прямым вмешательством властей в редакционную политику не сталкивался.

Другой вопрос, диктат собственника, хамское своеволие топ-менеджеров, корпоративная цензура, групповщина и вкусовщина. Но не меньшую роль играет патологическое приспособленчество многих журналистов. Это есть.

– Это как?

– Я имею в виду влияние владельцев СМИ на редакционную политику. Кстати, самая жесткая цензура существует в либеральных СМИ. Высказать там позицию, отличную от точки зрения хозяев, практически невозможно. Например, коллеги из «НГ-Экслибриса» поставили в номер рецензию на мой новый роман. Господин Ремчуков увидел и тут же снял рецензию из номера: ну не нравлюсь я ему. Во всяком случае, так мне рассказали… Патриоты этим тоже порой грешат, но они контролируют ничтожное количество изданий. Увы, те люди, которые больше всех кричат о свободе слова, едва получив возможность влиять на какой-то информационный ресурс, сразу превращают его в «агитпроп» своей партии или тусовки.

– А как дела в «Литературной газете»?

– По-разному. Плохо, что ту полифоничность ЛГ, которую я отстаивал много лет, пытаются превратить в удобную позицию «Чего изволите!» Но пока я председатель редакционного совета ЛГ, надеюсь, этого не будет,

– Что ожидать от писателя Полякова?

– Вышла моя новая книга эссе «Фантомные были». Тираж разлетелся за неделю. Даже на книжной ярмарке в Москве не осталось экземпляров для автограф-сессии. АСТ приступает к выпуску моего 12-томного собрания сочинений. Заканчиваю новый роман про андроповские времена. Смешной. В ноябре сразу в нескольких театрах премьеры, в том числе – моей новой комедии «Золото партии». В Москве эту вещь сыграют у Татьяны Дорониной во МХАТе имени Горького, а потом полечу на премьеру в Симферополь…

Беседовала Ксения Редичкина

Октябрь 2017, «Парламентская газета»

«Мы научим тебя родину любить!»

Знаменитый писатель, председатель Общественного совета Министерства культуры России сделал в эфире Радио «Комсомольская правда» несколько сенсационных заявлений. Этот писатель с пустыми руками никогда к нам в «Комсомолку» не приходит – обязательно с новой книгой. Вот сейчас в обществе обсуждается его публицистическое произведение с несколько странным для комсомольца-интернационалиста названием, даже несколько провокационным «Желание быть русским». И наше интервью с писателем мы начали с вопроса, как говорится, в лоб:

– Вы националист, что ли, Юрий?

– Ну, вы… сказали, будто клеймом припечатали! В 1920-1930-е за национализм, и не только русский, могли и расстрелять. Я вообще-то ожидал подобной реакции от определенной части российской интеллигенции, запутавшейся в своей этнической принадлежности, и поднимая опасную тему, знал, что навлеку на себя негодование «граждан мира», предпочитающих зарабатывать на жизнь почему-то в России. Но от вас-то, Александр Гамов… Вы мне объясните, что плохого, если человек озаботился судьбой своего народа? Почему якуту или татарину можно, а русскому нельзя?

– Скажем прямо: нас тема национальности просто пугает. На этой почве проливается очень много крови. Нужно ли сейчас муссировать эту тему, да еще с таким посылом – о русских? Русские огромная нация, если этот медведь начнет ломать посудную лавку, мало не покажется никому.

– Во-первых, не такая уж и огромная, неуклонно убывающая, а если сравнивать с занимаемой территорией, так и просто маленькая. Во-вторых, чтобы медведь не начал ломать лавку, надо хотя бы изредка интересоваться его здоровьем, самочувствием, спрашивать, как ему, косолапому, живется, какие у него вопросы к власти, к самому себе. И тема это взволновала меня не сегодня. Хочу, кстати, напомнить, что в конце 93-го года в «Комсомольской правде» вышла моя статья, которая так и называлась «Россия накануне патриотического бума». Тогда все тоже говорили: какой патриотизм, это слово практически под запретом, его не услышишь ни на радио, ни на телевидении. Тем не менее, я оказался, прав, власть вскоре очень озаботилась дефицитом патриотизма, без которого страна как организм без иммунитета. Жаль только, что патриотизм сегодня насаждают ровно те силы и персонажи, которые рушили его в 90-е. Впрочем, и это я в той статье предсказал.

– Юрий, а вы не преувеличиваете значение и потребность в этом чувстве? Мир сейчас настолько открыт и доступен, люди стремятся к единению, становятся людьми мира, границы государств если не стираются насовсем, то во многом становятся условными. Какой тут патриотизм?

– История показывает, что без развитого патриотизма, не переходящего, естественно, в шовинизм и ксенофобию, невозможно развитие страны. Именно на патриотизм, на духовный подъем, на пассионарную энергию (термин Льва Гумилева) опираются главные свершения и прорывы. Если бы не было подъема патриотизма, то мы бы никогда не победили в Великой Отечественной войне. Заметьте, со второй половины 30-х годов абсолютный интернационализм советской власти вдруг обрусел. Вспомнили наших героев – и Александра Невского, и Суворова, и Кутузова, даже над русскими богатырями издеваться перестали. Появились книги, фильмы на эту тему, песни, памятники и т. д. Почему? Потому что вступать в большую войну, будучи в ссоре с самым многочисленным народом страны, нельзя. Вот и одумались… отчасти…

– Но сейчас же другая обстановка. Гитлера нет, слава тебе, Господи.

– Кто Вам сказал? Разве мы не находимся опять в конфронтации с консолидированным Западом? Разве НАТО не упирается в наши границы, как печень в ребра, после хорошей выпивки? Но если тогда Запад был консолидирован, отчасти насильно, фашисткой Германией, то теперь, сами знаете кем…

– Кем?

– Соединенными Штатами Америками. Знаете такую страну? Против нас объявлены санкции, перспектива военного конфликта за океаном обсуждается открыто. Этого мало? Но моя книга не про это. Я попытался осмыслить судьбу русского народа, его место в нынешней системе государства, разобраться, чем был русский народ в советской цивилизации. Делать вид, будто проблемы русских в России сегодня нет, это оказывать плохую услугу государству российскому. Кстати, хорошо сказал как-то Рамазан Абдулатипов о том, что у нас беспокоятся о судьбе малых народов, и это правильно, но часто забывают поинтересоваться, а как живется самому большому народу? А ведь именно от его самочувствия, в конечном счете, зависит стабильность страны.

– Но это же не связано с чувством национальной ущемленности! По нашему разумению, бедствия народа в большей степени связаны с другими факторами: экономическими, политическими.

– Разумеется, экономические и политические проблемы влияют на этнические, и наоборот, но природа у них разная. Советская власть тоже считала: если идеология ставит интернациональную, классовую солидарность и экономические связи выше национальных интересов, то так оно и есть на самом деле. В результате, мы получили распад Советского Союза именно по национальному признаку, да еще с кровавыми столкновениями в «спорных регионах». Если вы сейчас проедетесь по бывшим республикам СССР, то увидите: там построены этнократические государства при полиэтническом населении. В некоторых лимитрофах к русским относятся деликатно, в других, в той же Прибалтике, по-хамски. Но суть от этого не меняется: интересы титульной нации там стоят на первом месте.

– Но мы же в России не хотим строить такое государство, как, скажем, в Прибалтике. Мы не хотим делить людей по национальному признаку, у нас страна многонациональная.

– А я и не предлагаю строить у нас мононациональное государство, тем более – по образцу прибалтийского апартеида! Во-первых, это невозможно: Россия – многонациональное федеративное государство. И слава богу! Я говорю о том, что, скажем, у якутов, карелов, аварцев, калмыков помимо общефедеральных устремлений, всегда были и будут свои сугубо этнические интересы. И осуществляются они через структуры и органы автономий, гарантированные конституцией. А у русских автономии нет и быть не может в силу историко-географических причин. Значит, должно быть что-то другое. «Русский приказ» при правительстве РФ, Русский совет при президенте… Но ничего такого нет. Почему? Мы тоже народ, а не этнический эфир!

– Но чувство своей национальной идентичности входит в нас с молоком матери, и оно проявляется. Вот, например, однажды в Париже среди ночи довелось услышать, как нестройный хор пел – вы не поверите: «Россия, священная наша держава». Вот здесь, дома, тех соотечественников, может, и не заставишь спеть гимн, а там – пожалуйста, без понуканий, да с азартом, с гордостью!

– Скажу более… За границей наши сограждане разных национальностей для простоты представляются русскими. А вот на нашем российском телевидении (да и на радио тоже) я что-то вообще не слышал, чтобы кто-то отрекомендовался русским. Аварец гордо говорит, что он аварец, татарин то же самое, еврей – так и всенепременно подчеркнет, что он еврей. А русский – промолчит. Неинтеллигентно, вроде как…

– Может быть, русские просто не хотят обидеть других?

– А почему, называя себя русским, я кого-то обижаю? Почему армянин или грузин, давно живущие в Москве и говорящие только по-русски, подчеркивая свою национальность, никого не обижают? Более того, они обидятся, если их назовут русскими. Но русским тут же начинают шить великодержавный шовинизм. А где вы его увидели? Разве кровавые конфликты на окраинах СССР допустили русские шовинисты? Нет, кремлевские интернационалисты во главе с Горбачевым и Шеварднадзе.

– То есть, каким это образом? КПСС же просто холила и лелеяла национальные чувства народов в республиках, отделившихся потом от СССР.

– Верно. Я и считаю, что национальные чувства, национальную культуру, язык надо охранять и поощрять. В том числе и русский. Распад СССР с межнациональными кровавыми столкновениями, с дискриминацией русского населения в некоторых республиках стал возможен как раз потому, что советская власть, оберегая национальные чувства народов, сквозь пальцы смотрела на оформление и политизацию национальных общин в той же Латвии, Эстонии или Литве, совершенно не заботясь о формировании русских общин. Более того, все попытки русских консолидироваться пресекались КГБ. Андропов терпеть не мог национально сориентированную русскую интеллигенцию, он их называл «русистами». При нем «русистов» репрессировали гораздо чаще, чем, допустим, либералов-западников.

А теперь поиграем в «альтернативную историю», представьте себе: в той же Прибалтике в 91-м году оказались нормальные, сплоченные, имеющие свои структуры, актив, русские общины. Даже если бы Прибалтика отделилась (в чем я сомневаюсь) там бы сформировался другой правящий слой, другие парламенты с решающим голосом русского населения. И сегодня Прибалтика не была бы форпостом НАТО. Вот как случается, когда в Кремле недолюбливают «русистов». Та же история в Грузии. А начиналось все с жупела придуманного великорусского шовинизма. Какой шовинизм, если братьям Аксаковым еще в середине XIX века полиция запрещала по Москве ходить в русских национальных одеждах!

– Считалось, что маленькие народы надо оберегать, чтобы они не ассимилировались с большим народом, не исчезала их культура, их язык, их надо было поддерживать. А русских так много, это такая сильная нация, государствообразующая, зачем их защищать?

– Ну, да, конечно, а как же! Русских надо бросать на все авралы, прорывы, затыкать ими военные ошибки, экономические провалы, перераспределять средства на окраины! Большой этнос, старший брат, ему положено терпеть. В итоге в середине 1970-х Нечерноземье, а на самом деле Центральную Россию, пришлось восстанавливать, как после войны. ЦК КПСС специальное постановление принял не без влияния «деревенской прозы»: Распутин, Абрамов, Белов… Ну, ладно, большой, так большой… Но теперь, когда мы стали самым большим разделенным народом, когда в лимитрофах русские оказались меньшинством, кто защитит их интересы? Москва? Что-то не слышно. Хорошо, что во главе иных новых стран оказались разумные люди… А там, где оказались неразумные?

– В своей книге вы приводите эпизод, когда журналистка из Канады, послушав одного из выступающих из России, спросила: «А что, разве русские писатели к нам больше не ездят?» – «С чего вы взяли, что эти нерусские, которые ездят?» Она говорит: «Русские свою страну так не хают».

– Да, это правда.

– А почему мы не должны выявлять какие-то недостатки, проблемы, больные места? Ведь для того чтобы вылечить пациента, врач сначала ставит диагноз.

– Критика и охаивание не одно и то же. Нормальная позиция: да, моя страна не идеальна, в ней множество недостатков, которые я хочу изжить. Но в любом случае – это моя страна, которую я буду защищать, отстаивать – ее традиции, принципы, ее границы, включая наш Крым. Я буду радоваться ее достижениям, успехам, обличать пороки и провалы. Но совсем другое дело, если люди, которые представляют СМИ или литературу, считают нашу российскую цивилизацию тупиковой, о чем любят порассуждать, представляя нашу Державу за рубежами. Ни от французских, ни от американских журналистов я не слышал ничего подобного. От наших постоянно. Стоит ли удивляться, что у многих из них двойное гражданство.

– А кто-то даже и уехал.

– Да, но возвращаются, чтобы заработать в «немытой России». Но если тебе не нравится наша цивилизация, наша общность, раздражают русские, – лечись за рубежом. В Советском Союзе, когда было непросто эмигрировать, даже если ты еврей, я такие настроения понимал и даже сочувствовал: человека заставляют мыться в русской бае, а он любит финскую. Но теперь-то никто не держит: не нравится Бирюлево, живи на Брайтон Бич. Так нет же… Возвращаются, чтобы доругаться.

– И вот вы решили, что у людей назрело желание быть русским?

– Оно всегда было. Но если учесть, как активно обсуждалось мое эссе в соцсетях и на сайте «Литературной газеты», видимо, желание быть русским сегодня обострено. Хотя у некоторых мысль об этом вызывает иронию. Кстати, название мне подсказал Козьма Прутков: у него есть стихотворение «Желание быть испанцем». Оно пародийное. Смешно, когда уроженец российских снегов хочет быть испанцем. Вероятно, сегодня кому-то и желание быть русскими кажется нелепым. Кстати, собственная этничность смешной им не кажется. Любой народ существует, пока есть люди, которые хотят быть чукчами, кумыками, евреями, хакасами… И русский народ будет существовать до тех пор, пока не переведутся люди, которые хотят быть русскими. И исчезновение народа начинается с нежелания и боязни принадлежать к тому или иному этносу. Смысл происходящего на Украине именно в том, чтобы отбить желание быть русскими, говорить на родном языке, заставить отказаться от исторической связи с Россией. Увы, пока им это удается.

– Мы поняли название книги немного по-другому – с акцентом на слово «быть». То есть «быть» – значит проявлять себя, гордиться своей национальностью, не бояться открыто признавать это. И не бояться быть при этом обвиненном в шовинизме и во всех грехах. Есть ощущение, что в вас говорит какая-то обида, что ли, что русский народ в этом плане как-то зажимается, ограничивается в этих своих проявлениях быть именно русским, а не каким-то другим.

– Да, это так. То, что у нас в России русским быть как-то неловко, и то, что во многих русских городах и весях запустение, это звенья одной цепи. Но говорить об этом не принято, даже опасно. Думаю, мне это тоже даром не пройдет.

– Разжалуют. Сошлют?

– Дальше письменного стола не сошлют.

– Из русских писателей вас не исключат?

– Из российских писателей могут, а из русских едва ли. Но из президентского совета по культуре уже хотят вывести. Советник В. Толстой сказал, что уже давно там сижу, пора меня ротировать. То, что другие сидят там еще дольше, не важно: они же не беспокоятся о судьбе русских, по крайней мере, вслух. Но вопрос настолько важен, что о себе, собственных интересах думаешь в последнюю очередь. Смотрите, идет сильное изменение этнического состава населения. В Москве это уже бросается в глаза, но и в областных городах, районных центрах тоже заметно. Процесс это естественный, особенно если учесть имперскую природу нашей страны. Остановить его нельзя. К тому же, взаимодействие наций обогащает социум, но до тех пор, пока под удар не попадают цивилизационные основы. А носители нашего архетипа, нравится это кому-то или нет, – именно русские люди.

– Да у нас в каждом столько крови намешано: потри любого русского – найдешь татарина. Или грузина. Или поляка. Или еще кого…

– Нет, это не так: русские одна из самых гомогенных, то есть, чистокровных наций в Европе, а про Америку и речи нет. Не я это говорю, а историческая генетика. Но правы вы в том, что в нашей цивилизации вопрос крови второстепенный. У нас русский тот, кто чувствует себя русским, кто хочет быть им.

– То есть, кто думает по-русски…

– …Знаете, есть люди, которые по-русски думают, а говорят и пишут о русских гадости. Лучше сказать по-другому: русские те, кто воспринимают мир по-русски.

– Выпивает, в конце концов, по-русски.

– О, это уж обязательно! У вас, кстати, есть? Армянский коньяк? Ну, ладно… А если серьезно, надо хотеть быть русским и сознательно противостоять тем, кто разрушает наш уклад, обычаи, язык, веру… Полиция тут не поможет. Нужно сплочение нации. Не зря же наши либералы так не любят слово «соборность».

– А литература?

– Настоящая литература всегда рождает общественное движение. Может, из-за этого русские писатели почти исчезли из телевизора?

– Средства массовой информации?

– Русская проблематика должна занимать в СМИ гораздо больше места, чем сейчас, помогать оформлению русским общин. Заметьте, в Москве есть очень влиятельные национальные общины: таджикская, армянская, узбекская, азербайджанская, чеченская, грузинская… А русская-то где?

– Но при этом они граждане России.

– Во-первых, не все. Во-вторых, мы говорим с вами не о гражданстве, а об этнической принадлежности. Оттого, что графа «национальность» исчезла из паспорта, чеченец не перестал быть чеченцем, еврей – евреем, а русский – русским. У нас есть и китайские, и вьетнамские общины. Они тут работают, и слава богу, что работают. Речь-то о другом: если есть разные мироощущения и уклады, они всегда, так или иначе будут притираться друг к другу, не всегда мирно. А кто будет отстаивать русский уклад? Улаживать неизбежные конфликты? Районная управа? Нет, русская община. Где она? Ее нет. А участковый милиционер в московском микрорайоне, как в нашей с Говорухиным пьесе, – узбек…

– Государство должно проявить какую-то инициативу?

– Ну а как же! У нас есть национальные субъекты, там есть министерства, аппараты, занимающиеся проблемами данного этноса, как титульной нации автономии. У русских этого нет в силу специфики расселения, в масштабах страны русской проблематикой никто системно не занимается. Ну, создайте, повторяю, в правительстве какой-нибудь «Русский Приказ», куда можно прийти и сказать…

– «Хочу, чтобы был «Русский дом» в моей Астрахани».

– Кстати, Астрахань – многонациональный город, и там тоже мощная русская община не помешает. Она нигде, кстати, не помешает. В Кимрах и Талдоме тоже.

– Но, как мы понимаем, это должна быть какая-то самоорганизация населения.

– В России любой самоорганизацией всегда занимается Кремль. Тем более что русских веками отучали самоорганизовываться. В последний раз отучали, почти поголовно истребив «черносотенцев», которые так же плохо относились к надвигающейся революции, как сегодня к ней, совершившейся, относится тот же Сванидзе. И отучили-таки. В первые десятилетия Советской власти формирование национальных культур в нынешнем виде происходило централизованно, была специально объявлена политика «коренизации», когда народам бесписьменным создавался алфавит, народам письменным, но не очень развитым (их Сталин называл «запоздавшие народы»), помогали сформировать свою техническую и творческую интеллигенцию. Нынче в смысле национальной самоорганизации «запоздавшим» оказался русский народ. Помочь ему структурироваться, считаю, необходимо, даже с точки зрения возможных угроз, которые связаны, допустим, с исламским экстремизмом. А кто будет противостоять ИГИЛу[1]? Православная церковь – это хорошо, но православная церковь – духовная скрепа, не уверен, что она сможет организовать отпор даже украинским раскольникам, захватывающим храмы. Или возьмем такой нередкий случай. Произошел конфликт на национальной почве, скажем, русских парней с какими-то «башибузуками». Поножовщина, жертвы, чаще среди русских, не приученных чуть что хвататься за ножи. Было? Было. Что дальше происходит? За интересы «башибузуков» поднимается местная национальная община…

– Давят на власть, на полицию.

– Правильно. Кто защищает русскую сторону? Власть? Почему? Государство в лице милиции, полиции, прокуратуры должны быть третейскими судьями, а не защитниками. Таких «защитников» покупают с потрохами. Общину не купишь. Я много езжу по стране, и почти не вижу центров русской культуры, фольклора, быта….

– Может быть, поэтому сорвалась государственная программа по возвращению соотечественников из-за рубежа?

– Может быть… Смотрите: приезжает таджик в Москву и сразу попадает в орбиту таджикской общины. Возвращается на историческую родину русский человек, допустим, из старообрядцев, он куда попадает? В орбиту местных чиновников. А русской общины, которая могла бы помочь в обустройстве, оградить от неприятностей, защитить от произвола чиновников, – ее нет. Та же Москва – этот новый Вавилон, этнический котел, несплоченные этносы в нем просто растворятся. Так в истории было не раз. Где константинопольские греки? Их нет. К тому же, рождаемость среди русских серьезно отстает от приезжих. Учитывается ли этот факт при распределении средств, которые выделены на поддержание многодетных семей? Вряд ли… Печально, но пока мы народ, скорее, вымирающий.

– Но вспомните объединение «Память», Русские марши. Государство с трудом побороло эти уродливые проявления национализма. Так как же удержаться в рамках, не скатиться от здорового национального чувства к экстремистскому национализму? Сейчас Поляков это знамя поднимет, а вдруг мы не туда уйдем с вашей книгой, с вашими мыслями и с вашим манифестом?

– Сначала власть в нарочито уродливой форме создала «Память» и прочее, а потом показательно под телекамерами победила. Так точнее. В моей книге нет ничего, ведущего к конфликту, наоборот, я разбираю те проблемы русских, которые, оставаясь нерешенными, могут привести к конфликтам. Почему это задевает? Когда при мне говорят о проблемах армян, грузин, евреев, живущих в России, я с пониманием отношусь к этому. Но как только речь заходит о проблемах русских, живущих в России, сразу начинается истерика, не всегда тихая…

– Нам кажется, что русскому человеку надо поднять самооценку, самоуважение, чувство собственного достоинства. Мы же помним, как в 90-х годах нам просто вбивали в голову, что мы, русские, бестолковые, пьяницы, ни на что не способны. И сейчас слышишь: а что сделали, русские, что создали, что можете предложить другим народам? И у нас создалось впечатление, что мы вообще никчемная нация.

– Слушайте, мы и час не беседуем, а вы уже встали на мою сторону! Об этом я и пишу. Нам действительно навязывался комплекс неполноценности. И есть мастера такого внушения. Особенно на нашем ТВ. Они очень не хотят, чтобы русские сплотились. Но другого пути нет. Никто не говорит, что «Россия для русских». Это невозможно. Мы изначально, еще со времен Древней Руси, – многонациональное государство. Россия – для всякого сущего в ней языка. Но в том числе и для русских тоже, о чем забываю. Власть, в том числе…

– Нам кажется, что еще меньше понимает это российская элита. И многие проблемы рождаются именно потому, что наша элита недостаточно осознаёт себя русской.

– Увы, у нашей элиты, в том числе у крупных чиновников (не говоря про олигархов), деньги – там, за пределами нашей страны, семьи – там, дети – там, мысли – тоже там. Моя статья «Перелетная элита» три года назад наделала шума. В новой книге – продолжение этой темы. У нас нет русской элиты, ответственной перед своим народом и Отечеством. Когда приезжаешь в столицы национальных образований, сразу замечаешь: они благополучнее, чем русские города. Видно, национальная элита этих народов чувствует свою ответственность. И меньше ворует. «Русская» же элита тащит из страны, как мародеры из взятого города.

– И что? В кандалы их и в Сибирь? Отнять и поделить?

– Если нажито нечестно, если украдено, то и отобрать. Конфискация, правда, – красивое слово? И с каждым годом все красивее…

– А есть те, кто честно нажил?

– Если честно, другой разговор. Хотя я и не верю в миллиардные состояния, честно нажитые за пять-десять лет. Скорее дали подержать то, что в СССР строили и разведывали несколько поколений. Как могут недра одному кому-то принадлежать? Давайте отдадим им дождь и ветер! К тому же, русские богатеи – удивительные жмоты. К благотворительности их может подвигнуть только суровый окрик из Кремля. Впрочем, эта «элита» изначально создавалась как компрадорская, специально для сдачи политического и экономического суверенитета. Приход Путина был для них неприятным сюрпризом. Как такую элиту, переориентировать? Иван Грозный своих бояр «перебирал». Но мы живем в эпоху гипертрофированного гуманизма, когда за кражу в несколько миллиардов дают условны срок, а за пачку гречки, взятую в универсаме, сажают…

– Может быть, нам Лондон и Вашингтон помогут своими санкциями против наших олигархов?

– Отчасти это уже происходит. Страна вынуждена развивать свою пищевую и обрабатывающую промышленность, которую компрадоры чморили и банкротили двадцать лет. На передний план начинают выходить люди дела, а не торговцы на вынос. Возможно, тут спасение.

– А общество может этому как-то помочь, скажем, выходя на такие термины, как рукопожатный, не рукопожатный?

– Я только что вернулся из Баку с премьеры моей пьесы «Одноклассница», переведенной на азербайджанский язык и поставленной в национальном театре. Мне очень нравится, как развивается эта страна, сориентированная на интересы своего народа. Я разговаривал там с одним из представителей азербайджанской национальной интеллигенции. Он гневно спросил: «Юрий Михайлович, объясните, как у вас допустили, что миллиардер Тельман Исмаилов зарабатывал деньги в Москве, а строит миллиардный отель в Турции? У нас такое невозможно». Что я мог ему ответить? Ничего…

– Более того. Помнится, как Исмаилов открывал этот отель, и как наша интеллигенция выстроилась в очередь к нему, чтобы выразить ему свое почтение… Как создать в обществе атмосферу неприятия, нетерпимости к непатриотичному, скажем так, поведению элиты?

– Атмосферу формирует, с одной стороны, власть. Она обязана (и исполнительная, и законодательная) создать такую ситуацию, чтобы человеку, который зарабатывает миллиарды здесь, не пришло даже в голову вкладывать их там. Если он не понимает это в морально-этическом аспекте, значит, он должен осознать то же самое на уголовно-процессуальном уровне. А вот создание морально-нравственного климата – это уже задача общества, в том числе творческой интеллигенции, в том числе и национальной. Но как мы, русские, можем создавать этот климат, если мы не организованны, разобщены, если у нас нет общин и культурно-просветительских организаций, почти нет сориентированных на наши проблемы средств массовой информации? О чем говорить, если даже вы, коллеги, услышав слово «русский», напряглись и подобрели лишь к концу беседы! Не надо бояться человека, который хочет быть русским. Таких людей, наоборот, надо поощрять, помогать им. Бояться надо тех, чья национальность – это сумма прописью.

Есть такой очень интересный ученый, Валерий Соловей. Он написал книгу «Кровь и почва русской истории», где убедительно доказывает, что крушение и романовской империи, и СССР случилось именно тогда, когда власть перестал поддерживать русский народ. Это, по его мнению, главная причина, остальное – следствия. Хотите верьте – хотите нет.

– Русское население почувствовало себя обиженным?

– Мало кто знает, что налоги на русское население (великорусское, украинское и белорусское) при царе были почти в два раза больше, чем налоги на инородцев.

– Да это и в Советском Союзе было практически так же. Многие дотационные республики жили лучше своего донора – РСФСР.

– Соловей пишет о том же. Русское население, в конце концов, просто устало от интернационального советского проекта. И мне бы очень не хотелось, чтобы русский народ так же устал бы от ноши демократической России.

– Да, СССР был какой-то неправильной империей: она не обирала попавшие в ее орбиту иные народы, как делали все империи – британская, французская, испанская и так далее, а развивала окраины. То есть, если мы хотим сохранить империю, то не должны забывать об основе – о русском народе?

– У нас не империя. У нас многоэтническое федеративное государство. Когда такое государство устроено правильно, не обижает ни один народ, оно чудеса способно совершать. Происходит синергия народов, что очень важно для прорыва на новые технологические, культурные, социальные уровни. Но то же многонациональное федеративное государство, если есть нелепые перекосы, несправедливости, может разорваться на части, как лимонка. Я считаю, наша страна в целом развивается правильно. Стоит ли в третий раз за столетие спотыкаться на русском вопросе? Об этом моя новая книга…

Беседовали А. Гамов и Л. Моисеева

«Комсомольская правда», сентябрь, 2018.

«А куда они денутся?»

– Юрий Михайлович, не боитесь обвинений? Мол, надо прививать толерантность и дружбу народов, а этот Поляков тут про русскость размышляет.

– Воспитание толерантности, интернационализма – дело очень важное, особенно в нашей многоплеменной Державе, но оно не предполагает ликвидацию этнического самосознания. У нас в Москве масса общественных структур, развивающих и поддерживающих национальные культуры, есть и Дом национальностей. Но вот о поддержке русской культуры, русского самосознания у нас как-то напрямую говорить стесняются… А зря! Ведь русские самый большой, государствообразующий народ в стране. От его самочувствия зависит многое…

– И тем не менее, художник Илья Глазунов всегда говорил: в России пропагандировать грузинскую, еврейскую, татарскую и т. д. культуры считается хорошим тоном. Но стоит тебе сказать слово «русский», как сразу обвинят в национализме, нетерпимости. Почему так?

– Об этом я и размышляю в моей новой книге «Желание быть русским», стараясь проследить и понять, почему и с каких пор «русский вопрос» стал считаться как бы «неприличным», оказался на обочине национальной политики и при царях, и при Советской власти, и в постсоветской России. Властью русские всегда воспринимались как своего рода «этнический эфир», в котором плодятся и развиваются другие народы. В своё время физики придумали такое понятие – «эфир». Им надо было объяснить, в какой среде протекают физические процессы. Вот русские и стали для власти таким «этническим эфиром». Они действительно скрепляют всю огромную страну, будучи самым большим народом – и в то же время их как бы нет. Вы часто слышите слово «русский» из уст наших руководителей? Я – нет. Парадокс!

Помню, все 1990-е годы телевидение внушало, что своей принадлежностью к русскому народу гордиться не следует. Это же не твоя заслуга, а папина и мамина. Интересно, что в отношении других народов нашей страны такое не говорили никогда. Наоборот. Почему? Подозреваю, всегда в российской властной прослойке подспудно жило мнение: «А куда они денутся? Это же самый большой народ». Во-первых, не такой уж и большой, к тому же, убывающий. А во-вторых, народ исчезает тогда, когда у людей исчезает желание принадлежать именно к тому народу.

– Если исходить из названия вашей книги, получается, что у кого-то есть нежелание быть русским.

– Верно. Этническое самосознание – хрупкая вещь! Никого не заставишь насильно считать себя принадлежащим к тому или иному народу. Но можно создать такие условия, когда человек сам расхочет быть – русским, абхазом, русином, гагаузом. Сейчас такие условия жестокой рукой последышей Бандеры создаются на Украине. Там по сути 2/3 населения принадлежать к Русскому миру. Подчеркиваю: говоря «русский», я, упаси бог, не имею в виду чистоту крови. Русский тот, кто считает себя таковым, говорит, мыслит, чувствует по-русски – и всё! Так вот, на Украине сейчас целенаправленно людей ставят в такое положение, чтобы они расхотели быть русскими. Создаётся политический, правовой, информационный, культурный, языковой режим, при котором человеку быть русским просто опасно. История показывает, что такая целенаправленная политика иногда приводила к исчезновению этносов уже во втором-третьем поколении. Это произошло со славянскими племенами в Греции после получения ею независимости. Славянам запретили издавать свои газеты, иметь школы, запретили даже говорить на родном языке. И всё – исчезли славяне! А они составляли значительную часть населения Пелопонесского полуострова. Так что Киев случай этот в истории отлично знает. То же самое произошло со славянскими племенами на территории Германии, но горазда раньше. Из дюжины больших племен остались только лужицкие сорбы. Зато там сейчас очень модная тема – изучение остатков древней славянской культуры на территории ФРГ. И на том спасибо! Но чаще насильственная ассимиляция заканчивалась взрывом и развалом «лоскутных» империй.

– В России очень любят говорить, что «во всем виновата Америка». Как считаете, США имеют отношение к нашим нынешним проблемам?

– Конечно. Если мы, как попугаи, просто повторяли, что в Америке негров притесняют, то у них была продуманная и хорошо финансируемая система подрыва нашей системы, построенной на союзе десятков народов. Но вряд ли у них бы что-то получилось, если бы не страшные управленческие ошибки ещё в брежневскую эпоху, а потом, в горбачевско-ельцинский период, если бы не откровенное предательство элиты, своими руками разодравшей страну на части. Если бы в ту пору у власти оказался человек с менталитетом Путина, история сложилась бы иначе. Но не оказалось… Почему? Это отдельный вопрос. Над ним я размышляю в моем новом романе «Веселая жизнь», который выйдет весной. А к Америке какие претензии? Она геополитический эгоист и вела себя по святому для всего Запада принципу: «Подтолкни падающего!» В результате стала, пусть и ненадолго, единственной на планете сверхдержавой. Но теперь-то исторический бумеранг возвращается. Снесет ли он до основания «Статую Свободы» – не знаю, но корону точно с башки сшибет.

– Сейчас очень много разговоров по ТВ: русские непатриотичны. Иначе почему, мол, учёные, хорошие специалисты уезжают из страны?

– Во-первых, если бы ученым платили столько, сколько клеркам в нефтяных и газовых госкорпорациях или банках, присосавшихся к казне, они бы никуда не уезжали. Но многомиллионные бонусы у нас почему-то получают обер-почтмейстеры, словно они сами в зубах доставляют каждую посылку к двери адресата. Во-вторых, не прошли даром годы, когда наши СМИ целенаправленно воспитывали в людях автофобию – то есть, нелюбовь ко всем своему, в основном, к русскому. Автофобы – не любят всё, что связано с их страной, культурой, и они как раз часто уезжают. Но это заболевание… Большинство людей в нашей стране настроено патриотически, независимо от пропагандистского дискурса. Патриотизм – это иммунная система любого общества, любой системы. И на уровне государственной риторики всё вроде бы с приходом Путина начало исправляться.

Но возьмите ту же передачу «Голос». Почему большинство песен поют не по-русски? Я не против шедевров американской поп-музыки, но ведь это российский проект, и его задача – развивать нашу массовую музыкальную культуру. Кто-то об этом думает? Нельзя на военном, экономическом и геополитическом уровне бороться за национальный суверенитет, а на первом канале при этом петь исключительно по-английски. Мы же подсознательно приучаем население к тому, что англосаксонская культура доминирует над нашей, российской. Если «телебароны» этого не понимают – гнать их надо в шею!

Или возьмем такую деликатную сферу, как увековечивание памяти наших выдающихся соотечественников. Кому в последние годы поставили памятники? Бродскому, Ростроповичу, Плисецкой, Солженицыну… Достойные люди? О да! Но все они, как бы это помягче выразиться, отъезжали из Отечества и надолго. Совпадение? Как сказать… А вот великому композитору Свиридову, никуда не уезжавшему, к 100-летию памятника не поставили. Забыли. Вот такие знаки посылает наша легкомысленная власть не только молодым ученым…

– 2019-й – Год Театра. Что Вы можете сказать об этом?

– Национальная ассоциация драматургов и «Театральный агент» провели конкурс «Автора – на сцену!» Мы выбрали 10 лучших современных пьес и вручили авторам сертификаты на полмиллиона рублей, чтобы облегчить постановку в провинциальных театрах. Современной драматургии на сцене катастрофически не хватает! И тут снова я вынужден упрекнуть власть в негосударственном мышлении. Посмотрите список оргкомитета Года Театра – там нет ни одного драматурга. Можно проводить Год Музыки без композиторов? Думаю, никому в голову не придет. А без драматургов проводить Год Театра, оказывается, можно…

АИФ, сентябрь 2018

Замороженный Люцифер

– Юрий Михайлович, я читала ваши произведения, которые в том числе публиковали в журнале «Юность». Герои, которые были старше меня, казались мне близкими людьми, хорошими знакомыми. Как вы понимаете – что такое современность, современник? Сегодня мы часто употребляем термин «современный», зачастую не понимая его истинного смысла. Я задаю этот вопрос, потому что в своих публикациях, выступлениях вы затрагиваете темы «современной драматургии» и «современной литературы».

– На самом деле, все достаточно просто, если специально не запутывать вопрос. В искусстве современно то, что связано со своим временем, выражает, отражает, запечатлевает его. Но нас упорно ведут к тому, что «современное искусство» обязательно связано с эпатажным экспериментом, даже если он устарел еще полвека назад. По-моему, куда современнее читаемый реалистический роман или востребованная зрителями пьеса о наших днях. Нас называют традиционалистами. А почему? Непонятно. Тот же авангард давно оброс традициями и эпигонам, как пень опятами. Хотя есть у меня одно подозрение: талант в искусстве – большая редкость, чаще, в основном мы имеем дело с претенциозной посредственностью. Так вот, в чаду заемной новизны гораздо легче спрятать бездарность и неумелость. «Современное» искусство – это, по сути, всемирная барахолка, гомонящий привоз секонд-хенда. И когда ты приносишь по-настоящему новую вещь, на тебя смотрят как на врага.

– Мало кому из писателей удается быть и хорошим драматургом, и хорошим прозаиком. Маркес считал себя плохим драматургом. Достоевский вообще не написал ни одной пьесы. По поводу драматургии Льва Толстого до сих пор идут яростные споры. Если вы посмотрите на свое творчество со стороны, на первое место поставите пьесы или прозу? Вопрос связан с обвинением в ваш адрес некоторых деятелей театра, что вы якобы – слабый драматург.

– Тем не менее, многие наши великие и первоклассные прозаики были замечательными драматургами. А вот мой любимый Лесков с иронией относился к своей единственной пьесе. Что у меня сильнее, драматургия или проза, покажет только время. Если будут ставить пьесы, а романы позабудут, значит, первое. Если же наоборот, значит, второе. Если забудут и то, и другое, значит, так мне и надо. Впрочем, от Гоголя, Чехова, Горького, Андреева, Булгакова осталось и то и другое. Что лучше: «Нос» или «Женитьба», «Чайка» или «Дама с собачкой?» Не знаю… Далее. Во времена моей советской зрелости про тех, чьи пьесы широко шли в театрах, собирая залы, никогда не говорили: Гельман, дескать, плохой драматург, зато Розов, значит, хороший. Говорили: нравится – не нравится, это правильнее, а время покажет. Оно и показало: я на днях видел блестящий спектакль по давней пьесе Розова «В поисках радости» в постановке А. Дмитриева в МХАТе имени Горького. Однако кичащиеся своей потомственной интеллигентностью люди даже не пытаются втиснуть свое личное мнение в рамки приличия. «Слабый»? Это вы очень сильно смягчили. Сегодня профессиональная этика в театральном сообществе на уровне кочующего борделя времен Золотой лихорадки в Америке. Впрочем, почитайте, что предшественники моих нынешних зоилов писали о тех же «Днях Турбиных», как требовали запретить, а автора – в Соловки! Недоброжелателям я всегда отвечаю так: когда хоть одна пьеса ваших любимцев будет идти на аншлагах столько лет, сколько мой «Хомо эректус» в театре Сатиры или мои «Одноклассники» в театре Российской армии, тогда и поговорим. А для того, чтобы наклеивать ярлыки, ума много не надо, достаточно – слюны.

– Юрий Михайлович, есть ли цензура в нашей стране? Вы боролись за свободу, демократию, и я считаю вас очень свободным человеком, который без оглядки выражает свое мнение. Но если говорить о свободе в масштабах страны? Вопрос продиктован несправедливостью, с которой я столкнулась после публикации статьи о деятельности одного театра, – меня не пустили на пресс-показ спектакля, хотя накануне аккредитовали. Наверное, я как журналист могу написать все, что я хочу… Но только неизбежно столкнусь с гонениями, травлей, угрозами, а возможности защитить себя у меня ограничены.

– Цензуры, как государственного института, у нас в стране нет. Он ликвидирован еще коммунистами в конце 1980-х. Потом ее пытались возродить при Ельцине: магазинам, например, в 1994 году запрещали брать мою сатирическую повесть «Демгородок». Однако на место государственной цензуры, которую хоть как-то в некоторых случаях можно оправдать интересами державы, пришла цензура тусовки и агрессивного меньшинства, а иногда и просто малообразованного самодура, назначенного на высокий пост, скажем, директора театра. Вас выгнали? Странно еще, что бритвой не полоснули, как несчастную Фильгенгауэр. Эта частная цензура прогрессистов, которую Герцен называл «либеральной жандармерией», куда злей и опасней. Она изначально неадекватна и рождена клиническим неумением хотя бы услышать, если не понять мысль оппонента. Когда в начале 1980-х цензура запретила мои первые повести «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», меня приглашали в инстанции и выслушивали мою точку зрения. Кстати, с чем-то согласились, и «ЧП» вышло еще при Черненко. Теперь же иначе. Вот свежий пример: Крымский драматический театр, собираясь на гастроли в Ярославль, объявил, что везет мою мелодраму «Как боги», идущую в Симферополе на аншлагах. «Нет!» – ответили из театра имени Волкова, хотя репертуар гастролеров вообще не касается принимающей сцены. «Почему-у?» – искренне удивились крымчане. «А потому что Полякова на нашей сцене не будет никогда!» Вот это и есть цензура самодуров.

– На объявлении списка номинантов премии «Ясная Поляна» я услышала фразу «в наш век информационного насилия». Наблюдаете ли вы на страницах газет, на ТВ «информационное насилие»? Вопрос к Вам, как к председателю редакционного Совета ЛГ, председателю Общественного совета при Министерстве культуры РФ.

– Главный признак информационного насилия – нежелание представлять читателям, слушателям, зрителям, пользователям другую точку зрения. И чем альтернативный взгляд доказательнее, тем больше препон воздвигается на его пути к общественному сознанию. Думай, как мы! ЛГ долгие годы удавалось сохранять полифоничность мнений, что вызывало иногда недовольство сильных мира сего, но я всегда принимал удар на себя. Сегодня по объективным и субъективным причинам ЛГ легла на другой курс. Не исключено, что я буду вынужден сойти с этого корабля.

Кстати, недавний скандал из-за чудовищного американского фильма «Смерть Сталина» тоже укладывается в рамки «информационного насилия». Напомню: после общественного просмотра с участием членов Общественного совета и последовавшего за этим возмущения Минкульт отозвал прокатное удостоверение. Насилие? Давайте разбираться. Столкнулись две точки зрения. Одни считают, что кинопрокат – это что-то вроде торговли собачьими консервами, и касается только производителя, распространителя и наших четвероногих друзей. Другие, я в том числе, полагают, что кино – это мощное средство влияния на общественное сознание, и законы торговли тут не подходят. Навязывать зрителям бездарный и злобный фильм, оскорбляющий наши национальные чувства, тоже ведь насилие. Последнее слово осталось за Министерством культуры, но лишь потому, что именно оно и выдало удостоверение. Оно же его и отозвало. Если бы такое удостоверение выдавало, допустим, «Эхо Москвы», думаю, «Смерть Сталина» шла бы ныне на экранах, поражая всех своей тупой скабрезностью. Впрочем, и дурные собачьи консервы тоже иногда изымают из сети. Обычно это делает санэпидемстанция.

– Юрий Михайлович, поделитесь, пожалуйста, вашим отношением к театральной критике. На ваш взгляд, насколько свободны, объективны критики в своих статьях? Допустимо ли, когда критик работает в театре, получает зарплату, и при этом он пишет не только о премьерах этого театра, а о премьерах в других театрах? Допустимо ли, когда критики ездят за границу за счет театров, выпускают книги за счет театров, издают газеты, и при этом считают себя критиками?

– Я тоже знаю таких прикормленных критиков. Они мне напоминают птичек, паразитирующих на лохматых животных, выклевывая из шерсти паразитов, а те их за это катают на спине. Иногда по всему миру. Типичный пример сотрудничество Марины Райкиной и директора театра имени Вахтангова Кирилла Крока. Что же касается современных критиков, то в ЛГ, например, объективные рецензии на золотомасочную продукцию некоторые критики соглашались писать лишь под псевдонимом, да и то при условии, что их тайну знаю только я один. Говорили: «Если разнюхают, перекроют кислород, а у меня дети…» Театральной критики как экспертного сообщества у нас просто не существует, есть обнаглевшие театральные пиар-агенты, пишущие заказуху, и кучка смельчаков, скрывающихся за псевдонимами.

– Сегодня в театрах России одна из главных проблем – отсутствие художественных руководителей, способных заменить старых мастеров и руководить театрами. В некоторых театрах вообще нет худрука, а в некоторых худруки только формальные. Какие пути решения этой проблемы? Конечно, в странах Прибалтики много хороших режиссеров, и можно их пригласить на должность худруков, только вряд ли это выход?

– Знаете, мои пьесы широко ставят по стране, и я вижу, что в губерниях есть прекрасные режиссеры, готовые хоть завтра принять столичный театр. Но хода им почти нет. И наоборот, какие-то мутные «вьюноши» в бейсболках, покрутившиеся вокруг власти или «Золотой маски», вдруг получают на кормление легендарный театр, который очень быстро превращается в балаган. Первое, что они делают – убирают из репертуара поставленное предшественниками, даже если на эти спектакли шли толпы. Потом следуют провалы их собственных постановок, скандалы, а затем их по решению «теневого минкульта», расположенного в одной из московских кухонь или подмосковных дач, перебрасывают в другое зрелищное учреждение, как в прежние годы дурного партийца-директора бросали с бани на библиотеку. При всей несхожести есть у всех этих выдвиженцев одна, сближающая их черта: свой сценический террариум они хотят строить именно на месте традиционного русского театра, а не рядом или лучше в отдалении. И так хотят строить, чтобы потом восстановить было невозможно. Любопытно, но именно эти люди громче всех бранят Сталина за порушенные храмы…

– Юрий Михайлович, сегодня пересматриваются многие страницы нашей истории. Говорят, о возвращении к советским ценностям. Как вы думаете, какой социальный строй все-таки наиболее подходит для современной России?

– Советский строй был, как мы теперь поняли, не так уж плох, в чем-то просто хорош, он требовал реформирования, а не погрома по чубайсовским схемам. Действие моего нового романа происходит в 1983 году и называется он «Веселое время». Я там многое переоценил и «перепонял». А как назвать строй, подходящий нашей стране, я, честно говоря, и не знаю. Может, предпринимательский социализм или соборный капитализм? Но все наши крупные мыслители сходились на том, что русская цивилизация чужда борьбе за прибыль любой ценой. В 1990-е нас пытались переформатировать через колено. И дело шло к распаду страны, если бы не Путин. Я человек старомодный и не могу понять, почему несколько лет искали владельца Домодедовского аэропорта. Это что, овощная палатка в Жулебино? Почему олигарх, давным-давно с чадами и домочадцами перебравшийся на Запад, владеет комбинатами, которые, надрываясь, строили и восстанавливали мои дед и отец? Ах, в лихие девяностые он набил самую тугую наволочку ваучеров! А мне что с того? Нам что с того? Он плюет на нас с борта своей авианосной яхты. Давайте и мы тоже всенародно плюнем в него – и потопим. Между тем Россия нуждается в ускоренной модернизации так же, как в 1920-1930-е годы. Иначе сомнут. Тогда модернизацию провели за счет средств, жестко отобранных у крестьянства. Но даже певцы «ситцевой Руси» согласны: другого выхода не было. Нынешняя модернизация должна пройти за счет незаконно нажитых средств, возвращенных в казну. Нельзя одновременно играть в социальное государство и легализовать жульнические капиталы, закрывая глаза на их вывоз и страны. Лучше разумное перераспределение с помощью государства и суда, нежели очередной черный передел. Вот такая у меня есть литературная фантазия. Как она вам?

– Вы всегда были смелым автором. На ваш взгляд, что такое смелость сегодня?

– Принято считать, что смелый человек тот, кто не думает о последствиях совершаемых поступков. По-моему, все наоборот, смелость как раз в том, чтобы трезво оценивать последствия своих и чужих поступков, вслух говорить об этом (у нас много бунтарей внутреннего сгорания), даже если ваши слова задевают амбиции сильных мира сего. Знаете, меня порой поражает сибаритская квелость нашей элиты. Да, наверное, прежний тип политика и чиновника, напоминавший раба, прикованного цепью к галере власти, теперь не годится. Но ведь нынешние государственные мужи и жены напоминают мне нежных особ, притороченных мягкими наручниками для игрового секса к гидроциклу, бороздящему теплые воды близ Ниццы. Страна в трудном, даже тяжком положении. Нас давно так не обкладывали недруги со всех сторон и не унижали. А они… «Горько мне!», как говаривал Коровьев.

– Юрий Михайлович, один из самых болезненных вопросов сегодня – распределение государственных денег на создание фильмов, спектаклей. На ваш взгляд, имеют ли право граждане России, налогоплательщики, влиять на то, какие произведения за счет их налогов производятся и распространяются?

– Честно говоря, я и сам не знаю, как это делается. Общественный совет Минкульта этим не занимается. Более того, продюсеры трижды подавали заявку на экранизацию моих романов и пьес в Фонд кино и трижды получали отказ без комментариев. Когда я спросил одного из руководителей Фонда: «Объясните хотя бы, почему отказали?» – он как-то мутно на меня посмотрел и поинтересовался: «А вы что, собственно, пишете?» Этот заместитель министра культуры даже не знал, с кем разговаривает. А ведь я уже был знаменитым писателем, когда он на горшке сидел. В любом случае, продюсеров, снявших на казенные деньги такую развесистую дрянь, как «Поручик Ржевский и Наполеон», надо наказывать запретом на профессию. Иногда пожизненным.

– В «Литературной газете» была очень интересная рубрика «Если бы директором был я…». А если перефразировать в преддверии выборов Президента России: «Если бы президентом был я?»…Ваш первый приказ?

– В самом деле, при советской власти была такая рубрика, в отдел писем с проектами и предложениями приходило столько, что мешки стояли в коридорах. Когда я возглавил ЛГ в 2001, мы возродили рубрику, изменив название: «Если бы президентом был я…», но писем было мало, в основном от шизофреников. Видимо, сказалось тяжелое ельцинское наследие, и люди в отзывчивость власти уже не верили. Президентом при всей писательской фантазии мне себя трудно вообразить. Но как доверенное лицо кандидата в президенты, повторю то, что сказал нам Путин накануне выборной кампании: «Не обещать невыполнимое и выполнять обещанное».

– Вы возглавляете Национальную ассоциацию драматургов России. Не буду спрашивать о задачах и целях НАД, чтобы не утомлять читателя, спрошу: «Есть ли среди молодых драматургов очень талантливые?»

– Я только-только возглавил НАД, недавно учрежденную. Таланты, конечно, есть, и для них в скором времени НАД при поддержке обновленного Авторского общества и совсем новой структуры «Театральный агент» объявит конкурс «Автора – на сцену!». Победители получат средства на постановку своих пьес в театрах страны. Собираемся издавать свой журнал. Рабочее название «Драматургия и театр». Я предлагал назвать «Пьесы для нормальных», но товарищи отговорили. Не ангажированные золотомасочной тусовкой завлиты и худруки, думаю, такой журнал давно ждут. Но мы в самом начале пути, хотя небылиц и оскорблений вокруг НАД уже полным-полно. Возвращаясь к началу разговора, хочу напомнить: наши оппоненты больше всего на свете боятся конкуренции, творческого состязания. Во всем прихотливом здании современной российской культуры им, по сути, интересна лишь одна заветная дверь, за которой дают деньги. Все остальное для них – макияж на лице усопшего.

– Юрий Михайлович, расскажите, пожалуйста, о премьерах, в которых вы задействованы? Над чем сегодня работаете?

– Ну, про роман «Веселое время» я уже сказал. Надеюсь представить его на сентябрьской книжной ярмарке в Москве. Возмущение обещаю. В театре Российской армии идет работа над инсценировкой моего романа «Любовь в эпоху». Это давняя наша мечта с Борисом Афанасьевичем Морозовым. Инсценировку согласился сделать замечательный драматург Владимир Малягин. Сам я свои вещи почти никогда не инсценирую. Неразрезанная пуповина мешает. Задумал новую драму. Сейчас, когда мы беседуем с Вами, из АСТ пришла верстка первого тома моего собрания сочинений в двенадцати книгах. Рассчитываю представить его на Красной площади в мае. Ну и конечно, полным ходом идет подготовка к Международному театральному фестивалю «Смотрины-2018». В ноябре десять российских и зарубежных театров привезут в Москву спектакли, поставленные по моим пьесам. Представляете, какой удар для моих зоилов? Они еще от «Смотрин-2015», прошедших на аншлагах, не оправились.

– Надо ли бороться со злом?

– Зло, увы, непобедимо. Заметьте, Бог, если верить Данте, не испепелил Люцифера в прах, а лишь заморозил. Зло можно только сдерживать. Чем и занимаемся.

Беседовала Анжелика Заозерская

«Вечерняя Москва», 2018, февраль.

«Лыжня начиналась от моего подъезда…»

В понедельник, 12 ноября, исполнилось 64 года писателю Юрию Полякову. Накануне дня рождения он закончил и теперь готовит к печати новый роман с автобиографическими мотивами. Он выйдет в начале будущего года, его заглавие пока – издательская тайна. Действие романа происходит осенью 1983 года на территории Красногвардейского района (теперь это Орехово-Борисово Северное). Сам Юрий Поляков с 1975 по 1987 годы жил там, на Шипиловском проезде, 61, корпус 2.

– Юрий Михайлович, как выглядел район, когда вы там поселились?

– Это была почти деревня, в которую только-только пришел город. До открытия станций «Домодедовская» и «Орехово» оставалось много лет, ближайшей станцией была «Каширская». До нее надо было добираться полчаса на автобусе № 148. Я провел в нем за десять лет без малого три тысячи часов, многое передумал, сочинял стихи – я ведь тогда еще был поэтом. Выстраивал в голове свои первые повести. Помню, долго не мог сообразить, чем закончить «Сто дней до приказа», а когда понял, даже вскрикнул от радости. Пассажир, прижатый ко мне теснотой, вздрогнул и посмотрел с испугом… От автобуса до дома в первое время добирались по доскам и поддонам для кирпича, оставшимся от строительства. Дерево тогда еще не берегли. Да и сейчас не очень.

– Но и хорошего, наверное, было немало?

– С нашего одиннадцатого этажа открывался вид на лес, простиравшийся до Бирюлева, и огромный овраг, который тянулся до Царицынского парка. Зимой, выйдя из подъезда, можно было сразу встать на лыжню.

– Овраг упоминается в новом романе?

– И овраг, и знаменитая аптека с красным крестом – чудо советской архитектуры, и детский сад, куда мы с женой водили дочь Алину. Теперь она сама уже мать двух почти взрослых детей и гроза Интернета. Я описываю открытие универсама на Домодедовской улице. После тесных продовольственных магазинов, которые наскоро слепили на первых этажах новостроек, он казался чудом!

– А местные жители узнают себя в ваших героях?

– В романе изображен (под другим именем) мой сосед и друг Геннадий Игнатов, к сожалению, ныне покойный – один из зачинателей советской школы программирования. Гена уже был прототипом главного героя «Парижской любви Кости Гуманкова» и компьютерщика Игнашечкина из романа «Замыслил я побег…». Другие мои приятели в новый роман не попали. Моим соседом был поэт и журналист Александр Аронов, тот самый, который написал «Если у вас нету тети…». Его я вывел в романе «Любовь в эпоху перемен» под именем Вени. А еще поблизости обитал поэт и переводчик Григорий Кружков. Мы называли себя «Орехово-Борисовской школой». С еще одним жителем района – поэтом Давидом Чконией – мы вели очень популярное литературное объединение в молодежном центре «Авангард» на Каширском шоссе. Оно существовало под эгидой Красногвардейского райкома комсомола. Однажды, в 1982 году, меня вызвали в райком…

– Что за «ЧП районного масштаба» там случилось?

– Со мной хотел поговорить первый секретарь Вячеслав Копьев. Это был мой ровесник – рослый (выше меня), спортивный, черноволосый. Я протянул ему визитную карточку, где говорилось, что я член Союза писателей и кандидат филологических наук. А он мне дал свою визитку, на которой значилось, что он кандидат физико-математических наук. Я посмотрел на него с уважением. Копьеву поступил сигнал, что я на занятиях рассказываю про разных поэтов – и советских, и не очень советских, и совсем не советских, например, про Ходасевича. Я не растерялся: «Неделю назад в «Сельской молодежи» у Попцова вышел целый разворот – стихи Ходасевича, написанные в эмиграции». А он: «Да? Надо жене рассказать, она Ходасевича очень любит. Ладно, мы кляузе ход не дадим. Но вы, Юрий Михайлович, будьте поаккуратнее». Так что обстановка в райкомах была не совсем такой, какой ее пытаются представить сейчас.

– Вы бывали в Орехове-Борисове после того, как уехали оттуда?

– Да, приезжал в гости к Гене Игнатову. Я и сейчас там бываю. Когда возвращаюсь в Москву через «Домодедово», иногда прошу водителя проехать через Шипиловский проезд. Мы останавливаемся возле дома, где я жил. Район, конечно, не узнать. Саженцы, которые мы с другими жильцами сажали на субботниках, стали могучими деревьями. Многие дворы, благодаря городской программе, превратились в настоящие художественные произведения. В этом районе я состоялся как прозаик, написал свои первые повести, так что ностальгия по нему у меня, конечно, сохраняется.

…Он пишет в автобусе, в поезде и в самолете,

Использует также

троллейбус, метро и трамвай,

Поэтому эпоса

вы у него не найдете:

Сложил три куплета —

и хватит, приехал, вставай!

Вот так он живет

и прижизненной славы не просит,

Но верит, конечно:

в один из ближайших веков

Прикрепят, быть может,

в автобусе сто сорок восемь

Табличку:

«Здесь жил и работал поэт Поляков»

(Из стихотворения «Иронический автопортрет», 1985)

Кстати…

Приметы Шипиловского проезда и его окрестностей угадываются во многих произведениях Полякова. Например, в романе «Замыслил я побег…» герои живут в вымышленном районе Завьялово, «где белые новостроевские башни от самой настоящей деревни отделял всего лишь засаженный капустой овраг». Во многих романах упоминается также вымышленный Краснопролетарский район – по признанию Полякова, это «помесь» Красногвардейского района с Краснопресненским. Кстати, многие гиды, водя экскурсии по старой и новой Москве, часто приводят цитаты из книг Полякова, особенной популярность пользуется ироническая эпопея «Гипсовый трубач».

Марина Раевская

«Вечерняя Москва», ноябрь 2018

«Традиция – последнее прибежище экспериментатора»

– Юрий Михайлович, вы вошли в Общественный совет по культуре при Госдуме РФ. Не секрет, что сегодня двоякая ситуация, когда «все всё знают, обо всем открыто говорят», но при этом общественное мнение ни на что не влияет и ничего не решает. Вы же не будете утверждать, что Общественный совет способен изменить решения Министерства культуры России?

– Начнем с того, что я уже входил в совет по культуре Госдумы, когда ее возглавлял Сергей Нарышкин. Потом этот совет как-то тихо «рассосался», но я активно сотрудничал с комитетом по культуре – его много лет возглавлял Станислав Говорухин, с ним я близко дружил со времен работы над «Ворошиловским стрелком». Мне посчастливилось быть одним из сценаристов этой легендарной ленты. Опыт, как видите, немалый. И я считаю очень верной инициативу Елены Ямпольской, нынешнего председателя Комитета по культуры ГД, возродить Совет. Он и не должен соперничать с Минкультом, у каждого своя задача. Дума – орган законодательный, но правильно сформулированный закон ставит исполнительную власть в определенные рамки.

– К сожалению, на данном этапе авторитет Государственной Думы не очень высокий. В последнее время немало не совсем обдуманных законопроектов предлагала принять Дума. Наверняка, вы сами, как писатель-сатирик, находите много абсурдного в деятельности депутатов? А совет он при Думе, и вряд ли он может быть от нее свободен?

– Да, влияние Думы на политическую, экономическую и культурную жизнь страны могло бы быть позначительней, а депутатский корпус – посолидней. В моей комедии «Хомо эректус», почти пятнадцать лет идущей в театре Сатиры у Александра Ширвиндта, есть персонаж – депутат Говоров, над которым зал просто «укатывается». Но ведь и он фигура в чем-то трагическая. Сознаемся, наша нынешняя законодательная власть – это, по сути, долгосрочный результат ельцинского переворота 1993 года, абсолютизировавшего президентскую вертикаль. Пепел расстрелянного Верховного Совета до сих пор стучит в сердца депутатов, но не так, как пепел Клааса в грудь Уленшпигеля, по-другому: «Не за-но-сись, а то…»

– Как к этому относиться?

– Лично я был на стороне Верховного Совета, из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция» (6 октября, 1993) приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Переворот утвердил воровскую, антинациональную версию капитализма в России, но с другой стороны, он дал Путину по наследству тот объем власти, который позволил ему оттащить страну от пропасти и спасти от распада. Думаю, именно с этим связано появление роскошных «Ельцин-центров», вызывающих у нормальных граждан оторопь и возмущение. В нынешней российской реальности влияние того или иного властного органа или общественного совета зависит не от принадлежности и статуса, а от реального веса, авторитета и интеллекта человека его возглавляющего. В том смысле я возлагаю на Совет по культуре Думы серьезные надежды.

Кстати, приняв участие в первом заседании, я заметил, что у думского Совета нет никаких концептуальных противоречий с теми настроениями, каковые царят в Общественном совете Министерства культуры и Президентском совете по культуре. Это наводит на мысль о возможном сложении усилий.

– Команда Совета – разнообразная, пестрая. В нем и доктор филологии Водолазкин, и неоднозначный рокер Шнуров… Не получится ли как в басне Крылова: «Лебедь, рак и щука». Смуты и раздоров в обществе и так много.

– Как я понимаю, в Совет сознательно приглашены носители разных, порой противоположных и даже экзотических взглядов на искусство и его роль в обществе. Я, например, на первом заседании сидел рядом с Андреем Макаревичем, чье творчество, а тем более политические взгляды восторга у меня никогда не вызывали. То же самое могу сказать и о филологической прозе Водолазкина. Но ведь и они могут обо мне сказать то же самое. Художник – эгоцентрик по самой своей природе. Искусство – это такой футбол, где каждый гоняет свой мяч. Правда, ворота одни на всех, и большинство в них не попадает. Наверное, при формировании Совета расчет был на то, что из столкновения разных мнений сложится некий «консенсус», конверсия, которая и будет предложена обществу как новая концепция. Посмотрим. Но обаятельная матерщина Шнурова, несмотря на поддержку замечательного композитора Игоря Матвиенко, вряд ли будет легализована. Кстати, Шнуров был членом жюри телеконкурса «Голос», полгода не покидал телеэфира и прекрасно обходился без ненормативной лексики. Значит, может, если захочет…

– Как часто будет собираться совет? Какая первая тема обсуждения? И что будут обсуждать в первую очередь?

– О периодичности заседаний Совета пока речь не велась, но первая встреча, как я сказал, уже состоялось. Это был обмен мнениями, обозначение позиций, прощупывание оппонентов. Думали, искры посыплются, когда зашла речь о том, нужно ли ограничивать свободу творчества и вводить жесткую цензуру. Но искры не посыпались, ибо никто из творцов не хочет ограничений и запретов. А вот вопрос о самоограничении – оказался куда интересней, как и тема законодательных механизмов, не позволяющих искусству, или тому, что называют «искусством», разрушать культуру и социум. Думаю, в ближайшее время внимание Совета будет сосредоточено на подготовке нового «закона о культуре». Горький опыт показал, что это очень важно. Проникшая в законодательство в 90-е годы концепция «оказания населению культурных услуг» нанесла нашему искусство страшный урон. А лукавая идея, будто школа должна обучать, но никак не воспитывать, воплощенная в педагогическую практику, вообще чуть не привела к катастрофе. Слава богу, наши люди гораздо умнее наших законов.

– Существует мнение, что диктатура профессионалов в культуре меняется на еще более жесткую диктатуру дилетантов. Была диктатура Гончарова, Любимова, Дорониной… а теперь диктатура людей, которые волею случая оказались в театре… которые так далеки от театра, что даже сравнений не найти. Не кажется ли вам, что сегодня большая опасность в дилетантизме руководящих культурой персон, и в их стремлении любой ценой подчинить себе все и вся?

– Я работал с Гончаровым. И хотя инсценировку моей повести «Апофегей» так и не выпустили на сцену «Маяковки» (об этом подробно в моей книге «По ту сторону вдохновения»), скажу вам вот что: диктатура таланта куда лучше, чем демократия бездарей. О депрофессионализации деятелей культуры я пишу много лет и нажил себе в результате множество недоброжелателей, ибо тот, кто пришел в искусство без дара и профессиональной подготовки, воспринимает критику еще болезненнее, чем любовник, явившийся на нежное свидание без эрекции. Увы, за последние десятилетия для одних искусство стало доходным бизнесом, для других – местом гедонистического самовыражения. Что хуже – не знаю, но заметил: гедонисты быстро становятся дельцами от культуры, а вот мастерами – никогда. Но по-настоящему самовыразиться в искусстве можно только через мастерство, и никак иначе.

Разные виды искусства непрофессионализм поразил не в одинаковой степени. Скажем, в музыке, классическом вокале, балете, архитектуре, на актерском или цирковом поприще «самовыраженцу» закрепиться сложнее. Фронтон может рухнуть, тигр откусить пустую голову, а непроворную сильфиду или безголосого Фигаро освищут и прогонят со сцены. Но вот изобразительное искусство, особенно живопись, режиссура, литература, включая драматургию, – просто страна Лимония, для «самопровозглашенных талантов» и тех кто забежал в искусство «с холода». Постмодернистская революция 90-х привела к полному размыванию границ между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Где критерии? Я так вижу, я так считаю, я так чувствую. В итоге текст неграмотного графомана именуется романом и получает «Букера», «Большую книгу», «Ясную Поляну»… Далее неофит, которого при советской власти отсеяли бы при первом внутреннем рецензировании за профнепригодность, объявляется надеждой отечественной словесности, а читатель в недоумении застревает на второй странице. И книга проваливается. Мы в свое время об этом много писали в ЛГ. Например, стали выяснять, как расходятся книги некоторых «надежд». Выяснилось, за год в крупной сети было продано всего три книги обладателя премии «Национальный бестселлер». Улавливаете?

Вы спросите, а зачем была затеяна эта странная игра, поддерживаемая властью? Вспомните, насколько велико было влияние деятелей культуры на политику в конце 80-х и в начале 90-х. В литературе патриотическое крыло было намного мощнее либерального. Могу предположить, задача заключалась в том, чтобы сделать в массе своей «творцов», особенно в таких политизированных сферах, как литература, театр, кино, более управляемыми и более приверженными либеральным идеям. Во-первых, человек, которому талант дан богом, всегда независимее, а тот, кого талантом назначили, зависим: могут и переназначить. Во-вторых, профессионал, подчиненный объективным законам искусства, как правило, консервативен и в политических предпочтениях. А вот неумейки, эти все, как на подбор, гормональные либералы. Свобода, понимаешь ли, в том числе от мастерства.

Долгосрочная программа «разлитературивания» в основном осуществляется через «Роспечать», а руководят этим подотделом Министерства цифрового развития бессменные кадры ельцинского призыва Григорьев и Сеславинский. Патриотически мыслящие писатели, да и просто профессионалы много раз обращались к Президенту с просьбой вернуть литературу и книжное дело в Министерство культуры, в чьем ведении они пребывали до «рокировочки», устроенной Михаилом Швыдким. Владимир Владимирович на заседании Президентского совета очень удивился, услышав от меня, что изящная словесность у нас проходит по ведомству Министерства цифрового развития, и обещал помочь. И что? Ждем уже не один год. Боюсь, все складывается по поговорке: «любит царь, да не любит псарь». В итоге, поставленная еще в смутные времена и увязанная с десуверенизацией России задача – превратить литературу из властительницы дум в клуб по интересам – в значительной степени выполнена. Видимо, кто-то из «жадною толпой стоящих у трона» удовлетворен. А кто пострадал? Культура. Искусство. Школа. Зритель. Читатель. Слушатель. Государство Российское. Да-да, ибо без постоянного диалога власти с властителями дум государственная идея вырождается в предвыборный мандраж, от которого вибрируют орлы и звезды на кремлевских маковках

– 2019 год объявлен Годом театра в России. Что Вы можете сказать об этом?

– Скажу, что в оргкомитете нет ни одного драматурга. Вы можете себе представить Год музыки без композиторов? Когда я на первом заседании Совета по культуре Думы спросил об этом председателя СТД Александра Калягина, он после десятиминутного раздумья ответил, что один драматург есть – Владимир Мединский. Аргумент остроумный, но Мединский все-таки вошел в оргкомитет как министр. Зато в оргкомитете множество директоров. Я бы вообще режим, установившийся сегодня на российском театре, назвал по исторической аналогии «директорией». Да, есть просвещенные, тонкие и прекрасно разбирающиеся в театральном деле директора. Но нередко попадаются упертые хозяйственники с манией величия, вроде Кирилла Крока, на которого без смеха смотреть невозможно. Это беда для актеров, режиссеров, авторов…

– В конце 2018 года произошло событие, которому до сих пор нет исчерпывающего объяснение, – приход в кресло художественного руководителя МХАТа имени Горького Эдуарда Боякова и переход на должность Президента Татьяны Дорониной. Мы прекрасно знаем, что исторически сложилось, веками: в театре не может быть президента. В театре может быть только один лидер, который ведет за собой театр. Театру нужен лидер, потому что театр – это государство в миниатюре. Как в стране один Президент, так и в театре должен быть один лидер. Как бы не пытались, но изменить законы государства и законы театра мы не в силах. Что вы думаете о новой команде в МХАТе имени Горького, и о возможности командного управления в театре?

– Вопрос болезненный для меня и очень непростой. Напомню, я сотрудничаю с МХАТ имени Горького 20 лет. Первую мою пьесу «Смотрины» поставил у Дорониной еще покойный Станислав Говорухин. В соавторской версии она получила название «Контрольный выстрел» и идет на сцене до сих пор. Недавно я был на спектакле: полный зал, а принимают даже лучше, чем 2001 году, когда состоялась премьера. Покажите мне хоть одного новодрамовца, чья вещь держится в репертуаре столько лет! Потом были «Халам-Бунду», «Грибной царь», «Как боги», «Особняк на Рублевке» («Золото партии») Вокруг последнего спектакля случилась интересная история. Когда он исчез из репертуара на три месяца, зрители, а они у театра верные и активные, решили, что «новая команда», как Вы выразились, сняла комедию из репертуара, и решили пикетировать театр с требованиями вернуть «Особняк» в афишу. Позвали на протест меня. Я с трудом их успокоил, объяснив, что все дело в болезни исполнителя главной роли – народного артиста Ровенского. Кстати, в апреле «Особняк» снова будут играть. Всех приглашаю.

И тут я подхожу к сути Вашего вопроса. Для меня и для всех изменение статуса Татьяны Васильевны Дорониной, великой актрисы, создательницы и хранительницы МХАТа имени Горького, было как гром среди не очень ясного неба. А приход в театр команды во главе с Эдуардом Бояковым стал еще большей неожиданностью, ведь в общественном сознании он олицетворял до последнего времени как раз альтернативную ветвь отечественного театра. Достаточно вспомнить его опыт работы в «Практике». Но инициатива пертурбации, насколько я знаю, исходила не от Министерства культуры, а из более высоких структур, по моим данным, активно участвовал в «свержении» Дорониной советник президента по культуре В. Толстой. Впрочем, в случае неудачи все шишки, уверен, посыплются на В. Мединского.

Думаю, для Татьяны Васильевны директивное предложение уступить место художественного руководителя и впредь именоваться «президентом» явилось тяжелым испытанием. Во-первых, уж извините, но по нашим обычаям основатели и бессменные руководители театральных коллективов уходили с поста туда, где свет славы Господней с лихвой заменяет все должности и награды. Первый звонок на перемену прозвучал несколько лет назад, когда народную артистку Светлану Врагову, мать-основательницу и бессменного худрука театра «Модерн», уволили по вздорному хозяйственному поводу, а на самом деле, за то, что она позволила себе прилюдно покритиковать крупного столичного начальника Печатникова, в ту пору курировавшего московскую культуру. Где он теперь, этот Печатников, а театр погубили. Но мало кто верил, что эти новшества могут коснуться самой Дорониной.

С момента ее ухода с поста худрука я так и не смог еще пообщаться с Татьяной Васильевной, но догадываюсь, какие космические бури бушуют в ее гордой и одинокой душе. Однако я бы на месте журналистов не спешил писать о минувшей «доронинской эре». Да, институт «президента театра» нов и невнятен. Не случайно от зрительского сообщества поступают в Минкульт и Администрацию Президента письма с настойчивыми просьбами конкретнее прописать функции президента театра. Согласен, ситуация вроде бы противоречит традиционному единоначалию, которого в театре, по правде сказать, давно нет, точнее, оно во многом перешло к директорам. Кстати, Татьяна Васильевна – один из последних худруков, кому удавалось оставаться при этом и директором. Да, президент – титул лукавый, но я не верю, что художник масштаба Дорониной не будет, если захочет, влиять на творческую жизнь коллектива, пусть теперь ее должность и называется иначе. Авторитет Татьяны Васильевны так велик, а художественный опыт настолько уникален, что МХАТ еще долго останется доронинским, если, конечно, эту традицию не искоренять сознательно. Кроме того, уставом предусмотрен художественный совет театра, его влияние на ситуацию будет зависеть от того, какие люди в него войдут.

Теперь о лидере «новой команды» Эдуарде Боякове. Скажу прямо: наши взгляды на драматургию и театр не схожи. Мы даже полемизировали с ним на эту тему и достаточно жестко. Однако недавно в рамках Года театра он провел в Сочи творческую лабораторию современных драматургов «Театр для зрителей». Но, извините, именно с этой идеей я выступал с конца 90-х, когда активно стал писать для сцены. Вызывая железный зубовный скрежет «Золотой маски», я утверждал, что уровень пьесы и спектакля проверяется стойким интересом зрителей, а не лауреатствами, выездами на заграничные фестивали и подвальными читками для своих. Надо мной смеялись, обзывали ретроградом, не понимающим «доаристотелевской драмы», разъясняли: зритель вообще тут не при чем, можно играть даже в пустом зале… Бояков как раз в ту пору был активным моим антагонистом. И вот вам – пожалуйста: театр для зрителя. А для кого же еще? Очевидно, взгляды Эдуарда Боякова на театр, на его этическую составляющую, а главное на его место в социуме, развиваются. Возможно, они переменятся еще сильней в результате погружения в особый мир традиционного русского и советского театра, эталоном которого является доронинский МХАТ. Но лидеры «новой драмы» просто не знали этого мира, мрачно воображая его замшелым, затянутым паутиной застенком. Я же считаю иначе и, перефразируя известную фразу, могу утверждать: традиция – последнее прибежище экспериментатора.

А вот если Эдуарду Боякову, идеологу и креативному организатору театрального дела, обладающему большим опытом менеджмента и пиара, удастся, сохранив традиции, прорвать информационную блокаду, в которой МХАТ имени Горького существовал целых 30 лет, расширить круг зрителей, внедрить новые сценические и кассовые технологии, то я первый скажу ему большое русское спасибо. Если он начнет ломать доронинские традиции, то навсегда погубит свою репутацию. Что же касается привлечения во МХАТ новых авторов, о чем в интервью «Литературной газете» говорил «замполит» нового худрука, прозаик Захар Прилепин, скажу прямо: прекрасное намерение! О жгучей необходимости обогатить репертуар театров современными пьесами и инсценировками я пишу много лет, призывал к этому в эфире и с самых высоких трибун. В конце прошлого года этой проблеме я посвятил часть доклада в Совете Федерации. Недавно созданная Национальная ассоциация драматургов (НАД), которую я возглавил, считает «осовременивание» сцены главной своей задачей. Для этого мы совместно с «Театральным агентом» провели в прошлом году конкурс «Автора – на сцену». 10 драматургов-лауреатов получили сертификаты (полмиллиона рублей) для постановки своих пьес. Пока же мы ждем первых спектаклей «новой команды». Большая сцена благодатна и безжалостна, а доронинский зритель строг, но объективен и открыт всему талантливому.

– Возможно ли, чтобы писатели были властителями дум, как раньше? Ведь у нас много прекрасных писателей? Только вот читают мало…

– Конечно, возможно, но, как я уже сказал, много усилий и средств потрачено на то, чтобы писатели как раз перестали быть властителями дум, а стали всего лишь ретрансляторами политических штампов. Конечно, любой крупный писатель влияет на современников, но воспитано целое поколение литераторов, страдающих клиническим либерализмом или скрывающих свои патриотические взгляды, так как, стоит им объявить себя патриотами, тем более русскими, как их тихо и сурово вытесняют на периферию литературного процесса, независимо от таланта. А читают сейчас мало, потому что ушла мода на чтение. Ее не поддерживают, книжные магазины закрывают вопреки указаниям Путина. Вы давно слышали, как наши государственные мужи или популярные персоны рассказывают в эфире о том, что они читают? Я – давно. Интерес к серьезному чтению надо воспитывать. Это же не комиксы… А у нас в стране можно воспитывать только страх перед налоговой инспекцией.

– Сегодня нет института общественного мнения. Старые формы взаимодействия с публикой, читателями не работают. Новые не созданы. Как быть в этой ситуации? Не будет ли ваш совет пребывать в вакууме? Откуда вы будете узнать о тех или иных процесс негативного характера? Не из газет же?

– Институтов общественного мнения, возможно, и маловато, но само общественное мнение есть и весьма определенное. Я часто встречаюсь с читателями и зрителями, причем, не только в Москве. Особенно бурно проходили дискуссии по поводу моей книги «Желание быть русским». И вот что я Вам скажу: люди мыслят весьма самостоятельно, оценивают процессы в стране довольно критично и недоумевают, как при верной риторике и геополитике власть допускает в стране такое несправедливое жизнеустройство, такой социальный перекос, сложившийся еще в дикие 90-е. Газетам люди почти не верят, над телевидением, особенно над политическими шоу, смеются. Информацию даже старшее поколение черпает из интернета и интерпретирует почти всегда не в пользу Кремля. Причем недовольных патриотов стало даже больше, чем недовольных либералов. По сути, власть попала «в клещи». Говорю это с болью, как человек, который трижды был доверенным лицом президента, представляя именно русское патриотическое направление. На мой мрачный взгляд, эти противоречия, ожесточаемые социальной несправедливостью, будут нарастать и рванут к тому моменту, когда наступит законная или (не дай, Бог!) «болотная» смена команды у кормила (в обоих смыслах) государственного корабля. Я не исключаю, что государственникам во власти для спасения целостности страны (никто ведь не забыл сепаратизм 90-х) может не хватить как раз поддержки русских патриотов. А их, патриотов, сторонники либерального реванша, живущие в пазах государственного механизма, последовательно оттесняют и маргинализируют в преддверии будущих схваток за шапку Мономаха. Ох, не хотел бы я закончить свои дни гражданином НМДР. Независимой Московской Демократической Республики.

– Над чем сейчас работаете?

– Над печалью…

Беседовала Анжелика Заозерская «Вечерняя Москва», февраль, 2019

Стиль – это дар

– Юрий Михайлович, вы пишете почти во всех литературных жанрах: проза, поэзия, драматургия, эссеистика. Есть какой-то общий лейтмотив, по которому узнается авторский почерк?

– Обретение индивидуального, узнаваемого стиля – самое, пожалуй, сложное в литературной профессии. Изобрести, придумать стиль нельзя, он изначально заложен (или не заложен) в тебя как дар. Если не заложен, лучше искусством вообще не заниматься. Есть множество других профессий. Но даже если дар и есть, реализовать его, сделать видимым, воплотить в произведении удается лишь немногим. Должно совпасть множество условий и обстоятельств. Помните, полено, из которого был вырезан Буратино? Оно ведь изначально обладало чувствительностью и пронзительным голосом, однако без папы Карло с рубанком и резцом в умелых руках никакого Буратино не было бы в помине. Примерно так и со стилем…

– Когда вы начали писать стихи, сразу поняли, что литература – это ваш путь?

– Нет, не сразу. Безапелляционная уверенность в собственной избранности – верный признак графомании. Таланту свойственны сомнения в себе, которые преодолеваются творческим упорством и очевидным результатом. Я сначала готовил себя в архитекторы, потом в литературоведы, не будучи до конца уверенным в своем стихотворном призвании, хотя довольно скоро стал одним из самых известных поэтов своего поколения, рожденных в пятидесятые. Ощутил я себя профессионалом только тогда, когда перешел на прозу.

– Вам приходилось носить рукописи в издательства, получать отказы, просить рекомендательные письма… Или вас сразу признали как писателя?

– Чтобы тебя сразу «признали писателем», надо перепрыгнуть этап ученичества, но это пока никому не удавалось. Подающим надежды, да, меня признали почти сразу, но, разумеется, как у всякого начинающего автора, у меня были и унизительные редакционные отказы, и разгромные внутренние рецензии, и такие жестокие обсуждения моих ранних стихов на семинарах, что хотелось покрошить зоилов из АКМа, последнюю пулю оставив себе. Обращался я за помощью, как это было тогда принято, и к старшим товарищам – Владимиру Соколову, Константину Ваншенкину, Вадиму Сикорскому, Римме Казаковой, Ларисе Васильевой, Вадиму Кузнецову, Николаю Старшинову… Они, кстати, охотно помогали мне и не только мне, давали мудрые советы, писали предисловия, рекомендации для вступления в Союз писателей, хлопотали в издательствах. Все эти страдания начинающего автора подробно описаны в моем эссе «Как я был поэтом», которое вошло в сборник «По ту сторону вдохновения». Он скоро выйдет в издательстве АСТ вторым изданием, дополненным.

– А когда пришел первый – с вашей точки зрения – успех?

– У меня было два первых успеха. Сначала я получил известность как поэт. Это произошло после выхода моей первой тоненькой – в один авторский лист – книжечки стихов в молодогвардейской серии «Молодые голоса», где с середины 1970-х по середину 1980-х дебютировали многие мои сверстники. Теперь имена большинства из них прочтешь разве что на могильных плитах. Назывался сборник «Время прибытия», а тираж – только не падайте – 30 тысяч! Сейчас Солженицына выпускают в лучшем случае в количестве пяти тысяч экземпляров. Второй, и главный успех, обрушился на меня в 1985 году, еще, кстати, при Черненко, когда журнал «Юность», возглавляемый тогда Андреем Дементьевым и выходивший тиражом 3,5 миллиона экземпляров, опубликовал мою повесть «ЧП районного масштаба», которую до этого четыре года не пропускала цензура. И я проснулся знаменитым. Обсуждения этой вещи прошли по всей стране – от Бреста до Сахалина. Меня останавливали на улице и вступали в творческую полемику… Вскоре появился лихой одноименный фильм Сергея Снежкина, вызвавший еще больший ажиотаж. Интересующихся отсылаю к моему мемуарному эссе «Как я был колебателем основ», оно включено в упомянутый уже сборник «По ту сторону вдохновения».

– Известный писатель не всегда популярный писатель. Вы именно популярный писатель и ваши произведения стали частью массовой культуры. Вы готовы и дальше идти навстречу нашему времени – писать сценарии для сериалов, участвовать в ток-шоу, писать на актуальные темы и так далее? И на какое требование современности вы, наоборот, никогда не пойдете?

– Известный и популярный писатель – это примерно одно и то же. А вот хороший и популярный писатель совсем не одно и то же. Я пережил столько известных, увешанных премиями прозаиков и поэтов, которые попросту не умели писать прозу и стихи, что дух захватывает. Известность, полученная в результате целенаправленной раскрутки, недолговечна. Волчок, если не сообщать ему постоянно вращательное движение, остановится и упадет на бок. А вот если известность происходит из спонтанного интереса читателей к хорошо написанной книге, это другое дело, это всерьез и надолго. Сценарий для сериала я писал всего раз в жизни, в трудные 1990-е, когда надо было кормить семью. Давно этим гиблым делом не занимаюсь. Вы меня, видимо, перепутали с Геласимовым или Слаповским. На телешоу я тоже почти ходить перестал. Делаю исключения разве что для Владимира Соловьева. Три часа просидеть в студии, наблюдая самообожание ведущих, а потом в течение двух минут проорать, перебивая остальных, то, что ты думаешь, это не для меня. Никогда не соглашусь с требованием времени признать деньги мерилом жизненного успеха. Это то же самое, что измерять любовь к женщине количеством половых актов, хотя и без них тоже нельзя.

– Как вы думаете, почему сегодня таким спросом пользуется все, связанное с советским прошлым, даже у молодежи?

– Во-первых, потому что людям вообще свойственно интересоваться историей своей страны, в том числе и недавней. Во-вторых, «новая» Россия дает столько поводов для огорчения, уныния и раздражения, что у компатриотов возникает невольное желание сравнить ее с «великим, могучим и нерушимым» СССР. В-третьих, либеральный «агитпроп», который вот уже четверть века очерняет и окарикатуривает Советскую эпоху, вызвал обратный эффект – желание людей понять, что же это на самом деле было за время. Особенно такое устремление заметно у молодежи, она ведь всегда отличается обостренным чувством справедливости и протестным восприятием мифологии предшествующих поколений.

– Вы начинаете свою новую книгу со слов: «Это вызывает особую ностальгию…». Что было в СССР такого, чего вам особенно не хватает?

– Я начинаю новый роман со слов: «Становлюсь ретроманом и все больше люблю прошлое. Видно, дело идет к старости, но сердце еще екает при виде весенних девушек с голыми ногами…» Разницу улавливаете? Там, в СССР, осталась моя молодость. Там же осталась попытка, во многом удавшаяся, выстроить относительно справедливое и социально однородное общество равных возможностей. Я вообще не понимаю жизнеустройства, когда целая отрасль производства может принадлежать одному человеку, никогда в ней не работавшему да еще живущему с семьей на Кипре. Как вы это объясните? При социализме не было недостатков? Сколько угодно. Но я-то о них в отличие от многих писал в своих тогдашних книгах. Но я, мальчик из рабочей семьи, мог выбрать ту профессию, которая мне нравилась. Передо мной никогда не стоял вопрос, что моя семья будет есть завтра. Социальные лифты работали изрядно. Было мало свободы? Кому как. Если человек хочет быть офицером или врачом, ему всю жизнь придется вставать чуть свет, а это тоже несвобода… Я знаю критиков, которые при советской власти писали честные смелые статьи, а сегодня врут и лукавят напропалую из боязни, что «Большая книга» или «Букер» лишат их денежного вспомоществования. Да, в СССР были табу, прежде всего идеологические, такое уж сложилось тогда общество; нарушив их, можно было сильно осложнить себе жизнь. Спрашивают: «А если человек не верил в идеалы социализма?» Хороший вопрос. Но ведь и сейчас у нас есть табу, в основном материально-монетаристского свойства. Вы можете быть сторонником либертианства, то есть, выступать против налогообложения, однако попробуйте не заплатить вовремя налоги – вас не выпустят для начала из страны, а потом еще и посадят. Тоже несвобода. При демократии. Никто же не возмущается. Вот так…

– Почему книга «Веселая жизнь, или Секс в СССР» будет интересна старшему поколению и чем заинтересует молодежь?

– Правдой. Это честная и очень веселая книга, потому что мы жили весело и почти безоглядно. Не верьте, что мы ходили, озираясь и страшась слежки КГБ. Ерунда. Внимания со стороны КГБ надо было еще заслужить, удавалось это немногим. Сахарову, например. Читая книгу, мои ровесники окунутся в мир своей молодости, а те, кто не жил при Советской власти, смогут почувствовать это время и решить для себя: что же это было – застой, ужас или, в самом деле, веселое время с отягощениями.

– Вы больше 15 лет были главным редактором «Литературной газеты», причем возглавляли ее в 2000-е годы, в разгар споров о том, что бумажная пресса скоро умрет. Скажите честно, сегодня людям нужны газеты?

– Вопрос некорректный. Это как спросить: скажите, человеку нужны шорты? Тут же возникают встречные, уточняющие вопросы. Где? В Сочи или в Норильске? Когда? В июне или в январе? Да, форма организации и подачи ежедневной информации на бумажных носителях, несколько веков носившая название «газета», возможно, и исчезнет. Но обмен информацией никуда не денется. Цифра всегда будет обслуживать слово. Напомню, когда я пришел в ЛГ в 2001 году, там не было даже своего сайта. Когда в 2017-м я, устав от нервной должности, покидал пост, количество еженедельных посещений нашего сайта значительно превысило бумажный тираж. Возможно, вскоре бумажные версии известных газет станут отрадой гурманов, и шуршащую «Литературку» с профилями Пушкина, Горького и Полякова (шутка, конечно!) будут подавать в дорогих ресторанах вместе с коньяком, кофе и сигарой. Конечно, можно глазами пробежать свежий номер и на планшете. А шорох страниц, а запах свежей типографской краски, а роскошь мнущихся полос?

– Сегодня формат СМИ меняется. Известные деятели культуры дают откровенные интервью на YouTube каналах «ВДудь» и «Ещенепознер». Вы смотрите выпуски этих видеоблогов? И сами бы согласились стать гостем Юрия Дудя или Николая Солодовникова?

– Вообще-то, к блогерам, как и к рэперам, я отношусь скептически. Есть, конечно, достойные люди и среди них, но чаще сталкиваешься с тем, что у них язык работает, как пропеллер, и почти не связан с мозгом. Вы пытались беседовать с вентилятором? Предпочитаю читать и слушать людей тактичных, умных и образованных, с такими и поспорить – одно удовольствие.

– Кому бы сейчас вы предложили свою пьесу для постановки? И кому бы доверили снять фильм по своему сценарию или роману?

– У нас немало замечательных режиссеров. Так, с недавних пор я активно сотрудничаю с Петром Орловым. Он прекрасно поставил мои пьесы «Как боги» и «Золото партии» в Рыбинском драматическом театре. Один из спектаклей они привезут на мой авторский фестиваль «Смотрины», который пройдет в ноябре на сцене театра «Вишневый сад». Приглашаю! Мечтаю, чтобы одну из моих комедий поставил в Малом театре великолепный мастер сцены Виталий Иванов. Юрий Мефодьевич Соломин, вроде бы, не против. Очень хочу, чтобы мой давний товарищ Станислав Митин, снявший прекрасный фильм по моей повести «Апофегей» с Машей Мироновой и Даниилом Страховым, сделал и экранизацию «Гипсового трубача». Уже работаем над этим проектом.

– Ваша семья живет в Переделкино, там по-прежнему чувствуется особая поэтическая атмосфера? И есть ли в Москве места, где вы также ощущаете особый дух русской литературы, поэзии?

– В Переделкино настолько творческая атмосфера, что ощущаешь тонкие вибрации! Там витают тени великих писателей. Встречаешь на лесной тропке знакомого поэта, и он бросается навстречу. Ну, думаешь, закончил поэму – сейчас прочтет. Подбегает: «Юра, тебе сколько в дирекции за воду насчитали? Они же нас разорят!» Я очень люблю бродить по Москве. Кстати, одна из моих любимых передач на ТВ – «Пешком по Москве…» Часами могу ходить по местам моего детства, отрочества, юности: Маросейка, Чистые пруды, Бакунинская улица, Старая Басманная, Лефортово… Недавно я шел по древней Маросейке и поднялся на второй этаж того дома, где родился 65 лет назад. Из интереса зашел – там теперь цветочный магазин. Стою у прилавка, прикидываю, где была коммунальная кухня, где наша комната… Юная цветочница осторожно так спрашивает:

– Вы, молодой человек, что-нибудь ищите?

– Да, – отвечаю, – утраченное время.

– В каком смысле? – напрягается девушка.

– Не волнуйтесь! Просто раньше я жил здесь…

– И когда же?

– В 1954 году.

– Когда? – она смотрит на меня, как на мамонта, пережившего оледенение.

Но в моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» описана и совсем другая Москва, новая – метро «Кошмарское» (Каширское), Орехово-Борисово, Шипиловский проезд, знаменитый овраг, Домодедовская улица… Впрочем, какая же она новая, эта Москва, если я там жил сорок лет назад? Как сказал, Сен-Жон Перс, короче жизни лишь преждевременное семяизвержение.

– Расскажите, как вы стали читателем библиотеки 118 в Лефортово и будете ли и в дальнейшем участвовать в судьбе открытого там музея Владимира Соколова?

– О, это мистическая история. Выдающийся русский поэт Владимир Соколов был моим учителем, мы дружили до самой его смерти, а потом с его вдовой и хранительницей наследия Марианной Евгеньевной Соколовой-Роговской много делали для увековечивания памяти великого лирика. Например, при поддержке Московского правительства выпустили к юбилею прекрасный том избранного «Это вечное стихотворенье». В свое время в Лефортове в 118-й библиотеке по инициативе ценителей творчества Соколова был открыт его мемориальный кабинет. Я там бывал. И вдруг мне звонит в слезах Марианна Евгеньевна: «Юра, музей закрыли!

Вы не только ученик Владимира Николаевича, вы председатель Общественного совета Министерства культуры! Помогите!» В голове тут же закрутились шестеренки, которые есть у каждого человека, причастного к машинерии власти. Спрашиваю:

– Это какой округ? С кем ругаться?

– Юго-Восточный…

– Юго-Восточный?

Я сразу вспоминаю, как накануне презентовал мой новый роман «Веселая жизнь» в замечательном магазине «Молодая гвардия» на Большой Полянке, и ко мне за автографом подошел симпатичный молодой человек, представился библиотекарем из Юго-Восточного округа и даже вручил свою визитку. Ищу по карманам карточку. Так и есть: Чуев Сергей Владимирович – генеральный директор аж всей окружной библиотечной сети. Звоню. Удивляется. Упрекаю. Еще сильней удивляется. Оказалось, никто музей не закрывал, просто реорганизовывали экспозицию. И через неделю мы с Марианной Евгеньевной в день рождения Соколова 19 апреля провели там замечательный вечер, посвященный творчеству мастера. В конце мне вручили единый читательский билет. Вот такая история. Сейчас мы занимаемся тем, чтобы этой библиотеке было присвоено имя Соколова.

– По вашему мнению, какой самый лучший способ популяризации чтения? Это как во всем мире книжные фестивали, интересные концерты в библиотеках? Или достаточно просто писать хорошие книги и продавать их по доступным ценам?

– Книжные фестивали нужны. Даже на Красной площади. Кстати, почему бы в Мавзолее не продавать книги о Ленине? Надо вернуть моду на чтение, причем, не развлекательное, а серьезное. Это дело государственное, о чем наша власть, кажется, не подозревает. Тут нужна системная работа. А что имеем? Много у нас на ТВ передач, посвященных чтению и пропаганде книги? Мало. Часто мы слышим от медийных авторитетов и отцов Державы, что они сами читают? Редко. Много писателей появляется в теле- и радиоэфире? Единицы. Вы давно видели только что открывшийся книжный магазин? Я давно. Закрывшиеся книжные магазины вижу постоянно по всей стране. А хороших книг всегда было мало, но прежде всячески старались привлечь к хорошим книгам внимание читателей. На это работали критики, популяризаторы, библиотекари, эфир… Сегодня же мы, наоборот, видим какую-то странную игру, смысл которой заключается в том, чтобы провести литературную пешку в ферзи. Но литература не шахматы, в изящной словесности все определяет уровень текста, пешка так и останется пешкой, как ты ее ни называй и какие премии на нее не нахлобучивай. Читателей можно некоторое время морочить, но по большому счету обмануть их невозможно…

– Может ли художественная литература быть актуальной и даже злободневной, как изобразительное искусство, театр? Или писатель это прежде всего демиург, размышляющий о вечных темах?

– Художественная литература всегда гораздо злободневнее, чем театр и изобразительное искусство, более того, она их питает темами, идеями, образами. Не случайно, как правило, крупные драматурги были и выдающимися прозаиками, а большие художники – книгочеями. Размышлять о вечности – это то же самое, что пылать страстью к Нефертити. Попробуйте для начала полюбить свою жену, допустим, сегодня вечером или завтра утром…

– Если бы можно было задать вопрос классику, у кого и что бы вы спросили?

– Я бы спросил у Булгакова: «Михаил Афанасьевич, вы потом не жалели, что роман про чертей написали?» Я вот все никак не решаюсь, хотя есть очень давний замысел…

– Не могу не спросить. Вы смотрели сериал «Чернобыль», который сейчас активно обсуждают? Там невероятная степень достоверности. Как вы думаете, эта жесткая правда не разрушит существующую в обществе ностальгию по советскому прошлому?

– А как вы думаете, японцы после Фукусимы разлюбили свое общественное устройство? Американцы после крушения «близнецов» возненавидели свою страну? Но фильм про Чернобыль надо бы снять нам, это правда, а британцы пусть лучше снимают сериалы про свое бесчеловечное колониальное прошлое. Но они почему-то не спешат в этом направлении…

– Какие темы, на ваш взгляд, необходимо затронуть в отечественном кино? Как известно, кино – один из самых сильных по воздействию на публику видов искусства.

– Точный выбор темы, улавливание того, что по-настоящему волнует зрителей, – один из главных признаков режиссерского таланта. Если бы знать наперед, все стали бы Эйзенштейнами, Александровыми, Шукшиными… Лично меня сейчас больше всего занимает русская тема, однако именно ее, как огня, боятся продюсеры.

2019, Объединенная редакция московских окружных газет

Был ли секс в СССР?

– Юрий Михайлович, Ирина Хакамада как-то сказала: если на книге написано одно из двух слов, «деньги» или «секс», тираж будет раскуплен моментально. Потому что люди падки в основном на деньги, секс и еду. У вас на обложке новой книги одно такое слово есть.

– Конечно, Хакамаде видней, но мои книги раскупаются и без этих слов на обложке. Взять хотя бы недавний сборник публицистики «Желание быть русским» или книгу эссе «По ту сторону вдохновения». Название же моей новой вещи, конечно, несколько провокационное, отсылающее читателя к тому, что Бахтин называл «животным низом». Но в литературе, во всяком случае, в моей прозе, смысл слова всегда шире его словарного значения. Мой роман о начале 1980-х, о последних годах так называемого «застоя». Об этой сложной эпохе нафантазировано слишком много ерунды, выросло поколение тех, кто в то время не жил или едва начинал жить, но именно они нам, людям, которые тогда были в ясном уме и твердой памяти, теперь рассказывают, каким был СССР. Слушаешь и не знаешь: смеяться или плакать. Часто звучит глупость, ставшая мантрой: «В СССР секса не было». Я сам присутствовал на том пресловутом телемосте с Америкой. Да, искренняя советская труженица так и сказала: в СССР секса нет, – и добавила: у нас – любовь…» Но продолжение потонуло в смехе, спровоцированном Познером. Вот я и решил рассказать о той жизни, она вовсе не была серой, закомплексованной, люди не боялись думать, говорить, влюбляться, совершать глупости…

– Получается, тогда было больше любви, чем секса, а сейчас наоборот?

– Можно и так сказать. Советские люди, как правило, вступали в половую жизнь более целомудренными, хотя случалось всякое. Но не было порноиндустрии, телевизионных ежедневных демонстраций грязного постельного белья, сексшопов, массовой проституции… При этом население СССР достаточно стабильно увеличивалось. Кроме того, в любовных отношениях было гораздо меньше прагматизма. Это не значит, что в Советском Союзе не было людей, вступавших в брак из корыстных побуждений. Конечно, были! Но таких дельцов презирали, поэт Вознесенский возмущался:

«Выходит замуж молодость,

Не за кого – за что…

Себя ломает молодость

За модное манто…»

Советская литература тоже была довольной целомудренной, поскольку, до одури наблудив в первое революционное десятилетие, в конце 1920-х власть спохватилась и решила: «Хватит бороться против буржуазного брака, хватит развращать молодежь, давайте, товарищи писатели, воспитывать!»

– И что, моральный облик российского гражданина рядом не стоял с моральным обликом советского человека?

– Увы, в начале 1990-х случился настоящий обвал нравов, общее грехопадение, что является обычным делом при сломе общественного устройства. Про те времена написана моя повесть «Небо падших», кстати, дважды экранизированная. Именно тогда появилась мода на грех: бизнесмены, политики, общественные деятели оттягивались наперегонки, да ещё гордились собой! Так бывает, когда ломается общественное устройство и временно снимаются все «табу». Об этом, в частности, «Двенадцать» Блока. Но человеческая цивилизация держится именно на табу и запретах. Если их отменить, мы очень быстро вернёмся в первобытное состояние.

– А должен ли государственный муж вести абсолютно моральный образ жизни?

– Абсолют не достижим, но стараться надо. Если ты хочешь руководить себе подобными (а в руководящее кресло насильно не сажают), то ты обязан быть для других образцом. Допустим, выходит офицер перед строем и орет на личный состав: «Что это за расхлябанность, так вас распротак! Подтянись!» А у самого, извините, ширинка расстегнута. Солдаты только посмеются. То же самое в общественной и политической жизни. Если борешься с коррупцией, то сам должен быть чист, как линза Пулковского телескопа. Если ты депутат и призываешь к нравственности, а сам развлекаешься на столе с секретаршей или референтом, толку не будет. Я еще не встречал министров, которые вели бы разнузданный образ жизни – пьянствовали, развратничали, а их отрасль при этом процветала. Ну, не бывает так почему-то! Где излишества – там и казнокрадство. Помните, в «Золотом теленке» Козлевич спрашивает клиентов-казнокрадов: «При луне голыми танцевать не будете?» Да, в 1990-х у нас творили что хотели, плюя на общественное мнение. Пьяный президент под камерами немецким оркестром дирижировал. Чем все кончилось? Дефолтом, разрушением экономики, развалом армии и практически распадом страны, который остановил Путин, за что я бы переименовал какой-нибудь не очень древний российский город в «Санкт-Путинбург». Очевидно: моральный облик руководителя и благосостояние страны пребывают в прямой зависимости.

– Сейчас идет мощная волна ностальгии по СССР. Вы тоже попали в эту волну?

– Знаете анекдот? Начальник отдела кадров подозрительно смотрит на красный нос человека, поступающего на работу, и спрашивает: «А вы часом не любитель?» Тот отвечает с возмущением: «Я? Любитель?! Я, чтобы вы знали, профессионал!» Так вот, я как раз и был одним из тех, кто эту волну поднял. Первым ностальгическим литературным произведением об СССР была моя повесть «Парижская любовь Кости Гуманкова», опубликованная в «Юности» летом 1991-го и переизданная с тех пор больше 30 раз. А ностальгия по СССР объяснима. Нельзя навязывать народу неприязнь к советской эпохе, не надо врать – получите обратный эффект.

Да, были недостатки, даже пороки, но пришло время говорить об этом объективно. В СССР не было такого чудовищного социального расслоения, как сейчас, когда мутный «гоп-стоп менеджер» в качестве бонуса получает едва не больше, чем все учителя Москвы за целый учебный год. Из-за таких перекосов рушатся государства.

– Это время сравнивают с началом ХХ века, когда социальный разрыв привел к революции.

– Да, многое совпадает… С одной стороны, верхний слой «ел ананасы и жевал рябчиков», сорил деньгами, а три четверти крестьянского населения к апрелю опухало от недоедания. К весне запасы пищи заканчивались, а семенной хлеб трогать нельзя. Сейчас восхваляют те времена: «Ах, как же было хорошо при царе-батюшке!» Если бы хорошо было всем или большей части населения, то не смело бы тот строй волной гражданской войны. Не случайно Маяковский назвал поэму о революции «Хорошо!» И большинство населения с ним согласились. Сегодня мы тоже имеем колоссальный материальный разрыв между верхним и нижним слоями. Это очень тревожно…

– Юрий Михайлович, вы же сами сказали, что при Советской власти такого разрыва не было. А ведь ее тоже смело. Как же так?

– Ну, к 1991-му из-за инфляции и рукотворного продовольственного кризиса уже произошло массовое обнищание, а это всегда – источник потрясений. Но революции-то с гражданской войной не случилось, а произошел, по сути, дворцовый переворот: бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС отнял власть у бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС же. Улавливаете? Но в чем-то вы правы… И мой роман не только о любви и сексе в СССР, книга еще и о том, как в стране накапливалась энергия надвигающегося саморазрушения, признаки которого уже тогда, в 1983-м, при Андропове, можно было обнаружить и в высоких кабинетах, и на писательских сходках, и в редакциях, и в пивных, и в супружеских спальнях…

Беседовала Валентина Оберемко

«Аргументы и факты», март 2019 г.

Пушкин как самообновляющаяся икона…

– Юрий Михайлович, начнём с вопроса, традиционного для нашего журнала: какое место в вашей жизни занимают библиотеки?

– Огромное. Причем, с детства. Я вырос в заводском общежитии, своих книг в нашей крошечной семейной комнате почти не было, зато в библиотеке 348-й школы, где я проучился десять лет, имелся большой выбор, даже редкие издания, например, огромный академический Данте с гравюрами Доре, переложенными папиросной бумагой. Там по совместительству работала библиотекарем наша учительница словесности Ирина Анатольевна Осокина, которая очень серьезно относилась ко мне и помогала выбирать книги. А в пятом классе она стала нашей классной руководительницей и сделала много для формирования моих вкусов и пристрастий в чтении. Кроме того, я был завсегдатаем библиотеки имени Пушкина, что близ Елоховской церкви, книги носил домой из юношеского абонемента стопками. Поступив в Московский областной педагогический институт, я перебазировался в Историческую библиотеку, там собирал материалы к диплому о позднем Брюсове и к кандидатской диссертации о фронтовой поэзии. Теперь у меня дома в Переделкине большая библиотека, а также Интернет всегда под рукой, поэтому в библиотеки хожу чаще на встречи с читателями…

– Ваши герои – наши современники. Служба в армии подвигла Вас на создание повести «Сто дней до приказа», работа в школе – к «Работе над ошибками», в райкоме комсомола – к «ЧП районного масштаба» и ряду других произведений. Не появлялось ли желания погрузиться в другую эпоху, например, в XIX век?

– На мой взгляд, для успеха в литературе очень важно понять свое направление и не тратить силы на то, что тебе не дано. Мало кто помнит, но я написал однажды историческую повесть по заказу издательства «Детская литература», называлась она «За боем бой», рассказывала о гражданской войне на Урале и увидела свет в 1988 году. Вещь вышла в художественном отношении слабенькой, я никогда не включал ее в свои собрания сочинений. Хотел, правда, сейчас вставить «За боем бой», подработав, в 12-томное собрание, которое начало выпускать издательство АСТ. Вышло уже три тома. Но отредактировав первую главу, бросил это занятие. Безнадега.

Однако эта ранняя вещь помогла мне почувствовать вкус к прошлому, и хотя я никогда большей не брался за историческую прозу, но во всех моих романах есть экскурсы в минувшее, чаще всего в революционную и сталинскую эпоху. Настоящая историческая проза уровня Алексея Толстого, Тынянова, Степанова, Яна, Семашко, Балашова, Бородина – это большая редкость. Ведь эпоха воссоздается не только в сюжете, героях и реалиях того времени, но прежде всего в языке, а выстроить вербальный мир, архаичный и современный одновременно, очень трудно. Нужен большой талант. То, что ныне выдается за историческую прозу, чаще всего просто графомания, на которую читателям не стоит тратить время и силы. Лучше читать классических наших историков или хороших современных популяризаторов, например, Валерия Шамбарова. Но никак не Акунина: историк должен любить страну, в прошлом которой хочет разобраться.

– Жанр Вашего нового произведения «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» Вы определили как «ретро-роман», действие его происходит в конце правления генсека Андропова. Одни склонны ностальгировать по тем временам, иные, напротив, желают забыть «ненавистный застой». Я помню восьмидесятые годы, поскольку была уже студенткой. Не кажется ли Вам, что многое (например, интриги литературного мира) не так уж изменились с тех пор? Возможно, они приобрели иной «формат», но суть осталась прежней? У меня возникли такие мысли, когда читала Вашего «Козлёнка в молоке».

– В нравах, законах, даже в гримасах литературного мира с тех пор мало, что изменилось. Все так же наглая посредственность выдает себя за новизну. Все так же она умело подлаживается под власть, замалчивая по-настоящему хорошую литературу, причем, не только современную, но и прошлую, переписывая историю словесности. Сегодня даже круглые даты, связанные с именами таких прекрасных прозаиков и поэтов, как Казаков, Солоухин, Тряпкин, Луконин, проходят почти незаметно. Зато всячески выпячивают тех, кто был связан с диссидентством. Но талант и диссидентство совпадают не всегда, даже чаще не совпадают. Скажем прямо: инакомыслие – это бесстрашие дара, а вот диссидентство – это уже политика, где литература далеко не главное. «Веселая жизнь» – попытка рассказать о том, каков на самом деле был литературный мир начала 1980-х, да и вообще тогдашняя жизнь, духовная и бытовая. Конечно, эта попытка не лишена сатирической субъективности. Я же гротескный реалист.

– В «Козлёнке…» многие персонажи узнаваемы, в новом романе – тоже. Вероятно, будут обиды?

– Конечно будут, ведь поначалу «Веселая жизнь» задумывалась как небольшое мемуарное эссе о попытке в 1983 году исключить Владимира Солоухина из партии за цикл «Ненаписанные рассказы» (у меня в романе – «Крамольные рассказы»). Я, как редактор газеты «Московский литератор» и член парткома Московской писательской организации, был вовлечен в ту громкую интригу, многое помню и хотел сохранить этот важный эпизод для истории нашей литературы. Ведь дошло до смешного: молодежь теперь уверена, будто властителем дум тогдашней интеллигенции являлся Довлатов, а он был всего лишь литературным маргиналом. Его эмигрантская и посмертная судьба – совсем другой разговор. Но в те времена, которые я описываю, властителями дум были Солоухин, Распутин, Белов, Чивилихин, Битов, Орлов, Лотман… Однако эссе разрослось сначала в документальную повесть, а потом в мемуарный роман. В конце концов, я решил заменить подлинные имена на вымышленные, так как значительно отошел от реальности, художественно реконструируя и додумывая то, чего не знал или позабыл. Так честнее. Зачем обижать домыслами память реальных людей? Я воспользовался приемом, который Валентин Катаев применил в романе-головоломке «Алмазный мой венец», столь любимом моим поколением. Надеюсь, читатели так же, как мы сорок лет назад, весело помучаются, угадывая мои шифры и иносказания. Конечно, за кого-то из персонажей они огорчатся и даже разозлятся (сами же мои герои в основном пребывают там, где уже нет никаких обид), но литература – это жестокий способ миропознания, а писатель-сатирик обречен на косые взгляды современников, а то и потомков. Вспомните судьбу Булгакова и Зощенко! Многое в моем романе ушло в подтекст и аллюзии. Если когда-нибудь «Веселую жизнь» издадут с комментариями, они могут достичь объема основного текста.

– В одном из интервью Вы сказали: «Мне достаточно прочесть абзац у какого-нибудь прозаика, чтобы понять, писал ли он стихи». Первые Ваши книги были поэтическими. В каком возрасте Вы ощутили потребность обратиться «к суровой прозе»?

– Да, могу повторить: тот, кто сочинял стихи, даже не очень хорошие, пишет прозу словами, тот, кто никогда не сочинял, – предложениями и даже абзацами. Таких авторов мне читать смертельно скучно, сразу откладываю в сторону. Увы, сегодня их большинство. Призыв филологов в литературу кончился катастрофой. Прозу я серьезно начал писать в конце 1970-х, когда вернулся из армии, «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками» писались параллельно с книгами стихов – «Время прибытия», «Разговор с другом», «История любви», а потом стихоносные слои души, видимо, истощились. В 1988 году готовилась в «Молодой гвардии» моя пятая книга, я пришел и честно сказал: «Стихи кончились. Отдайте мою бумагу молодым авторам!» Тогда в СССР была «напряженка» с бумагой. Не хватало, ведь тиражи книг в сто тысяч экземпляров были нормой. Заинтересовавшихся этой историей отсылаю к моему эссе «Как я был поэтом». Впрочем, стихи я изредка сочиняю и теперь, бывают рецидивы этой высокой болезни. В 12-й том моего собрания сочинений войдут стихи, как ранние, так и последние, а также статьи и эссе о поэзии и поэтах. Кроме того, каждой из 88 глав романа «Веселая жизнь» я предпослал стихотворный эпиграф, принадлежащий перу некоего Анонима. Но читателям Вашего журнала могу сознаться: автор – я сам, а эти строки – стилизация советских «непроходных» стихов, которые в начале 1980-х в СССР напечатать было невозможно, хотя по рукам они ходили в изобилии. Думаю, некоторые из эпиграфов, особенно эротические четверостишья, звучат и сегодня актуально.

– Вы возглавляли «Литературную газету» на протяжении 16 лет. Насколько это было сложно совмещать с творчеством?

– Я пришел в ЛГ в 2001 году, став ее 33-м редактором (первым был Антон Дельвиг). К концу 1990-х тираж ЛГ упал донельзя. Первые два года было не до прозы и драматургии. Начатый в 2000-м роман «Грибной царь» я сумел закончить только к концу 2004 года. Новую комедию для Театра Сатиры «Хомо эректус» написал лишь в 2005-м. Она, кстати, идет там до сих пор. Потом, когда выработали курс, сформировали команду, на порядок подняли тираж, стало легче. Лет десять я успешно сочетал обязанности главного редактора с творческой работой. Кое-какой свой газетный опыт я вложил в роман «Любовь в эпоху перемен». Главный герой там – редактор еженедельника «Мымра» – «Мир и мы». Кстати, это название рубрики советской «Литературки». Но потом, видимо, из-за возраста, сочетать творчество с редакционной текучкой становилось все труднее, к тому же, обязанность добывать деньги для издания тоже лежала в основном на мне. С протянутой рукой пришлось ходить даже к Путину. Кроме того, в какой-то момент мой консервативно-патриотический курс стал вызывать сильное раздражение влиятельной либеральной, как говаривал Солженицын, «сплотки» во власти. Серьезный конфликт разразился из-за резкого материала о ельцинском центре в Екатеринбурге. Возмущение вызвал прежде всего мой заголовок «Мумификация позора». У людей, контролирующих газету, начались проблемы. Мне предлагали изменить курс ЛГ – я отказывался. В 2016 году впервые за пятнадцать лет я не смог напечатать в редактируемой мною же газете свою статью «Перелетная элита». Стало ясно: надо определяться, и я выбрал, конечно же, литературу, передав газету тем, кто помоложе. Не могу сказать, что я в восторге от того, какой стала ЛГ сегодня, увы, она превращается в газету «приятную во всех отношениях». Это тупиковый путь. По-моему, основное достоинство главного редактора – не бояться ссориться с сильными мира сего. Я не боялся. Боязливый редактор – это как волк-вегетарианец: сам околеет и стаю погубит. Некоторое время назад вышел в свет сборник моих эссе о «странностях» творческой жизни «По ту сторону вдохновения», буквально сметенный с прилавков. Надеюсь, в одном из переизданий я помещу эссе и о том, как был главным редактором ЛГ. Читателей ждут удивительные, не всегда радостные открытия.

– Недавний уход старших товарищей – Ларисы Васильевой (я дружила с ней как раз с 1983 года!), Андрея Дементьева, Евгения Евтушенко очень ощутим. Какими они Вам запомнились?

– Это были большие мастера. Крупные личности. С Дементьевым я дружил много лет, он опубликовал в «Юности» мои первые повести. Незадолго до смерти Андрей Дмитриевич приглашал меня в свою радиопередачу «Виражи времени». После эфира мы долго пили чай и говорили о дутых литературных авторитетах, увенчанных премиями, о его приближающемся 90-летии, о Доме поэзии, который он создал у себя на родине, в Твери. Ничто не предвещало скорого ухода, он был, как всегда, улыбчивый, жизнерадостный. Буквально несколько дней назад я вернулся из Твери с всероссийского семинара молодых поэтов «Зеленый листок», который теперь проводит его вдова Анна Давыдовна. Я помню Аню еще юной сотрудницей отдела писем «Юности» – одной из создательниц знаменитой «Галки Галкиной». А Дом поэзии теперь стоит на улице Андрея Дементьева. Не буду скрывать: переименовать улицу Володарского первым предложил я еще при жизни поэта. Остается добавить: очерк, посвященный памяти моего старшего друга, я назвал «Последний оптимист».

С Ларисой Васильевой я тоже дружил с конца 1970-х. Она, помню, возглавляла очередной «День поэзии», и вдруг властным движением руки остановила меня, молоденького стихотворца, в фойе Дома литераторов: «Ребенок, это ты написал стихи про вдову фронтовика?» – «Я…» – «Будешь прозаиком!» По просьбе Ларисы Николаевны я вел, кажется, четыре ее юбилейные вечера в Доме литераторов с интервалом в пять лет, всякий раз поражаясь тому, насколько неиссякаема ее витальная и творческая энергия. Она успевала все: писать книги, руководить музеем танка Т-34, ввязываться в бесконечные проекты и негоции, куда непременно зазывала меня, а я по возможности уклонялся, стыдясь своей ранней усталости. Васильева же была неутомима, словно подзаряжалась от космоса. Не случайно многие ее последние книги – синтез поэтической и теософской мысли. Умерла она внезапно, прилегла после обеда на часок… Оказалось, навсегда. Мое мемуарное эссе о ней называется «Космическая Лариса».

С Евгением Евтушенко я тоже был хорошо знаком с начала 1980-х, но не близок. Литературный талант и работоспособность Евгения Александровича всегда вызывали у меня восхищение, человеческие качества – смущение, гражданская позиция – недоумение. Полагаю, уехав в Америку в самые сложные для России годы, он, возможно, избежал многих житейских проблем, но серьезно обеднил свое позднее творчество. Он часто звонил из Америки, прося, а точнее, требуя помощи или поддержки его проектов. Помню, как мы с Ларисой Васильевой на заседании Московской городской комиссии по книгоизданию выдержали настоящий бой, чтобы добыть финансирование для его многотомной антологии русской поэзии. При встрече я спросил Евгения Александровича, почему он при составлении очередного тома отдал явное предпочтение эмигрантам, забыв включить отличных советских поэтов. В ответ он посмотрел на меня, как на медбрата, дающего дурацкие советы светилу мировой хирургии. Очерк, посвященный памяти Евтушенко, я назвал «Не больше, чем поэт».

– Можно ли, на Ваш взгляд, выделить характерные черты современного читателя?

– Если говорить о художественной литературе, то ее современный читатель, как ни странно, менее самостоятелен в оценках, нежели прежний. Дело в том, что советская критика, не переступая общеизвестной идеологической черты, в эстетическом анализе произведения была весьма корректна, объективна и доказательна. «Нужного» власти автора могли похвалить за актуальность, но никто не обнаруживал стилистических сокровищ там, где их не было. Я в ту пору редактировал газету «Московский литератор» (в романе «Веселая жизнь» – «Столичный писатель», «Стопис») и помню, как нелегко было уговорить какого-нибудь уважаемого критика написать положительную рецензию на новинку литературного «генерала». Отвечали:

«Надо мной же смеяться будут!» Тогдашние критики, в отличие от нынешних, чрезвычайно дорожили репутацией. К тому же, давайте-ка вспомним писателей-лауреатов развитого социализма! Графоманов среди них не было, в худшем случае это были профессионально-крепкие тексты. А сейчас? Открываю лауреата «Букера» или «Большой книги», а он просто не умеет писать – буквально не умеет – окончание мысли тонет в тексте, как дорога в болоте. Такую рукопись во времена моей литературной молодости просто вернули бы из издательства с рецензией в одну фразу: «Учитесь писать по-русски!» И что? По текстам этих неумеек теперь проводят «тотальные диктанты»! Мы в ЛГ как-то напечатали материал, где перечислили стилистические и грамматические ошибки в таких «диктантах». Позорище! Конечно, читатель дезориентирован, он не понимает, что хорошо, а что плохо. Авторский стиль и язык он вообще не воспринимает, так как много лет ангажированные и прикормленные критики уверяли его, будто невнятица, доходящая до абракадабры, – и есть литературное мастерство и новаторство. Нынешнего молодого, даже зрелого читателя надо с азов учить основам восприятия художественного текста. Печально… Характерен такой диалог.

– Это же плохо написано.

– А я не ради стиля читаю.

– Ради чего?

– Ради сюжета.

– Перескажи сюжет!

– Не помню.

– Как зовут главного героя? – Забыл…

– В нынешнем году отмечается 220 лет со дня рождении А.С. Пушкина. Когда Есенина спросили: «Какую роль Вы отводите Пушкину в судьбах современной и будущей русской литературы?», он ответил: «Влияния Пушкина на поэзию русскую вообще не было. Нельзя указать ни на одного поэта, кроме Лермонтова, который был бы заражен Пушкиным. Постичь Пушкина – это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словесной походки». А как бы Вы ответили на этот вопрос?

– Не будем забывать, имажинисты, как и футуристы, в оценках классики старались эпатировать публику. Есенин был исключительно талантлив, но в приемах своего, как бы мы сейчас сказали, «пиара» исключением не был. Эпатировал, где только можно. Кроме того, до реабилитации классиков, которых после революции хотели сбросить с «парохода современности», он, увы, не дожил буквально нескольких лет. Кстати, многие его сверстники-ниспровергатели позже, отойдя от стихотворства, стали старательными исследователям и пропагандистами классики. Впрочем, Есенин, и Маяковский, справедливо считавшие себя гениями, в стихах все время примеривались к Пушкину: «нам стоять почти что рядом…» «О, Александр, ты был повеса, как я сегодня хулиган…» На самом же деле, Пушкиным были и будут «заражены» все, кто пробовал и будет пробовать свои силы в русской поэзии. Просто у одних это носило скрытую, латентную форму, у других, тех же «неоклассиков», – открытую. Пушкин всегда будет влиять своей недостижимостью. Понимаете, автор, следующий законам построения поэтической или прозаической фразы, невольно совершает насилие над живым языком. Так вот, у Пушкина этого насилия вообще не ощущаешь. Русский языка в его слове дышит без стеснения. Корсет литературной формы нигде не давит. Даже сознательная архаика не воспринимается у Пушкина, как таковая, она в контексте обновляется, будто икона. Большинство произведений писателей XIX века на вербальном уровне уже тронуты тленом времени, они стареют и часто не удобны современному уху. А вот лучшие пушкинские строки нами, сегодняшними, воспринимаются без малейшего мемориального усилия, почти как современные тексты. Можно сравнить их с мощами святых. Почему они нетленны? Почему исцеляют? Бог весть…

Беседовала Наталья Рожкова апрель 2019, журнал «Библиотекарь»

«Люблю славянофилов и уважаю сионистов…»

– Вы могли бы вкратце пересказать сюжет вашего нового романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР»? Главный герой – кто он? Можете назвать прототипы других ключевых героев?

– Сюжет пересказать трудно, ибо в нем переплелась большая политика тех лет, писательские интриги, семейные проблемы героя и его увлечение восходящей звездой советского кино. Герой, уж извините, – мой современник. Прототипов не назову, так как в их угадывании есть особый читательский интерес. Сознаюсь лишь, что в основу легла реальная история попытки исключения из партии знаменитого писателя-деревенщика Владимира Солоухина…

– Наверняка Вы перебрали много рабочих названий романа. Почему остановились именно на этом?

– Угадали: давно я так не мучился с названием. Кстати, это первое в моей творческой практике двойное название романа – «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Были, впрочем, двойные названия пьес и частей моей «иронической эпопеи» «Гипсового трубача». Кстати, название новой вещи правдивое: жизнь у нас была, кто бы что ни говорил, при советской власти веселая. И секс в СССР был, только проходил он по ведомству любви, а население России росло куда быстрее.

– Эпиграфы к каждой главе Вы сами сочинили? Или это из какого-то редакционного «самотека»?

– Думаю, читателям достаточно взять любой мой поэтический сборник, чтобы самостоятельно ответить на этот вопрос. Но скажу по совести: большинство из этих эпиграфов в 1983 году, когда происходят события романа, не напечатали бы, цензура не пропустила бы.

– Предыдущим романом, целиком посвященным советской литературной тусовке, был «Козленок в молоке». И там досталось всем сестрам по серьгам – и сионисту Ирискину, и русопяту Медноструеву. Вы не пересмотрели за это время свое отношение к тем или иным литературным группировкам (например, славянофилам)?

– В чем-то пересмотрел. Например, славянофилов я стал любить больше. Сионистов по-прежнему уважаю за упорство, последовательность и преданность интересам своего народа…

– В присланном нам в газету отрывке видны свидетельства заботы в СССР о развитии многонациональной литературы. На престижном съезде выступают делегаты из Молдавии и Грузии, на переводах одного из них кормятся целых два переводчика, в издательстве есть целый отдел национальных литератур… А недавно Вы как раз выпустили книгу «Желание быть русским» о проблеме гармоничного развития межнациональных отношений. Если с высоты сегодняшнего дня посмотреть на советскую культурную ситуацию, что в ней было правильно и достойно подражания, а что – нет? Может, стоило больше поддерживать литературу государствообразующего народа?

– Поддержка национальных литератур при советской власти была поставлена на очень высокий уровень. Следили за равновесием и разумным представительством, особенно в выборных органах и премиальных списках, что в многоэтнической стране просто необходимо. «Русский вопрос» и «Еврейский вопрос» были всегда под особым наблюдением власти. Как теперь обстоят дела со вторым вопросом, судить не берусь, но о том, что на русском языке пишут еще и русские писатели, организаторы литературного пространства, кажется, совсем позабыли… Об этом в разных аспектах я пишу и в сборнике «Желание быть русским». Глубоко убежден, пренебрежение к государствообразующему народу, какое сегодня проявляет власть, добром не кончится…

– Это не первый Ваш роман, в котором Вы используете в юмористическом контексте любимые слова Солженицына – окказионализмы и диалектизмы. Слово «укрывище» Вы уже использовали в «Любви в эпоху перемен» применительно к корзинке с котом, в последнем томе «Гипсового трубача» употреблялись какие-то слова из «Словаря языкового расширения» (по-моему, «сплотка» – про сцепившиеся тележки). Солженицынские опыты по обогащению русского словаря кажутся Вам бесплодными и курьезными?

– Словарь языкового расширения – замечательная книга, которую рекомендую всем сочинителям, но сам Александр Исаевич к «великому и могучему» в своей прозе и публицистике был глуховат, его игры с корнесловиями порой выглядят нелепо. Как можно было герою эпопеи «Красное колеса» дать фамилию «Лаженицын»? Ведь как раз в1970-е годы слово «лажа» активно использовалось в значении «халтура», «глупая неудача». Но ведь памятник автору «Архипелага ГУЛАГа» поставили в основном не за литературные заслуги, а за вклад в политическую историю ХХ века. За это увековечивают у нас гораздо оперативнее. Заметьте, Тургеневу и Солженицыну поставили в Москве памятники почти одновременно, а автор «Муму» умер в XIX веке.

– Сегодня в моде «ретро», одних только сериалов о советской эпохе наснимали множество. И в них есть ошибки в элементарных деталях, хотя, казалось бы, проверить все легко – чай, не античность. Вы сами полагались только на свою память или уточняли даты, факты?

– Основным источником была, конечно, моя память, но я постоянно себя перепроверял, спрашивал, уточнял, заглядывал в интернет, в старые газеты… Потом дал рукопись на чтение нескольким моим сверстникам, они нашли немало «блох». Так, мы долго сообща вспоминали, какие корзины были в советских универмагах – пластмассовые или металлические? Или сколько граммов пива наливал за двадцать копеек автомат? Но, думаю, ошибки все равно остались. Хочу объявить конкурс. Тому, кто первым найдет в моем новом романе десять ошибок по советским реалиям и пришлет список в «Вечерку», я торжественно подарю 12-томное собрание моих сочинений, которое начало выпускать издательство АСТ. А новый роман «Веселая жизнь, или Секс СССР» выйдет там же весной. В сокращении роман появится в трех весенних номерах журнала «Москва».

– Может, у Вас уже есть планы адаптации романа для кино или театра?

– Думаю, предложения будут, так как почти вся моя проза экранизирована. Заранее я ничего не планирую. Попросят – буду думать.

– А какие вообще у Вас творческие планы?

– Готова новая пьеса – осталось написать. Продолжаю сочинять рассказы для будущей книги «Советское детство».

Беседовала Мария Раевская, 2019, март, «Вечерняя Москва»

«Для добычи нефти и газа капитализм не нужен!»

Вряд ли Юрий Поляков нуждается в особом представлении. Известный русский писатель, драматург, киносценарист, общественный деятель. Еще в 80-е годы ХХ века широкую популярность ему принесли повести «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», ставшие в чем-то знаковыми для советской литературы и общественного сознания. Свои философские наблюдения над жизнью современного общества Поляков отразил в книгах «Демгородок», «Апофегей», «Козлёнок в молоке». «Работа над ошибками» и других. По его произведениям поставлено уже двенадцать фильмов. В нескольких лентах Ю. Поляков выступил как соавтор сценария, достаточно назвать фильм «Ворошиловский стрелок» С. Говорухина. Более пятнадцати лет писатель был главным редактором «Литературной газеты», входил в состав Президентского совета по культуре, сегодня возглавляет Общественный совет при Министерстве культуры РФ.

Юрий Поляков – не только успешный прозаик, драматург, публицист, он – замечательный полемист, в чем не раз убеждались его читатели, а также телезрители. Так что грех было бы не поговорить с таким собеседником.

– Юрий Михайлович, конечно, Вас все знают как писателя и драматурга, но до сих пор все еще называют редактором «Литературной газеты», хотя Вы год как ушли с этой должности. Видимо, так читающая публика оценивает Ваш вклад в развитие любимой миллионами «Литературки», то, что именно Вы вернули изданию авторитетное лицо. Но многим любопытно: почему было принято решение уйти с поста редактора, и не сказывается ли оно на положение уважаемой «Литературки»?

– Думаю, не совсем правильно говорить, что меня знают прежде всего как редактора «Литера-турки». Я пришел туда в 2001 году, будучи известным писателем, причем дебютировавшим еще при советской власти, в доперестроечное время. Моя первая известная повесть «ЧП районного масштаба», которую иногда ошибочно называют первой ласточкой перестройки, на самом деле вышла в журнале «Юность» тиражом три с половиной миллиона, когда о перестройке еще никто и не подозревал. Но газете я действительно посвятил 16 лет жизни. Пошел я туда сознательно, понимая, что это очень большая нагрузка, очень серьезная работа. Однако перекос в освещении литературного и культурного процесса, который мы видели в 90-е годы, был очень вреден для нашей литературы, для всей культуры. Меня лично он просто возмущал тем, что выпячивались на передний план деятели весьма сомнительные, а настоящие, талантливые люди по политическим, национальным и прочим групповым мотивам оставлялись в тени. Я как раз рассчитывал, что «Литературная газета» исправит эту ситуацию.

– И многое Вам удалось сделать.

– Да, слава богу, многое смогли исправить, и все «мои годы» газета была таким, я бы сказал, форпостом просвещенного традиционализма и патриотизма. Мы выступили против бездумного очернения советского периода, замалчивания провалов шоковых реформ, выступили против перестроечной мифологии. Вернули читателям имена безусловно талантливых людей, не вписывавшихся в либеральный канон. В качестве примера: когда я пришел в газету, обнаружил, что имена Валентина Распутина и Василия Белова не упоминались в газете более 10 лет! Так что пришлось поработать над этими перекосами. Но понимаете, у каждого энтузиазма есть свои пределы. Я становился старше, и в какой-то момент пришло понимание: сил на все уже не хватает. Надо было или продолжать дальше руководить газетой, но это скажется на моем творчестве, или возвращаться в литературу. Я, конечно, из нее и не уходил, но… Все взвесив, я решил, что 16 лет на посту главного редактора вполне достаточно.

– Впрочем, Вы ведь и сейчас не теряете связи с газетой, у вас там и колонка есть персональная…

– Колонки пока нет. Связь не теряю, являюсь председателем общественного совета ЛГ. Но, разумеется, газету формирует, прежде всего, главный редактор. И конечно, газета сильно изменилась. Многое из того, что в ней появилось, мне не нравится. С чем-то согласен, с чем-то спорю. Свою точку зрения периодически высказываю, недавно опубликовал на страницах газеты большой цикл статей под общим названием «Желание быть русским». Достаточно острая тема. Конечно, сегодняшняя «Литгазета» отличается от той, которой руководил я, она другая. Менее русская, что ли… Но газеты тоже должны меняться – желательно в лучшую сторону! Больше всего меня беспокоит в нынешней «Литературной газете» появившееся желание ни с кем не ссориться, всем быть приятными. Но газета, которая всем приятна, неприятна читателю! Вот в чем беда. Такую газету читать не хотят. И главный редактор, который не хочет вступать в конфликт с властями предержащими, сильными мира сего, на мой взгляд, делает ошибку. Я этого не боялся, перепортил отношения со многими большими людьми, но газета была, по-моему, интересной.

– У Вас, однако, есть еще серьезная нагрузка: Вы возглавляете Общественный совет при Министерстве культуры РФ. Чем приходится заниматься и приносит ли удовлетворение эта, по сути, политическая деятельность?

– Да, там собраны представители разных видов искусства, и совет является связующим звеном между министерством, аппаратом и живым культурным процессом. Поэтому на совете обсуждаются достаточно острые вопросы. Если их решение нуждается во вмешательстве министра, мы выходим на министра. Так было, например, с дискуссией по поводу судьбы оркестра «Баян»: нас встревожило исчезновение из нашего культурного пространства этого легендарного названия. Замечу: к нашим рекомендациям Министерство прислушивается, Владимир Мединский разумно полагает, что если появляется болезненный вопрос, пусть его рассмотрят на Общественном совете, выслушают разные точки зрения. Не секрет, бывает – у чиновников один взгляд, у деятелей культуры – другой, у зрителей и читателей – третий. Характерный пример перемены в руководстве МХАТа имени Горького.

Конечно, Совет это не директивный орган, а совещательный, но влиятельный. Напомню, несколько лет назад ничего такого вообще не было.

– Вас всегда отличал свой взгляд на роль творческой интеллигенции в жизни страны, общества, мира. Как Вам нынешняя творческая команда России: справляется ли она с ролью «властительницы умов и душ»?

– Давайте вспомним: советская интеллигенция, основная ее часть (я не беру микроскопический диссидентский слой, которому пытаются придать сегодня особое значение, а по сути, влияние его было ничтожно) обладала, я бы сказал, гипертрофированным чувством ответственности перед обществом, если хотите – перед партией, перед профессиональным цехом. Была даже некоторая скованность – и в хорошем, и в плохом смысле: как слово наше отзовется? В хорошем смысле – как отзовется в общественном пространстве, в плохом – как отзовется в высоких кабинетах… В 90-е годы ситуация изменилась кардинально, и на передний край культуры, на главные роли вышли люди (и это всячески поддерживалось властью), у которых был принцип: мы вообще пришли в искусство самовыражаться, делать то, что считаем нужным, а как это увязывается с интересами общества, власти, с будущим страны, нам «по фигу». Мы свободные деятели культуры, только финансировать нас не забывайте! Название моей повести 1989 года – «Апофегей» – не случайно. Сегодня, конечно, этот пофигизм выражают не так откровенно, как в 90-е, но, тем не менее, власть именно на таких «мастеров» все время оглядывается. И даже порой кивает: за талант многое прощается. Согласен. Однако о таланте речь идет очень редко, чаще о нахрапистом самомнении.

– Вот парадоксальное совпадение…

– Но они, эти «воинствующие безответствен-ники» все еще влиятельны. Более того, их влияние растет. Хотя есть и другая точка зрения, ее придерживаюсь я: свобода творчества необходима художнику, свобода творчества незыблема, однако она ограничена интересами общества. Кстати, об этом недавно мы говорили на заседании Общественного совета по культуре Российской Думы, созданном председателем профильного комитета Еленой Ямпольской, за что ей большое спасибо, потому что это площадка очень важная. Любая свобода ограничена определенными табу. К примеру, если речь идет о национальной розни, призывах к смене политического строя, о поощрении террористической деятельности, оскорблении чувств верующих, все вроде согласны: надо соблюдать определенные правила. И вдруг режиссер выводит на сцену голого Христа. Пусть сам ты атеист, но ты оскорбляешь сидящих в зале верующих, для которых это кощунство. Ах, ты смелый? Почему же ни Моисея, ни Магомета нагими к рампе не выводишь? Боишься? Правильно делаешь. Все смельчаки резвятся вокруг незлобивого православия. Всегда с подозрением относился к тем сумасшедшим, которые себе никогда не повредят, да еще и заработают на своем «безумии».

– Юрий Михайлович, к счастью, есть люди, которым близка ваша позиция.

– И их довольно много! Но, к сожалению, власть у нас как-то очень трепетно относится к радикально-либеральной интеллигенции, все думает, как бы там кого не обидеть. При этом забывают, что патриотическая интеллигенция тоже ведь может обидеться, что ее взглядами тоже не худо бы интересоваться. И не только когда надо поставить на место продюсера фильма «Смерть Сталина», поскольку он глумится над нашей историей. Получается какое-то потребительское отношение к мнению государственно-патриотической ветви интеллигенции. Меня это смущает. А логика, видимо, такая: дескать, патриоты никуда не денутся от нас, от Кремля. И поэтому с ними можно так – по «остаточному» принципу. А вот либералов-западников надо держать «в вате»…. Последний пример меня просто возмутил: прошли юбилеи Чуриковой, Захарова, Волчек – каждый получил высший орден страны. А Дорониной – нет. Почему? Разве Татьяна Васильевна, которая явно представляет государственно-патриотическое направление, меньше других сделала в культуре? Думаю, что и побольше многих.

– Тенденция понятна…

– То же самое – 120-летие Московского Художественного театра. Все знают, он разделился, и теперь это два театра с общим прошлым. И что? Все информационное пространство было отдано МХТ им. Чехова. А про МХАТ им. Горького – вообще ни слова не сказали в связи юбилеем. Почему? А как отмечали 100-летие Галича? Все каналы дали большие концерты, передачи, сюжеты… И я не против чествования Галича, сам в молодости его песнями увлекался (сейчас, правда, они меня почти не трогают) Но в эти же дни было 100-летие Михаила Луконина, одного из самых ярких поэтов-фронтовиков.

Практически ни звука! Или вот в Москве в центре города ставят памятник Ростроповичу, нет, не к круглой дате, просто так: кто-то дал денег. Что ж, действительно крупная фигура в исполнительском искусстве, но к 100-летию Георгия Свиридова – не то что памятник не поставили, даже достойно не отметили этот юбилей в Москве. А ведь он вообще-то последний великий русский композитор ХХ века! Воздвигли памятник Солженицыну. Правильно? Правильно: он крупный политический писатель, большую роль сыграл он в развале советской цивилизации. Но исполнилось 250 лет Карамзину, и никакого памятника в столице ему нет. Понимаете? Этот странный перекос не добавляет авторитета власти среди думающих людей.

– Каков ваш прогноз в этом отношении – что-то изменится и в какую сторону?

– Думаю, что должно измениться. Ведь в случае чего государство опирается-то на государственно-патриотическую интеллигенцию. Кстати, после того, как мы подняли вопрос о несправедливости в отношении Дорониной, наверху решили пересмотреть вопрос о ее юбилейной награде.

– В таком случае в продолжение темы: должен ли творческий человек быть оппозиционным власти, чтобы сохранить «чистоту» и объективность своих творений? Или ему можно быть на службе у власти, как это бывало в разные эпохи даже с великими, от Карамзина и Жуковского до наших дней.

– Дело в том, что есть оппозиция и – оппозиция. Та часть наших интеллектуалов, с которой я постоянно полемизирую, они же в оппозиции не к власти.

Они в оппозиции к русской государственности. Почувствуйте разницу! Быть же в оппозиции к власти в известной степени должен любой деятель культуры. Любая власть – механизм несовершенный, заслуживающий постоянной критики, но лучшего механизма пока для управления людьми, к сожалению, еще не придумано. Власть совершает много ошибок, иногда ломает жизни людей, и кому как не интеллигенции заступиться за малых сих? Власть часто многого не замечает в силу своей специфики. Не то чтобы там засели люди дурные, но аппарат сильно меняет человека…

– Надо власти иногда открывать глаза…

– Лучше почаще. Вспомните записки государям того же Державина, Карамзина – о новой и старой России, да и советских писателей, например, письмо Шолохова Сталину о расказачивании… Таковы отечественные традиции. Но повторю: наша либерально-западническая интеллигенция в оппозиции к государственности: её не устраивает сама наша государственность.

– Позиция странная, если не сказать враждебная.

– Да уж… Такая оппозиция нам стоила рухнувшей монархии, поскольку интеллигенция почти поголовно была против неё. За редким исключением. Потом во многом по схожим причинам рухнула и советская цивилизация, которую, мне кажется, вполне можно было реформировать, встраивая наработки социализма в рынок, или наоборот. Для добычи нефти и газа, я считаю, капитализм вообще не нужен! А для парикмахерских и разных ремонтных мастерских нужен. Многое можно было решить в рамках советского проекта. Зачем надо было все ломать, закрывать, задаром отдавать жулью и терять наши исконные земли? Ладно, не буду о грустном… Художник, отличающийся социальной и исторической ответственностью, так или иначе всегда будет в оппозиции к власти. Но когда мы видим, что она поступает более или менее правильно, не надо толкать ее под руку. Если же власть «косячит» – тогда другое дело. Вспомним ельцинские времена: лично я тогда точно был в жесткой оппозиции, может быть, один из немногих писателей. А когда пришел Путин, моя позиция стала гораздо мягче, я трижды был доверенным лицом Владимира Владимировича. Но хочу сказать: главная сегодня, на мой взгляд, задача власти, да и самого Путина, не выполнена – не ликвидирована чудовищная, взрывоопасная, невероятная даже по западным меркам пропасть между богатыми и бедными. Несколько процентов населения сосредоточили в своих руках – неизвестно, почему – все национальное богатство. А остальная страна, что же? Стоит чуть-чуть отъехать от Москвы и видно, что народ живет тяжело. В стране сложилась ненадежная социальная конструкция. Будучи членом Президентского совета по культуре, я неоднократно выступал и на эту тему… Довыступался! В новый состав я уже не вошел…

– Юрий Михайлович, Вы не раз критиковали Союз писателей РФ, точнее, его руководство, за пассивность, даже как-то выразились по его поводу, что там все «заснули в летаргическом сне». Как сегодня – пробуждение состоялось или?..

– Могу сказать, что «Литературная газета» в мое время была как раз одним из последовательных критиков этой летаргии. Во многом по вине тогдашнего руководства, конкретно – Валерия Ганичева (он все силы отдал, чтобы около ста раз переиздать свою книжку про адмирала Ушакова) и людей, которые были рядом с ним. Союз просто выпал из серьезного участия в общественной и культурной жизни страны, ремесло писателя стало маргинальным. Я не преувеличиваю, оно не вошло даже в многотысячный перечень профессий РФ. Когда-то при советской власти именно писатели были главными деятелями культуры, всегда стояли на первом месте, и это правильно, потому что литература – базовый вид искусства. Все синтетические виды – театра, кино и др. – опираются на Слово.

– В начале было слово…

– Конечно. А теперь литература на задворках. Я в какой-то статье назвал СП РФ «партизанским лагерем на Красной площади»: они вроде как в оппозиции, но этой оппозиции не видно и не слышно. Но вот около года назад состоялся съезд, пришли новые люди, Союз возглавил Николай Иванов, прозаик, публицист, человек энергичный, ответственный, болеющий за дело, – Союз стал оживать. Надеюсь, он вернет себе былое влияние. Мы же, не дожидаясь итогов реформирования СП, создали Национальную ассоциацию драматургов, которую я возглавил. Это вызвано тем, что помимо всего прочего из структуры Союза писателей исчезли, как не было, объединения драматургов. НАД – это самостоятельное творческая организация, а с Союзом писателей у нас партнерские отношения. И вот теперь хочется всем нам пожелать: за работу, товарищи! Кстати, с драматургией у нас тоже беда. В репертуаре многих театров нет ни одной современной пьесы. Вообще! Самые современные – Вампилов или Горин. К счастью, у меня нашлись единомышленники. Многие настоящие драматурги пребывали в подавленном состоянии, поскольку власть, как я уже сказал, мирволит в основном либерально-патриотическому направлению. Она дала им «Золотую маску», которая признает лишь «новую драму», а традиционную драматургию, опирающуюся на национальный опыт, исключает из процесса. Объединившись с организацией «Театральный агент», мы провели в прошлом году конкурс «Автора – на сцену». В чем его изюминка? Из присланных работ, а их было около 300, мы выделили 10 лучших, «золотую десятку», и авторы получили сертификаты на полмиллиона рублей на постановку этих пьес. Для областного театра это приличные деньги (в отличие от Москвы, где на них не разгуляешься). И это вдохновило многих. Пять пьес у нас уже театры разобрали, за одной – «Дорогой подарок» – вообще выстроилась очередь. Среди лауреатов авторы из разных регионов, вся география России представлена, и мы за этим следим. Так было еще в «ЛГ», где с первого дня я установил принцип: междусобойчик для москвичей заканчивается, нужны авторы со всей России.

– Кстати, советская литература была сильна именно этим.

– Естественно. Талант может родиться где угодно! Велика вероятность, что он родится далеко от Москвы. Сам я москвич, но отчетливо это сознаю. Почти все наши классики – не из Москвы.

– Многие хорошо помнят Вашу работу на телеканале «Культура», и многим же сегодня не хватает таких не просто интересных, а очень умных встреч с деятелями культуры, не хватает Вашего умения остро ставить проблемы и в то же время делать это отнюдь не тенденциозно, где-то даже с юмором. Вы окончательно расстались с телевидением? И как бы Вы в целом оценили современное ТВ, особенно тележурналистику?

– Уйти с передачи я решил сам. Руководитель канала Сергей Шумаков был этим крайне удивлен: чаще наоборот просят оставить еще в эфире хоть на чуть-чуть… Наркотик узнаваемости – страшная вещь. Но, увы, ТВ порой делает узнаваемыми людей, которых я бы вообще изолировал от общественности. Действительно, у нашей передачи был высокий рейтинг. Полагаю, по той же причине, что и у «Литературной газеты». Я не боялся конфликтовать в эфире, не боялся полемизировать с людьми других взглядов, не скрывал своей русской позиции, редкой на нашем ЦТ, – и зрители это ценили. Кому интересно взаимное облизывание в эфире? А по-настоящему острого в культурных программах мало, разве что – Третьяков да Розанов. Ушел я еще и потому, что тяжело еженедельно готовить серьезную информационно-аналитическую передачу, это же вам не сесть с дружками и провести вялый круглый стол, от которого студийные мухи дохнут. Нужно собирать и обобщать огромный материал, нужно – хоть застрелись – в субботу быть на Малой Никитской. В общем, после меня передачу стал вести Игорь Волгин, литературовед приятный во всех отношениях, и рейтинг программы рухнул. Через год ее закрыли.

Что же касается современного телевидения, особенно тележурналистики, скажу так: она слишком управляема. Нет, я против журналистики, совершенно отвязанной, которая с властью живет как кошка с собакой, это тоже неправильно. Но должна же быть золотая середина. Нельзя же или ненавидеть Кремль, или вылизывать его, сладострастно урча…

– Сегодня она отвязана в том смысле, что на экран идет все что угодно, вплоть до вранья. Лишь бы рейтинг рос…

– Это другое – отсутствие профессионализма, безнравственность, непонимание того, что даже ради рейтинга не надо трясти грязное белье перед всей страной. Однажды я спросил у телевизионного босса: «Зачем вы «это» ставите в сетку?» «Ну, мы же должны деньги зарабатывать…» «А вы эти деньги разве в детские дома отдаете?» «Нет, тратим на развитие своей кампании…» «А что нам, зрителям, оттого, что вы деньги зарабатываете, если вы их на себя же и тратите?..» Пройдите возле Останкино и посмотрите, какие машины сотрудников там табунами стоят. Я, конечно, рад за материальное благополучие этого небольшого сегмента нашего общества, но получается: пусть будет пошло, безнравственно, бездарно, зато – зарабатываем деньги. По-моему, власть совершает серьезную ошибку, считая, что в информационно-политической сфере должна быть управляемость, а в развлекаловке, фильмах, ток-шоу пусть делают все, что хотят. Это глубочайшее заблуждение! Общественное сознание формируется не информационными программами, а как раз тем, какие фильмы показывают, каких людей приглашают на шоу, какие темы выбирают. Почему одни деятели культуры всегда на экране, а вот другие – никогда в эфире не увидишь?..

– Иногда раздаются предложения вывести культуру из рынка, поскольку она в принципе не может быть коммерческой. И в этом есть большая доля истины. Однако никто же не отменял достойных гонораров режиссерам, писателям, актерам, художникам. А они ныне складываются в основном через механизмы рынка. Как совместить высокое искусство с безжалостной экономикой? Художник по-прежнему должен быть голодным?

– Сначала культуру очень старательно в рынок вводили, объясняя, что все должны сами зарабатывать, а теперь что же – обратно выводить? По большому счету, у нас культура в рынке разве только одной ногой стоит. Возьмите кино – все оно дотационное. Российских фильмов, которые сняты на привлеченные средства и самоокупились, очень мало, почти нет. В основном все финансируется государством. Какой рынок? Театры – то же самое. Мало, кто из них существует за свой счет. Нет таких. Периодические издания – то же самое. Мы в «Литературной газете» не могли окупиться, постоянно обращались то за президентским грантом, то за грантом московского правительства, то еще куда-то. В книжном деле тоже есть система грантов, которые в основном достаются – поскольку у нас руководство «Роспечати» либерально-западническое – писателям этого направления. Патриотам от этих грантов почти ни чего не перепадает. Если посмотреть, культура во многом уже выведена из рынка. Другое дело, что нет четких правил взаимоотношения государства и деятелей культуры как профессиональной корпорации. Нужна договоренность: там, где вы не разрушаете страну, общество, там, пожалуйста, полная свобода. Но если вы переступаете красную черту и начинаете разрушать жизнь миллионов людей, тогда давайте разбираться с каждым отдельно. Воровство в сфере культуры, тот же «Гоголь-центр» – отдельная тема. Но как только эта мысль в очень мягкой формулировке была предложена в новый закон о культуре, такое началось! Помню, на расширенном заседании Совета по культуре при Президенте писатель Александр Архангельский кричал, что это наступление фашизма. Какой фашизм? Ты, дорогой товарищ, из телевизора не вылезаешь и говоришь там все, что хочешь! При фашизме тебя там и близко бы не было…

– Архангельский, наверно, не знает, что он-то многих уже раздражает на экране?

– Такое ему в голову не может прийти. Этот такой тип людей… Как их в детстве поставили родители на табурет и приказали прочесть стишок гостям, так с тех пор они уверены в том, что самые умные, и все ими исключительно любуются…

– Не назрела ли в сфере культуры реформа, хотя само по себе слово «реформа» несколько девальвировано?

– Культура – это непрекращающаяся преемственность, борьбы разных течений, мир, развивающийся по своим имманентным законам, их не надо нарушать, но их надо знать, тогда ими можно пользоваться в интересах общества. Культуру нельзя реформировать, это не система образования и не армия. Но необходимо дать в этой сфере равные возможности всем направлениям, прежде всего тем, что работают на укрепление государства, на просвещение общества, на утверждение принципов нравственности. У нас же до последнего времени все было с точностью до наоборот. Вот смотрите: шла большая дискуссия об уроках революции 1917 года, о ее причинах и результатах. А что делают любимчики власти за казенные деньги? Снимают фильм «Матильда», посвященный добрачной связи императора с балериной. Это что, главная проблема революции? Может, Кшесинская повела народ на штурм Зимнего? А еще выпускают на экраны третью экранизацию «Хождения по мукам» А. Толстого, где убирают весь социально-исторический фон революции. В итоге остается что-то вроде ленты «Сердца четырех» – Рощин, Катя, Даша, Телегин… А революция где-то там, боком прошла.

– Традиционный обязательный вопрос: над чем сейчас работает писатель Поляков, какие замыслы вынашивает, какие темы его волнуют более всего?

– Недавно у меня вышла большая книга-эссе «Желание быть русским» – о судьбах русских, о том, кто мы, как нам дальше жить и развиваться. Проблема сохранения русскости по мере неизбежного смешения разных этносов на постсоветском пространстве, будет обостряться. И существует довольно влиятельный слой людей, которым вообще слово «русский» не нравится.

– А куда ж русский язык девать?

– В том-то и вопрос. С русским языком и русской литературой они еще как-то смиряются. Впрочем, где только можно, говорят не «русский», а «российский»… Я пишу в этой книге о том, что мы многонациональная страна, а русский народ – государствообразующий – это президент Путин подчеркивает. Русские несут на себе ответственность за целостность Державы, скрепляя многоконфессиональное, многоплеменное, евразийское пространство. Так исторически сложилось. Недаром Лев Гумилев считал русских «суперэтносом». Но это не отменяет того, что мы еще и просто народ со своими свычаями, обычаями, своими обидами, проблемами, в том числе демографическими. И нами, русским народом, центральной власти тоже надо заниматься. Любимое выражение прежних властителей – «бабы еще нарожают» – уже не проходит, мы вступили в опасную фазу депопуляции. А русский язык, который, выполняет важную коммуникативную функцию на многоплеменном пространстве, тоже подвергается эрозии и искажениям.

– Эта очень точно уловленная Вами потребность времени особенно видна на примере жителей того же Донбасса – разве не желание быть русскими ими движет?

– Конечно, я пишу и про это. Люди за то, чтобы им не мешали быть русскими, оружие берут в руки, идут на смерть. Не надо до этого доводить, надо решать все гораздо раньше. И решить не только в Новороссии, но и в коренной России. Надеюсь, со временем мои идеи дойдут и до власти… А пока приходится снова констатировать: у власти нет по этому поводу внятной позиции, концепции. Вспомним телевизионную рекламу известной отечественной продовольственной площадки «Фуд-сити». Но ведь это же смешно: против нас продолжают действовать санкции, мы боремся за продовольственную безопасность, а свою же продовольственную площадку в Москве не можем назвать по-русски, например, «Пищеград». Тогда давайте назовем и наш новый авианосец, спускаемый на воду, «Макнамара» или «Эйзенхауэр»! Закон о языке, которому «Литгазета» посвящала специальные публикации, нуждается в доработке ради защиты нашего информационного и духовного пространства. Нужно восстановить отлаженную в свое время систему перевода национальных литератур на русский язык, многие талантливые вещи написаны на национальных языках, литературу у нас создают не только на русском языке, как думают организаторы «Большой книги» и чиновники «Роспечати». Дошло до того, что на церемонии открытия Года литературы на сцене МХТ им. Чехова не прозвучало ни одного имени наших национальных классиков! Ни Гамзатова, ни Кулиева, ни Кугультинова! Такое впечатление, что у нас вообще национальных литератур нет. А в зале сидело все начальство страны во главе с президентом, но никто не сделал замечания организаторам. А ведь мы таким образом подрываем наше федеральное единство, и все это может плохо кончиться. Ведь культурная сфера при всей ее внешней эфемерности – весьма серьезная вещь.

Кроме того, буквально на днях я сдал в издательство новый роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР», события которого приходятся на осень 1983 года. Меня очень интересует эта эпоха поздней советской власти, накануне трагического крушения СССР. Действие происходит в творческой среде, по многим приметам этот своего рода продолжение – не в буквальном смысле – моего известного романа «Козленок в молоке», переизданного уже более 30 раз. Мне захотелось на эту же эпоху взглянуть через двадцать с лишним лет. После «Козленка» почти четверть века прошло.

– Вас не будут обвинять в ностальгии по?..

– Да ради бога! Почему не ностальгировать, если мне там было хорошо. Но на самом же деле у меня достаточно критический взгляд на советское время, я как раз не сторонник тех, кто говорит: это был золотой век… С другой стороны, когда 20-летний сопляк начинает очернять эпоху, которой не знает, рассказывать мне, что я до 91-го года жил в Бухенвальде, у нас «не было свободы», я ему отвечаю: а выто откуда знаете, Сванидзе наслушались? В романе «Веселая жизнь» читатель найдет достаточно раблезианские картины той жизни. Что я имею в виду? В свое время культивировали миф, что в СССР «секса не было», что это было абсолютно пуританское общество и так далее. Поэтому-то полное название роман – «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Рецензент издательства, читавший роман, сказал, что получился советский Декамерон. Хотя там есть линия серьезная, общественно-политическая, связанная с попыткой исключить из партии крупного писателя-деревенщика Солоухина. Есть и семейная линия. Хотелось сказать: ребята, еще неизвестно, у кого было секса больше – у вас, офисного планктона, или у нас, советских людей. Просто наш секс проходил по ведомству любви. В этом смысле роман, конечно, озорной, на грани дозволенного. Естественно, в рамках изящной словесности, с этим там все в порядке. Хотя если Ямпольская не отменит маркировку книг, на обложке там могут поставить черную метку «18+».

– Юрий Михайлович, а новые пьесы тоже будут? Вы давно и успешно сотрудничаете со Ставропольским театром драмы, на сцене которого было поставлено несколько Ваших пьес, тепло встреченных зрителем. Ставрополь ждет постановки вашего «Золота партии».

– Кстати, очень смешная комедия. В театре Дорониной ее играют на аншлагах. А «Чемоданчик» в театре Сатиры идет пятый сезон тоже на аншлагах. Так что если «Золото партии» поставят у вас в театре, это будет правильно. Вообще, Ставропольский театр драмы меня любит и охотно ставит. Ну, вот роман сдал, голова освободилась, а в голове уже давно новая пьеса, которой я сейчас и займусь.

– Вы ведете студию писательского мастерства в Московском государственном областном университете. Вы, видимо, из той породы, которая чем больше на себе «везёт», тем больше на нее «грузят»…

– Я сам себя нагрузил… Как выпускник этого института, я воссоздал студию, существовавшую во времена моего студенчества. Семинары поэзии, прозы, критики ведут достаточно квалифицированные писатели, помогают талантливой молодежи. Откуда берутся писатели? Из учителей, врачей, научно-технических работников, а из Литинститута – в последнюю очередь! Как ни странно… Признаюсь, испытываю большую благодарность к советскому времени, молодые таланты тогда умели поддерживать. Может быть, не умели поставлять в отдаленные деревни такие же деликатесы, как в Елисеевский магазин, но социальный лифт для творческой молодежи работал отменно. Если появлялся одаренный парень или девушка, то им помогали независимо от того, из какой они семьи, каков их социальный статус и доход, помогали подняться к высотам профессионализма. Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии, первым в нашем роду получил высшее образование. Какие уж там писатели… Впрочем, была родовая любовь к книге, мой дедушка, выходец из рязанских земель, закончил библиотечный техникум и на фронт ушел с должности директора книжного магазина на Бакунинской улице. Но стартовые возможности почти не имели значения, так как была отработанная система литобъединений, семинаров, совещаний, молодежных редакций… В 26 лет я с двумя книгами стихов вступил в Союз писателей. А что сегодня? Думаю, если бы Василий Белов или Василий Шукшин, один с Алтая, другой из вологодской деревни, приехали в Москву с рукописями – у них возникли бы сегодня серьезные проблемы с литературным дебютом.

– Студии при этом еще и ставили заслон перед графоманской массой. А сейчас, увы, многие наоборот выращивают графоманов.

– Действительно, несли сочинения все, и графоманы, и психи, но они, разумеется, отсеивались, потому что руководили студиями добросовестные профессионалы, которые видели, у кого есть потенциал и перспектива. Сейчас же, как и в 90-е, все пущено на самотек. Тогда объявили, что творчество – твое личное дело. Хочешь развлекаться стишками – развлекайся. Ну а если творчество – это развлечение, то какая разница, кто развлекается – одаренный человек или графоман? Если полистать литературно-критические статьи 90-х годов и нулевых, вы там даже не найдете слова «талант». Главное, дескать, желание заниматься творчеством. Но, простите, мало ли, например, желающих заниматься фигурным катанием? Однако почему-то на лёд не выпускают тех, кто на коньках не умеет стоять. А вот в литературу – сколько угодно. Я из-за этого в свое время очень сильно испортил отношения со многими литературными деятелями. Только мы в «Литературной газете» писали о том, что лауреаты «Большой книги» на 80 % – графоманы, а не писатели. Иногда, правда, премию получали и достойные, но очень редко. Откройте и прочтите абзац, все понятно: автор просто плохо владеет русским языком. Какая же это литература?

– Сегодня еще и сами себя издают кто во что горазд.

– Тут тоже своя политика… Писательское сообщество традиционно было очень влиятельно. В 17-м году довлиялось до революции, потом довлиялось до распада СССР. Кто знает, может, было принято тайное управленческое решение: размыть это профессиональное сообщество бунтарей в аморфную массу. Кто будет всерьез относиться к политическим призывам графомана? Такой хитрый ход я не исключаю…

– Понимаю, насколько Вы занятой человек, и все же, наверное, заняты не одной литературой. У писателя и общественного деятеля Полякова помимо громадной литературной работы есть какие-то «человеческие» увлечения?

– Люблю грибы собирать, на лыжах в Переделкине бегаю… Для души коллекционирую альбомы по живописи. Когда-то мечтал стать художником, но таланта не хватило. Еще мы с женой собираем сувенирные тарелочки с видами тех городов, в которых побывали. В доме уже несколько стен в этих тарелочках, причем большинство не заграничные, а наши отечественные, мы очень любим ездить по России, залезать в глубинку, в небольшие русские города. Это увлечение последних лет двадцати… Посмотришь на стену: вся география России, как на ладони.

Беседовала Наталья Быкова.

«Известные люди России», март 2019 г.

Анкета москвича

1. Где вы родились?

– Как и большинство советских младенцев, я появился на свет в роддоме. В моем случае это Лефортовский роддом с окнами на Немецкое кладбище. А место первой прописки – улица Маросейка. Дом был старинный, один из немногих, что остались от торопливой застройки Центра после пожара 1812 года. На втором этаже, где располагалась наша густонаселенная коммуналка (комнат 8-10, с огромной дымной кухней), теперь разные офисы и цветочный магазин. Недавно, прогуливаясь, я туда зашел. Юная цветочница, заметив озирающегося клиента, спросила, что я ищу? Пришлось сознаться, что на этих квадратных метрах я жил с 1954-го по 1957 г. Девушка посмотрела на меня так, словно к ним в магазин забрел говорящий мамонт, и позвала подруг – посмотреть на ископаемое.

2. Где вы живете сейчас? Почему?

– Вот почти уже двадцать лет я с семьей живу в своем доме в городке писателей «Переделкино». Я всегда любил эти места, с конца 1970-х постоянно ездил в Дом творчества, мне там хорошо писалось, и когда появилась возможность выстроить коттедж, я так и сделал. Напротив нас на улице Довженко расположен музей Окуджавы. Иногда булатоманы стучат в наши ворота и сердито спрашивают, почему музей закрыт. Мы вежливо посылаем их в департамент культуры.

3. Где вы любите гулять в Москве?

– Люблю гулять по переулкам и улочкам старой Москвы, заходить во дворы, иногда очень затейливые. В городе много мемориальных квартир, о существовании которых почти забыли. Если по пути попадается такой музей, и он открыт, я обязательно захожу и узнаю много интересного. Люблю заглядывать в «Аптекарский огород» на проспекте Мира. В «Аптекарском огороде» разворачивается часть сюжета моей иронической эпопеи «Гипсовый трубач».

4. Ваш любимый район в Москве?

– Наверное, все-таки Балакиревский переулок, Старая Басманная и Бакунинская улицы, Спартаковская площадь. Там, в особняке у Казанской железной дороги располагалось общежитие Маргаринового завода, где прошли мое детство и отрочество. Там на перекрестке Балакиревского и Переведеновского переулков была прежде моя 348-я школа, которую я окончил в 1972 году. На Спартаковской площади, еще не соединенной с Красносельской улицей эстакадой, был наш Первомайский дом пионеров, где я попробовал себя во всех, кажется, кружках, кроме кройки и шиться. Кстати, там, в театре «Модерн» (в здании хлебной биржи) у Светланы Враговой с успехом шла моя пьеса «Он, она, они…» В тех же местах, на коротенькой улице Лукьянова, соединяющей Старую и Новую Басманные, я работал в Бауманском райкоме ВЛКСМ, о чем потом написал нашумевшую повесть «ЧП районного масштаба», вышедшую в журнале «Юность» в 1985 году. Кстати, улица стала называться именем летчика Лукьянова по инициативе 348-й школы: наша пионерская дружина носила имя это героя войны. В моих повестях и романах этот район носит вымышленное имя «Краснопролетарский». Не Йокнапатофа, конечно, но все-таки…

5. Ваш нелюбимый район в Москве? Почему?

– Нелюбимых мест нет, есть незнакомые, точнее, мимоезжие районы…

6. Бываете ли вы в ресторанах, если да, то в каких?

– В ресторанах бываю, но не часто. Люблю «Белорусскую хату» на Покровке, «Рецептор» на Большой Никитской, по старой памяти захожу и в ресторан ЦДЛ.

7. Есть ли в Москве место, в которое все время собираетесь, но никак не можете доехать?

– Давно, хочу посмотреть, что же теперь на месте знаменитого ЗИЛа, ведь я помню огромные дымящие цеха-корпуса, километровый конвейер, тысячные толпы рабочего класса, маршрутные автобусы, ходившие по бескрайней территории завода-гиганта. Но как-то все не доеду в те места. А еще я не был в Измайловском парке с тех пор, как бегал там на лыжах школьные кроссы на разряд ГТО. Надо бы выбраться…

8. В чем для вас главное отличие москвичей от жителей других городов?

– Из-за огромных расстояний москвичи слишком торопливы, чтобы быть вежливыми с приезжими, и оттого кажутся им высокомерными. На самом деле, мы жертвы сумасшедших ритмов мегаполиса.

9. Есть ли что-то такое, что в Москве лучше, чем в Нью-Йорке или Берлине, Париже, Лондоне?

– Лучшее, что есть в Москве по сравнению с другими столицами, – это Москва.

10. Что изменилось в Москве за последнее десятилетие? Какие из этих изменений вам нравятся, а какие – нет?

– Москва стала чище и опрятнее. Слава богу, убрали торговые палатки, уродовавшие город, превращая центр в мусорный базар. Меньше стало «точечной» застройки, нарушающей сложившийся архитектурный ансамбль. Больше теперь пешеходных зон. Отреставрированы здания, долго стоявшие в руинах. Но мне не нравится, когда власти своевольничают, например, вдруг сносят гостиницу «Москва» или Военторг, ставя на их месте ухудшенные копии, а точнее – убогий новодел. Зачем снесли гостиницу «Россия» – классику мягкого советского конструктивизма? Ради висячего моста и березок на искусственных горках? Такое серьезное вмешательство в архитектуру города без широких общественных слушаний и даже референдума допускать нельзя. Мне стыдно ходить мимо бездарного «нового» Военторга, и я всегда делаю крюк, чтобы лишний раз не огорчаться.

11. Что вы хотите изменить в Москве?

– Я хочу, чтобы в городе стало больше названий, связанных с ее дореволюционной историей. У нас нет улицы Ивана Калиты, сделавшего Москву настоящей столицей. У нас нет площади Скопина-Шуйского, спасителя Москвы во времена Смуты. Москву в разные столетия – при Рюриковичах, при Романовых, при коммунистах возглавляли разные люди. Некоторые из них многое сделали для города. Почему их имен нет в топонимике столицы? У нас нет даже переулка певца Москвы – Аполлона Григорьева. Зато сразу несколько мест носят имя невеликого революционного деятеля Войкова, замешанного в убийстве царской семьи. Необходимо приведение городской топонимики в соответствие с реалиями отечественной истории и культуры. Для столицы, являющейся лицом Державы, это особенно важно.

12. Чего вам не хватает в Москве?

– В Москве не хватает памятников нашим крупнейшим соотечественникам. Есть памятник Плисецкой, но нет памятника Улановой, есть Ростроповичу, но нет Свиридову, есть Окуджаве, но нет Рубцову и Григорьеву. В Киеве в самом центре стоит памятник весьма сомнительному историку, но при этом лидеру украинского сепаратизма – Грушевскому. А у нас в Москве нет памятника самому Карамзину, даже к 250-летию поставить не удосужились.

13. Расскажите о вашем новом романе.

Как долго вы его писали?

Где вам лучше всего пишется?

– Мой новый роман называется довольно задиристо «Веселая жизнь, или Секс в СССР». События происходят осенью 1983 года, при Андропове, и я тщательно воссоздаю реалии той, ныне забытой жизни. В известной степени это «ретро-роман», а я, его автор, – «ретроман». Сюжет острый, с неожиданными поворотами, где переплелись большая политика того времени, интриги литературного мира, семейные конфликты и любовные приключения главного героя, носящего фамилию «Полуяков». Меня всегда раздражало, когда в угоду текущей моде советские времена представляют как унылый застой, общее пугливое оцепенение, мол, люди боялись поднять голову, выразить свои мысли или страсти. Не боялись. Это в Америке боятся сегодня девушке руку на талию положить или похвалить Россию – сразу вылетишь со службы за «сексизм» или «путинизм». Так вот, воссоздавая «утраченное время», я старался показать, какой насыщенной, веселой, легкомысленной, а порой и разнузданной была прежняя жизнь, несмотря на все те «язвы социализма», о который часто теперь говорят и которые на самом деле имели место. А сейчас в нашем обществе нет язв? Мой приятель критик, прочитав роман, воскликнул: «Юра, ты написал «Декамерон» эпохи застоя!» В чем-то он прав, хорошего романа без эротики я себе не представляю… Остается добавить, что действие происходит в Москве, в трех районах, которые я хорошо знаю и люблю: Центр (Никитские улицы, Площадь восстания), Орехово-Борисово (знаменитый Шепиловский овраг) и благословенное Переделкино, тоже теперь ставшее Большой Москвой.

Май 2019

Часть III

По ту сторону вдохновения

Эссе

Писатель без мандата

1. «Союз реалистов»

В 1996 году я понял, что капитализм с нечеловеческим мурлом пришел в Отечество всерьез и надолго. Растаяли, «как утренний туман», надежды на триумфальное возвращение социализма при сохранении, конечно, разумного частного предпринимательства и свободы слова. Президента Бориса Ельцина, который после расстрела Белого дома и провала реформ был годен разве на роль подсудимого, с трудом переизбрали на новый срок. В этой борьбе за Кремль я был всецело на стороне коммуниста Зюганова, причем, не мысленно или душевно, а практически. Незадолго до решающего голосования мне позвонил режиссер Владимир Меньшов и предложил… Впрочем, расскажу все по порядку.

В избирательную катавасию я влез вполне закономерно. В 1994-м, придя в себя после жестокого разгрома оппозиции, я включился в деятельность «Союза реалистов», созданного и возглавленного Юрием Владимировичем Петровым. В свое время он был заместителем Ельцина в Свердловском обкоме КПСС, а потом стал первым главой президентской администрации, откуда ушел, не согласившись с кровавым подавлением протестов в октябре 1993-го. Организационную работу в Союзе вела Нина Борисовна Жукова – могучая женщина, которая на скаку остановила бы не только коня, а целый кавалерийский корпус, усиленный бронетехникой. При Советской власти она работала заместителем министра культуры РСФСР Юрия Серафимовича Мелентьева, большого умницы и русофила. Жукову «ушли», когда во главе ведомства демократы посадили Евгения Сидорова, выпускника Высшей партийной школы и левого литературного критика. Он всегда имел свое собственное мнение, неизменно совпадавшее с точкой зрения начальства.

В «Союзе реалистов» тогда «с холода» набежало много народу: ученые, журналисты, экономисты, писатели, деятели культуры, политологи, отставные военные, бывшие совпартработники… Всех их объединяло стойкое неприятие компрадорского курса, презрение к Ельцину, уважение к советской эпохе и вера в «инкарнацию» социализма. От КПРФ реалисты отличались социал-демократической умеренностью. Петров, уйдя со Старой площади, возглавил крупную госкорпорацию, размещенную в огромном здании на Мясницкой, и «Реалисты», судя по роскошным фуршетам, в средствах не нуждались. Подозреваю, Юрий Владимирович по умолчанию остался в команде Ельцина, получив задание оттянуть от коммунистов умеренных сторонников советского проекта. Видимо, это было частью разработанного не без помощи США плана дробления оппозиции. Так, радикальные коммунисты сплотились вокруг неистового Виктора Анпилова, как нарочно похожего на булгаковского Шарикова. О том, что Анпилов, вопреки своему политическому амплуа, – интеллектуал и полиглот, я узнал много позже.

Внешность и эфирные повадки лидеров, дробивших оппозицию (Зюганов, Анпилов, Жириновский, генерал Стерлигов и др.), умело использовались телевидением, с потрохами продавшимся власти. Юрий Владимирович, как и положено социал-демократу, был подтянут, сдержан и приятен во всех отношениях. Таким его можно сегодня увидеть на Троекуровском кладбище. У ног бронзового, в натуральную величину, Петрова, стоящего на мраморном основании, застыла в безмолвном лае его любимая собачка – тоже бронзовая.

На самую первую встречу в «Союз реалистов» меня пригласил кто-то из комсомольских сподвижников, кажется, Юрий Бокань, возглавлявший одно время отдел культуры ЦК ВЛКСМ. Он был философом-футурологом и йогом. Иногда, зайдя к нему в приемную, приходилось терпеливо ждать, так как Бокань в это время, по словам смущенной секретарши, стоял в кабинете на голове. На первом «круглом столе» у «Реалистов» я страстно выступил, заявив, что все происходящее в стране вызывает у меня холодную ярость. Жукова и Петров переглянулись, вероятно, решив: такой прямодушный и темпераментный писатель им не помешает.

На каком-то из заседаний в 1994-м я и познакомился с Владимиром Меньшовым, приняв его поначалу за Говорухина, возможно, с пьяных глаз, так как после «круглых столов» мы переходили к столам фуршетным. Не осрамился я чудом. В моем портфеле лежал свежий экземпляр «Демгородка», вышедшего в издательстве «Инженер»» стараниями другого моего комсомольского товарища Вячеслава Копьева, и мне захотелось написать книжку новому знакомому. К счастью, я успел спросить Боканя, пробегавшего мимо с бокалом «бордо»:

– Юрий Иванович, как отчество Говорухина?

– Кого-кого?

– Вон того… «Место встречи изменить нельзя».

– Охренел? Это Меньшов. «Москва слезам не верит».

Меньшов позвонил мне буквально на следующий день, сказал, что читал «Демгородок» всю ночь, смеялся, плакал, скрежетал зубами, поэтому мы должны вместе написать что-нибудь для кино. Удивительные люди режиссеры! Если им понравился твой роман, они никогда не скажут: «Юра, давай я его экранизирую!» Они предложат в соавторстве написать что-нибудь похожее, но другое… О том, как мы с Владимиром Валентиновичем писали сценарий и чем все закончилось, подробно рассказано в моем эссе «Треугольная жизнь» из цикла «По ту сторону вдохновения».

Став активным участником «Союза реалистов», вскоре переименованного в движение «За новый социализм», я горячо выступил с идеей издавать литературно-художественный альманах «Реалист», и получил поддержку Жуковой. Альманах, по моему замыслу, должен был сплотить наследников советской литературы, сильно потесненных постмодернистами и прочими реформаторами словесности, которых тогда активно продвигала, буквально навязывая читателям, власть. Особенно старался глава администрации президента Сергей Филатов. Он вырос в семье поэта, руководившего заводским литобъединением «Вагранка», и по этой причине считал себя человеком литературным, хотя на самом деле в изящной словесности разбирался не больше, чем дятел в деревянном зодчестве. Жесткая ставка на безродный горластый авангард сочеталась с хамоватым пренебрежением к «традиционалистам», их старательно не замечали, оттеснив на обочину культурной жизни. Про смерть Владимира Солоухина, например, даже не сообщили по телевидению, хотя насморк вернувшегося из эмиграции Войновича обсуждался на всех каналах.

Кстати, мастера традиционного направления не впервые страдали от перемены политического режима в стране. Так, будучи на Соловках, я в музее ГУЛАГа обнаружил на стенде высказывание одного из именитых сидельцев. Он писал: среди заключенных встречается множество актеров, режиссеров, писателей и художников «старой школы», а попали они сюда из-за робких попыток противостоять напору новаторов, вроде Мейерхольда, тесно связанных с НКВД-ОГПУ. Между прочим, театр, созданный на Соловках с благословения просвещенного начальства, назвали ХЛАМ: художники, литераторы, актеры, музыканты. Вот так! Впрочем, о том, как Казимир Малевич с маузером гонялся за недобитыми передвижниками, я слышал и раньше. Когда в следующий раз будете кручиниться над печальной судьбой разрушителей традиций, вспоминайте, что они всегда первыми начинают решать эстетические споры силой, а бумеранг истории имеет счастливую особенность возвращаться и бить по дурной голове.

Весной 1995 года мы выпустили в свет первый номер альманаха «Реалист». Среди авторов были Михаил Алексеев, Анатолий Афанасьев, Иван Стаднюк, Владимир Соколов, Андрей Дементьев, Борис Примеров, Константин Ваншенкин, Юрий Разумовский, Владимир Крупин, Анатолий Ланщиков… Цвет поздней советской литературы, грубо задвинутый в темный угол. В предисловии к альманаху я писал: «Мы живем в пору, когда на смену разрушенной (не без помощи отечественной литературы) советской мифологии спешно конструируется новая мифологизированная идеология, призванная закрепить в общественном сознании перемены, что произошли за последние годы. Растаскивание единой страны, обнищание основной части населения, упадок культуры – все это подается как естественный и даже необходимый для переходного периода процесс, а не результат бездарности, близорукости и безответственности политиков, готовых в борьбе за власть пожертвовать будущим Отечества. Новая мифология культивирует в людях комплекс исторической неполноценности, а нынешний развал трактуется как возмездие за «первородный грех» социализма… Страна снова пошла по пути великих потрясений, которые ведут только к крови, несправедливости и краху государственности. Мы видим это, сознаем и хотим противопоставить «новому агитпропу» реальный взгляд на вещи. Именно поэтому наш альманах называется «Реалист».

Мы живем в пору мощнейшего, гунноподобного натиска западной массовой культуры, являющейся составной частью общей экспансии, обрушившейся на Россию. Мыльная пена, хлещущая с телевизионных экранов, миллионные издания бездарного западного чтива, пошлая клоунада, выдаваемая за смелое новаторство, сочетаются с очевидной поддержкой направлений, которые никогда не были ведущими в отечественной культуре. Антисоциальность, равнодушие к судьбе страны, к ее национальным ценностям, вымученный модернизм – навязываются ныне как признаки хорошего тона и приверженности общечеловеческим ценностям. Все это старательно поддерживается различными премиальными фондами, сознательно дезориентирующими творческую молодежь и не только молодежь. Вместе с идеологической заданностью соцреализма за бортом оказался и сам реализм… Литература, продолжающая традиции «золотого XIX века» и развивающая лучшие достижения «железного» ХХ, с трудом находит себе дорогу на страницы периодической печати. Рупором писателей-реалистов и должен стать наш альманах…»

Я позволил себе столь обширную цитату не из тщеславия, а лишь затем, чтобы показать: глубинные механизмы происходившего в культуре были понятны нам уже в ту пору. Это приспособленцы прозревают тогда, когда оскудевает рука дающего, и плюют в прошлое с прицельным энтузиазмом. Благодаря щедрости Жуковой, мы устроили хлебосольную презентацию первого номера в ЦДЛ. Кроме того, я раздавал в конвертах гонорар – от ста до двухсот долларов. Герой Социалистического Труда Михаил Николаевич Алексеев, один из самых состоятельных советских классиков, вскрыв конверт, заплакал. Отчего? Это отдельный разговор! Во-первых, гонораров тогда почти нигде, кроме «глянца», «демпрессы» и соросовских толстых журналов, не платили. Во-вторых, это были немалые по тем временам деньги, пенсия-то ровнялась десяти долларам, а на сотню наша семья из трех человек могла жить почти месяц. В-третьих, большинство обеспеченных граждан, ничего не понимавших в финансах, лишилось всех накоплений еще в 1991-м в результате галопирующей инфляции. Так, моя теща Любовь Федоровна, вдова высокооплачиваемого летчика-испытателя, в одночасье потеряла все сбережения. Она до конца верила государству и посмеивалась над моими советами вложить деньги во что-то ликвидное…

Либеральные издания встретили выход «Реалиста» в штыки, справедливо увидев в этом признак консолидации консервативных сил и оживления русского самосознания. Издевались, как могли, но это нормально: идейно-эстетическая борьба в литературе была всегда. Обидно другое: когда через пять лет заявили о себе «новые реалисты», ни один из них не вспомнил про наш альманах, хотя многие там печатались. Упорное нежелание знать или признавать достижения предшественников вообще отличает поколение тех, кто объявился в литературе в нулевые годы. А ведь учиться можно только у предшественников, отсюда на редкость низкий профессиональный уровень современной прозы и поэзии, устаревающей, когда еще не просохли чернила.

«Реалист» выходил еще дважды, прекратив существование в 1997 году, так как полуживого Ельцина переизбрали на новый срок, и как-то сразу сократились траты на подкуп медийной интеллигенции и растаскивание оппозиционных сил. Зато челядь победившего гаранта начала бешено скупать собственность за границей. Роскошные виллы «новых русских», в основном ельцинской политической и финансовой обслуги, на Лазурном берегу мне со знанием дела показывал знаменитый русист Ренэ Герра, когда я гостил у него в Ницце.

– Ну как вам? – спросил он.

– Впечатляет.

– Раньше здесь жила наша аристократия, а теперь…

– А теперь… наша плутократия и просто плуты… Но самое грустное: эти виллы и нищие русские города – сообщающиеся, по сути, сосуды. Сколько здесь прибывает, столько там, в России, убывает…

– А почему же не строят в Москве баррикады?

– С наших баррикад больно падать, – вздохнул я.

2. Бориску на царство?!

Однако до последнего момента исход президентской гонки 1996 года оставался непредсказуем. Все авиабилеты за рубеж были раскуплены на несколько недель вперед – до инаугурации. Боялись победы коммунистов и возмездия за разгром единой страны, пятилетку шулерской демократии, криминального беспредела, тупого разоружения, деиндустриализации и «расколхоживания». В метро открыто спорили о том, кого надо первым повесить на фонаре перед Моссоветом, выкрикивая разные имена: Гайдар, Шахрай, Шумейко, Немцов, Попов, Собчак, Грачев, Козырев, Юмашев, Ерин, Березовский, Гусинский, Бурбулис… На Чубайсе дружно сходились все. Я тоже кипел. Для понимания того, насколько непримирима была борьба и какие гроздья гнева зрели в душах, приведу несколько моих эпиграмм тех лет:

Непотопляемый

Шторм не опасен бригантине —

Хоть волны хлещут через край.

Не тонет и Сергей Шахрай,

Но по совсем другой причине!

Козырев

За сытный атлантический фуршет

Он Сахалин с Курилами продаст.

Громыку величали мистер «Нет»,

А Козырева кличут мистер «Да-с».

Черномырдин

Мне чья-то запомнилась фраза:

«Россия такая страна,

Где можно при помощи газа

И муху раздуть до слона!»

Волкогонов

От словоблудья генерал,

Морочащий народ.

При коммунистах в меру врал.

Теперь без меры врёт.

Меченый

Болтать до смерти не устанет!

Лукав, бездарен, жалок, но

Из-за таких Россия станет

Размерами с его пятно…

Актуальная мистика

В железных ночах Ленинграда

С суровым мандатом ЧК

Шёл Киров. Ему было надо

Отправить в расход Собчака…

Гримаса истории

Знать, мы прогневили Всевышнего,

Что шлёт нам таких подлецов.

Все Минина ждали из Нижнего

А выполз какой-то Немцов…

Госсекретарь Бурбулис

Аптека. Улица. Фонарь.

На фонаре – госсекретарь…

Ельцин, возникая на телеэкране, производил впечатление тяжко больного человека, окончательно подорвавшего здоровье водкой. Его низкий ноющий голос, похожий на вой авиационной бомбы, лично у меня вызывал зубную боль. Кампания велась с чудовищными нарушениями закона, «демокрады» (словечко, кстати, запустил я в одной из моих статей) и словоблуды, засевшие в СМИ, как с цепи сорвались. Не было такой клеветы и напраслины, которую они не лили бы на оппонентов. В миллионах почтовых ящиков регулярно появлялась газетка «Не дай, Бог!», выпускавшаяся специально к выборам. Я в ту пору общался с одной полиграфисткой, так вот она от чтения этого «боевого листка» впала в такой ужас, что ее буквально трясло от страха перед «реставрацией совка», хотя от дикого капитализма ей вообще ничего хорошего не перепало.

Информационное поле напоминало общенациональный разлив помоев. Концентрированный яд антикоммунизма буквально хлестал с телеэкрана, особенно запомнилась Татьяна Миткова, она ежедневно вбивала в доверчивые мозги «дорогих россиян» страшную мысль о новом ГУЛАГе. Да еще из студии НТВ злобно нудил Киселев. Никита Михалков пустил в массы притчу о хромом верблюде, который станет вожаком, если караван повернет туда, откуда пришел. Шутку дружно подхватили, появилась карикатура: двугорбый, вислогубый Зюганов разворачивает грязный караван по имени «Россия» в сторону от чудесного оазиса на горизонте. Мне позвонил мой возмущенный друг Гена Игнатов:

– Идиоты! Они забыли, что в пустыне бывают миражи!

Иногда на экране возникал и сам «хромой верблюд» – зловещий Зюганов, взятый в таком умело-издевательском ракурсе, что доминантами его явно не античного лица оказывались бородавки. Из речей и выступлений лидера коммунистов попадали в эфир лишь оговорки и неудачные обороты. Если сюда добавить природную особенность его голоса (что-то вроде гудка тонущего миноносца), картина близкого красного реванша вырисовывалась во всем отчетливом кошмаре. Полной противоположностью «папе Зю» выглядел свежереанимированный Ельцин, он подписывал направо-налево щедрые указы и, тряся благородными сединами, плясал с простым народом «комаринскую», размахивая беспалой рукой.

– На производстве пострадал… – вздыхал сердобольный русский человек.

Тоже не златоуст, «Большой Бен» нес на митингах вздор, но из вязких речей агонизирующего президента умные политтехнологи, вроде Павловского, вычленяли лучшее, чистили, монтировали. В итоге, эфирный двойник Ельцина отличался от оригинала примерно так же, как Илья Репин от Марка Шагала.

16 июня состоялся первый тур выборов. Ельцин набрал 35 процентов, Зюганов – 32, Лебедь – 14, Жириновский – 7, умный зануда Явлинский – всего 5. Разрыв между двумя лидерами оказался минимальным, что при мощном государственном ресурсе и доминировании «демокрадов» в СМИ выглядело как явная победа коммунистов. В лагере Ельцина запаниковали, стали искать выход. 18 июня генерал Лебедь, получив пост секретаря Совета Безопасности с особыми полномочиями, призвал свой электорат голосовать за ЕБН, как метко окрестила бухающего президента газета «Завтра», где я в ту пору активно печатался. Но это еще ничего не значило, многие сторонники Лебедя и Жириновского за Ельцина во втором туре, назначенном на 3 июля, голосовать не собирались. Коммунисты почуяли дыхание победы, а народ только ждал отмашки, чтобы снести до основанья еще не укоренившийся капитализм вместе с нерусской «семибанкирщиной». Как я уже сказал, все билеты на самолеты, вылетающие за рубеж после 3-го, были раскуплены.

Впрочем, генерал Лебедь, прототип моего адмирала Рыка из «Демгородка», недолго пользовался плодами компромисса. Замирив Чечню на невыгодных для Москвы условиях, он объявил: «А теперь я займусь казнокрадами, коррупционерами и олигархами!» Судя по тому, как вел себя генерал позже, став губернатором Красноярского края, он и в самом деле был готов заняться ворьем, поэтому в октябре 1996-го его обвинили в подготовке переворота и безжалостно сместили со всех постов. Чувство благодарности в живой политике вообще не встречается.

О моей первой встрече с генералом Лебедем написано в эссе «Как я построил «Демгородок»». Во второй раз наши пути пересеклись в 1998 году, когда «Реалисты» по поручению администрации поддерживали губернатора Красноярского края Валерия Зубова, на чье место как раз нацелился бывший секретарь Совбеза. Я сначала не хотел лететь в Красноярск, но у меня еще теплилась надежда на продолжение выпуска альманаха. Хозяин края Зубов произвел странное впечатление: маслянистые кудри, медоточивое пришепетывание и мечтательно-плутоватый взор. Первое ощущение не обмануло: он оказался одним из трех депутатов Думы, воздержавшихся в 2014 году при голосовании за возвращение Крыма.

«Реалисты» задание провалили: Лебедь убедительно одолел Зубова, несмотря на потраченные Москвой деньги и корыстную поддержку СМИ. Я наблюдал избирательную кампанию вблизи и отчетливо видел: народ на стороне Лебедя. Впрочем, «Реалисты» особо и не напрягались. На встречах с избирателями на вопрос, кому отдать голос, я отвечал с ухмылкой: «Голосуйте сердцем!» А наш конферансье на главном предвыборном митинге в оперном театре объявил, придумав на ходу, что-де он сидел с Валерой Зубовым за одной партой и вот теперь, столько лет спустя, наконец, нашел любимого одноклассника… Возможно, эта оригинальная идея пришла ему в голову после нескольких дней пьянства, которым мы разнообразили дурацкую поездку. Зубов от такого наглого самозванства чуть не заплакал, но вынужден был прилюдно обниматься с внезапно нашедшимся «однопартником».

3. Недоделанная история

Однако вернемся в 1996 год. После оглашения результатов первого тура мне позвонил Меньшов:

– Юра, я снимаю фильм о Зюганове. Его покажут накануне голосования 1 июля. Можете в кадре пообщаться с Геннадием Андреевичем и его семьей?

– Могу…

Ко мне режиссер обратился не случайно. С конца 1994 года я стал одним из ведущих образовательного канала «Российские университеты», делившего четвертую кнопку с НТВ. Вообще-то, мой роман с телевидением начался гораздо раньше, еще при Советской власти, о чем я как-нибудь расскажу. Так вот, в выходные дни «Университеты» превращались в «Семейный канал», и я, придумав рубрику «Семейный обед», приглашал в эфир лидеров оппозиции с чадами и домочадцами: Проханова, Бабурина… Начальство, должен признаться, не препятствовало, вся ответственность возлагалась на ведущего. Забегая вперед, скажу: после победы Ельцина контроль ужесточился, а «Народные университеты» закрыли, отдав всю четвертую кнопку верному НТВ.

Итак, я согласился на предложение Меньшова и вскоре оказался в гостях у Зюганова в доме из бежевого кирпича неподалеку от Белорусского вокзала. Теперь такие дома именую «элитными», а тогда называли – «цековскими». По советским понятиям, жилплощадь у вождя постсоветского пролетариата была роскошная, четырехкомнатная, улучшенной, как говорили, планировки. Символично, что чуть ли не на той же лестничной площадке жил до недавнего времени и Борис Ельцин, позже переехавший в элитный дом на Рублевке, куда переселились и его присные. Квартира Зюганова была обставлена в полном соответствии с дефицитными грезами не избалованного советского потребителя: импортная мебель, хорошая видеотехника и много-много книг, в основном, собрания сочинений – корешок к корешку. Никаких излишеств, вроде антиквариата, не припомню.

Под нацеленными камерами мы расселись за большим семейным столом, накрытым к чаепитию. Сам Геннадий Андреевич был в домашней рубахе, и его лицо, обычно зловеще искаженное продажными операторами, светилось милым русским добродушием. Под стать мужу оказалась супруга красного супостата Надежда Васильевна, немолодая, но милая, умная, тактичная женщина. Понравились мне дети вождя Андрей и Татьяна – красивые, сдержанные, воспитанные.

– Не обращайте на камеры внимания! Нас тут нет… – твердил, бегая вокруг стола, Меньшов. – Просто беседуйте, общайтесь!

Мы и беседовали – о жизни, о семье, об искусстве и, конечно, о политике, общались свободно, тепло, по-домашнему. Я увидел совершенно другого Зюганова, мудрого, убедительного, спокойного, заботливого и совсем не страшного. От него веяло не жаждой реванша и возмездия, а верой в справедливость. Меньшов потирал руки:

– С такой картинкой, ребята, мы перевернем выборы!

Думаю, он был не далек от реальности. К тому времени рейтинг ЕБН упал до нескольких процентов, все надежды возлагались на умельцев, вроде Глеба Павловского, на доминирование в СМИ, на демонизацию соперника, на манипуляции общественным сознанием. Ельцинские 35 процентов в первом туре выглядели как явное насилие политтехнологий над здравым смыслом. Однако на тех, кто, наконец, оценил утраченные блага социализм, вранье и передергивание фактов уже не действовали: попробуй-ка снова обмануть шахтеров, превратившихся из рабочей элиты в чумазых люмпенов. Всех колеблющихся уже облапошили в первом туре, исчерпав до дна резерв сомневающихся. В этой ситуации показ нашего фильма на Первом канале, который смотрели по всей стране, включая глухие деревушки, аилы и стойбища, мог бы радикально повлиять на итоги голосования во втором туре. Приемы подтасовки голосов тогда еще только разрабатывались, компьютерная техника еще не подоспела на помощь мошенникам, а в избирательных комиссиях на местах сидело немало явных и тайных сторонников КПРФ. Мы чуяли пряный запах скорой победы.

– Владимир Валентинович, как думаете, что сделают с Ельциным?

– А что тут думать-то? Вы, Юра, об этом уже написали. Как там у вас это называется?

– СОСОД… Строго охраняемый садово-огородный демгородок…

– Вот-вот!

Кстати, не знаю, как Меньшов (киношники редко работают даром), но мне никакого гонорара никто даже не предлагал, а я, хоть и нуждался тогда в средствах, спросить постеснялся: так нас воспитали партия и комсомол.

Видеохроника последних предвыборных дней запечатлела еле живого Ельцина, он уже не плясал на подиумах с молодежью, а еле ворочал языком, с трудом поднимая опухшие, как у Вия, веки. Говорят, ЕБН перенес на ногах еще один инфаркт и не случайно сразу после победы лег по нож американского кардиохирурга Дебейки, на сутки отдав ядерный чемоданчик Черномырдину. (Кстати, именно тогда мне впервые пришла в голову мысль написать что-нибудь о злоключениях «атомной кнопки», что я и сделал спустя двадцать лет, сочинив апокалиптическую комедию «Чемоданчик») Зюганов же, наоборот, выглядел энергичным, решительным, и его рейтинг рос стремительно, как молодой бамбук. Наименее замаранные бизнесмены и не запятнанные кровью 93-го силовики потянулись в штаб-квартиру КПРФ, предлагая деньги, помощь, услуги. Появление в эфире нашего ролика про домашнего, обаятельного, доброго Зюганова могло стать знаком коренного перелома в кампании, сигналом к сносу «оккупационного режима». И тут мне позвонил потрясенный Меньшов.

– Юра, Эрнст снял наш фильм из сетки!

– Как? Он не имел права, это беззаконие, это черт знает что такое…

– Я сказал Геннадию то же самое. Надо собирать пресс-конференцию с нашими и зарубежными журналистами. Устраивать мировой скандал, выводить народ на улицы!

– А он?

– Согласился и поехал в избирательную комиссию. Юра, выступите, если что, на пресс-конференции?

– Выступлю.

Меньшов вышел на связь через день и мрачно предложил встретиться. Я приехал к нему на Тверскую-Ямскую. Режиссер жил в доме из того же бежевого кирпича, получив жилье от Моссовета после триумфа фильма «Москва слезам не верит». Но в квартире он ни о чем говорить не стал, кивнув на телефон. Мы вышли на солнечную улицу, сели на лавочке возле загса, располагавшегося на первом этаже.

– Геннадия позвали на самый верх, выше не бывает… – тихо сообщил Владимир Валентинович, – и объяснили: фильм не покажут ни при каких условиях. Даже, если коммунисты победят, власть им не отдадут, а партию разгромят, начнут с семьи Зюганова, введут чрезвычайное положение. Лебедь готов взять репрессии на себя. Запад поддержит…

– Не решатся!

– На расстрел Белого дома ведь решились же. Им терять нечего.

– И что ответил Зюганов?

– Он сказал: теперь главное – сохранить партию. Это не последние выборы. К тому же, ЕБН очень плох, каждый день под капельницей.

– Значит, струсили?

– Значит, так. М-да, «настоящих буйных мало». Гена оказался из смирных. А Ельцин буйный, потому и выигрывает.

– Как думаете, Владимир Валентинович, нас-то за этот фильм не потянут?

– Бросьте, Юра, им тогда надо полстраны пересажать, – рассеянно ответил Меньшов, памятливым режиссерским оком озирая молодоженов, выходивших из загса в окружении родни, подружек и шаферов.

Невеста была на диво хороша, и жених смотрел на нее страстно, он явно думал не о скорых выборах, а о первой брачной ночи. Через несколько лет я вспомнил эту веселую толпу у загса, глядя сцену свадьбы Алентовой и Гаркалина в комедии «Ширли-мырли». Жаль, мастер убрал в последнем варианте эпизод, когда Кроликов, спасаясь от преследования, забегает в душевую, где тесно моются голые баскетболистки. Впечатляло…

На выборах 3 июля Ельцин набрал 53 процента, а Зюганов – 40, но ходили упорные слухи, что результаты подтасованы. Кстати, Дмитрий Медведев, выступая в 2012-м перед «внесистемной» оппозицией, открыто признал, что в 1996 году «победил кто угодно, но не Борис Николаевич». Думаю, Медведев – человек осведомленный, и ему можно верить. Сторонники горячо подбивали проигравшего Зюганова подать в суд, призвать сторонников к гражданскому неповиновению, обратиться к мировому сообществу, но он предпочел сохранить партию и ее парламентский статус. Если бы Ленин в 1918 году повел бы себя так же, то Деникин в 1919-м въехал бы в Москву под звон колоколов, развесил бы вожаков на фонарях и перепорол бы в назидание пол-России.

Я вот иногда думаю: а если бы Геннадий Андреевич оказался в хорошем смысле буйным политиком и победил, что стало бы со страной? Гражданская война? Вряд ли… Либеральные закоперщики и нувориши смылись бы из страны еще до инаугурации: авиабилеты – в карманах. Кто бы вышел против коммунистов? Кооператоры, как в 91-м? Их в ту пору уже ликвидировали как класс, наводнив страну импортными жратвой, шмотками, ширпотребом. «Челноков» с баулами на баррикадах я себе тоже как-то слабо представляю. В армии и силовых структурах еще было полным-полно советских кадров, весьма скудно оплачиваемых, и они никогда бы не развязали террор. Себе дороже. Да и мстительный генерал Лебедь, обиженный Ельциным, думаю, сразу предложил бы свои услуги Зюганову, чтобы навести порядок. Даже те, кто вкусил от благ капитализма, думаю, не поднялись бы, ведь коммунисты не собирались упразднять рынок. Речь шла лишь о ликвидации обнаглевших олигархов, откровенно бесивших народ своим хамоватым инородчеством, об удалении из власти проамериканской пятой колонны, о пересмотре итогов воровской ваучерной приватизации, о возрождении разгромленной армии, о восстановлении единого экономико-политического пространства СССР.

А можно ли было восстановить СССР, разваленный пять лет назад? Не знаю… Прибалтика была потеряна, там, думаю, удалось бы лишь добиться для русских равных прав с титульными нациями, но и это немало: получив доступ к выборам, русские общины навсегда бы обеспечили лояльность лимитрофов к России. Что же касается других советских республик, там едва-едва началось в ту пору строительство этнократических государств, и национальная элита еще не подавила русские кадры. Речь идет об Украине, Белоруссии, Казахстане, Молдавии, Киргизии, Узбекистане, Азербайджане, где сильны были пророссийские силы, а экономические связи с Москвой не разорваны. Эти республики, члены СНГ, вполне могли согласиться на обновленный Союз, сохранив широкую автономию. В стране под контролем КПРФ начал бы развиваться госкапитализм по китайскому сценарию. Почему бы и нет? Ведь Путин сделал позже то же самое, укротив, но не уничтожив олигархов. Однако тогда, в 1996 году, все случилось так, как случилось: Россия, истощенная семибанкирщиной, хаосмейкерами, вроде Гайдара, тотальным воровством Семьи, двинулась к дефолту, второй чеченской войне, потере суверенитета, полураспаду… В итоге убогий Ельцин сам отказался от власти, добытой с таким трудом, в пользу Путина… Когда, покидая резиденцию и тряся старческими щеками, он попросил преемника «беречь Россию», мне захотелось выстрелить в телевизор из гранатомета.

А если бы на первом канале перед выборами все-таки показали наш фильм? Мы могли бы стать теми, кто делает Историю. Но, увы, мы ее не доделали… Эх, да что там говорить: настоящих буйных мало!

4. Гавроши первичного накопления

Разочарованный и опустошенный, я слез с политических баррикад и вернулся за письменный стол: читатели ждали от меня новых книг. Нет, это не самодовольная фигура речи, а правда: мой роман-эпиграмма «Козленок в молоке», вышедший отдельным изданием сначала в издательстве «Ковчег», потом в ОЛМА-пресс, бил рекорды продаж. Он стал «лонгселлером» к завистливому недоумению постмодернистов, на все потуги которых публика отвечала фригидным равнодушием. Оно и понятно: по сути, постмодернизм – это что-то, вроде литературного фаллоимитатора. Сколько бы режимов и вибраций в него не заложили изобретатели, он все равно останется мертвой «жужжалкой». А в искусстве, как и в любви, хочется всегда чего-то живого и настоящего.

Но чтобы засесть за новую вещь, необходим сюжет, а его-то у меня и не было. О том, каким образом в писательском сознании завязываются и зреют фабулы, подробно рассказано в моем эссе «Как я ваял «Гипсового трубача»». А между тем закрепление у власти Семьи словно открыло некие тайные шлюзы, мир вокруг менялся стремительно, появлялись небывалые прежде социально-психологические типы, возникали головокружительные коллизии.

Безудержное и беззаконное стяжательство, открытый грабеж народа, присвоение государственной собственности, откровенное политическое мошенничество, – все это стало питательным «бульоном», в котором размножились уродливые, но по-своему яркие персонажи, буквально просившиеся на острие сатирического пера. Мне нужна была лишь емкая история, вроде приезда в город ревизора.

Так вышло, что сюжетом для новой вещи меня, как Пушкин Гоголя, снабдил 30-летний бизнесмен, владелец фирмы «Авиатика» Игорь Пьянков, типичный представитель поколения «гаврошей русского капитализма». С ним меня свел бывший директор Литфонда РСФСР Валерий Долгов, он в свое время стал инициатором коммерческого выпуска моих книг в обход государственных издательств: в стране зашевелилось предпринимательство. Так, повесть «Апофегей» под маркой «ЛФ РСФСР» была выпущена в 1990 году полумиллионным тиражом – и, заметьте, сразу разошлась. В прежние годы Долгов работал снабженцем на ВАЗе, а это был особый, редкий при Советской власти сорт людей, в народе таких звали «доставалами». Это про них когда-то писал Александр Межиров:

Набравшись вдоволь светскости и силы,

Допив до дна крепленое вино,

Артельщики, завмаги, воротилы

Вернулись на Столешников давно…

Такие, как Долгов, чувствовали себя в мутных и теплых водах российского капитализма, точно пираньи в родном водоеме. Он обладал фантастической энергией, оборотистостью и железной деловой хваткой. Помню, раздается звонок:

– Юр, как ты относишься к корейским холодильникам?

– А что?

– Оторвал по случаю. Оптом дешево отдавали. Возьмешь в счет гонорара?

– Возьму, пожалуй, – ответил я, глянув на свою облупившуюся и мелко дрожащую «Бирюсу».

– Договорились. Даже-даже!

Через час в мою квартиру грузчики уже втаскивали белоснежный агрегат невероятных размеров – с таймером, встроенным миксером и морозилкой, вмещающей пару кабанчиков.

С Игорем у Долгова тогда, в середине 1990-х, был общий бизнес, закончившийся ссорой и серьезным конфликтом, вплоть до стрельбы. Кто виноват, не мне судить, но друг друга они стоили. Валера меня однажды сильно подвел, навсегда отбив охоту к предпринимательству, о чем я написал рассказ «Про чукчу». Капитализм решительно разделил всех советских людей на плотоядных и жвачных. Я оказался из жвачных… Жизнь давно развела меня с Долговым, но я успел позаимствовать у него странное присловье – «даже-даже», отдав его проходимцу Кошелькову, персонажу моей комедии «Хомо эректус». Выходя с премьеры, куда я его, конечно, пригласил, Валерий поеживался, а когда я спросил его: «Ну как тебе?», он ответил после долгого молчания: «Даже-даже…»

Игорь Пьянков, одаренный от природы острым умом и бешеной энергией, тоже был из плотоядных. Его фирма занимала этаж в доме на Ленинградском шоссе, напротив метро «Динамо». Автомобилисты еще помнят, наверное, большую вертикальную надпись «Авиатика» на торце этого длинного белого здания. Не знаю, чем конкретно занималась фирма, но средства черпались в основном из столичного бюджета. Деньги Игорь вытягивал у власти мастерски. Однажды попросил меня с обаятельной картавинкой:

– Юра, я послезавтра иду на 60-летие Лужкова. У него на подписи лежит мой проект, без которого «Авиатика» прогорит. Помоги!

– Я? Как?

– Понимаешь, твой тезка Юрий Михайлович сам графоманит на досуге и обожает поздравления в стихах.

– И что?

– Выручай, напиши ему юбилейную оду!

– Даже не знаю…

– Юра, я – твой должник навек! Но учти, все будут поздравлять в стихах, наши должны быть лучше всех.

– Ладно, попробую, хотя ты как-то не по адресу…

Я лукавил, мои версификаторские навыки безжалостно эксплуатировались в школе, в институте, в армии, в комсомоле… Сколько стихов на случай я слепил – не сосчитать. Даже теща моя Любовь Федоровна как-то попросила сочинить поздравление к свадьбе сына своей высокопоставленной сослуживицы. Та, получив текст, удивилась:

– На редкость профессионально!

– Мой зять – член Союза писателей! – гордо ответила теща.

К условленному сроку я отдал Игорю рифмованный панегирик в полсотни строк. Память сохранила только последнюю строфу, в которой очевиден намек на президентские амбиции Лужкова, стоившие ему, в конечном счете, мэрского кресла:

Вы созидаете на зло

Завистникам, успехи множа.

Москве с Лужковым повезло,

А значит, и России тоже!

После юбилея Пьянков позвонил в приподнятом настроении:

– Мы были лучше всех. Лужок меня обнял и обещал все подписать!

Игорь вырос в семье уральских инженеров-оборонщиков, был начитан, пассионарен и суров, даже жесток с людьми, что никак не вязалось с его внешностью. Хозяин «Авиатики» напоминал златокудрого розовощекого ангелочка с голубыми глазами в круглых близоруких очках. Лишь жесткая редкозубая улыбка выдавала его настоящий характер. Как и большинство тогдашних нуворишей, он был повернут на сексе, без устали используя все его разновидности: брачную, служебную, продажную, о чем любил рассказать за бутылкой, а пил он так, что наш общий доктор Саша Грицаюк периодический клал его под капельницу: печень не выдерживала жестоких перегрузок. Впрочем, в подобном режиме существовало тогда большинство «новых русских», ибо эпоха первичного накопления отличалась не только шальными деньгами и внезапными обогащениями, но и мгновенными изменениями участи: бизнес могли отжать, отобрать, а то и просто грохнуть упрямого владельца на пороге офиса или новой квартиры.

Сексуальный разгул был для внезапно разбогатевших мужчин своего рода атрибутом состоятельности, как бриллиантовые запонки или золотой «Ролекс». Первый признак больших денег – это возможность ни в чем себе не отказывать, есть и пить от пуза, а также по малейшему позыву переводить понравившуюся женщину из вертикального положения в горизонтальное. Впрочем, кое-кто из нуворишей раньше прочих озаботился здоровым образом жизни. Интересный разговор случился у меня с Владом Листьевым незадолго до его гибели. Он увлеченно рассказывал, как ему удалось, наконец, избавиться от запоев благодаря безалкогольному пиву.

– Но это же прямой путь к резиновой женщине! – возразил я, намекая на популярный в те годы анекдот.

– Не скажи! Понимаешь, когда у тебя много денег, приходится беречься, чтобы хватило сил на все желания, которые теперь можешь удовлетворить.

Через неделю Листьева нашли в подъезде с простреленной головой. Убийц и заказчика, ищут до сих пор.

Пьянков тоже несколько раз оказывался на грани отстрела, скрывался некоторое время на тайных квартирах, и это не удивительно: с конкурентами он вел себя непримиримо, да и с партнерами не церемонился, если считал необходимым. Одно время его интересы в окружении мэра лоббировал летчик-испытатель Герой Советского Союза Валерий Меницкий. В свои пятьдесят лет знаменитый пилот, стройный, как атлет, еженедельно играл в футбол в команде Лужкова: градоначальник любил погонять подчиненных по зеленой травке с мячом, и многие важные вопросы решались в раздевалке, до или после матча, который неизменно выигрывал Юрий Михайлович. Именно на такое «мячегонное ристалище» как-то затащил меня Пьянков, а я описал это занятное времяпрепровождение чиновников в моем романе «Гипсовый трубач». Там почти всё правда, даже коллективное избиение на футбольном поле провинившегося столоначальника. Интересующиеся могут прочесть.

Но и с Меницким Игорь умудрился крупно поссориться, правда, до этого уговорил меня организовать литзапись воспоминаний выдающегося летчика, по слухам, внебрачного сына Чкалова, на которого Валерий был, в самом деле, очень похож. Мои друзья-журналисты Игорь Ядыкин и Елена Жернова долго расшифровывали и переносили на бумагу то, что Герой Советского Союза наговаривал на диктофон, а я потом прошелся рукой мастера, и получилась очень любопытная книжка «Моя небесная жизнь», по ней позже был снят 4-серийный фильм. Игорь, кажется, продюсировал эту ленту и так увлекся кино, что даже снял офис на «Мосфильме», где проводил кастинги для вымышленных проектов. Цель – поближе познакомиться с молодыми доверчивыми актрисами, готовыми ради роли почти на все. Иногда получалось. Некоторые его мимолетные пассии теперь знамениты…

При всем этом Пьянков был человеком думающим, иногда он выступал в прессе со статьями, некоторые публикации ему по дружбе устраивал я. Вот образчик нашего диалога «Долго ли будем делиться на своих и врагов?», опубликованного в газете «Труд» (1996, 12 июля):

«Игорь Пьянков: …Предпринимательская прослойка есть в любой стране. И она не столь уж широка. Да, это богатые люди. Но эти люди – локомотив экономики… Зюганов же отрицает особую роль предпринимательства… как в свое время Сталин, предполагает, что роль локомотива экономики выполнит государственная бюрократия. Тот еще локомотив! В степени уважения к личной свободе человека заключается главная разница между реформами Зюганова и Ельцина… И коммунисты-гаранты нам совершенно не нужны…

Юрий Поляков: …Не знаю, стала бы бюрократия локомотивом в случае победы Зюганова, но сегодня бюрократия – просто взяткосборочный комбайн. И давай оставим красно-белое мышление тем, кто за это получает деньги – бойцам предвыборных команд. Никто никого не зовет в прошлое. Речь идет о разных путях в будущее. В начале века все «цивилизованное человечество» верило в социализм, и большевики хотели его построить любой ценой. Сегодня все «цивилизованное человечество» верит в капитализм. И необольшевики строят его в России, не щадя ни стара, ни млада…»

Однажды Игорь по секрету показал мне литературный набросок, то, что тогда называлось «пробой пера» – рассказ-воспоминание «Стерва» о своем бурном романе с роковой секретаршей Катериной. Это, конечно, была еще не проза, но в тексте имелись удивительно точные приметы, типажи и детали эпохи дикого капитализма. Я даже позавидовал и признался, что, обладая таким знанием механизмов первичного накопления, засел бы за новую вещь, вроде горьковского «Фомы Гордеева».

– Нравится?

– Нравится.

– Забирай! – махнул рукой Пьянков. – Я все равно ничего не напишу, а тебе пригодится.

– Может, в соавторстве? – засомневался я.

– Какое на х… соавторство? Меня в любое время могут грохнуть…

– Ну, спасибо.

Забегая вперед, скажу, что Пьянкова не отстрелили, хотя и пытались, но серьезный бизнес он все-таки потерял, отчасти из-за опалы Лужкова, отчасти из-за русской пагубы, печально соответствующей его фамилии.

5. Выбери меня, птицы счастья завтрашнего дня!

Отойдя от большой политики и обретя сюжет, я, наконец, сел за работу, затворившись на «Зеленке» – так мы называли нашу дачу на станции «Зеленоградская» близ Софрина. Ее мы купили в 1987-м за 45 тысяч рублей – невероятную по тем временам для обычного советского человека сумму. На «фазенду», о которой мы с женой давно мечтали, ушли мои гонорары за две книги и три сценария, но все равно не хватило, и недостающие деньги добавила теща: от покойного тестя-летчика остались сбережения. Впрочем, финансовая реальность менялась прямо на глазах. Так, в мае 1988-го Сергей Снежкин «для поддержания штанов» выдал нам копию еще не допущенного в прокат фильма «ЧП районного масштаба». С консультантом ленты Валерой Павловым, в прошлом комсомольским работником, и актером Виталием Усановым, исполнившим роль заворга Чеснокова, мы поехали «бомбить» Астрахань. Фильм крутили в центральном кинотеатре целую неделю по шесть раз в день, но зал всякий раз был набит до отказа, а к кассе стояла гигантская очередь. Мы выступали перед каждым сеансом, да еще в конце отвечали на записки зрителей, кипевших от гнева, причем, одни негодовали на «прогнивший комсомол», другие – на нас, съемочную группу, оболгавшую «верного помощника партии».

Впрочем, вопросы, даже очень сердитые, не сильно отличались друг от друга, и наши ответы соответственно тоже разнообразием не страдали. От нервного перенапряжения и постоянного повторения одних и тех же слов в последний день с нами на сцене случилась самая настоящая истерика. Из-за нелепой оговорки Усанова на нас напал неудержимый смех, и минут десять мы, не в силах остановиться, до слез хохотали перед притихшим залом. Наконец, Павлов взял себя в руки (сказалась многолетняя аппаратная выучка) и, посерьезнев, объяснил зрителям, что мы-де не смогли сдержать улыбку, так как вспомнили один забавный эпизод, случившийся во время съемок, но расскажем о нем после просмотра фильма. Впрочем, когда зажегся свет, все уже позабыли нашу истерику, потрясенные увиденным и озабоченные судьбами социалистического Отечества. Зато я вернулся в Москву с двенадцатью тысячами в полиэтиленовом пакете. Полгода назад, покупая дачу, о таких заработках я даже не мечтал. Когда же в конце 1990-го мы по-семейному, вчетвером обмывали в кооперативном ресторане мой контракт с французским издательством «Ашет» на выпуск «Парижской любви Кости Гуманкова», – поданный счет превысил тысячу рублей – в недавнем прошлом годовую зарплату молодого специалиста. Страна катилась к гиперинфляции.

Итак, я затворился на даче и сел за работу. Мое окно выходило на речку Скалбу, точнее, на урёму – так у Аксакова называется мелколесье, растущее вдоль берегов и почти скрывающее русло от взглядов. Впрочем, было бы что скрывать: Скалбу, сузившуюся в иных местах до ручейка, можно было легко перепрыгнуть. Когда я взялся за повесть, урёма едва оделась листвой и, казалось, ветки овевало нежно-зеленое пламя. Кое-что из наброска Пьянкова я оставил в неприкосновенности, например, имя главной героини, а также авиационную тему и «терки с бандитами». Летчик-испытатель Меницкий превратился в отважного космонавта Гену Аристова, панически боящегося своей ревнивой жены. Долго мне не давалась фамилия главного героя – Зайчугана. В конце концов, он стал Павлом Шармановым, так звали моего дружка, жившего возле нашего маргаринового общежития в Балакиревском переулке. Помощник президента получил прозвище «Оргиевич», которое я без спросу позаимствовал у критика Владимира Георгиевича Куницына, он впервые, кстати, применил к моей прозе бахтинский термин «гротескный реализм». Отдельные главы со знанием дела я посвятил тому, как под эгидой комсомола в центрах научно-технического творчества молодежи рождались первые кооперативы, где нагуливали жирок будущие нувориши и олигархи… Кстати, импровизированный бордель, устроенный в самолетах, экспонировавшихся под открытом небом на Ходынке, – это не выдумка, а реальная история.

Урёма перед моим окном начала желтеть, а повесть уже вырисовывалась, как свежий пятистенок, подведенный под крышу, когда вдруг позвонила Нина Владимировна Жукова и срочно вызвала меня в штаб-квартиру «Реалистов», располагавшуюся близ Курского вокзала. С тяжелым сердцем я поехал в Москву и не ошибся в предчувствиях: по настоятельному совету Администрации президента «Реалисты» ввязались в выборы в Московскую городскую думу. Она была создана вскоре после переворота 1993 года вместо упраздненного Моссовета, выступившего против «узурпатора» Ельцина на стороне расстрелянного Верховного Совета, замененного тогда же Госдумой. Кстати, именно с тех пор законодательная власть у нас в стране стала своего рода ручной белкой, грызущей для Кремля конституционные орешки. Задачу перед сторонниками «нового социализма», полагаю, администрация поставила ту же самую – оттянуть электорат от коммунистов, которые уже оправились от поражения и включились в борьбу за власть на местах. Мне предложили баллотироваться по 196-му округу, объединившему несколько районов столицы, включая Хорошевский, где мы тогда жили.

Жаль было прерывать работу над повестью. Кто сочинял, тот знает, какая это мука оставить страничку, заправленную в каретку машинки, когда сюжет, словно поезд-экспресс летит к станции с заветным именем «Конец». Впрочем, к тому времени я уже работал на компьютере. Для повести я не случайно выбрал рамочную композицию в духе «дорожной исповеди», столь любимой нашими классиками. Напомню, Павел Шарманов рассказывает свою странную историю автору-попутчику в «Красной стреле», мчащейся в город на Неве. Когда снималось «ЧП районного масштаба», я и сам часто ездил в Питер и обратно, причем всегда в одном и том же СВ-купе, закрепленном, видимо, за Ленфильмом. Однажды моим попутчиком оказался Алексей Герман, режиссер очень большого, но обиженного таланта. Мы проговорили под рюмочку всю ночь, и под утро мне стало казаться, что этот окаянный мир сотворен Господом таким подлым и несовершенным лишь для того, чтобы напакостить лично Алексею Юрьевичу. И должен заметить, Творцу это удалось.

Как ни жаль было покидать письменный стол с видом на облетающую урёму, но, поколебавшись, я согласился на предложение Жуковой. Во-первых, любой новый жизненный опыт важен для писателя. Во-вторых, очень уж хотелось потеснить наглых либералов, засевших тогда во всех щелях и пазах власти, а на ТВ устроивших-таки визгливый привоз общечеловеческих ценностей. В-третьих, мой поход за мандатом, как прозрачно намекнула Жукова, оказался напрямую связан с дальнейшей судьбой альманаха «Реалист». В этом мире даром только солнышко над головой и травка под ногами…

«Новые социалисты» по разным округам двинули несколько кандидатов, поэтому был сформирован центральный штаб, возглавленный отставным армейским политработником с тугим командным лицом. Назову-ка я его «Иваном Ивановичем». Кроме того, всем кандидатам полагались свои собственные избирательные штабы с политтехнологами, а их в Отечестве вдруг развелось столько, как будто Россия развлекалась свободными выборами не пять-семь лет, а, по меньшей мере, годков четыреста пятьдесят с эпохи Грозного. Ко мне приставили, как выразился Иван Иванович, «суперпрофессионалов»: иногороднюю, лет сорока, крашеную блондинку, упорно называвшую избирательные бюллетени – «белютнями». При ней суетился чернявый тощий парень, все время куда-то убегавший, вероятно, нюхнуть для бодрости «кокса». Кажется, они были сожителями. Назову-ка я их Инной и Борей. Мне они сразу не понравились, но Иван Иванович, от которого, как «Шипром», за версту разило Главпуром, доложил: парочка недавно выиграла очень сложные выборы в регионе, поэтому стоило большого труда и денег – заполучить их для меня.

– А где деньги? – спросил я, сглотнув слюну.

– Не волнуйтесь, Юрий Михайлович, уже переданы Инне Петровне.

– Сколько?

– Пятьдесят единичек, – сообщил он, понизив голос: тысячу долларов из какой-то аппаратной деликатности называли «единичками».

– Ого!

– Да, вот еще – возьмите! – и он протянул мне коробку.

– Что это?

– «Нокия». Без мобильного телефона кандидату никак нельзя. Говорите, сколько хотите, оплачено за три месяца вперед.

Мобильного, его называли также «трубой», у меня еще не было: дорогое по тем временам удовольствие, доступное лишь богачам и тем, кому расходы оплачивает государство или корпорация. Из машины я тут же позвонил жене.

– Ты где? – спросила она, как всегда подозревая меня в брачном отщепенстве.

– В машине еду.

– Не ври! Как же ты мне тогда звонишь?

– С мобильного! – гордо ответил я.

Как положено, наняли водителя с машиной и сняли под штаб подвальчик на улице Зорге. По стенам висели какие-то графики, схемы и большая карта 196-го избирательного округа. Отдельно красовались снимки конкурентов, их набралось около дюжины, но главных соперников было двое: первый секретарь Московского горкома КПРФ Микитин, сумрачный персонаж с брежневскими дремучими бровями, и «яблочница» Гаванская – немолодая, темноглазая особа с аккуратной седой прядью в черной укладке. Она уже отработала в первом составе Гордумы, попав туда от гайдаровского блока, но теперь шла от Явлинского. Забегая вперед, скажу: эта статс-дама до сих пор депутатствует, время от времени меняя партийную окраску в зависимости от политических раскладов.

К началу гонки, официально стартовавшей в середине ноября, сразу после моего дня рождения, мы должны были подготовить мою программу, группу доверенных лиц и наглядную агитации – листовки, буклеты, газету… Акцент решили сделать на том, что писатель в России – больше, чем писатель, он всегда был народным заступником и оппонентом власти. В победе я, честно говоря, не сомневался. Напомню: в ту пору еще не отгремела слава моих «перестроечных» повестей и сатирического «Демгородка», большим спросом пользовался «Козленок в молоке». Еще со времен «Взгляда» я нередко появлялся в эфире, а с осени 1996 года вел на московском канале передачу «Подумаем вместе», где как раз и беседовал с действующими депутатами Гордумы. По предварительным рейтингам и опросам, я твердо лидировал, следом с небольшим отрывом шла Гаванская, обольщавшая публику обещаниями навести порядок в ЖКХ. Микитин замыкал первую тройку, но с явным отставанием. Однако имелся повод для тревоги. На предварительном сборе кандидатов в мэрии я встретил председателя Гордумы Владимира Платонова, шедшего на новый срок. Увидев меня, он обрадовался:

– Тоже баллотируетесь?

– Да, от «Реалистов».

– Отлично! Значит, будем работать вместе. Нам очень нужен толковый председатель комиссии по культуре! По какому округу идете?

– По 196-му.

– Постойте, это там, где Гаванская? – помрачнел он.

– Да. А что?

– Бесполезно. Меняйте округ, пока не поздно!

– Почему? Я там живу…

– Ну, как вам сказать, она дама непростая, у нее очень серьезная поддержка, – Платонов сделал такое движение, словно надвигает кепку, намекая на мэра Лужкова.

Озадаченный, я пошел объясняться к Петрову, он удивился, нахмурился и обещал переговорить наверху, а мне для поднятия духа, отлучившись к сейфу, выдал в конверте пять «единичек», которые я тут же передал Инне, постоянно нывшей, что денег нет.

– А где же пятьдесят «единичек»?

– Ах, Юрий Михайлович, вы не представляете себе, как все дорого!

Округ поменять мне, конечно, не разрешили, но обещали всяческую поддержку и успокоили: Явлинский многих раздражает своим занудством и стонами по поводу «500 дней», поэтому у «яблочницы» шансы невелики. Поддержку я почувствовал сразу: «Реалисты» молнией издали мою книжку публицистики «От империи лжи – к республике вранья», и она в качестве агитационной брошюры разлетелась, как горячие пирожки. Далее, меня позвали на групповое фотографирование кандидатов с Лужковым. Снимок затем был опубликован в тиражной столичной газете и стал как бы указанием районным органам власти, кого именно поддерживать в выборной кампании. Каждый округ на этой фото-сессии был представлен одним соискателем, и только от 196-го допустили двоих. Увидев меня, Гаванская, обычно карамельно-приветливая, исказилась лицом, достала мобильник и стала кому-то жаловаться в трубку. Затем мне позвонили и позвали на беседу с главой Северо-Западного округа. Штаб ликовал: от местной администрации зависело многое, без ее благоволения проводить встречи с избирателями было затруднительно: то нет свободного помещения, то электричества, а то вдруг пожарная инспекция заартачилась… Встречу назначили на 9.00. Я прибыл вовремя и постарался очаровать окружного вождя, который знал нашего Петрова и с симпатией относился к «Реалистам», а когда я сообщил, что отчество моего папы тоже «Тимофеевич», он, кажется, проникся ко мне отеческими чувствами и обещал безоговорочную поддержку. Руководители штаба появились, когда беседа заканчивалась. У них был вид проспавших любовников.

Зато они вызвали из Америки крупного специалиста по предвыборным программам – недоучившегося одессита Сеню, Бориного дружка, и тот объявил: нашим агитационным гвоздем должна, без всякого сомнения, стать логистика – словечко в ту пору новое и загадочное. Что это такое, Сеня устно объяснить не сумел. Я попросил изложить письменно. Через неделю (каждый день его пребывания в столице щедро оплачивался из моего избирательного фонда) он принес две странички какого-то бреда про революцию в деле регулирования дорожного движения с помощью умных светофоров. Я послал его в Америку через Одессу, и отправился к Ивану Ивановичу с требованием выгнать самозваных политтехнологов к чертовой материи, чтобы взять новых, нормальных. В ответ он лишь скорбно надломил брови: контракт, подписанный с парочкой, исключал досрочное расторжение, точней, предполагал выплату чудовищной неустойки. Что-что, а в искусстве подсунуть работодателям жульнический договор они, в самом деле, оказались профи.

Выручил, реалист Григорий Чернейко, он порекомендовал толкового доцента, бывшего преподавателя научного коммунизма, и тот за умеренную плату быстро слепил мне программу, которую отпечатали в таком количестве, что по окончании кампании в нашем штабе остались штабеля непочатых пачек, а ведь мы щедро раздавали буклеты на каждой встрече, загружали ими доверенных лиц, подсовывали в подъезды… Эх, жаль к тому времени за сдачу макулатуры никого уже не одаривали книжными дефицитами.

6. Между КПРФ И «Яблоком»

14 ноября началась собственно гонка. Вот передо мной пожелтевшая газета «Сезам» (Северо-Запад Москвы). С фотографии бодро смотрит молодой энергичный кандидат. Приложив к уху телефонную трубку с антенной, он (то есть, я) отвечает на строгие вопросы избирателей.

Владимирцева Наталья, врач, ул. Черняховского д. 14

– Юрий Михайлович, мы с вами ровесники, и поэтому я, конечно, хорошо знаю ваши книги, в 80-х годах, когда ваши повести появились в «Юности», мы бурно их обсуждали. Нужно ли вам, писателю, идти в Думу?

– Нужно. Писатель у нас в России и без мандата всегда ощущал себя в некотором роде депутатом.

Мне уже много лет пишут, звонят, просят помочь в самых разных ситуациях… Помогаю по мере сил. Но в последнее время на «писательский запрос» власть реагирует все реже и реже. Если стану депутатом, реагировать будут…

Зырянов Владимир Михайлович, военнослужащий (Хорошевское шоссе, д. 52)

– Из армии я уволился по выслуге лет – служил на Севере. Сейчас оформляю общегражданский паспорт, а это несколько месяцев… Пока у меня его не будет, пенсию я не получу. Выходит, Отечество можно защищать и с удостоверением личности, а пенсию получать только по предъявлении паспорта?

– По-моему, тут явная недоработка в законодательстве. Вроде бы теперь в парламенте одни юристы заседают, а неразберихи стало еще больше. Проконсультируюсь по вашему вопросу со специалистами и помогу конкретно.

Открою тайну: оба вопрошающих избирателя – мои добрые знакомые. С Натальей Владимирцевой мы дружили со студенчества до самой ее трагической гибели. А капитан первого ранга Зырянов был моим соседом по лестничной площадке. Недавно его сын Костя, ставший банкиром, заезжал ко мне в Переделкино, чтобы рассказать о своей бурной личной жизни. Так что никаких «мертвых душ» в нашем избирательном процессе не водилось, все почестному. Таких «прямых линий», статей и интервью я опубликовал за месяц не менее двух десятков, причем, не только в местной, но и в центральной прессе, чем мои соперники похвастать не могли.

В дебатах на местном телевидении я тоже одерживал верх, имея немалый эфирный опыт. Кроме того, я ежедневно по нескольку раз встречался с избирателями в вузах, на предприятиях, в НИИ, воинских частях, больницах, управах, библиотеках, «красных уголках»… По самым скромным подсчетам, я провел больше сотни встреч, и домой приползал похожим на лимон, выжатый кузнечным прессом. Люди принимали меня хорошо, узнавали, слушали, расспрашивали о творческих планах, верили моим обещаниями. Исключение составляли коллективы, где руководство явно симпатизировало «Яблоку» Явлинского, а, значит, и Гаванской. В одной больнице меня ожидал довольно холодный прием и ехидный вопрос главного врача, почему я состою в реакционном Союзе писателей России, а не в прогрессивном «Апреле»? Я, как мог, ответил… Потом ко мне потихоньку подошла докторша – я узнал в ней молодую жену моего приятеля-уролога:

– Юр, привет! А Лев Соломонович сказал, у нас сегодня черносотенец в гостях будет. Разве ты черносотенец?

– Вроде бы нет…

Кстати, черносотенцы (члены Союза русского народа) в начале ХХ века представляли собой самое массовое политическое движение. Они активно боролись с надвигавшейся на Российскую империю смутой, но проиграли, преданные царем, и были почти поголовно истреблены большевиками после революции, так как в отличие от эсеров, меньшевиков, кадетов, октябристов и прочих в эмиграцию не уехали, не мысля себя без России. Лидер «черносотенцев» детский доктор Дубровин был без суда расстрелян в 1919 году в Петрограде. Впрочем, знаменитого исторического живописца Виктора Васнецова, тоже состоявшего в Союзе русского народа, не тронули. Сыновей Дубровина тоже, кстати, не покарали. И на том спасибо! Но вот что интересно: наши либералы, считая Октябрьский переворот преступлением и добиваясь «нюренбергского процесса» над Советской властью, продолжают, тем не менее, ненавидеть «черносотенцев» – главных борцов с «великими потрясениями», хотя логичнее ставить памятники этим мученикам, ведь именно они, а не «враги народа» образца 1937 года, стали первыми жертвами «красного колеса».

Но вернемся в осень 1997 года. Осознав зловредную бесполезность политтехнологов, я полностью взял руководство штабом в свои руки. «Сладкая парочка» все время опаздывала на встречи, путала время эфиров, отправляла меня по несуществующим адресам. Приходилось проверять и перепроверять.

– Вы, наверное, тоже занимались выборными технологиями? – с удивлением как-то спросила Инна.

– Нет, я год поработал в райкоме комсомола. А вот вы там явно не работали!

Но если у меня к начальникам штаба было много претензий, то у них ко мне только одна: «Нет денег!»

– Вам же выдали?

– А вы знаете, сколько стоит разнос печатной продукции от двери к двери?

Я снова бежал за деньгами к Ивану Ивановичу, Петрову, Жуковой, даже однажды отправился к начальнику столичного департамента, курировавшего выборы. Я знал его еще по горкому комсомола. Он меня выслушал, вздохнул, отлучился к сейфу и тоже выдал, не помню уж сколько именно, «единичек». Мне иногда казалось, вся страна, как медовыми ульями, усеяна сейфами с валютой, питавшей молодую российскую демократию и не фиксировавшейся никакими финансовыми документами. Штабисты, повеселев, принимали добытые мной доллары (в рублях я не получил ни копейки), но уже наутро заводили старую песню: «Денег нет!»

Очередного «одессита», которого они призвали, чтобы выпустить мою избирательную газету «За справедливость!», я выгнал взашей: парень не отличал петит от нонпарели, а колонки называл «столбиками». Но солидный аванс, включавший, подозреваю, и «откат», ему успели выплатить. Обошлись мы собственными силами, все-таки я шесть лет руководил многотиражкой «Московский литератор». Газета вышла содержательная. Кроме множества достойных людей, горячо рекомендовавших меня электорату, там имелся снимок, где я обнимался с Михаилом Евдокимовым, безумно популярным в те годы. Увы, замечательному артисту хождение во власть в отличие от меня стоило жизни.

Чтобы разнести сто тысяч экземпляров газеты по всем квартирам округа были выделены дополнительные «единички» и наняты, как заверила Инна, три бригады «несунов». Но я не верил лжетехнологам, требуя доказательств. Они возмутились и повели меня в соседний дом: там из каждого почтового ящика торчала моя агитгазета. Для полноты картины я направился к соседней панельной башне, Инна и Боря переглянулись, но, взявшись за ручку двери, я вдруг заметил: среди физиономий кандидатов, расклеенных где только можно, нет ни одного моего портрета с броской красной подписью «Работать без ошибок!»

– В чем дело?

– Конкуренты срывают.

– А почему только мои плакаты?

– Вы же лидер опросов! – льстиво объяснили они.

– Доклеить немедленно!

– Денег нет…

– Ждите меня в штабе! – строго приказал я и, не заходя в «панельку», ринулся к Ивану Ивановичу за «единичкой».

Потом выяснилось, проинспектированный подъезд оказался единственным, куда доставили мою газету «За справедливость!», а весь огромный тираж спрятали в бомбоубежище, их было еще немало в Москве, хотя нападать на капитулировавшую Россию Америке уже не имело никакого смысла.

Рейтинги подтверждали мое лидерство, но Гаванская буквально наступала мне на пятки. Страна уже устала от безответственных деятелей культуры дремавших в депутатских креслах, и любой неведомый кандидат, толково рассуждавший о расселении коммуналок, мог заткнуть за пояс любую экранную знаменитость. Тогда я для верности решил пойти на политический сговор и, пользуясь личным знакомством, встретился с Зюгановым, чтобы объяснить: кандидат от КПРФ Микитин идет третьим, сильно отставая, шансов у него никаких. Но если он снимет свою кандидатуру в мою пользу, то «яблочнице» не поможет никакой вброс «беллютней». В результате, в Гордуме появится не очередная гормональная либералка, а человек с государственно-патриотическими взглядами, близкими коммунистам. Это же очевидно! Зюганов в ответ тяжело улыбнулся:

– В жизни одна логика, а в партии другая… К тому же, Юрий, ты хороший писатель. Зачем тебе политика? Пиши книжки! Микитин пойдет до конца.

– Но ведь он же проиграет.

– Не важно.

– Цель ничто, движение все?

– Молодец, истпарт знаешь!

Ночью, накануне «дня тишины», мои политтехнологи отчудили: район был густо обклеен мерзкими карикатурами на Гаванскую, выполненными с помощью «фотошопа», мало кому тогда известного. С листовки смотрела настоящая кикимора, а ниже стояла глумливая до неприличия подписью. Мне позвонили из избирательной комиссии и предупредили: в случае моей победы предстоит серьезное разбирательство, чреватое отменой результатов.

– Зачем вы это сделали? – орал я.

– Люди Гаванской срывали ваши портреты. Мы отомстили… – объяснял Боря, отводя глаза.

Тогда я бесился, недоумевая, и лишь потом сведущие люди мне объяснили: скорее всего, мои политтехнологи сговорились со штабом соперницы и за хорошие деньги крупно меня подставили на случай победы, давая повод ее оспорить. В день голосования, судя по опросам на выходе, я лидировал с тем же отрывом в 1–3 процента в зависимости от района. Но вдруг за час до вскрытия урн вялая явка взрывообразно активизировалась, словно в округ сбросили на парашютах дивизию избирателей, причем, почти все «десантники» дружно проголосовали за Гаванскую, и она мгновенно обошла меня почти на десять процентов. На следующий день мой штаб бесследно исчез, оставив множество долгов, не заплатив ни копейки даже водителю, работавшему два месяца на износ. Рассчитываться пришлось мне, отрывая из семейного бюджета, так как и у «Реалистов» внезапно кончились «единички». Когда я потом рассказывал бывалым людям, что не заработал на избирательной кампании ни копейке, а наоборот, даже понес убытки, – надо мной все дружно смеялись.

Прошло лет семь. После презентации в Доме книги на Новом Арбате моего нового романа «Грибной царь» ко мне, дождавшись, когда читатели разойдутся, приблизилась интеллигентного вида женщина и взволнованно призналась:

– Юрий Михайлович! Вы мой любимый писатель и должны знать… Я была тогда в избирательной комиссии 196-го округа. Победили вы! Но нас в последний момент заставили бюллетени неявившихся вбросить за вашу соперницу. Дали денег, я не могла устоять, да и отказываться было опасно. Простите меня и знайте, что победили вы!

Я с легкой душой отпустил ей этот грех. Не известно еще, как сложилась бы моя литературная судьба, впрягись я в депутатскую рутину.

7. В пятидесятых рождены…

Дело прошлое, но тогда проигрыш на выборах я воспринял болезненно и некоторое время врачевал, запершись в квартире, уязвленное самолюбие алкоголем, понимая, что меня попросту «кинули». Иногда я спускался в магазин на первый этаж нашего дома за «недостающим звеном», если воспользоваться выражением моего персонажа из пьесы «Как боги…» На стенах повсюду еще виднелись не соскобленные дворниками агитационные листовки.

Среди прочих много обещавших лиц можно было отыскать и мою самоуверенную физиономии на плакате со слоганом «Работать без ошибок!» Вздохнув, я брал две емкости вместо одной и мстительно напивался. Конец алкогольному самолечению положила бутылка паленого польского «Абсолюта»: моральные муки померкли перед физическими страданиями. Новый, 1998 год, я встретил в постели с тяжелым пищевым отравлением, но отделался легким испугом: именно в ту пору, выпив случайной водки, умер прямо в автобусе очень талантливый писатель, автор «Реалиста» Володя Бацалев.

Выздоровев, я уехал на месяц в дом творчества «Переделкино», чтобы без помех «вернуться» в повесть. Есть такие заповедные места, где небесная творческая энергия буквально растворена в воздухе – настраивай внутреннюю антенну и лови. В прежние времена надо было заранее писать заявление в Литфонд, дожидаться своей очереди, добиваясь, чтобы тебя определили в новый корпус с удобствами в номере, а не в «старый», где комфорт остался на послевоенном уровне. (Быт и нравы советского Переделкино подробно описаны в моем романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР».) Но зимой 1998-го все было уже совсем иначе. Писатели обнищали, из властителей дум превратившись в чудиков с печатными машинками. Путевки резко подорожали, поэтому комнаты пустовали: плати, заезжай, живи. В одном из номеров поселился торговец современной татарской живописью, в другом – молодой бизнесмен, продававший оптом вина из крымских подвалов. Я после польского «Абсолюта» навек отрекся от спиртного, но не устоял перед бокалом черной, как деготь, малаги времен Севастопольской страды. Напиток был настолько хорош, что поколебал мое решение исключить алкоголь из жизни навсегда.

Каждое утро я бегал на лыжах по заснеженному переделкинскому лесу, изрезанному прилежными просеками. От кроссов на сдачу нормативов ГТО осталась разветвленная многокилометровая лыжня, отмеченная указателями и красными матерчатыми бантиками, которые каждую зиму привязывали к опушенным веткам. После снегопадов умельцы с базы «Буревестник» заново прокладывали профессиональную лыжню. Пробежав километров пятнадцать, я возвращался в номер, заваривал крепкий чай и садился за письменный стол – к ноутбуку. Пьянков, кажется, в благодарность за судьбоносное поздравление Лужкову, подарил мне, натешившись, свой портативный компьютер размером с коробку конфет, что по тем временам воспринималось как привет из далекого коммунистического будущего, которое еще совсем недавно сулили нам братья Стругацкие. Коллеги, заходившие ко мне в номер, чтобы выпить чая и поругать капитализм, увидев на столе маленький мерцающий экран, столбенели так, точно обнаружили в моей комнате Шэрон Стоун, наконец-то предъявившую миру главную тайну фильма «Основной инстинкт».

После полученного во время выборной гонки нового социального и политического опыта, в основном негативного, повесть из истории жуткой любви молодого бизнесмена к своей секретарше, похожей на обворожительного инкуба, все больше превращалась в мрачную сатиру. О, с каким мстительным наслаждением я описывал подлую российскую действительность! Между делом я продолжал вести колонку в еженедельнике «Собеседник», в ту пору еще не впавшем в либеральное слабоумие, и мои тогдашние настроения довольно точно передает текст, написанный к шестидесятилетию Владимира Высоцкого: «…Он прекрасно сыграл презиравшего ворье сыщика Глеба Жеглова. И мне трудно вообразить Владимира Семеновича поющим перед разомлевшими «кирпичами», «фоксами» и «горбатыми» (не путать с Горбачевым!), которые обзавелись теперь «мерсами» и «мобилами», расселись не по тюрьмам, а по банкам, министерским и парламентским креслам. Я не представляю себе Высоцкого нахваливающим, как Эльдар Рязанов, на президентской кухне котлеты Наины Иосифовны. Я не представляю себе Высоцкого на обжорной презентации в то время, когда голодают учителя и шахтеры. Я не представляю себе Высоцкого в новогодней телетусовке где-то между оперенным Борисом Моисеевым и смехотворным Геннадием Хазановым. Не представляю… Или же просто боюсь себе представить Высоцкого в наше время, когда говорить, писать, петь, орать правду, может быть, и не так опасно, как прежде, зато совершенно бесполезно! Не возвращайтесь, Владимир Семенович! Не надо…»

И тут, как на грех, в дом творчества заехал мой литературный сверстник Евгений Бунимович. С ним вместе мы когда-то начинали в литературном объединение при Московском горкоме комсомола. Бунимович посещал, если не ошибаюсь, семинар Бориса Слуцкого, замечательного поэта-фронтовика, убежденного коммуниста, я бы даже сказал, комиссара, сошедшего с ума в самом начале Перестройки. Может, оно и к лучшему, ведь его сверстница-фронтовичка Юлия Друнина чуть позже, видя, как рушится советская Держава, от отчаянья покончила с собой. Не она одна, впрочем…

В дом творчества Евгений, как я понял, прибыл, чтобы передохнуть и набраться сил перед вступлением в депутатские полномочия. Будучи учителем математики, он тоже баллотировался в Мосгордуму от «Яблока» и, к моему удивлению, прошел-таки. Мне тогда попалось на глаза его победное интервью, кажется, в МК, где Евгений Абрамович рассказывал о себе, о своей семье, о дедушке, который до революции был чуть ли не главным раввином Москвы, или что-то в таком роде. Ну, и о какой юдофобии в нашем Отечестве можно говорить после этого? По-моему, русский антисемитизм – это такой же миф, как русская мафия в Америке. Я давно, кстати, пришел к выводу, что антисемит – это тот, кто в каждом подозревает еврея, а еврей – это тот, кто в каждом подозревает антисемита…

Вероятно, у корыстолюбивых кремлевских мечтателей в ту пору еще теплилась надежда приспособить наших либералов к государственной работе. В итоге, в Мосгордуме оказались странные персонажи, вроде Алевтины Никитиной, которая сразу же после выборов вместе с хитроглазым мужем своим, депутатом Госдумы Ильей Заславским, попавшимся на махинациях с городской землей, улетела к детям в Америку, так и не посетив ни одного заседания второго созыва. Ни одного! Скажем прямо, тогдашний депутатский корпус больше напоминал паноптикум, нежели коллективный законодательный орган: одного зверски зарезали на воровской сходке, деля подмосковную водочную торговлю. Второй устроил грандиозный дебош в парижском борделе и серьезно ранил ажана гигантской устрицей. Третий оказался трансвеститом, широко известным в узких кругах под именем «Танечка». Четвертую депутатшу, уже почти объявленную совестью русской интеллигенции, убили, когда она входила в подъезд с чемоданом непонятных долларов (помните про «единички»?) Пятый лично летал на казенном самолете в Милан за черевичками от Маноло Бланика для своей юной жены, седьмой по счету…

Но как раз с Бунимовичем власть угадала: будучи в поэзии ерником-постмодернистом, на практике он оказался прирожденным бюрократом в хорошем смысле этого слова, трижды избирался в Гордуму, возглавлял там комитет по культуре, а с 2009 года стал бессменным штатным защитником столичного детства и материнства. У него есть строчки, написанные в 1982 году и начинающиеся так же, как и знаменитое стихотворение лучшего поэта моего поколения Николая Дмитриева:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы. И все же,

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны…

…С отцом я вместе выполз, выжил.

А то, в каких бы был мирах,

Когда бы снайпер батьку выждал

В чехословацких клеверах…

Но Бунимович, явно полемизируя с Дмитриевым, пишет о другом:

В пятидесятых – рождены,

В шестидесятых – влюблены,

В семидесятых – болтуны,

В восьмидесятых – не нужны.

Ах, дранг нах остен, дранг нах остен,

хотят ли русские войны,

не мы ли будем

в девяностых

Отчизны верные сыны…

Мы с Бунимовичем – ровесники, одновременно закончили вузы, я – заштатный областной пединститут (о прости, прости, альма-матер!), а он – заоблачный мехмат МГУ. Меня распределили в школу рабочей молодежи № 27, потом забрали в армию, а «лишний человек» Евгений преподавал математику и физику в элитной школе, став в 1986 году (через десять лет после окончания вуза) вице-президентом Российской ассоциации учителей математики! Но в моих стихах той поры вы не найдете мотив «ненужности». У Бунимовича – сплошь и рядом. Странно, не правда ли? Есть два типа людей. Одни до смерти чувствуют себя должниками Отечества. Вторым всегда будет должна страна проживания. Почему нельзя было ощущать себя верным сыном России до развала СССР? Я, честно говоря, не понимаю. Ну, и ладно, стихи-то все равно вышли провидческие. Впрочем, подождем очередного крутого поворота нашей родной истории. Как разбежались «верные солдаты партии» в 1991-м, и куда именно они побежали, я хорошо помню…

8. Нет, я не Горький, я другой…

Появление на переделкинской лыжне депутата Бунимовича в ореоле ветхозаветного триумфа снова обострило мою почти залеченную досаду – и я решил взять реванш в литературе. Повесть, увязшая было в авторских сомнениях, сразу сдвинулась с мертвой точки и пошла. Название «Небо падших» родилось на последнем этапе и, как всегда, неожиданно, словно кто-то шепнул мне эту формулу на ухо. К весне текст был завершен. Я предпослал ему эпиграф из «Манон Леско», отлично понимая, в какой великий ряд пытаюсь втиснуться с моей историей несчастного Зайчугана и коварной Катерины.

С мая по июль 1998 года «Небо падших» печаталось с продолжениями в еженедельнике «Собеседник»: по тем временам для художественной прозы, превратившейся в маргинальное рукоделье, случай уникальный. Фрагменты вышли в «МК» и «Правде», что в ту пору вообще исключалось. Писатели жестко держались каждый своей политической ватаги: автор нищего «Нашего современника» мог забрести в «Знамя», жировавшее на соросовские гранты, разве лишь в сумеречном состоянии. Однако я еще верил, что мы, писатели, можем сохранить профессиональную солидарность, широту оценок или хотя бы взаимотерпимость. Ошибся…

Тогда же «Небо падших» вышло в журнале «Смена» у Михаила Кизилова, чуть позже – в издательстве «Олма-пресс» отдельной книгой, а потом и в «Роман-газете». Осведомленные читатели изумлялись, откуда я так хорошо знаю не только малую авиацию, но и грязные закулисы бизнеса и власти. «У меня были хорошие консультанты!» – ответствовал я. После раздачи автографов (а повесть за двадцать лет переиздавали раз пятнадцать) кто-то из читателей обычно отводил меня в сторону и, пытливо глядя в мои глаза, интересовался, откуда я в таких подробностях знаю историю его шалопутной секретарши. Среди тех, кто вопрошал, был, между прочим, даже бывший премьер-министр.

Ольга Ярикова в книге «Последний советский писатель» (если, кто не понял, речь идет обо мне) узнаваемость моих героев объясняет так: «Повесть «Небо падших» одна из первых обозначила в нашей литературе период первоначального накопления. Давая картину «второго пришествия» капитализма в Россию, показывая характеры этого безумного обогащения, автор погружает читателя и в новую вербальную реальность, воссоздавая новый язык, которым заговорила стремительно капитализирующаяся и криминализирующаяся страна. В этом смысле задачи, вставшие перед автором, сродни тем, что решали в свое время Пильняк, Платонов, Бабель, Булгаков, Катаев… Сложность заключалась не в том, чтобы включить в текст живую тогдашнюю речь, а в том, чтобы увязать ее с устоявшимися нормами, закрепленными отечественной словесностью, в единое художественное целое. Попытки написать о новой жизни, новых социально-нравственных явлениях, оставаясь в прежней языковой реальности, привели к неудачам, несмотря на актуальные сюжеты, многих авторов-лауреатов. Достаточно вспомнить «Миледи Ротман» Владимира Личутина, «Журавли и карлики» Леонида Юзефовича, «Все поправимо» Александра Кабакова, «Андеграунд, или Герой нашего времени» Владимира Маканина, «Недвижимость» Андрея Волоса, «День денег» Алексея Слаповского… Гротескный реалист Поляков явно «переиграл» коллег…»

В «Дне литературы» Яриковой вторил критик Николай Переяслов: «Будучи наблюдательным писателем и зная жизнь как бесконечное множество переплетающихся между собой нюансов, Поляков почти всегда пишет только о том, что практически мгновенно узнается читателем как его собственный, индивидуально неповторимый человеческий опыт, а потому и принимается им как безоговорочно абсолютная жизненная правда. Если же что-то в произведении Полякова откровенно “выпирает наружу” и представляется неестественно раздутым, значит, это сделано специально для того, чтобы читатель обратил внимание и задумался над его сутью. Именно такова, на мой взгляд, гипертрофированная и почти исключительно плотская сексуальность многих персонажей, встречающихся нам в таких вещах, как “Небо падших”, “Подземный художник”, трилогии “Замыслил я побег…”, “Возвращение блудного мужа” и “Грибной царь”, отчасти в “Козленке в молоке”, а также во многих его пьесах…»

Отклики были разные. Павел Басинский, поместив повесть в «золотую пятерку поляковских вещей», констатировал: ««Небо падших» – маленькая, концентрированная сага о новейшем русском капитализме и о том сложном человеческом типе, который сложился в эту эпоху и который сегодня определяет жизнь нашей страны, желаем мы этого или нет. На мой взгляд, повестью «Небо падших» автор объединил две читательские аудитории. Эту вещь должен с интересом прочитать как «новый русский», так и тот, кто в силу возраста, обстоятельств и просто душевных качеств оказался на обочине жизни. В процессе чтения эти две аудитории имеют редкую возможность без презрения и раздражения посмотреть друг другу в лицо, как это делают случайно встретившиеся в купе преуспевающий коммерсант и неудачливый прозаик…

Между «ЧП районного масштаба» и последней повестью «Небо падших» громадная дистанция. Если в первой повести писатель «колебал основы», то в последней мучительно ищет их… В нашей литературе нет вещи с более точным и страшным диагнозом новорожденному капитализму. Не второе и не третье поколение, а самое первое ущербно на самой вершине взлета! И все потому, что нельзя обмануть жизнь. Нельзя добиться благополучия, обворовывая и разрушая свою страну, как нельзя стать большим писателем ценой предательства своей духовной родины, какой бы нелепой и нищенской перед лицом цивилизованного мира она ни представлялась…»

Тем временем Владимир Березин в «Независимой газете» настаивал на том, что я грубо исказил правду жизни: «На самом деле это сказание о новых русских. Но не о настоящих новых русских, а о тех, которых придумало массовое сознание, которых создал обыватель, подглядывая за ними в дырочку. Обыватель создал их по своему образу и подобию – только еще хуже… Надо сказать, что Поляков всегда был популярен через общественный интерес к теме. Актуальность стирки чужих портянок, актуальность свального греха в комсомольской сауне…»

«Независимая газета» принадлежала в ту пору Борису Березовскому, и опубликованный в ней отзыв вряд ли мог быть другим. Зная, как часто и по каким мелочам Борис Абрамович вмешивался в редакционную политику Виталия Третьякова, можно предположить, что рецензию инициировал сам хозяин, внимательно следивший за современным искусством. К тому же, по психотипу и некоторым эпизодам биографии мой Шарманов, в частности, своей гиперсексуальностью, напоминает Березовского. Да и закончили они одинаково плохо. Кстати, почти в то же время Березовский заказал хваткому режиссеру Павлу Лунгину и профинансировал фильм «Олигарх». Герой ленты Платон Маковский (Владимир Машков) талантлив, энергичен, по-своему справедлив и к тому же постоянно страдает от чужого предательства. Я давно заметил, люди, профессионально занимающиеся махинациями, постоянно твердят о вероломном коварстве окружающих. Однако фильм, смастаченный по всем законам коммерческого кино, в прокате провалился: зрители не поверили ни режиссеру, ни его героям. Сегодня эту ленту просто стыдно смотреть…

Автору «НГ» возразил в журнале «Проза» тот же Николай Переяслов: «Как бы ни возвеличивал «новых русских» Березин, а повесть Ю. Полякова – это такой же обличительный документ нынешнему режиму, как, скажем, «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына – социализму. Но если созданное Солженицыным полотно обвиняет власть России в уничтожении своих, хотя и гипотетических, противников, то повесть Полякова показывает, как эта власть угробливает уже собственных апологетов… Даже если бы автор не показал физической смерти Шарманова, мы все равно были бы вправе говорить об обличительности поляковской повести, так как отнять у человека смысл жизни практически равнозначно тому, что отнять у него и саму жизнь…»

А вот как я сам оценивал «Небо падших» в интервью 1998 года: «Моя повесть о любви. Странной, трагической. Изломанной… Понимаете, судьбы так называемых новых русских отданы сейчас на откуп детективам и другим развлекательно-чернушным жанрам, которые по своей природе стоят гораздо ближе к кроссвордам, помогающим убить время в электричке, нежели к литературе. На самом деле русские мальчики эпохи первичного накопления еще ждут своего Достоевского. Есть, конечно, травоядные, питающиеся долларовой зеленью. Их задача – набить поскорее брюхо и отползти из «этой страны». Мне как литератору они не интересны… Но есть и другой тип «нового русского». Эти люди замысливали свою жизнь иначе – хотели быть учеными, военными, изобретателями, художниками. Радикальные реформы направили их пассионарную энергию в другое русло. Им сказали: «Обогащайтесь!» – и они обогатились. Но у многих в душе остались боль и горечь оттого, что в сегодняшней России предприимчивый человек может добиться благополучия, лишь разрушая собственную страну и обворовывая соотечественников… В этих людях при всем внешнем блеске что-то непоправимо сломалось. И даже великий дар любви оборачивается для них пыткой. Такая любовь не рождает, а отнимает жизнь… Впрочем, тема возмездия – одна из ведущих в русской литературе…»

9. Мандат зовет!

«Небо падших», побыв бестселлером, стало тем, что книгопродавцы называют «лонгселлером». Повесть до сих пор переиздается и раскупается. Ее перевели на польский, словацкий, китайский, венгерский, сербский, румынский, немецкий и другие языки. Она дважды экранизирована, чем не может похвастаться ни один, даже самый облауряченный, автор последних десятилетий. Но об этом чуть позже…

Итак, закончив повесть, я вернулся к наброскам романа, который получил впоследствии название «Замыслил я побег…» Кроме того, внезапно меня возлюбила Синемопа – так прозвал музу кинематографа режиссер Жарынин – герой моей иронической эпопеи «Гипсовый трубач». Однажды за полночь заголосил мобильник, оставленный Иваном Ивановичем мне на память после неудачных выборов. К моему удивлению, то был Станислав Говорухин, звонивший, судя по гомону, из ресторана или казино. Хмуро и неторопливо он сообщил, что прочитал «Козленка в молоке», местами смеялся и теперь предлагает мне принять участие в работе над сценарием по мотивам повести Виктора Пронина «Женщина по средам».

– Что-то смешное? – уточнил я.

– Безумно, – мрачно подтвердил Говорухин. – Три подонка насилуют студентку, а ее дедушка-ветеран покупает «оптарь»…

– Что?

– Оптическую винтовку и отстреливает им яйца. Такая вот веселая история…

– Ну а я-то вам зачем?

– Мне нравятся ваши диалоги.

Я согласился. Во-первых, посотрудничать с легендарным режиссером – большая честь. Во-вторых, я, как и большинство российских граждан, после дефолта, устроенного «Киндер-сюрпризом», сидел без денег и брался почти за любую работу. Забегая вперед, скажу: когда завершилась работа над «Ворошиловским стрелком», мне снова позвонила Нина Жукова и бодро объявила: «Реалисты» идут на выборы в Государственную Думу!» Короче, меня призвали снова баллотироваться по тому же округу. Сначала я гневно отказался, но опытные аппаратчики играют на струнах человеческой души, что твой Орфей на своей арфе или кифаре…

– А вы знаете, Юрий Михайлович, что Гаванская тоже баллотируется?

– Как? Она же в Гордуме!

– Хочет перескочить повыше…

– Я согласен.

На этот раз в качестве начальника штаба мне выделили симпатичного парня, недавно снявшего офицерскую форму и еще не отвыкшего от «есть», «так точно» и «отставить». Назовем его просто Алексеем, так как ныне он занимает высокий государственный пост, и всуе употреблять его известную фамилию я не отваживаюсь. Штаб мы оборудовали в конторе коптильного комбината, расположенного близ Савеловского вокзала. С помещением подсобил владелец предприятия, в недавнем прошлом также офицер. В ту пору он решил передислоцироваться из ненадежного среднего бизнеса в большую политику, и тоже шел на выборы от «Реалистов». Что за чудо был наш штаб! К вечерней выпивке у нас всегда на столе имелась семга, осетрина и буженина свежайшего копчения. В команду, умудренный опытом общения с «одесскими логистами», я призвал только надежных друзей: и мне спокойней, и люди могли хоть немного заработать. Правда, средств на гонку выделяли гораздо меньше, чем прежде, Иван Иванович выдавал каждую «единичку» так, словно отрезал от себя живые куски мяса. Видно, на движение «За новый социализм» (так теперь назывались «Реалисты») особо в Кремле не рассчитывали, а привлекли «до кучи». Но я не жалел, что ввязался в борьбу, почти каждая встреча с избирателями превращалась в обсуждение «Неба падших». В качестве агитационной продукции мы снова выпустили газету «За справедливость!», которую теперь-таки донесли до каждого порога – лично проверял. Молнией был напечатан новый сборник моей публицистки «Порнократия». И тоже шел на ура. Брошюра открывалась фельетоном «Человек перед урной. Двадцать один совет другу-избирателю». Текст был написан еще к выборам 1995 года и тогда же опубликован в газете «Труд». Но мне кажется, в чем-то он не утратил злободневности и поныне. Вот фрагмент того ехидного наставления:

«…Скоро выборы в Думу. Многие средства массовой информации с деликатностью агрегата для забивания свай убеждают нас, что ничего путного из этих выборов не получится, что список кандидатов напоминает по толщине «телефонную книгу» и что нормальные граждане на выборы вообще не придут. А для тех, кто плохо поддается внушению и все-таки собирается прийти к урнам, постоянно публикуются различные рейтинги, которые так же соответствуют действительности, как членораздельная надпись на сарае его реальному содержимому.

Идти на выборы, конечно, надо, хотя бы для того, чтобы по заслугам отблагодарить тех, кто руководил нами в последние годы и явно отсидел свое, по крайней мере, в Думе. Но как снова не ошибиться, как сделать такой выбор, чтобы не было мучительно стыдно последующие пять лет, а возможно, и всю оставшуюся жизнь? Вот несколько советов. Надеюсь, они помогут вам избежать досадных промахов и выбрать таких депутатов, которые будут видеть в нас людей, а не электорат.

…Совет третий. Кандидат, о котором ходят упорные слухи, – то ли он у кого-то шубу украл, то ли у него украли, – тоже нам не подходит. Пусть сначала разберется с этими шубами, а потом уж лезет в политику. Если он утверждает, что гнусно оклеветан прессой, сообщившей о наличии у него роскошной виллы в Пальма-де-Мальорка, не спешите ему верить, хотя не исключено, и он говорит чистую правду: просто его вилла находится в Пальма-де-Соль.

Совет четвертый. Кандидат, носящий на шее золотую цепь величиной с национальный доход суверенной Эстонии, тоже не годится. Богатство, как и красота, требует ежедневных забот: ему будет просто не до своих избирателей. Не нужен нам и соискатель, одетый в засаленный костюм довоенного покроя. Одно из двух: или он чудовищно беден, что очень портит характер и отвлекает от законотворчества, или он чудовищно богат и подло скрывает это. Если в прежнюю Думу он баллотировался все в том же засаленном костюме и прошел, значит, он уже богат и не подходит нам по причинам, изложенным выше. Бизнесмен, конечно, может быть депутатом, но депутат не может быть бизнесменом.

Совет пятый. Кандидат не должен появляться на людях в окружении более чем четырех охранников. В противном случае в его биографии есть какие-то темные криминальные пятна, и он опасается возмездия. Если вы не хотите пулеметных разборок и в Думе тоже, решительно игнорируйте этого подозрительного искателя вашей избирательской благосклонности.

Совет шестой. Если кандидат томился за свои убеждения в местах лишения свободы, полюбопытствуйте, в чем именно заключались его убеждения. Вполне возможно, они сводились к убежденности в том, что свободный человек имеет полное право растрачивать казенные деньги или посвящать несовершеннолетних в восхитительные тайны секса.

Совет седьмой. Соискатель думского мандата должен быть женат и иметь детей, иначе проблемы рядовой российской семьи будут ему непонятны и даже чужды. Его дети, по крайней мере, на период предвыборного марафона должны посещать одно из отечественных учебных заведений или трудиться на одном из отечественных предприятий, предпочтительно бюджетном. Если у кандидата есть внебрачная связь, то убедитесь с помощью молодежной прессы, что его партнер не одного с ним пола, а сам политик не транссексуал. Я не против сексуальных меньшинств, упаси бог. Но будет нелепо, если эти меньшинства составят в новой Думе большинство. История Отечества может тронуться в самом неожиданном направлении.

Совет восьмой. Грядущий парламентарий не должен менять свои принципы больше одного раза за весь период политической деятельности. Единожды это допустимо, ибо порой видение, скажем, под древом или голос из космоса круто меняли взгляды и жизнь разных людей. Возьмем того же принца Гаутаму, ставшего Буддой, или Андрея Козырева, ставшего русским империалистом. Но если судьбоносные видения приходят к человеку регулярно в зависимости от направления кремлевских сквозняков, то ему лучше пойти работать политическим обозревателем на ТВ.

…Совет одиннадцатый. Избегайте кандидатов, тратящих на предвыборную кампанию слишком большие средства. Главный признак: соискатель появляется на телеэкране так же часто, как реклама женских гигиенических прокладок. Помните, возвращать эти деньги кредиторам будущего думца придется нам с вами!

Совет двенадцатый. Произнося такие слова, как «Россия», «патриотизм», «народ», «государственность», «возрождение Отечества», кандидат не должен кривиться, словно от зубной боли, но и не должен бить себя в грудь, будто Кинг-Конг. Я бы отдал предпочтение тем политикам, из чьих лексиконов эти слова не исчезали все последние пять лет, ведь нынче каждый рвущийся в Думу в графе «профессия» норовит написать «патриот».

…Совет пятнадцатый. Если есть возможность, полюбопытствуйте, каких высот достиг будущий парламентарий в своей профессиональной деятельности. Вполне возможно, он хочет стать депутатом Думы, чтобы отомстить своему оппоненту, задробившему на ученом совете его кандидатскую диссертацию. Пусть уж набьет оппоненту морду и успокоится. Нам же с вами будет лучше.

…Совет семнадцатый. Если кандидат при коммунистах занимал приличный пост, послушайте, ругает ли он советскую власть. Помните: порядочные люди о бывших хозяевах говорят или хорошо, или ничего.

…Совет двадцатый. После того как вы последуете предыдущим рекомендациям, в пресловутой «телефонной книге» останутся в лучшем случае два-три кандидата. Теперь можно прочитать их программы. Но и это необязательно. В сущности, все предлагают одно из двух: рынок с элементами распределителя или распределитель с элементами рынка. Тут уж я вам не советчик – на вкус и цвет товарища нет.

Совет двадцать первый, последний. Опуская избирательный бюллетень в урну, помните, что опускаете его в урну Истории!

10. Игра престолов

Собравшись за депутатским мандатом, я попутно угодил в довольно гнусную окололитературную интригу. Стоит ли, дорогой читатель, грузить тебя этой грустной историей? Наверное, не стоит, но все-таки расскажу. Дело было так. В середине 1999 года еженедельник «Литературная Россия», который редактировал в ту пору Владимир Еременко, провел навстречу очередному съезду писателей опрос: кого литераторы хотели бы видеть во главе Союза вместо Валерия Ганичева, явно не справлявшегося, а точнее, не особо интересовавшегося своими обязанностями. Назывались разные персоны, но чаще других упоминалось мое имя, хотя я тогда почти отошел от писательского сообщества, на собраниях не появлялся и даже не входил в правление, хотя при Михалкове был секретарем по работе с молодыми авторами, правда, на общественных началах.

Тут надо бы несколько слов сказать про Валерия Николаевича Ганичева. О мертвых или хорошо, или по-честному. Он был человеком с биографией: поработал заведующим агитпропом в ЦК ВЛКСМ, потом руководил «Комсомольской правдой», издательством «Молодая гвардия» и (позже, уже попав в опалу) «Роман-газетой». Ганичев немало сделал для укрепления «русского направления», за что и пострадал, когда на излете советской власти вновь повеяло бдительным интернационализмом. Но многие рыцари идеократической империи, не бедствовавшие даже в немилости, сильно изменились в 90-е годы, когда замаячил призрак самой настоящей нищеты. Обидно же наблюдать, как твои былые соратники по ЦК, присягнув Ельцину, купаются в роскоши, точно в курортной грязи. Умело сменив на посту Юрия Бондарева, не особо державшегося за кресло, Ганичев возглавил Союз писателей России, но руководил им так, как повелось в советские годы, – «царствовал лежа на боку». В СССР такое было возможно, так как власть относилась к проблемам литературного цеха с трепетным вниманием, достаточно грамотно изложить просьбу в верха, и тут же следовала помощь.

Однако в 90-е произошло «отделение литературы от государства», чего так страстно добивались «апрелевцы», бегавшие в Кремль с черного хода. Но дав писателям «вольную», власть сняла с себя и всякую системную заботу о них, оказывая точечную поддержку исключительно либеральным авторам, кормившимся еще и у Сороса. Так, Пен-клуб в те годы напоминал Клондайк, а у СП России оставался только дом на Комсомольском проспекте, который в октябре 93-го, забаррикадировавшись, не отдали врагу. В таких условиях любому руководителю СП России не оставалось ничего другого, как превратиться в рядового просителя и ходока по делам своего цеха, но Ганичев не желал напряженной суеты, он уже привык сидеть в президиумах, а в кулуарах неторопливо интриговать. Более того, чиновник, начисто лишенный литературных способностей, вообразил себя большим писателем, сочинив скучнейший текст об адмирале Федоре Ушакове – «Флотовождь», переизданный раз сто, в основном за счет губернаторов. С ними Ганичев любил встречаться и, давя на патриотизм, просить помощи бедной русской литературе. Они, конечно, помогали, давая из бюджета средства на проведение в губернском центре очередного пленума СП РФ, который оставался в истории отечественной словесности грандиозным банкетом для немногих званых. О, я-то знаю, как наш писатель умеет ронять сладкие патриотические слезы в рюмку водки, томясь, пока закончится долгий тост о погибели Земли русской! По той же статье, заодно, из местной казны выделялись деньги и на переиздание «Флотовождя».

Мне, как и многим, такая ситуация казалась противоестественной, и весной 1999 года я выступил в газете «Московский литератор» с программным интервью, призывая «восстановить союз русской литературы с российской государственностью». О том же я твердил в эфире, идея восстановления диалога с властью красной нитью проходила через публикации альманаха «Реалист», выход которого, как помнит читатель, произвел большое впечатление на писательскую общественность. Кроме того, еще памятно было мое телешоу «Стихоборье» на канале «Российские университеты», куда я звал поэтов-традиционалистов, тех, кому путь на телевидение был в ту пору закрыт. Так что, видимо, автор этих строк совсем не случайно лидировал в опросах «Литературной России», да и в кулуарных пересудах.

Польщенный, я относился ко всему этому со здоровой иронией, понимая, что Ганичев будет биться за свой пост, как за Мамаев курган. Но вдруг мне позвонил сам Валерий Николаевич. С печальной усталостью он предложил повидаться, чтобы посоветоваться. Я охотно согласился, так как наши отношения в ту пору были весьма теплыми, Ганичев напечатал в «Роман-газете» «Козленка в молоке» и «Небо падших», даже называл меня лучшим нынешним сатириком. Кроме того, за полгода до описываемых событий мы вместе летали на первый съезд палестинских писателей. Зрелище странное: сотня арабов, удивительно похожих внешне на евреев, в течение двух дней, не останавливаясь, ругали сынов и дочерей Израиля, причем настолько однообразно, что заскучал бы даже самый лютый антисемит. Потом Олег Бавыкин организовал тайную поездку в Иерусалим, куда нам, гостям Палестинской автономии, путь был заказан. В Храме Гроба Господня Ганичев молился с такой экзальтацией, бил такие тектонические поклоны, что я окончательно убедился: Спаситель призывает всех, в том числе и бывших заведующих отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ, на котором, кстати, в советские годы лежала ответственность за атеистическое воспитание подрастающего поколения. Вечерами в тесном восточном отеле под завывание муэдзинов и анисовую водку – «молоко львов» – Валерий Николаевич вел со мной хитроумно-неторопливые беседы, выведывая разные подробности моей жизни и, кажется, остался доволен. В общем, я не очень удивился предложению повидаться, но был озадачен, когда глава СП РФ попросил меня стать на ноябрьском съезде его первым заместителем, а в недалеком будущем преемником. Мол, сам он устал и болен, ему скоро уж на покой, к тому же, в новых условиях он не справляется, нужна помощь молодого сподвижника…

Поблагодарив за доверие, я взял время на раздумье. В ту пору меня связывали товарищеские отношения с моими сверстниками-прозаиками Михаилов Поповым и Александром Сегенем, с ними я и поделился за дружеской бутылкой внезапной перспективой – стать первым заместителем Ганичева, взяв на себя налаживание связей патриотического союза писателей с либеральной властью. Стоит ли? Выслушав мои сомнения, они страшно возмутились, что я колеблюсь, в один голос стали доказывать: второго такого шанса для нашего поколения «сорокалетних» не будет, а мой отказ они расценят как малодушие, но готовы встать со мной плечо к плечу и помочь в деле возрождения Союза. Впрочем, я и не собирался отказываться, понимая, однако, какую обузу и ответственность на себя взваливаю. Я ведь был тогда благополучным и самодостаточным литератором, завершал работу над романом «Замыслил я побег…», руководил сценарной группой мега-сериала «Салон красоты», только что вкусил радость шумной театральной премьеры – «Козленка в молоке» на сцене имени Рубена Симонова, да еще, как помнит читатель, собрался в депутаты Госдумы… Зачем мне лишние хлопоты? Но судьба отечественной литературы, но долг перед поколением, но комсомольское воспитание, но честолюбивая щекотка в сердце… Эх!

Едва мы ударили по рукам, Ганичев сразу предложил продемонстрировать собратьям по цеху мои организационные возможности. Дело в том, что денег на оплату проживания в Москве иногородних делегатов съезда у секретариата не было: поистратились. Я понял задачу, покумекал с Алексеем и Иваном Ивановичем, в итоге мы выкроили из моего избирательного фонда средства на гостиницу, отказавшись от ряда агитационных акций. Впрочем, это позволило мне тоже оговорить некоторые условия: я настоял на том, чтобы рабочим секретарем по международным связям в новом правлении стал Сегень, знавший два языка. Ганичев сразу согласился, глянув на меня с каким-то печальным любопытством.

15 ноября в скромном конференц-зале на Комсомольском проспекте собрался съезд, похожий, скорее, на сходку и разительно отличавшийся от прежних форумов, что собирались в Кремле. Сначала все шло, как обычно, Ганичев прочитал отчетный доклад, скучный и обтекаемый, как лекция по половой гигиене для монашек. Затем начались выступления писателей. Некоторые говорили ярко, с обидой и болью за то ничтожество, в котором оказались писатели после 1991 года, досталось, как обычно, и «оккупационному режиму во главе с ЕБН». Но в основном ораторы ограничивались лестью в адрес центрального руководства Союза и жалобами на местную бюрократию. Выступил и я, изложив довольно-таки самонадеянные планы обновления организации. Коллеги осторожно мне похлопали, переглядываясь и разыскивая кого-то глазами.

Затем пришло время выбирать новое правление. Не обнаружив в списке Михаила Попова, в ту пору председателя секции прозы Московской писательской организации, я снова взял слово – и ошибку немедленно исправили. Дальше началось выдвижение кандидатов в секретари, Ганичев произносил фамилию, давал краткую, но лестную характеристику, – и все дружно голосовали. Дошла очередь до меня, и я буквально оторопел, услышав, как Валерий Николаевич с трибуны говорит примерно следующее: Поляков – человек, конечно, с мутной гражданской позицией, сомнительными человеческими качествами и скромными литературными способностями, но парень – оборотистый, достал нам денег на гостиницу, обещал подкинуть еще, у него есть связи в верхах, а мы живем и работаем в блокаде, поэтому вынуждены удовлетворить его страстное желание стать секретарем…

Это был сигнал к обструкции, которой управляла, мечась по залу и отдавая команды, критикесса Баранова-Гонченко. Как черти из табакерок, выскакивали обличители и клеймили меня за то, что я веду колонку в «еврейском» «Московском сексом-сольце», что состоял какое-то время в еврейском же ПЕН-клубе, что в моей прозе много секса, а это тоже ставит под сомнение мое православие и генетическую чистоту, ибо болезненный эротизм – явный признак сами понимаете чего. По рядам шептались: то ли я сам еврей, то ли женат на еврейке. Увы, среди патриотов встречаются и антисемиты, как среди евреев попадаются русофобы. «Погодите, – пытался возражать я. – Важно не то, где человек печатается, а что он пишет!» Меня пытались поддержать Феликс Кузнецов и Станислав Куняев, но никто уже никого не слушал. Напрасно я высматривал в зале знакомые лица, надеясь на поддержку сверстников. Выбранный секретарем, Сегень дисциплинированно исчез, а Попов сидел, уставив глаза в пол. Не поддержали меня и авторы «Реалиста». В сердцах я высказал все, что думаю о патриотических собратьях, и вылетел со съезда, как Чацкий из спальни скромницы Софьи, застуканной с голым Молчалиным. В коридоре меня ждал с антистрессовой рюмкой Юрий Лопусов, многолетний литконсультант, с которым я дружил, можно сказать, с юности.

– Юра, надо уметь проигрывать! – грустно молвил он.

Стало ясно, что и Лопусов все знал заранее, но от водки я не отказался. Дома, конечно, добавил.

Наутро позвонил Михаил Попов:

– С предателем разговаривать будешь?

– Не буду.

Зато с корреспондентом «Литературной России» я поговорил и подробно. Вот фрагмент того интервью, опубликованного по горячим следам:

«…Многие писатели в предвыборных анкетах высказали пожелание, чтобы Союз писателей России возглавил я, что, честно говоря, в мои планы не входило. Мне хватает лидерства за письменным столом. Правда, месяца за два до съезда Валерий Ганичев обратился ко мне с просьбой войти в новый состав рабочего секретариата. Мотивация была такая: вас знают, читают, вы нам поможете установить диалог с властью и решить некоторые «зависшие» писательские проблемы… После колебаний я согласился. Выступая на съезде, я говорил о том, что можно и нужно находиться в оппозиции к режиму, но быть в оппозиции к государству Российскому нельзя, ибо потери в этом случае несут прежде всего писатели. У литературных же чиновников все хорошо – они болтаются по заграницам, произносят тосты на фуршетах, распределяют между собой премии и стипендии, плетут интриги. Сегодня наш Союз, увы, напоминает хорошо сохранившиеся руины, и у меня, честно говоря, есть подозрение, что эти люди не заинтересованы в том, чтобы он зажил полноценной общественно-литературной жизнью…»

Позже я с помощью проницательных друзей все-таки разобрался в этой хитроумной и по-своему виртуозной интриге, к которой, к сожалению, имел отношение и друг моей литературной молодости Сергей Лыкошин. Опытный аппаратчик, Ганичев понимал: чтобы сохранить кресло, надо изменить позитивное отношение писателей ко мне, представить меня нахальным карьеристом, рвущимся к власти, втянуть в аппаратную игру. И вот уже в узком кругу он доверительно сообщает: Поляков просит о встрече. Затем информирует: Поляков хочет стать первым заместителем, обещает достать деньги, но требует в будущем полного обновления команды, а пока сует нам своего дружка Сегеня… Сподвижники возмутились: как это нас всех обновить? И встали плечом к плечу. Операция удалась.

Остается добавить, что Ганичев оставался на своем посту еще двадцать лет без малого, до самой смерти, превратив Союз в заштатную семейную артель. В последние годы в президиум его ввозили на коляске, и он с тихой старческой улыбкой дремал в заседании, нежно поглаживая сухой ручкой очередное переиздание «Флотовождя».

11. Незалежный Севастополь – слава русских моряков

Понятно, что обструкция на съезде не придала мне особой бодрости духа, но уже 19 ноября, в День артиллериста, началась выборная гонка. И я, бывший заряжающий с грунта самоходной гаубицы «Акация», занял свое место в боевом расчете. Начались ежедневные встречи на заводах, в красных уголках, в институтах, воинских частях: знакомые лица, привычные вопросы. Я, клокоча от обиды, говорил о преступной ельцинской клике, доведшей страну до дефолта, нищеты, геополитического ничтожества, а в ответ слышал гневное: «Доколе?!» Даже Лев Соломонович не спрашивал меня уже, почему я состою в «черносотенном» Союзе писателей России, а сдержанно кивал, соглашаясь: его клиника сидела без денег второй год. Я не стал говорить ему, что вскоре после инцидента на съезде отправил по почте заявление о выходе из СП РФ.

После встречи с электоратом, самые оппозиционные руководители вели меня в кабинет, где был накрыт стол. Мы выпивали, обсуждали безобразия, творящиеся в стране, «семибанкирщину», кровавую войну в Чечне, телевизионное вранье, хапужничество президентской семейки, фокусы Березовского с Чубайсом. Накал негодования был таков, что казалось, вот сейчас местный вождь велит раздать подчиненным оружие. Но все кончалось слезными тостами за Родину и просьбами передать привет Говорухину с Ульяновым: «Ворошиловский стрелок» как раз вышел на экраны и всколыхнул страну. Кстати, по предварительным рейтингам я снова входил в первую тройку все с теми же Микитиным и Гаванской, но уже не лидировал, так как коммунист, ссылаясь на Зюганова, обещал посадить олигархов в тюрьму, а «яблочница», божась Явлинским, – расселить коммуналки. Что в сравнении с такими посулами мои жалкие писательские «коврижки»? Оставалась надежда на Севастополь…

Ах да, забыл объясниться: в наш избирательный округ входили воинские подразделения РФ, прежде всего флотские, расквартированные в городе русских моряков, и мы с Алексеем отправились в Крым, захватив с собой яуфы с «Ворошиловским стрелком». В Москве ленту уже показали, зритель принял фильм восторженно, а либеральная критика, ясное дело, подняла визг: «Говорухин и Ульянов зовут Русь к топору, сиречь к «оптарю»!» Догадались, кому народ оторвет мошонки в случае чего!

Однако в аэропорту нас ждала неприятность, мы как-то забыли, что Крым – это заграница, и не оформили надлежащим образом бумаги на вывоз копии отечественного кинофильма за рубеж.

Алексей сник и так наморщил лоб, что его бобрик буквально сполз к переносице – он стал похож на отчаявшегося ежа. Наша миссия срывалась. Катастрофа!

– Ну, как же ты так? – играя желваками, я мягко упрекнул начальника штаба.

– Прости, Михалыч… – пробормотал он, встал и ушел, пошатываясь, как говорится, куда глаза глядят.

«Не застрелился бы… – с тревогой подумал я. – Офицер…Честь… И все такое…»

Однако минут через пятнадцать он вернулся, повеселевший, в обнимку с охранником аэропорта. Оказалось, однополчане. В общем, нас пропустили с яуфами, да еще взяли у меня автограф, узнав, что я соавтор нашумевшей киноленты:

– Молодцы! Жаль, мало Ульянов этой сволочи пострелял! Продолжение будет?

– Обязательно! Всех добьем…

Несмотря на начало декабря, в Севастополе было еще тепло. Но город произвел странное впечатление. По советским временам я запомнил его ухоженным и сияющим чистотой, точно казарма, которую личный состав драит по несколько раз на дню. Теперь же солнечные улицы выглядели запущенными, во дворах лежали кучи мусора, а затейливые сталинские фасады осыпались прямо на глазах. Везде, где только можно, болтались желто-голубые прапоры, лишь изредка попадались наши Андреевские флаги. Казалось, «незалежные» старались густо пометить своей едкой «жовтой» символикой доставшийся им дуриком наш город. На улицах порой встречались моряки с трезубцем на фуражках, вместо нашего привычного «краба». Лица у самостийников были угрюмо-настороженные, у некоторых – виноватые. Повсюду виднелись вывески, таблички, надписи на мове, хотя кругом звучала только русская речь. Но переулки уже стали «провулками», а площади – «майданами».

В Доме офицеров яблоку негде было упасть. Перед показом фильма общались бурно, севастопольцы просили передать московскому мэру благодарность за новые дома для моряков: микрорайон так и назвали в его честь – «Лужники». Но в основном говорили о судьбе флота, о том, что будет с Севастополем и когда Россия, наконец, вернет полуостров под свое державное крыло. Я отвечал, что тоже считаю Крым – российским, но, помня наставления Жуковой, от прямых проклятий в адрес предателей родины воздерживался: как-никак заграница, а в Кремле еще сидит пьяный гарант Ельцин, похожий на гуттаперчевую электрокуклу, у которой почти сели батарейки. Никому в голову тогда не приходило, что через три недели, в последний день ХХ века, он, дравшийся за власть зубами, сам, попросив прощения у народа, отдаст бразды скромному белобрысому человеку со странноватой фамилией «Путин», и тот через четырнадцать лет примет Крым, вернувшийся в родную гавань.

Фильм, кстати, вызвал совсем не ту реакцию, на какую мы рассчитывали. Я давно заметил, на землях, отторгнутых от материковой России, у людей, попавших в чуждое окружение, складывается особый светлый миф о далекой и прекрасной Отчизне, о ее мудрой власти, на чью помощь только и осталось уповать. Если кто-то говорит им, что там, на милой Родине, есть свои проблемы, язвы и политические монстры, у наших соотечественников за рубежом возникает чувство обиды и отторжения. Глядя, как на экране ветеран Ульянов, безнадежно обивает пороги власти, тщетно ища справедливости и плача от бессилия, моряки, их жены, матери, невесты, шептали: «Не может такого быть в России!»

Когда почти через двадцать лет театр Сатиры повез мою комедию «Чемоданчик», блестяще поставленную Александром Ширвиндтом, в Латвию, я столкнулся с тем же синдромом. Полный зал (в основном – люди русские), затаив дыхание, следил за интригой, смеялся над репризами и ужимками гениального комика Федора Добронравова, но после окончания и сдержанных аплодисментов ко мне подошла знакомая русская журналистка, живущая в Риге, и спросила:

– Юра, ты, значит, предал Путина?

– С чего ты взяла?

– Но ты же его критикуешь!

– Я критикую современную Россию.

– Но ведь у нас тут в Латвии единственная надежда – на Путина и Россию, понимаешь?

– Понимаю. Но если драматург будет молчать о том, что ему не нравится, он просто перестанет быть драматургом. Понимаешь?

– Понимаю.

После встречи с избирателями нас с Алексеем пригласили в вип-баню. Из парной через грот можно было выйти на воздух и нырнуть в море, по-зимнему отрезвляющее. А выпили мы немало. Принимал нас, и весьма хлебосольно, вице-адмирал, заместитель командующего флотом, по-патрициански завернутый в простынку. Алексей, кажется, еще никогда не бывал в таком высоком банном застолье и, цепенея от субординации, ловил каждое слово флотоводца. После очередной рюмки тот вздохнул и вымолвил:

– Юрий Михайлович, вы нам очень нравитесь, еще со времен «Ста дней до приказа». Купоросная вещь! Спорили. Обсуждали. Я со своим замполитом тогда чуть не подрался. «Ворошиловский стрелок» – тоже слов нет: шедевр! Но вы поймите, мы люди военные и голосовать будем так, как прикажет Москва…

– А разве Москва?…

– В том-то и дело…

– И кого же рекомендует Москва?

– Гаванскую… – тяжело вздохнул моряк.

– Как?! Да она же… Да как же так, товарищ вице-адмирал? – вскочил, забыв субординацию и потеряв свою простынку, Алексей. – Она же демократка хренова, яблочница, штопаная! Вы помните, что Явлинский о Черноморском флоте говорил?

– Помним… Но ее очень наверху любят, непонятно, за что… – флотоводец сделал такое движение, словно надвигает на лоб кепку.

Мы все поняли и переглянулись. Забегая вперед, расскажу любопытный случай. Когда через год Лужков баллотировался в президенты России, имея, кстати, некоторые шансы, помогавший ему Говорухин попросил меня придумать оригинальный сюжет для предвыборного ролика. Наутро я позвонил мэтру и предложил такую картинку. Избирательный участок. Бесконечной чередой идут люди – мужчины и женщины, старики и юноши, богачи и бедняки, славяне и раскосые азиаты, идут, опуская в щель урны бюллетени. Последний избиратель прибегает, запыхавшись, перед самым закрытием. Наконец, срывают пломбу, откидывают крышку, накреняют урну – и оттуда бесконечным потоком сыплются знаменитые лужковские кепки, а их у него, поговаривали, были сотни, пошитые из самых экзотических материй, включая византийскую парчу и шерсть мамонта…

– Ну как? – спросил я.

– Неплохо, – буркнул Станислав Сергеевич, что в его устах было высшей похвалой, – сейчас же расскажу Самому!

Через час он перезвонил и хмуро сообщил:

– Не понравилось.

– А что так?

– Сказал: надоели вы мне со своими кепками! Люди, в конце концов, подумают, что у меня и головы-то нет, а только кепка…

В Москву мы с Алексеем вернулись в скверном настроении, но довели до конца избирательную гонку, вымолив у Ивана Ивановича еще пару «единичек» и придя, кажется, четвертыми или пятыми. Но депутатский мандат достался не Гаванской, как все ожидали, нет: в последний момент ее вдруг обошел некий Владимир Лохматенко, выкормыш демократической платформы КПСС, улыбчивый бормотун, бесцветный, как насекомое, обитающее в подземелье. Причем, за него дружно отдали голоса избиратели, которые очнулись и ринулись исполнять гражданский долг за полчаса до закрытия участков. Видимо, Кремль в последний момент выбрал почему-то его, а не Гаванскую. Почему? Узнаем, когда пальнет Царь-пушка и зазвонит Царь-колокол. Лужков же взял под козырек своей знаменитой кепки, так и не ставшей шапкой Мономаха.

Я же так навсегда и остался писателем без мандата. Может, и к лучшему. Помните, Маяковский прямо написал: «К мандатам почтения нету!» «Стихи о советском паспорте», когда я был ребенком, часто передавали по радио, и мой детский слух улавливал в них совсем иной смысл: «К мандатым почтения нету!» «Мандатые», в моем тогдашнем понимании, – это мордатые, сытые, равнодушные бездельники с оловянными глазами, заслуживающие лишь презрения. Повзрослев и прочитав строчки поэта-горлана, как говорится, глазами, я понял свою ошибку, но осадочек-то остался. Не зря сказано, что устами младенца глаголет истина: «К мандатым почтения нету!».

12. Удивительно долгое эхо

Подарив мне творческую дружбу с Говорухиным, продолжавшуюся до самой его смерти, Синемопа на этом не успокоилась. Владимир Меньшов свел меня с одесситом Александром Павловским, поставившим еще при Советской власти знаменитый «Зеленый фургон». Режиссер между прочим поинтересовался, нет ли у меня чего-нибудь про отпускную жизнь.

– Зачем?

– Для фильма из телевизионного цикла «Курортный роман».

Я дал ему едва законченную комедию «Левая грудь Афродиты», он прочитал за ночь, показал продюсеру и запустился, пригласив на главные роли Ларису Шахворостову, Андрея Анкудинова и Сергея Моховикова. Фильм прошел на телевидении в сериальном формате, но не канул, как обычно, в эфирную бездну. Сам цикл про курортные страсти давно забыт, а вот «Левую грудь» периодически повторяют на разных каналах, да и в театре эту мою комедию частенько ставят.

…А Синемопа продолжала осыпать меня цветами благосклонности. Леонид Эйдлин, с которым мы давно пытались сообразить что-нибудь на двоих (об этом подробнее в эссе «Как я был врагом перестройки»), радостно сообщил: ему заказали на РТР новогодний сериал, но нет оригинального сюжета. Я дал ему прочитать мою комедию «Халам-Бунду, или Заложники любви». Она одно время с успехом шла в антрепризе Юлия Малакянца, а роль прохиндея Юрия Юрьевича исполнял Дмитрий Харатьян. В финале на сцену перед потрясенным залом выходили настоящие, эбонитовые негры-стриптизеры. Однако проект вскоре прогорел из-за внезапных, но тяжелых и продолжительных запоев ведущего актера, срывавшего один тур за другим, а это – гигантские неустойки. «Лучше бы негры запили, – горевал Малакянц, – их-то можно всегда заменить загримированными осветителями!»

Эйдлин прочитал пьесу одним духом, показал продюсеру и тоже запустился. 8-серийную комедию «Поцелуй на морозе» показали в рождественские дни 2001-го. Страна еще не оправилась от дефолта, актерам платили копейки, и Леониду удалось собрать такое созвездие знаменитостей, что можно смело заносить в книгу рекордов Гиннеса. В фильме играли: Ирина Муравьева, Александр Михайлов, Дмитрий Назаров, Светлана Немоляева, отец и сын Лазаревы, Виктор Смирнов, Ксения Кутепова, Анна Большакова, Елена Коренева, Наталья Егорова, Виталий Соломин, Елена Драпеко, Владимир Долинский, Владимир Носик, Ингвар Калныньш и другие. Жаль, из-за брака по звуку ленту редко повторяют по ТВ.

Но если вы думаете, что на этом благосклонность Синемопы ко мне иссякла, то снова ошибаетесь:

продюсеры Владилен Арсеньев и Юрий Мацук предложили мне возглавить авторскую группу первого российского мега-сериала «Салон красоты».

– Почему я?

– Нам нравятся ваши сюжеты.

Оказалось, они обращались к нескольким «лидерам современной прозы», включая Сорокина с Пелевиным, и с удивлением обнаружили, что, кроме завязки, те ничего больше придумать не смогли. На авансе дело и заканчивалось. После дефолта, как знает читатель, у меня с деньгами было напряженно, и я согласился. Когда-нибудь опишу уморительную историю воздвижения 100-серийной вавилонской башни из «мыльных» брикетов. Удалось выстроить, кажется, 67 этажей. Без лифта. Во-первых, ошиблись с режиссером, неким Харченко, болтуном и бездельником, едва владевшим профессией. Во-вторых, после падения обнаглевшего олигарха Гусинского, финансировавшего проект, деньги сразу кончились, а Владилен ушел в бега по степям и полупустыням Казахстана. Но я к тому времени уже заступил на пост главного редактора «ЛГ» и с облегчением свалил с себя эту мега-ношу. Поверьте, придумывать все новые и новые повороты в судьбе юной парикмахерши, вчерашней школьницы, которую играла Ольга Кабо, разменявшая четвертый десяток, становилось все трудней и трудней. Скольких ее кавалеров я отправил в тюрьму или на тот свет, скольким девушкам сломал судьбу или вверг в беспамятство, – не сосчитать! Да что там говорить, до сих пор мои руки в крови от абортов, на которые я отправил безотказных подружек героини. Кстати, название для будущего эссе у меня уже есть – «Как я был мыловаром».

А еще в 1999-м мне позвонил некто Константин Одегов и сообщил, что специально прилетел из Тюмени, чтобы получить согласие на экранизацию «Неба падших». Костя оказался крепким, молодым еще человеком, в недавнем прошлом профессиональным хоккеистом. Покончив с большим спортом, он увлекся кино, пока еще как режиссер клипов и видовых фильмов, но мечтал о большем. Кроме того, он сообщил, что в его жизни была такая же Катерина, один в один, он просто влюблен в мою повесть и готов потратить на экранизацию все свои сбережения, накопленные за годы спортивной каторги. Пораженный таким энтузиазмом, я уступил ему права безвозмездно или за чисто символические деньги – уж теперь не помню.

Получив добро, Костя, к моему удивлению, проявил не провинциальный размах, пригласив в проект знаменитых в ту пору Александра Домагарова, Вячеслава Гришечкина, Любовь Полищук, Игоря Воробьева. Не имея денег на большие гонорары, он увлекал актеров, давая прочесть им повесть, – и получал согласие. В роли роковой Катерины снялась выпускница курса Алексея Баталова и, поговаривали, его последняя, безответная любовь, юная Юлия Рытикова, обладавшая необычной, «экзотной красой», как сказал бы Игорь Северянин. Ну, а главным героем – Павликом Шармановым – стал сам Костя Одегов, чего, по-моему, делать ему не следовало, но очень хотелось. Дорогостоящие авиационные съемки и прыжки с парашютом он из экономии заменил автомобильными гонками, даже смертельная катастрофа в конце не стоила ничего: «мерседес» взрывался за пригорком, и были видны только клубы черного дыма.

Затраты на съемку фильма составил около 50 тысяч долларов, но картина брала за душу и в прокате прошла лучше, чем голливудский «Гладиатор» со 150-миллионным бюджетом. Я хорошо помню полный зал огромного кинотеатра «Зарядье», ныне снесенного ради «висячих садов и мостов». Премьерные показы в Доме кино и ЦДЛ прошли на аншлагах, люди стояли в проходах, не хватило мест даже тюменским спонсорам. Вскоре мы повезли ленту в Гатчину на фестиваль «Литература и кино», который возглавлял тогда Сергей Есин. Компетентное жюри, прежде всего, обратило внимания на несовершенства дебютной ленты, но зрители, голосуя на выходе сердцем, единодушно отдали предпочтение «Игре на вылет» – и угадали. Константин Одегов стал профессиональным режиссером, сняв впоследствии немало отличных фильмов, включая «Парижскую любовь Кости Гуманкова».

Вскоре в драматическом театре на Васильевском острове в Санкт-Петербурге режиссер Владимир Словохотов поставил инсценировку «Неба падших» с Олегом Черновым и Еленой Мартыненко в главных ролях. Когда после десятилетней жизни на сцене ради обновления репертуара спектакль сняли, зрители настойчиво потребовали его вернуть, и он был восстановлен. В 2015 году питерцы привозили «Небо падших» на мой авторский фестиваль «Смотрины», проходивший на сцене театра «Модерн», и москвичи хорошо принимали эту работу. Владимир Словохотов, кстати, как-то за рюмкой рассказал мне такую историю: однажды ему позвонили из «Золотой маски» и сообщили, что очень хотят номинировать какой-нибудь спектакль его театра, поставленный по современной пьесе.

– Возьмите «Небо падших». Идет на аншлагах.

– Чудесно! А кто автор?

– Юрий Поляков. Вы должны его знать.

– Зна-аем. Это исключено.

– Вы хоть спектакль посмотрите!

– Обойдемся. Поставьте Улицкую – тогда дадим «Золотую маску»! – был ответ.

Любопытная вещь: люди, ныне истерически проклинающие коммунистов за вмешательство в художественный процесс и насилие над творческими личностями, сами, получив власть и полномочия в искусстве, установили ныне такую безапелляционную диктатуру либеральных ценностей и авангардных канонов, что советских чиновников от культуры (а я-то с ними успел хлебнуть лиха) порой вспоминаешь с мечтательной нежностью.

…И опять зазвонил телефон. То был не слон, а друг моей комсомольской юности Александр Димаков, которого я слыхом не слыхивал лет двадцать. Оказалось, он теперь работает заместителем по общественным связям в крупной структуре, занимающейся благоустройством московских дворов, каковых в столице не счесть – а, следовательно, и прибыль идет немалая. Так вот, владелец этого процветающего предприятия Артем Щеголев решил к 20-летию фирмы сделать подарок себе и своему коллективу.

– Саша, а я-то тут причем? Капустников не пишу. Обратись к Инину.

– А теперь, Юра, самое интересное. Спроси меня, какой подарок?

– Какой?

– Он решил экранизировать свою любимую повесть. Спроси меня, какую!

– И какую же?

– «Небо падших».

– Ого!

– Ого-го! Завтра ждем тебя для переговоров.

На следующий день я сидел в богатом офисе на Пятницкой улице, Щеголев задерживался на заседании правительства Москвы, где, видимо, обсуждалась новая конструкция антитравматических качелей для детей или что-то в подобном роде. Мы с Димаковым под хороший коньячок с лимоном воспоминали нашу бурную комсомольскую молодость, перебирали друзей: как говорится, иных уж нет, а те долечиваются. Когда, наконец, прибыл шеф, я был в том веселом состоянии, когда жизнь кажется беспроигрышной лотереей, где билетики из барабана вместо попугая достает обнаженная женщина твоей мечты. Хозяин юбилейной фирмы оказался молодым еще человеком, лет сорока, обходительным, но явно озабоченным нелегким бизнесом. Вообразите, сколько столоначальников надо умаслить, чтобы получить подряд и право облагораживать наши дворы, которые замусоривались веками. После искренних похвал в адрес «Неба падших» и тоста за мой талант, Артем, лишь пригубив коньяк, спросил напрямки:

– Сколько вы хотите за уступку прав?

Размякнув от алкоголя и похвал, я, честное слово, был готов отдать права чуть ли не даром, как в свое время Косте Одегову, в благодарность за любовь к моей прозе. Если думаете, будто русские писатели, даже очень известные, избалованы комплиментами, вы ошибаетесь. У русских вообще не принято хвалить друг друга при жизни, да и после смерти-то не особенно. Я всегда, честное слово, с восхищением и завистью смотрю на пишущих евреев: они сначала осваивают искусство восторгаться друг другом, а потом уже, если получится, овладевают литературными навыками. В общем, будь я трезв или полупьян, то, наверное, так бы и сказал: «Берите, Артем, даром, у меня еще есть!» Но я был пьян совершенно, и мне вдруг захотелось из озорства узнать, проверить, насколько меценат любит мою прозу не в словесном, а в денежном эквиваленте. Я вспомнил жмотский гонорар, полученный двумя годами раньше за экранизацию «Апофегея», умножил его на десять, потом еще увеличил в два раза и с трудом сартикулировал сумму, за которую в то время можно было купить достойную двухкомнатную квартиру, не в центре Москвы, конечно. Димаков глянул на меня с уважительным недоумением. Но, как любил выражаться Дюма-отец, ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Артема.

– Что ж, я так примерно и рассчитывал. Это укладывается в бюджет. Согласен, но при двух условиях…

– Каких же? – я тонко улыбнулся, готовый услышать, что деньги мне будут выплачиваться в течение ближайших пятидесяти лет акциями ООО «Московский дворик». О-о-о, знаем мы вас, предпринимателей!

– В главных ролях должны сниматься Екатерина Вилкова и Кирилл Плетнев, – отчеканил Щеголев. – Если вы не против…

– Не против! – согласился я, тогда еще смутно представляя себе этих двух отличных актеров.

– Договор подпишем завтра. Деньги вам переведут двумя траншами. Первый, двадцать пять процентов, сразу после подписания договора, второй, семьдесят пять, после сдачи сценария. У вас есть режиссер?

– Есть!

– Кто?

– Станислав Митин. Он прекрасно экранизировал мой «Апофегей» с Машей Мироновой, Даниилом Страховым и Виктором Сухоруковым…

– Я видел по телевизору. Достойная работа. Выпьем за сотрудничество!

Утром я проснулся с головной болью и тяжким чувством совершенной бестактности, словно вечор в застолье я не только уронил в декольте чопорной соседке королевскую креветку, но еще и пытался достать ее руками.

«Ну, конечно же, лукавый бизнесмен просто посмеялся над моей пьяной гигантоманией!»

Тут как раз позвонил Димаков:

– Юр, Артем передумал.

– Кто бы сомневался…

– Первый транш – пятьдесят процентов. Завтра подписываем договор. Надо успеть к юбилею фирмы.

К сожалению, Митин так и не поставил «Небо падших», хотя мы с ним и успели написать лихой сценарий. Однако Стас, узнав о размере моего гонорара, возгорелся и потребовал себе такой же, не меньше. Это вдруг задело работодателя: богатые люди бросают деньги на ветер с какой-то загадочной избирательностью. В итоге, фильм снял Валентин Донсков. Лента вышла весьма достойная, ее не только показали сотрудникам в день рожденья фирмы, но и периодически крутят на ТВ. У Артема оказалось режиссерское чутье на актеров: Вилкова и Плетнев, в самом деле, классно сыграли свои роли, очень точно поняв и воспроизведя на экране моих литературных героев. Им удалось воплотить драму самоуничтожения талантливых энергичных молодых людей в годы возвратной лихорадки капитализма: кто-то стал «Гаврошем первичного накопления», кто-то – «Манон коммерческой любви». Тема эта сложная и противоречивая, я посвятил ей несколько повестей и романов: «Небо падших», «Замыслил я побег…», «Возвращение блудного мужа», «Подземный художник», «Грибной царь», отчасти – «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен». Много, скажете? Нет, мало… Преображение «гомо советикуса» в «гомо пстсоветикуса», по-моему, – ключевая тема русской литературы конца ХХ и начала ХХI веков. Тот писатель, который раскроет ее глубже и обширнее других, шагнет со своими книгами в ХХII век. Не верите? Ладно, подождем. Осталось всего каких-то 80 лет…

По заказу Говорухина

Эти два эссе написаны по заказу Станислава Сергеевича Говорухина, с которым я дружил до самой его смерти. К сожалению, после легендарного «Ворошиловского стрелка» совместных работ в кинематографе у нас не случилось, хотя мэтр несколько раз призывал меня к сотворчеству. Как-то он предложил мне переработать и перенести в российскую реальность сюжет знаменитого французского фильма «Лифт на эшафот». Я растерялся:

– Зачем перелицовывать кем-то ношенное? Поставьте лучше «Гипсового трубача», а?

– Не хочу. У тебя там про творческую интеллигенцию… Ну ее…

Незадолго перед смертью Станислав Сергеевич снял ленту по повести Сергея Довлатова с малоудачным названием «Компромисс». Кстати, всегда чуткий к слову, фильм-то он назвал иначе, перефразируя знаменитую формулу Лимонова, – «Конец прекрасной эпохи», ведь прекрасной Советскую эпоху считал успешный советский режиссер Говорухин, а отнюдь не «беглец из рая», непечатный литератор Довлатов. После закрытого показа на «Мосфильме» для своих мы сели за стол. Выпив рюмку-другую, я не удержался и ехидно спросил:

– Станислав Сергеевич, так вы же, вроде, не любите прозу про творческую интеллигенцию?

– Это не про интеллигенцию. Это про советскую власть, которую она сдала.

Однажды, еще до «Компромисса», Говорухин позвонил и в своей обычной, медленной манере (словно мы говорим битых два часа, и он от меня смертельно устал) спросил, как всегда, делая ударение в моей фамилии на «я»:

– Поляков, ты к джазу как относишься?

– Никак.

– Жаль. Хочу снять фильм. Рабочее название «В ритме джаза». Ну, ладно, напиши мне тогда хоть что-нибудь…

И я написал. Правда, не для кино, а для военно-патриотического журнала, который Станислав Сергеевич опекал, будучи главой центрального штаба Народного Фронта, организации настолько загадочной, насколько массовой. Он звонил и говорил с укором:

– Поляков, где статья? Ты же обещал! А еще член центрального штаба!

– Виноват – исправлюсь, товарищ начштаба! – отвечал я. Вот так и появились на свет эти два эссе, которые теперь перед вами, мои читатели.

И правит нами женская рука…

Однажды в отрочестве, перебирая книги на полках школьной библиотеки, я обнаружил, что огромное собрание сочинений Тургенева наполовину состоит из писем. С ума сойти! Господи, когда же он жил, спал, пил вино, волочился за дамами, сочинял свои романы? Бедный письмописец!

Но вот, попав в 1976 году в армию, в Группу советских войск в Германии, я все сразу понял. За год мною было написано почти двести писем: сто – жене, столько же родне, друзьям, однокашникам литературным соратникам. А как же по-другому? Мобильных телефонов тогда еще не завели, а международная связь солдатам было почти недоступна. Один раз трехминутным звонком в Москву замполит наградил меня за образцовое проведение литературного вечера, посвященного 9 мая. Я, одетый в «парадку» и обутый в начищенные ботинки, читал со сцены:

Я на привале в Пльзене

пену сдуваю с пива

И пепел с цигарки стряхиваю

у Бранденбургских ворот.

Правду сказать, пиво рядовому составу пить не полагалось, зато хоть обкурись. В хорошем смысле…

Раз в месяц выдавали 18 пачек сигарет, они назывались «Гуцульские», от них цивилизованные немецкие комары на лету падали замертво. Моя жена Наталья, сняв трубку и услыхав мой голос, обомлела, словно я звонил ей, по меньшей мере, с орбитальной космической станции. Но едва мы, выяснив, что все живы-здоровы, а погода в Москве ненастная, дошли до слов взаимной любви, раздался нервный, словно обиженный, голос телефонистки: «Заканчивайте, отключаю!» Позавидовала, жрица связи…

В армии, по моим наблюдениям, письма строчили даже те, кто на гражданке никогда этого не делал – по лени или от неумения. Такие бойцы и самописку в руки брали с опаской, как чеку от гранаты. Но ничего, вскоре тоже вливались в дружный коллектив «письмописцев». Кто-то затосковал по маме, кто-то полагал, будто бесперебойный поток весточек в совокупности послужит оставленной на два года зазнобе чем-то вроде непроницаемого пояса верности. Совсем уже неумелые шли ко мне на поклон, просили сформулировать их клочковатые нежности и нежно-угрожающие наказы. Я помогал, иногда даже в стихах, и делал это почти даром, разве за полкусочка масла или воскресное вареное яйцо. Кроме того, даже задиристые чеченцы меня не трогали, во всяком случае, не били по голове. Инструмент, как никак!

Кстати, моральное состояние бойцов во многом зависело от того, пришла ли с последней почтой весточка. Если нет – настроение сразу портилось. Был у нас сержант Серков, в общем-то неплохой парень, но если не получал чаемого письма от невесты, на глаза ему лучше не попадаться. И мы специально перехватывали почтальона, чтобы узнать заранее:

есть Серкову или нет. Если есть – отдыхаем, если нет, лучше сразу идти в ангар и драить самоходку… Все завидовали таджику Хуйдайназарову, получавшему с каждой почтой по пять-шесть конвертов. «У меня много жен!» – объяснял он, улыбаясь в усы. Позже выяснилось, в конвертах ему с родных гор слали мелко перетертую анашу. Бедного многоженца куда-то увезли особисты, затем вернули унылого, и жен у него резко поубавилось.

Но настоящее письменное помешательство начиналось за две недели до 8 марта: из Германии в СССР послание шло от 10 до 15 дней, задерживаясь в военной цензуре, отслеживавшей каждую неположенную обмолвку. Болтун – находка для шпиона. Они же там не знали, что через десять лет явится Горбачев, который выболтает все наши секреты за счастье сидеть на стуле рядом с зубастой Тэтчер. Открытки с 8-мартовскими картинками исчезали из гарнизонного киоска мгновенно, но их можно было с переплатой в 10 пфеннигов купить у смышленого рядового Семы Бендика из Одессы. Я недавно случайно увидел его, толстого, вальяжного, лысого, по телевизору. На Украине он теперь богат, знатен и зачем-то спонсирует «Правый сектор», явно евреев недолюбливающий.

Итак, вся батарея, как один, строчила поздравления с Женским днем. «Почтарь», щуплый боец с огромной сумкой, не успевал оттаскивать письма и открытки в конвертах без марки на гарнизонную почту. Почему без марки? А потому что великодушная Советская власть разрешала военнослужащим отправлять письма бесплатно, если в графе «адрес отправителя» значились заветная аббревиатура – в/ч п.п., что означало: «воинская часть – полевая почта», а дальше следовал номер части. В моем случае – 47573.

Наше дивизионное почтовое отделение располагалась напротив крытого бассейна, оставшегося от Берлинских Олимпийских игр 1936 года, куда, кстати, СССР спортсменов не посылал, зато американцы, британцы, канадцы, французы, поляки заселили половину спортивной деревни. Фашизм в Германии тогда, как и «бандеровщина» сейчас на Украине, их нисколько не смущал. Если верить слухам, в том бассейне по ночам тренировались наши подводники-диверсанты, готовые при необходимости, пробравшись по дну Шпрее, вынырнуть в центре Западного Берлина и навести там порядок.

Туда же, на почту, словно по муравьиной тропе, тащили полные сумки «почтари» всех подразделений нашей 20-й мотострелковой дивизии. Мешки с письмами, готовые к отправке, не помещались внутри помещения и в несколько рядов лежали на крыльце. Начальник политотдела выделял дополнительные машины, чтобы тюки пошли дальше по почтовому маршруту, чтобы поздравления далеким матерям, сестрам, невестам, подругам в срок попали в Сибирь, Прибалтику, Среднюю Азию, на Украину, на Кавказ, в Армению, Грузию, на Сахалин, в нашу среднерусскую глубинку… Чтобы милая золотоволосая русская девушка, сидя на скамеечке возле резного палисада, читала, роняя слезы, стихи, которые я сочинил для однополчан, а они разослали во все концы:

В дни предпраздничные эти

Нежность, что в душе коплю,

Я с надеждой шлю в конверте

Той, которую люблю…

Сейчас даже странно подумать, что более столетия назад этот праздник был придуман прогрессивными умами как новая политическая акция в деле дамской эмансипации, борьбы за права женщин, дабы они могли избирать и быть избранными, получать образование наравне с мужчинами, зарабатывать, стоя у станка, столько же, сколько представители сильного пола, делать по необходимости аборты… В большинстве стран все эти планы выполнены. Даже перевыполнены. Вон, в Америке теперь сослуживицу даже по попке дружески не хлопнешь, засудят. А чопорная британка удивится, если вы подадите ей пальто. Она же сама все может и без мужчин.

Но разве наши женщины стали от этого счастливее? Разве сердцу милее опустить избирательный бюллетень в урну, нежели вынуть из почтового ящика поздравительную открытку от сына, мужа, жены, возлюбленного… Да и мы, мужчины, не научились относиться к женщинам как к соратницам. Может, правильно, ведь любовь это не командная игра, а тайна. «И миром правит тонкая рука…», как верно обмолвился Александр Блок, тоже, кстати, написавший уйму писем, в том числе и жене…

2016 год

Новогодний подарок Верховного

Недавно, роясь в шкафу, я наткнулся на артиллеристские погоны, которые лет тридцать назад спорол со своего дембельского кителя, траченого молью, уже готовой перекинуться на шубу моей жены.

Я вертел в руках черные прямоугольники, поглаживал старую байку и вдруг вспомнил, как, занимаясь творчеством поэта-фронтовика Георгия Суворова, погибшего в 1944 году при освобождении Нарвы от фашистов, наткнулся на его письмо конца 1942-го, где он ликовал, что вся действующая армия полнится радостными слухами о возвращении погон. Напомню, после революции знаки различия у бойцов и командиров Красной Армии размещались на петлицах, а вот белые сохранили погоны, их даже за это дразнили «золотопогонниками». Но Гражданскую войну они проиграли…

В ту пору меня, молодого советского писателя, еще мало знакомого с реальной послереволюционной историей, эта странная эйфория защитников социалистического Отечества несколько озадачила. Ну, погоны, может, оно и красивей, но ликовать-то с какой стати? Впрочем, несколькими годами раньше я проходил срочную службу в Группе советских войск в Германии и подвизался военкором в дивизионной газете «Слава». Как-то, сидя в опустевшей редакции и листая из любопытства военную подшивку, я наткнулся на разъяснение личному составу, зачем, мол, в войска возвращаются погоны. Как утверждал неведомый политрук, для наглядного восстановления связи с героическими традициями русского воинства и поднятия боевого духа. К слову упоминались герои Бородина, защитники Севастополя, покорители Шипки…

Что ж, в январе 1943 года вспомнить о ратной стойкости пращуров было самое время: еще кровоточила харьковская катастрофа, гремела переломная Сталинградская битва, близилась поворотная Курская операция… Большинство кадровых командиров, выращенных Советской властью и встретивших июнь 1941-го, полегло в оборонительных сражениях. Пали лучшие, имевшие опыт Гражданской войны, пресекалась преемственность. А для воюющей армии утрата наследственной корпоративной стойкости смерти подобна. Организация передачи боевого опыта, сохранение ратных традиций оказались едва ли не среди главных задач Ставки. Годом раньше был возрожден давний воинский обычай: отборные части, одержавшие победы над врагом, снова стали именовать «гвардейскими».

Но почему Сталин решил вернуть в Красную Армию в переломный год войны именно погоны? Напомню, они во время революции и гражданской войны были символом белогвардейского сопротивления, за отказ их снять расстреливали на месте. У красных «офицер» и «золотопогонник» являлись ругательствами, синонимами слова «враг». По свидетельству Мельгунова, живописавшего «красный террор», пленным белогвардейцам в классовой ярости вырезали на плечах «погоны», а на ногах – «лампасы». Защитники «единой и неделимой» тоже в долгу не оставались: вырезали звезды на телах пленных красноармейцев. Кто начал первым, теперь уже не разберешь. Непримиримость отразилась и в военной терминологии. На смену старорежимному «солдату», «солдатне» пришло слово «боец», а «офицеру», «офицерью» – «краском», «краскомы». Кстати, эта инерция сохранялась долго: в своей первой заметке для дивизионной газеты «Слава» я без всякой задней мысли назвал мотострелков солдатами.

– У нас в Советской Армии «бойцы!» – веско поправил редактор многотиражки майор Царик.

После революции, повторю, знаки различия размещались на петлицах – ромбы, кубари, звезды, шпалы… Символику для командиров и бойцов РККА разрабатывал чуть ли не Казимир Малевич или кто-то из других «горланов-главарей» авангарда. Цель понятная: даже в милитаристской эстетике максимально отойти от традиций имперской русской армии с ее вензелями, орлами, «выпушками и петличками», как писал Грибоедов. «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног…» Строки революционной песни явно отсылают нас к Евангелию, к словам Христа, обращенным к апостолам: «А если кто не примет вас, не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города, отрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отрадней будет земле Содомской или Гоморрской в день суда, нежели городу тому…»

Но жестокий парадокс состоит в том, что Россия-то как раз приняла советскую власть, признала политический и социальный курс большевиков, иначе им никогда бы не одолеть белогвардейцев. Достаточно напомнить: около половины царского офицерского корпуса и подавляющее большинство унтеров, среди которых были Жуков и Буденный, воевали на стороне Советской власти. Именно «военспецы» определяли стратегию и тактику Рабоче-крестьянской Красной армии, планировали военные операции. Без них Лев Троцкий с таким же успехом мог возить на своем знаменитом бронепоезде голых гимназисток.

Тем не менее, старую, традиционную Россию ждала судьба «земли Гоморрской», ей готовили страшное «отрясение праха», где песчинками оказались человеческие жизни. Началось сразу после победы в гражданской войне и продолжалось почти два десятилетия. Конечно, первыми почувствовали острие красного серпа те, кто сражался на стороне белых и сложил оружие, поверив в обещанную амнистию. Кстати, не везде большевики нарушили обещание, данное вчерашним врагам, оставшимся на Родине. Но в Крыму, где безжалостно орудовали два пламенных интернационалиста Бела Кун и Розалия Землячка, интернированные врангелевцы были под корень уничтожены. Со стороны это настолько напоминало этническую чистку, что вызвало возмущение коренной, русской части большевистского руководства, того же Фрунзе, лично давшего гарантии безопасности вчерашним врагам. Об этом написано много, например, знаменитая книга Ивана Шмелева «Солнце мертвых». О том же и фильм Никиты Михалкова «Солнечный удар».

Эту кровавую драму можно было бы списать на арьергардное озверение гражданской войны, если бы с середины 1920-х годов не началось методичное отстранение от службы, а потом изоляция и уничтожение старых офицерских кадров, верой и правдой служивших новой власти. Есть мнение, что за этой чисткой, получившей романтическое название «Весна», стоял в том числе и Тухачевский. Обычно об этом вероломстве в отношении царских военных кадров вспоминают в связи с делом маршала, печальная участь которого широко известна. Говорят, перед смертью он жалел, что не стал, как мечтал, скрипачом. Помните, в знаменитом фильме «Благословите женщину» один из персонажей, комдив, роль которого исполняет сам режиссер-постановщик Станислав Говорухин, стреляется, узнав об аресте маршала. По сюжету, герой Говорухина ни в чем не виноват, но кончает с собой от безысходности, понимая, что скоро придут и за ним – никуда не денешься: Большой террор. Впрочем, можно предположить и другое: комдив, замешанный в заговоре, в ходе которого усмиритель тамбовской Вандеи должен был стать «красным Бонапартом», просто опережает неизбежную кару. Нравится это кому или нет, но в том, что путч военных готовился, сегодня у историков никаких сомнений нет. Под вопросом пока «германский след» в заговоре…

Однако ко времени падения Тухачевского Красная Армия была почти уже очищена от старых военных кадров. Главный удар нанесли в конце 1920-х и начале 1930-х годов в ходе операции «Весна», организованной руководителями НКВД И. Леплевским и Г. Ягодой, а также начальником политуправления РККА Я. Гамарником. Впервые об этом я лет двадцать назад прочитал в книге Героя Советского Союза В. Карпова, а теперь об этом пишут и специалисты, например, А. Севастьянов. «Весна» – многоходовая и многоуровневая провокация. Одна из ее задач – удалить из военных структур тех «военспецов», которые в противостоянии Главвоенмора Л. Троцкого, нацеленного на мировую революцию, и группы Сталина, сосредоточившегося на решение проблем собственной страны, поддержали, будучи патриотами, будущего генералиссимуса. В армии, надо понимать, готовилась почва для скорого смещения «кремлевского горца». Срочно фабриковались дела на «бывших», припоминались старые грехи и ошибки, связи однополчан выдавались за разветвленный заговор против Советской власти, но его, в отличие от реального заговора Тухачевского, на самом деле не было.

Но ведь недовольство и фронда имели место? Еще бы! Как не быть, если даже оптимист-холерик Владимир Маяковский писал: «подернулась тиной советская мешанина», а в пьесе «Баня» устраивал головомойку всей Советской власти. Кстати, в НКВД имелись люди, считавшие операцию «Весна» преступлением, но организаторы побоища кадрового русского офицерства их умело оттерли и с помощью близкого к вождю Лазаря Кагановича убедили высшее руководство страны в необходимости срочной чистки. Что это – личная ошибка Сталина, замешанная на неблагодарности и недальновидности, или от него в ту пору в стране еще не все зависело? Не знаю. Надо спросить специалистов, допущенных к первоисточникам.

Но, так или иначе, отмашка была дана, по всему СССР прокатилась волна массовых арестов и даже казней выходцев из дореволюционного офицерского корпуса, носителей уникального боевого опыта и традиций. Удар пришелся в основном по русским людям, составлявшим в прежней армии большинство, как, впрочем, и в стране. Погибли целые офицерские династии, недобитые «на той единственной гражданской», как пел Булат Окуджава. Однако запущенный маховик не остановился, кровавые жернова вскоре перемололи и тех, кто запустил сам механизм. Застрелился в ожидании ареста Ян Гамарник, свинец в затылок на Лубянке получили Леплевский и Ягода, который перед смертью плакал, что не остался местечковым портным.

Подозреваю, в пору позорного отступления и страшных поражений Сталин мучился своим роковым просчетом, поминал цвет русского офицерства, погибшего и в братоубийственной войне, и в ходе чисток, наподобие той же кощунственной «Весны». Не будь ее, кто знает, может, и победная весна 1945-го пришла бы к нам раньше и не такой ценой! Еще перед войной, начав возвращать лучшее из имперского опыта государственного строительства, вождь озаботился и возрождением русских воинских традиций, чуть не сошедших в могилу вместе с «золотопогонниками», боровшимися с Советской властью и служившими ей.

Думаю, возвращение погон по Указу от 6 января 1943 года было знаком запоздалого примирения между белыми и красными, объединившимися в народной борьбе с фашистами. Это был новогодний подарок Верховного главнокомандующего армии, остро чувствовавшей дефицит опытных командиров и гибельность разрыва боевых традиций. Позже он испугается силы окрепшего ратного духа Советской Армии, но это будет уже после Победы.

Вот, о чем я думал, рассматривая черные погоны солдата-артиллериста, случайно найденные в шкафу…

2017 год

Часть IV

Выбранные места из переписки с…

Зона непримиримости

Иногда писателям приходится отстаивать свои принципы в эпистолярном жанре. Возможно, когда-нибудь я соберу мою боевую переписку в отдельный том, а пока вот вам один из эпизодов эпистолярной идейно-эстетической борьбы начала XXI века.

В январе 2018 года в МК появилось открытое письмо вахтанговцев в мой адрес с лукавым комментарием заведующей отделом газеты Марины Райкиной – известной активистки этого прославленного театра. Чтобы стала понятна подоплека столь резкого выпада против меня, напомню предысторию, которая достаточно подробно изложена в моей статье «Летающий завпост», опубликованной осенью 2015 года в «Литературной газете». Тем, кто далек от театрального дела, сообщу: завпост – это заведующий постановочной частью. Он отвечает за то, чтобы декорации были вовремя смонтированы, костюмы в срок выданы актерам, а гример в творческом угаре не перепутал Отелло с Дездемоной. Вот тот текст с небольшими сокращениями.

«Директор театра имени Вахтангова Кирилл Крок дал интервью под названием «Театр – территория компромисса», размноженное различными интернет-изданиями. На мой-то взгляд, нынешний театр – это как раз зона не компромисса, а скорее уж – непримиримости. Впрочем, в интервью Крока есть и смелые суждения, заимствованные в основном из «Литературной газеты» многолетней давности, когда «Золотую маску» критиковать было не безопасно, а тогдашний министр культуры Авдеев при словах «патриотизм» или «русские традиции» вздрагивал, точно ему за шиворот забежала сороконожка. Ныне же театральные руководители, тронутые «синдромом уволенного Мездрича», меряются друг с другом оперативно отрощенным уважением к нравственным ценностям. Соображения г-на Крока подобного рода, но отдают еще тем гордым всезнанием, какое обретает рядовой гражданин, получив в свое распоряжение бюджет государственного зрелищного учреждения. Я бы не обратил внимания на глупейшее утверждение, что «театр – территория компромисса» (проезжая часть, между прочим, тоже), но в интервью есть хамский выпад в мой адрес. Вот он:

– Скажите, а что это за история с мнением экспертов Российского научно-исследовательского института, которые, изучив постановки пушкинских произведений, обвинили Римаса Владимировича Туминаса в нелюбви к России?

– Человек, который начал войну с нашим театром – небезызвестный автор Юрий Поляков. В его собственных пьесах немало пикантных ситуаций, более чем смелых реплик, сюжетные повороты, обстоятельства на грани приличия. Мне лично кажется, он сам является аморальным типом, но пытается нас учить морали. Как-то мне позвонил один влиятельный человек и спросил, почему театр Вахтангова не хочет забрать в свой репертуар «Козленка в молоке» по пьесе Полякова, а спектакль шел в Театре Рубена Симонова. Комиссией из трех человек мы отсмотрели все спектакли этого театра. «Козленок» хорошо воспринимался 25 лет назад, так как являл собой политическую сатиру на перестройку. С позиции сегодняшнего дня это скорее пошлый архаизм. Поэтому мы от него отказались. После этого Юрий Поляков в одном ток-шоу на федеральном канале заявил, что в постановке Туминаса «Евгений Онегин» Татьяна, читая знаменитый пушкинский монолог про русскую душу, показывает пальцем на причинное место. Так что все очень банально до крайности – раз мы не взяли спектакль по его пьесе, то нас надо попытаться уличить в занятиях похабщиной. Первопричину стоит искать в финансовой плоскости – не позвали на постановку, закрыли спектакль, отказались взять пьесу. В театральном мире много людей, ревностно относящихся к чужим успехам. Увы, мы не привыкли радоваться за коллег… Легче поливать их грязью и рассказывать небылицы».

Просто удивительно, сколько вранья можно засунуть в небольшой кусок текста. Боюсь показаться «крокобором», но придется утомить читателя сеансом подробного разоблачения, превышающего объемом само вранье. Как видно из вопроса журналиста, его интересует мнение экспертов, но обрушивается Крок почему-то на меня – ну просто в стилистике одесского привоза: «Человек, который начал войну с нашим театром – небезызвестный автор Юрий Поляков…» Но ведь я никого отношения к экспертам указанного НИИ не имею, а воевать со знаменитым театром имени Вахтангова мне и в голову не приходило. Если мне не нравится Макрон, это не значит, что мне ненавистна Франция.

Впрочем, с тем, что я драматург небезызвестный, спорить не берусь: мои пьесы идут в России и за рубежом, некоторые держатся в репертуаре подолгу, взять тот же «Хомо эректус» в театре Сатиры. Что верно – то верно. А вот дальше Крок начинает жадно экономить правду, рассказывать небылицы и даже поливать меня грязью. Так, полемизируя с позицией неведомых экспертов, он почему-то объявляет, что мои пьесы «на грани приличия», а меня самого, выстоявшего в законном браке сорок один год, меня, отца взрослой дочери и деда двух внуков, именует «аморальным типом». Ну, моральный я тип или аморальный, это может решить только суд. Г-ну Кроку, окончившему два курса юридического факультета, надо бы это знать и выбирать слова, даже дискутируя в трамвае, а уж тем более, собачась в информационном пространстве.

Можно взглянуть на проблему с другой стороны. А как быть с режиссерами, которые берут для постановки пьесы «аморального типа»? Видимо, они аморальны? Однако четыре мои вещи поставлены в МХАТе им. Горького, которым руководит Т.В. Доронина, известная своей непримиримостью к любым видам неприличия в храме Мельпомены. Но, возможно, мнение Дорониной чуждо г-ну Кроку?

Зайдем с тыла. Театр «Модерн», где он прослужил десять лет, сначала заведуя постановочной частью, а потом в качестве помощника худрука, выпускает сейчас спектакль по моей пьесе «Женщины без границ». Неужели питомец «Модерна» так плохо думает о народной артистке Враговой? Я позвонил Светлане Александровне и поинтересовался, как ей работалось с г-ном Кроком, были ли компромиссы? Она ответила, что с обязанностями «завпоста» он справлялся: декорации монтировал вовремя, но когда стал ее помощником, случилась обидная «билетная история», ну, знаете, когда увлекаются «финансовой плоскостью». Пришлось учить помощника азам административной чистоплотности.

Но главная небылица г-на Крока заключена в другом. Он перевернул причинно-следственные связи: мол, обидели драматурга, он и наехал на театр. На самом же деле все было с точностью до наоборот, и получается, что «гражданин Крок соврамши». Зачем? А чтобы не отвечать на критику. Как-то я на страницах ЛГ высказался о странном равнодушии Вахтанговского театра к нашей нынешней жизни: в репертуаре нет ни одной современной русской пьесы. Кстати, подобный упрек «Литературная газета» адресовала и другим сценическим коллективам, но они, если и не прислушались, то хотя бы отмолчались. Года два назад я написал в ЛГ примерно следующее: может ли современная Россия не интересовать выдающегося литовского режиссера Римаса Туминаса, гражданина страны, пребывающей с нашим Отечеством в непростых геополитических отношениях? Вполне. Он имеет на это право. Имеем ли мы, граждане РФ, право удивляться тому, что наша нынешняя жизнь по барабану худруку русского государственного академического театра Римасу Туминасу? Тоже имеем право. Более того, мы имеем право такое отношение к нам расценить как профессиональную непригодность. Разумеется, с нашей, российской точки зрения. Кстати, русского режиссера, который, чудом возглавив в Вильнюсе литовский театр, игнорировал бы современную драматургию Литвы, просто выслали бы на родину бандеролью. Понятно, мэтр Туминас обиделся, но негоже небожителю и гражданину Евросоюза полемизировать с каким-то там смертным русским писателем. И вот тогда за дело взялся протагонист Крок.

Теперь о звонке «одного влиятельного человека». Господин директор утаил, кто именно позвонил. Зачем скрыл? А чтобы безнаказанно переврать ситуацию. Но говорить правду легко и приятно. Вот как было дело. Я пригласил министра культуры Владимира Мединского на последнего «Козленка в молоке» в театре имени Рубена Симонова. Спектакль шел 16 лет и был сыгран 550 раз. Случай уникальный. Министр ответил, что спектакль видел раньше и удивился: «А разве они не забирают «Козленка» себе?» Дело вот в чем: «вахтанговцы», поглощая «симоновцев» с помещением, сценой, вешалками и буфетом, но без актеров, обязались взять в свой репертуар лучшие спектакли упраздняемого театра. Я сразу ответил министру, что «Литературная газета» не раз критиковала Туминаса, поэтому вряд ли они возьмут себе «Козленка». Из чувства мести. Мединский тут же набрал номер г-на Крока и поинтересовался судьбой спектакля, минут десять выслушивал бурный ответ, а затем сказал: «Ну, если вы считаете, что спектакль устарел, тогда вопросов нет. Но я так не считаю!». И все. Вполне демократично. Никакого командно-административного произвола.

Но вопрос есть у меня: зачем г-ну Кроку понадобилась эта полуправда? Сам же и отвечу. Любому человеку, знающему театральную механику, понятно, что директору такого театра по такому вопросу звонит обычно сам министр, в крайнем случае заместитель. Ну как этим не воспользоваться и не доложить общественности: вот какой у меня теперь уровень: отказал самому!

…А устарел ли «Козленок», можно узнать у зрителей Хабаровского театра, где Эдуард Ливнев поставил эту инсценировку полгода назад. Думаю, директору Кроку не надо объяснять, что такое реальные переаншлаги и билеты, раскупленные на месяц вперед… Вот вам и «пошлый архаизм»! Кстати, сам г-н Крок, по утверждению «симоновцев», посмотрел на поглощаемой сцене от силы два-три спектакля из почти двадцати и не порадовался ни одному чужому успеху. Впрочем, что вы хотите от него, человека без театрального образования, если сам г-н Туминас даже не удосужился перейти улицу Арбат, чтобы увидеть хотя бы одну постановку театра имени Рубена Симонова! Это же вам не День независимости Литовской республики, широко отмечаемый в театре имени Вахтангова с фуршетом и ярмаркой товаров миниатюрной прибалтийской державы в фойе. Интересно, если худруком назначат индейца, в фойе появятся вигвамы, а зрителям дадут курнуть трубку мира? Может, все-таки театральной России лучше прирастать Нечерноземьем и Сибирью?

А дальше начинается самое интересное. О «Евгении Онегине» в версии Туминаса я высказался до того, как приняли решение упразднить театр имени Симонова. Особенно меня задела сцена, где актер, произнося авторский текст: «Татьяна, русская душою…», – указует перстом на свой детородный орган. Смело? Не знаю… Тянет на «занятие похабщиной»? Возможно. Но я воспринял это как откровенную русофобию и написал в ЛГ следующее: г-н Туминас, видимо, полагает, будто русская душа помещается не в том месте, где литовская. Возражая мне спустя два года, протагонист Крок, как вы заметили, заявляет: «Татьяна, читая знаменитый пушкинский монолог про русскую душу, показывает пальцем на причинное место». Какой пушкинский монолог в романе о стихах? Какая Татьяна, если текст произносит актер, играющий Александра Сергеевича? Видимо, бывший завпост не только о Пушкине, но и о сценических открытиях своего патрона имеет представление такое же, как Степа Лиходеев о мрачном шоу маэстро Воланда.

А что же вы хотите от человека, который, лежа «в финансовой плоскости», страстно хочет полетать?»

Вот такая статья 2015 года. Собственно, после нее огневых контактов у меня с Кроком не было, если не считать фейсбука, где он периодически, не выбирая выражений, возмущался моей бездарностью, желал лютой «гибели всерьез» и заходился от ярости при малейших моих успехах. Так, «завпоста» и его инернет-наперсников дико возмутил выход в издательстве «Молодая гвардия» (серия «Современные классики») толстой книги Ольги Яриковой «Последний советский писатель», посвященной творчеству автора этих строк. Что и говорить: тяжелый удар! Да и дочь моя Алина, милая домохозяйка, мать двоих детей и безжалостная фурия Интернета, порой с оттяжкой отвечала на выпады Крока, не щадя его планетарного самолюбия, втиснутого в весьма экономное тело. Да уж, хорошее дело «Сетью» не назовут…

И вдруг оскорбительное открытое письмо в центральной прессе… С чего бы это? Оказалось, за год до событий я встречался с читателями в одной из губернских библиотек, если не ошибаюсь, в Калининграде, и мне был задан вопрос: почему Крок в Интернете кроет меня на чем свет стоит, а я отмалчиваюсь? Пришлось объяснять, что не отмалчиваюсь, а экономлю время и, вместо того, чтобы точить интернет-лясы, оттачиваю прозу, пьесы и публицистику за письменным столом. У Крока же, видно, от директорских забот остается слишком много свободного времени, чтобы бранить в Сети не только меня, но и, например, народную артистку Светлану Врагову, под началом которой он работал в театре «Модерн». Заодно я рассказал собравшимся об истоках конфликта, начиная с того момента, когда на премьере «Евгения Онегина» ко мне в перерыве подошли возмущенные зрители и спросили:

– Как вы относитесь к этому безобразию? Неужели ЛГ промолчит?

– Не промолчит! – ответил я и сдержал слово.

Так вот, оказалось, что эту беседу в библиотеке записал на диктофон местный журналист, расшифровал и опубликовал. Выпорхнув с сайта газеты, текст пошел гулять по Интернету и попался на глаза Кроку, который решил: с Поляковым пора заканчивать. У таких людей есть уверенность, вероятно, наследственная и сохранившаяся, видимо, с репрессивных времен, что русского писателя можно уничтожить одним письмом, открытым или анонимным, в зависимости от обстоятельств. Накануне публикации мне позвонила сотрудница МК, влиятельная притеатральная дама Марина Райкина и спросила:

– Вы будете комментировать открытое письмо вахтанговцев?

– Какое письмо?

– Коллективное.

– Ничего не знаю про письмо.

– Оно выложено в Сети. Посмотрите!

– У меня тут нет Интернета, – ответил я ей из дальнего зарубежья. – Завтра утром буду в Москве, прочитаю и откомментирую.

– Договорились. Мы вас дождемся.

Каково же было мое изумление, когда, прилетев в столицу и купив в аэропорту свежий номер МК, я прочитал в традиционно благосклонной ко мне газете следующую инвективу:

«Юрий Михайлович!

Рука не поднимается написать «уважаемый», как это обычно принято, при обращении к человеку, питающему странную, но стойкую неприязнь к Государственному академическому театру имени Евгения Вахтангова и его художественному руководителю Римасу Туминасу. Вы неоднократно резко отзывались о деятельности и личности Туминаса, в вашем воображении видится, что в спектакле «Евгений Онегин» Татьяна держится не за то место, читая великий Пушкинский текст, то на радио «Комсомольская правда» вы говорите откровенную ложь в отношении театра, последний раз в интервью с названием «САМОВЫРАЖАТЬСЯ НАДО ЗА СВОЙ, А НЕ ЗА ЧУЖОЙ СЧЁТ», опубликованном в газете «Крымская правда» от 11.01.2018. Вы не устаете подчеркивать, что Римас Туминас – гражданин Евросоюза, работающий в русском театре, но не интересующийся нашей страной.

Римаса Туминаса в качестве своего преемника на роль руководителя театра назвал народный артист СССР Михаил Ульянов, 20 лет руководивший Вахтанговским театром, которого трудно заподозрить в «низкопоклонстве перед Западом». За десять лет Римас Туминас превратил театр в один из самых успешных страны, что было отмечено, в том числе и Министром культуры РФ в его докладе Президенту России. Полные залы посещаемость в нашем театре за 2017 год составила 97 % – один из лучших показателей по стране. Дело не только в коммерческой успешности коллектива.

Римас Туминас проводит продуманную художественную политику. Многие спектакли отмечены театральными международными и российскими премиями. Спектакли театра показаны во многих российских регионах, в десятках стран от Китая до США и Канады.

Гражданин Евросоюза Римас Туминас – выпускник российской театральной школы, окончил ГИТИС-РАТИ, так что он свое профессиональное образование получил в школе, исповедующей принципы русского психологического театра. Высокий профессионализм Туминаса, как режиссера, соединившего лучшие традиции русского и мирового театра, сочетается с опытом руководителя, понимающего специфику возглавляемого им коллектива, глубоко уважающего традиции вахтанговской школы.

Римас Туминас заботится о судьбе актеров, об их творческом росте, выбирая пьесы, позволяющие не только раскрыть индивидуальности уникальных мастеров труппы и талантливой молодежи. Вместе с тем поднимающие жгуче современные темы о любви, порядочности, патриотизме, ответственности за свои поступки, смысле бытия… И при этом не имеет значения, когда была написана пьеса – 5, 10 или 100 лет назад.

Репертуар Театра Вахтангова органично соединяет русскую, зарубежную классику, советскую драматургию и современную литературу. Сегодня в афише театра: спектакль «Сергеев и городок» по прозе О. Зайончковского, «Бенефис» по пьесе Н. Птушкиной, «Тихая моя Родина», «Любовь у трона» А. Максимова, а также замечательные образцы зарубежной драматургии…

Проблема современной пьесы по-прежнему остра. Вы же сами, Юрий Михайлович, в очередной раз «обличив» нелюбимый вами Театр Вахтангова, замечаете: «Сплошь и рядом ставят пьесы новоиспечённых драматургов, а они идут не больше полсезона». Театр Вахтангова тщательно выбирает литературный материал, и спектакли по современным пьесам идут по много лет. Согласно отчету театра Минкульту РФ в 2017 году в репертуаре театра 53 названия из них 6 спектаклей по современной российской драматургии, что составляет 11 % от общего репертуара театра, поэтому Ваши утверждения являются откровенной ложью…

Спектакли, поставленные Туминасом, и приглашенными им режиссерами позволили театру зарабатывать 2 рубля на каждый рубль бюджетного финансирования, выделенный ему государством. Так что за чужой счет никто не занимается самовыражением.

Да, в репертуаре Театра Вахтангова нет и не будет пьес Полякова, которые не отвечают высоким требованиям, предъявляемым театром к драматургии. Каждый театр вправе сам выбирать интересующий его драматургический материал. Странно читать, что Римас Туминас обиделся на некого Полякова – это только Ваши фантазии, которые Вы пытаетесь выдать за действительность.

Чтобы убедиться в том, кто прав в этом более чем странном противостоянии бывшего главного редактора «Литературной газеты», а ныне весьма тенденциозного и агрессивно настроенного председателя Общественного совета Минкультуры России, занятого исключительно самопиаром, достаточно прийти на спектакли Театра Вахтангова.

Копия письма – Министру культуры России В.Р. Мединскому.

Народный артист СССР В.А. Этуш

Народный артист РФ Е.В. Князев

Народный артист РФ С.В. Маковецкий

Заслуженная артистка РФ О.В. Тумайкина

Директор театра К.И. Крок»

Письмо, что и говорить, дурацкое, начиная с первой фразы. А почему, собственно говоря, «уважаемый» человек не может питать стойкую неприязнь к какому-то театру и его худруку, если, например, этому человеку не нравится репертуар и эстетические принципы режиссера? Надо хотя бы прочесть, что подписываешь. Впрочем, автографы Князева и Маковецкого под письмом меня не удивили. Я знаю этот тип талантливых актеров, которые ради плодотворной и спокойной жизни в искусстве готовы подписать все что угодно и заклеймить, кого прикажут. К госпоже Тумайкиной у меня вообще никаких вопросов не было: женщине можно все. А вот то, что среди подписантов оказался фронтовик Владимир Абрамович Этуш, меня сильно огорчило: обворованный дантист Шпак, печально рассказывающий псу о своих утратах, – один из моих любимых комедийных персонажей. Однако могу предположить, Владимир Абрамович был к тому времени уже утомлен мафусаиловым возрастом, тяжко болел и вряд ли вникал в суть конфликта. Обидели худрука, значит, надо расписаться, как в ведомости.

Кипя от возмущения, я позвонил моему давнему комсомольскому товарищу Павлу Гусеву, владельцу «МК», и пожаловался. Охотясь в экзотических странах, тот не был в курсе событий, но согласился: да, поспешно публиковать письмо вахтанговцев, не дождавшись моего комментария, явно не следовало.

– Пиши ответ! Напечатаем.

Через два часа отповедь была готова, отправлена в редакцию и немедленно поставлена в номер. Алина тут же выложила ее на моем сайте. Однако поздно вечером раздался звонок, и брутальный мужской голос, представившись ответственным работником администрации президента, строго спросил:

– Юрий Михайлович, вы там совсем с ума походили?

– Да вроде нет…

– А я думаю: посходили! Вы же все, кроме Тумайкиной, доверенные лица Путина. Понимаете? Избирательная кампания только начинается, а вдруг такой скандал: четыре доверенных лица кандидата в президенты вдрызг разругались! Что вы себе позволяете?

– Я пока себе еще ничего не позволяю. Вы, наверное, забыли, кто опубликовал открытое письмо?

– Да, конечно, – смягчился голос. – Вот я и прошу вас, как разумного человека, не отвечать им! Отзовите ваш текст из МК.

– С какой стати?

– Так надо.

– Если надо, вы и отзывайте!

– Мы не можем, у нас свобода слова. Потом, после выборов, доругаетесь.

– Нет, я не могу отмолчаться. Меня не поймут.

– Поймут! Вас-то как раз и поймут. Они творческие личности, что с них взять? А вы государственный человек…

– Извините, это я творческая личность, я писатель, председатель Общественного совета ЛГ. Заметьте – общественного! А вот Крок и Князев – госслужащие, один – директор театра, другой – ректор театрального училища.

– Верно, верно… Мы их завтра к двум вызвали. Вы тоже приходите! С вами хочет побеседовать наш руководитель.

– Приду.

– Отлично! А пока, до беседы, заберите из МК ваш ответ. Пожалуйста!

– Хорошо, попробую…

– И с сайта удалите!

– Ладно, – легко согласился я, будучи уверен, что мой ответ уже прочитали и «перепостили» шустрые единомышленники.

– Вот и славно! Ждем вас завтра. Пропуск будет в третьем подъезде.

…На следующий день, без пяти два, я вошел в приемную, где уже томились Крок и Князев. Директор был бледен и брезгливо-строг, точно всю ночь травил тараканов. Ректор – смущен и улыбчив. Крок, увидев меня, гневно отвернулся, а Князев, наоборот, поспешил навстречу с протянутой рукой, мягкой, словно памперс.

– Рад вас видеть, Юрий Михайлович, жаль только, при таких обстоятельствах…

– Всякое бывает. И я тоже рад. Как там поживает Елена Александровна?

– Хорошо. Вам привет передавала. Жаль, что так вышло…

– Конечно, жаль…

Тут надо бы объясниться. Дело в том, что театральный актер Евгений Князев свою первую главную кинороль, учителя Петрушова, сыграл в экранизации моей повести «Работа над ошибками», чрезвычайно популярной в годы перестройки, да и сейчас ее регулярно переиздают. Видно, не случайно пермский прозаик Алексей Иванов позаимствовал ее сюжет для своего известного романа «Географ глобус пропил». Вообще-то, я писал Петрушова с себя, но режиссер-постановщик студии имени Довженко Андрей Бенкендорф (дальний потомок главного николаевского жандарма) увидел моего героя иначе – темнокудрым и крупноносым. Что ж, бывает. Кстати, и Хабенский, исполнивший заглавную роль пьющего учителя в экранизации «Географа», тоже категорически не похож на Алексея Иванова, курносого и круглолицего…

Теперь о Елене, передававшей мне привет через своего супруга Евгения Князева. Дочь известного режиссера Александра Дунаева, одно время возглавлявшего театр на Малой Бронной, она в середине 1990-х была завлитом в театре имени Рубена Симонова и убедила худрука Вячеслава Шалевича поставить инсценировку моего романа-эпиграммы «Козленок в молоке», шедшую потом на аншлагах без малого двадцать лет, пока Крок не решил, что спектакль устарел. Потом она ушла от Шалевича, но иногда я перезванивался с Еленой Александровной, посылал ей новые пьесы, а при встречах на премьере или каком-нибудь культурном мероприятии, куда она являлась неизменно в сопровождении мужа, мы раскланивались и вспоминали минувшие дни. М-да, жизнь наша порой витиевата, как макраме…

…Тут в приемную вошел носитель вчерашнего властного голоса, оказавшийся крепким мужчиной с брутально-начитанным лицом.

– Коллеги, проходите в кабинет! – без особой теплоты пригласил он.

Мы вошли и расселись вокруг стола. Не успел я нарисовать пару чертиков на листике бумаги, предусмотрительно положенном передо мной, как появился руководитель управления – редкая пунктуальность для нынешнего начальства. Невысокий, изящно одетый, идеально причесанный, он напоминал призера конкурса бальных танцев. Обведя нас усталым взором и поблагодарив за то, что нашли время для встречи, руководитель выразил тихое недоумение по поводу инцидента и замолк в печали.

Брутальный, поняв, что пауза оставлена специально для него, забасил:

– Коллеги, вы понимаете, что ваш конфликт может быть использован нашими конкурентами по предвыборной гонке. Вы подставили нашего кандидата. Свару нужно срочно заканчивать. Какие мнения?

– Конечно, надо заканчивать! – мы согласно кивнули, как три коня, запряженные в общий воз, и подумали с гордостью, видимо, одно и то же: нашему кандидату в гонке может помешать только всемирное цунами или падение на Землю астероида величиной с Лихтенштейн.

– Тогда будем высказываться, – устало призвал руководитель, не открывая очей.

Современные чиновники, по моим наблюдениям, устают от царской службы куда сильнее, чем их советские предшественники. С чего бы?

Первым слово взял Крок, его лицо тряслось от возмущения, как потревоженный студень. Взволнованная речь директора состояла из двух частей. В первой он спел хвалу Римасу Туминасу, театру имени Вахтангова и себе лично, в сущности, повторив все то, что вы уже прочитали в открытом письме. А вот во второй части он обрушил хулу на голову человека, посмевшего оскорбить величайшего режиссера всех времен и народов. На мою голову, как вы догадались. Князев во время директорского словоизвержения стыдливо скучал.

– И какие же это оскорбления, например? – спросил руководитель, полуоткрыв глаза.

– Поляков всюду вопит, что Туминас – гражданин Евросоюза.

– А что в этом обидного? – удивился я. – Обидно совсем другое, обидно, что для русского академического театра не нашлось худрука в нашем Отечестве…

– Вы слышали?! – зашелся Крок.

Начальники молчаливо погрустнели, давая понять, что вопрос слишком тонкий сложный, поэтому углубляться в него нежелательно. Евгений же еле заметно улыбнулся, намекая боссам, что за кандидатурой нового, доморощенного, худрука ходить далеко не надо: вот он сидит напротив.

– А вы знаете, как называет меня в Интернете дочь Полякова? – затрясся Крок.

– Как, Кирилл Игоревич?

– Злобным коротышкой.

– Да вы что? – начальство окинуло директора изучающим взором. – Юрий Михайлович, вы бы поговорили с дочерью! Так нельзя…

– Я, конечно, поговорю. Но это сущие пустяки по сравнению с тем, что Кирилл Игоревич позволяет себе в Сети.

– А что он себе позволяет? – оживились администраторы президента.

– А вот, взгляните…

И я пустил по рукам распечатки с фейсбука, которыми меня перед походом в верха снабдила предусмотрительная Алина. Глаза руководителей округлились – и было отчего. «Негодяю Полякову», например, директор настоятельно советовал удавиться на ближайшей осине, чтобы не мучиться от бездарности, а свою бывшую начальницу народную артистку Светлану Врагову крыл матюгами и всячески оскорблял по женской линии. На этом фоне слова про «злобного коротышку» выглядели почти ласкательными.

– Кирилл Игоревич, вы что себе позволяете? – возмутился Брутальный.

– Это мое личное пространство. Что хочу, то и пишу!

– Ошибаетесь! Это общественное пространство, а вы госслужащий! Прекратить! Надеюсь, продолжения склоки не будет?

Повисло тяжелое молчание.

– Не слышу?

– Я снял свой ответ из МК, как просили, – сказал я.

– Хорошо. Надеюсь, к этой теме нам возвращаться не придется… – руководитель внимательно посмотрел на нас. – Нам предстоит серьезная совместная работа! – В его глазах вспыхнула и угасла надежда, что мы в знак примирения подадим друг другу руки.

…Через два месяца состоялись выборы, и наш кандидат Владимир Путин победил с головокружительным результатом. Надеюсь, в этом триумфе есть частица и моих усилий. К конфликту с театром имени Вахтангова я решил больше не возвращаться, хотя Крок продолжал задевать меня при всяком удобном случае. Например, когда журналистка «Вечерней Москвы» Анжелика Заозерская попыталась на страницах своей газеты осторожно и объективно проанализировать суть нашего конфликта, Крок грубо выгнал ее с премьерного показа для прессы, хотя она была заранее приглашена. И подобных эпизодов было немало, но я, как верный вассал, хоть и с трудом, держал обещание блюсти перемирие. Однако на ОТР в передаче «Культурный код» мой давний знакомец Михаил Швыдкой (мы когда-то были членами бюро Краснопресненского РК ВЛКСМ) вдруг ни с того ни с сего вспомнил про открытое письмо вахтанговцев. Мол, Поляков, обиженный невниманием к своим пьесам, поднял руку на святое, на Туминаса, а потом испугался, ушел в кусты и даже не ответил на инвективу знаменитых деятелей, хотя бы извинениями.

Что ж, мне понятно особое расположение моего комсомольского сподвижника к гражданину Евросоюза Туминасу: тот стал худруком театра имени Вахтангова при министре культуре Швыдком. Но причем здесь моя драматургия, ведь я никогда не предлагал Туминасу пьесы. М-да, Михаил Ефимович, даже возглавляя комсомол журнала «Театр», был ближе к реальности, чем ныне. Вероятно, увлечение мюзиклами упростило его взгляд на мир. Я же понял: перемирие перемирием, а мой ответ надо опубликовать. Вот он, читатели, перед вами.

«Уважаемые и заслуженно-народные вахтанговцы!

Прочитал в МК Ваше открытое письмо, адресованное «некоему Полякову». Странно, конечно, что серьезный разговор Вы начинаете с того, что отказываете оппоненту в определении «уважаемый». Нечто подобное я встречал прежде в коллективных разносах на страницах «Правды». Да и Ваши перлы отчетно-обличительного канцелярита наводят на мысль, что текст Вы не писали, а только подписывали. Ведь, выучив столько великих ролей, вряд ли можно начертать фразы, типа: «За десять лет Римас Туминас превратил театр в один из самых успешных страны, что было отмечено, в том числе и Министром культуры РФ в его докладе…» Победоносиков и тот говорил складнее. К тому же, возникает впечатление, будто 10 лет назад Ваш нынешний художественный руководитель пришел не в прославленный академический театр, а в драмкружок макаронной фабрики. Негоже плевать в прошлое. Впрочем, к делу!

Да, не однажды в «Литературной газете» и в других СМИ я высказывал критические мнения о Вашем театре и его художественном руководителе. А разве это запрещено? Не все же обязаны писать о Вас с непреходящим восторгом, как иные прикормленные критики, вроде М. Райкиной. Есть другие точки зрения. У нас свобода слова. Да, у меня сложилось впечатление, что видный литовский режиссер Р.В. Туминас в своей трактовке русской классики (современную нашу драматургию он вообще не ставит) порой делает вещи непозволительные. Связано это с тем, что он гражданин Евросоюза или не связано, судить не берусь, но напомню один лишь странный эпизод, описанный мной несколько лет назад в ЛГ. На премьере «Евгения Онегина» актер, произнося с вахтанговской сцены: «Татьяна, русская душою…», – демонстративно указывал на свое причинное место. Вы в своем письме считаете это моей «фантазией», но зрители, подошедшие ко мне в перерыве и просившие обязательно написать про это безобразие в ЛГ, так не считали. По моим сведениям, режиссер все же удалил потом из спектакля оскорбительный жест, и я рад, что моя критика возымела действие. Кстати, случилось это все задолго до того, как я возглавил Общественный совет Министерства культуры и редакционный совет «Литературной газеты». Впрочем, и сегодня я написал бы то же самое, ибо уверен: «театральная кафедра» традиционно имеет у нас в Отечестве такое влияние на умы и души, что доверять ее следует людям, горячо приверженным нашим национальным ценностям и интересам. Особенно теперь, в суровые времена санкций и импортозамещения.

Далее. В течение несколько лет я неоднократно отмечал, что на сцене Вашего прославленного театра до последнего времени вообще не было современной отечественной драматургии. А разве это не так? И не стоит лукавить: для зрителя как раз очень важно, написана пьеса «5, 10 или 100 лет назад». Никакая классика не заменит актуальную, дышащую моментом пьесу на сцене. Если бы у нас не было остросовременных некогда драматургов Гоголя, Островского, Сухово-Кобылина, Чехова, Горького, Булгакова, Розова, Рощина, откуда бы взялась русская классика, столь любимая Р.В. Туминасом? Возможно, этот мой упрек устарел, и теперь современная драма, включая А. Афиногенова (1904–1941) и А. Солженицына (1918–2008), как Вы пишете, составляет целых 11 процентов репертуара и дает два рубля прибыли на один бюджетный рубль. Так и замечательно! Еще раз благодарю за внимание к моей критике (она пошла на Вам пользу) и желаю трех рублей прибыли на один бюджетный рубль.

По Вашему мнению, моя позиция (услышанная и учтенная) объясняется тем, что – цитирую: «в репертуаре Театра Вахтангова нет и не будет пьес Полякова, которые не отвечают высоким требованиям, предъявляемым театром к драматургии». Да, в самом деле, в 1999 году тогдашний художественный руководитель театра М.А. Ульянов отклонил пьесу «Смотрины», которую по его просьбе я написал в соавторстве со С.С. Говорухиным. Она показалась Ульянову слишком острой и смелой. Бывает. Однако эту пьесу под названием «Контрольный выстрел» в постановке Говорухина вот уже семнадцать сезонов играют во МХАТе имени Горького. С тех пор я ничего больше не предлагал вахтанговцам. Зачем? Пьесы я отдаю в другие академические театры, которые не менее требовательны к драматургам, – в театр Сатиры, Российской Армии, МХАТ имени Горького, где они с успехом идут годами. Можно, конечно, отвергнуть и того, кто не добивается Вашей взаимности, но, согласитесь, это как-то по-хлестаковски.

Тут можно бы и закончить ответ на Ваше открытое письмо, если бы под ним стояли только подписи народных артистов, мнением которых я искренне дорожу: В.А. Этуша, С.В. Маковецкого, Е.В. Князева, сыгравшего, кстати, 30 лет назад свою первую главную роль в экранизации повести «Работа над ошибками» «некоего Полякова». Но подпись директора Вашего театра господина Крока принципиально меняет ситуацию. Да, возможно, в пылу полемики я высказывался резче, чем надо бы, задевая корпоративное самолюбие, но, согласитесь, я никогда не выходил за рамки цивилизованной дискуссии, и, цитируя мою точку зрения в своем Открытом письме, Вы подтверждаете это сами. Между тем, инициатор и подписант Вашей инвективы господин Крок (некоторые фразы дословно взяты из его прежних интервью и фейсбука) позволяет себе в информационном пространстве и Сети такие высказывания в адрес известных деятелей культуры, что не только цитировать в письме, а повторить-то невозможно. Свежий пример – чудовищный по гнусности, содержащий нецензурную брань выпад против народной артистки С.А. Враговой, тяжело заболевшей после хамского изгнания из театра «Модерн», который она создала 30 лет назад. А ведь господин Крок именно под началом Враговой делал первые (правда, не всегда правильные) шаги на поприще театрального менеджмента. Или Вас волнуют только белые одежды Вашего нынешнего художественного руководители? Как тут не вспомнить притчу про соринку и бревно в глазу ближнего!

Надеюсь, следующее Ваше открытое письмо, мои щепетильные обличители, будет адресовано господину Кроку. Да, он пока директор Вашего театра.

Но Вы-то народные артисты! Или как?

С почтением, уважением

и наилучшими пожеланиями

Юрий Поляков, драматург.

Январь, 2017

Итак, теперь, познакомившись с этой занимательной историей, вы, дорогие читатели, сами можете решить, что такое современный театр: территория компромисса или зона непримиримости?

2019, июль

Часть V

Актуальный архив

Перед вами статьи, которые я писал в течение последних тридцати лет, реагируя на то, что происходило в мире, в нашей стране, в политической, общественной, культурной жизни. Первая называется «Томление духа» и датирована 1988 годом, она отражает всеобщую тогдашнюю перестроечную эйфорию, не обошедшую и автора этих строк. Статья, кстати, получила тогда премию «Литературной газеты» как лучшая публицистика года, а я, автор, – кнопочный польский телефон, невероятный подарок по тем дефицитным временам. Думаю, читателю будет интересно проследить, как эволюционировали потом мои взгляды, ведь я порой искренне заблуждался (одна из статей так и называется «Словоблуждание»), но никогда не занимался словоблудием в корыстных или политических интересах. Серьезный литератор не имеет права на платную ангажированность, характерную для наемных журналистов, ведь тогда он перестает быть писателем в традиционном для нас смысле слова.

Это совсем не значит, что он не может писать для газет, и цикл «Невольный дневник», куда включены колонки, которые я вел в разных центральных газетах, думаю, убедят вас в справедливости этого утверждения. Однако писатель и на страницах периодики должен оставаться самим собой, точно миссионер среди готтентотов. Совершенствуясь как публицист, я выработал для себя главное правило: можно сказать в тексте не все, что ты думаешь по данной теме, но никогда нельзя говорить то, что не соответствует твоей внутренней позиции, ибо единожды солгав… Ну, а дальше вы знаете. Наверное, благодаря соблюдению этого принципа, я, в отличие от большинства коллег, могу сегодня перепечатывать мои давние опусы без редактуры и правки, ведь вранье требует постоянной модернизации и перелицовок, а искреннее заблуждение – путь к истине.

Юрий Поляков

Томление духа

«Я вырастал в глухое время…» – это сказано обо мне и моем поколении. Мне – тридцать три. Разберем, как говорят аппаратчики, по позициям. Десяток лет спишем на период розовощекой детской невинности. Три года совпали с перестройкой. Двадцать точнехонько укладываются в эпоху застоя. К ним, этим двум десятилетиям, очень подходит строчка из Писания «Суета и томление духа». Томление духа. Было оно, было томление духа. Была бы одна только суета – и говорить что-либо нынче посовестился бы!

Очевидно, нельзя зачеркивать целые поколения только лишь потому, что жили они в кровавые, несправедливые или вымороченные годы. Человека можно обречь на бессмысленную суету, но заставить считать свою единственную, неповторимую жизнь бессмысленной, к счастью, невозможно. Увы, именно на эту особенность людских душ всегда рассчитывают разного рода пакостники, выдающие себя за творцов истории: мол, будут людишки свои прожитые годы оправдывать и нас заодно оправдают…

Смертная чаша сталинского террора миновала мое поколение. Мы не видели физического уничтожения инакомыслящих, но мы видели другое. Вот могучий столоначальник взглянул на своего ершистого молодого подчиненного и, покачав головой, промолвил: «Товарищ не понимает…» Но это еще полбеды, хотя и ее иным хватало на всю оставшуюся жизнь. А вот если о твоих мыслях и разговорах сказано: «С душком!» – это уже настоящая беда. О, эти деятели с чуткими политическими носами! Скольким моим ровесникам они сломали хребты!

Это в моем поколении появились бичи с высшим философским образованием и со своим собственным, никому не нужным взглядом на мироздание. Это в моем поколении появились воины-интернационалисты, которые сегодня вынуждены оправдываться, что недаром проливали кровь на чужой земле, хотя оправдываться должны не они, а те, кто их посылал. Это в моем поколении появились рабочие парни, проникающиеся чувством пролетарской солидарности только в очередях за водкой. Это в моем поколении начался исход творческой молодежи в дворники и сторожа. Это в моем поколении явились миру инженеры-шабашники, которые, перекуривая на кирпичах возле недостроенной фермы, спорили о вполне реалистических, но совершенно нереальных тогда планах перестройки экономики. Это в моем поколении завелись преуспевающие функционеры, те, что, отдремав в очередном президиуме и воротившись домой, любили перед сном перечитать избранные места из ксерокопированного Оруэлла, приговаривая: «Во дает, вражина! Один к одному…»

Тем временем социализм становился все более развитым, а единственный привилегированный класс – дети – все более заторможенным. Все эти годы бессмысленно расходовались не только природные богатства страны, но и духовные ресурсы нации. Хочется верить, что второе, в отличие от первого, восстановимо.

Александр Блок писал некогда о «тайной свободе». Применительно к моему поколению я бы говорил о «кухонной свободе». Ведь сознаемся: многое из того, о чем пишут сегодня газеты и журналы, было нам известно и служило издавна предметом горячих кухонных споров. Генералиссимус никогда не был для нас великим стратегом, Раскольников и Чаянов никогда не были преступниками, Жданов никогда не был выдающимся «организатором культурной жизни страны», коллективизация никогда не была «героической страницей истории социалистического строительства». Если б мы ничего этого не ведали, то у нас сейчас была бы не Гласность, а, например, Осведомленность.

Некоторые товарищи опасаются, что «чрезмерная» гласность приведет молодежь к непочтительности и даже нигилизму. Не волнуйтесь, дорогие товарищи! Гласность воспитывает именно уважение к устоям, а непочтительность происходит от той закамуфлированной под передовую идеологию белиберды, которой с лихвой хлебнуло мое поколение. Поэтому, наверное, отличительная черта моего ровесника – ирония. А что вы хотите, если любой доклад тогдашнего пятизвездочного лидера по содержанию и исполнению был смешнее всякого Жванецкого?!

Блистательный щит иронии! Мы закрывались им, когда на нас обрушивались грязепады выспренного вранья, и, может быть, поэтому не окаменели.

Со временем, думаю, выйдут в свет сборники анекдотов и черного юмора – свидетельства горького народного оптимизма. Надеюсь, что они собраны, по крайней мере, компетентными органами, и мы убедимся, с каким мужеством и блеском люди отстаивали свое право не верить в директивную ложь, не любить придуманных героев, не восхищаться несуществующими победами… Я даже вижу будущую монографию о том, почему трилогию «Малая Земля» – «Возрождение» – «Целина» народ гениально окрестил «Майн кайф»…

Еще со школы помню: загнивавшей дворянской молодежи была свойственна «вселенская скорбь». Мое поколение страдает «вселенской иронией». Но ведь энергия духа, ушедшая на разрушение миражей, могла пойти на созидание! Ирония вполне может быть мировоззрением отдельных граждан, деятелей культуры, даже ответработников (кстати, среди них я чаще всего встречал ироничных людей). Но ирония не может быть мировоззрением народа! Она не созидательна. Не потому ли у нас сталкиваются или горят пароходы, сходят с рельсов поезда, заливаются недавно принятые комиссией дома, что живем точно не всерьез? Хирург не должен с инфернальной улыбочкой залезать к нам во внутренности, учитель не имеет права с двусмысленной усмешкой внушать идеалы, в которые сам не верит, офицеру негоже, видя, как бессильно извивается на перекладине доходяга-призывник, цедить с ухмылкой: «Вот ЧМО, что от него ждать»… ЧМО – это человек Московской области. Научно выражаясь, аббревиатура.

Общество жалуется, что выросло поколение с несерьезным отношением к труду, к окружающим людям, к прошлому… А если вознаграждение за труд дает человеку лишь бескрайние возможности вставать в любую очередь за любым выброшенным в торговую сеть дефицитом? А если ближний твой воспринимается прежде всего как конкурент в трудном деле обретения этого самого дефицита, и, может быть, именно поэтому люди разучились улыбаться друг другу? А если в системе сервиса на одну условную единицу услуг мы получаем десять единиц безусловного хамства? А если диалектический закон отрицания состоит прежде всего в том, что каждый вновь назначенный столоначальник полностью отрицает своего предшественника, снятого с должности и строго наказанного персональной пенсией всесоюзного значения? Откуда взяться серьезному отношению?!

Вы когда-нибудь видели, скажем, в обкоме партии портреты первых секретарей, допустим, за последние пятьдесят лет? Чтобы висели в хронологическом порядке, с указанием заслуг и промахов. Если снят – за что? Если повышен – почему? Лично я таких галерей ни в обкомах, ни в горкомах, ни в райкомах не видел. Может быть, боимся: вывесим их всех рядком-ладком и получится что-то вроде истории города Глупова…

Впрочем, если говорить без иронии, корни этой безликой истории уходят гораздо глубже. Сколько десятилетий вся предшествующая философия толковалась только как постамент под скульптурную группу – «Маркс и Энгельс читают первый номер “Новой рейнской газеты”», вся предшествующая литература – как пробы пера в поисках метода социалистического реализма, вся предшествующая история – как учебные стрельбы перед залпом «Авроры». Гуманитарное образование, полученное моими сверстниками в вузе, можно назвать образованием, лишь не выезжая за пределы Отчизны. Та же ситуация, что и с рублем.

Ладно, бог с ними, с этими излишествами! Но уж историю нашей революции, которая потрясла мир, мы учили как следует! Три этапа освободительного движения в России знаем как «Отче наш». Впрочем, кто ныне знает «Отче наш»…

Да, нам смутно ведомо, что в третьем этапе освободительного движения, ради которого, собственно, декабристы и будили Герцена, кроме большевиков, участвовали еще какие-то партии. Что знает о них мой ровесник, не занимавшийся этим вопросом специально? Знает примерно следующее. Анархисты – заговорщики. Лохматые, бородатые, с тягой к уголовщине. Черное знамя с черепушкой. Требовали, дураки, отменить государство, совершенно не соображая, кто же будет присылать конную милицию, когда народ после матча прет со стадиона. Эсеры (правые) – заговорщики. Косой пробор, рука засунута за борт френча. У их лидера были «глаза бонапартьи», и он бежал от гнева народных масс, переодевшись в женское платье. Не поняли исторических слов знаменитого матроса: «Господа, расходитесь, караул устал!» – и почему-то не могли смириться с роспуском Учредительного собрания, где имели большинство. Меньшевики – заговорщики. Вот он, маленький, суетливый меньшевик выступает на митинге и поначалу даже несколько сбивает отдельных рабочих с толку, но потом на грузовик влезает большевик, передает массам привет от товарища Ленина и под свист и улюлюканье выгоняет оппортуниста с митинга. Эсеры (левые) – заговорщики. Сначала дружили с большевиками. Потом послали некоего Блюмкина убивать посла Мирбаха, а сами тем временем подняли мятеж. Посол убит, мятеж подавлен, партия левых эсеров распущена, а Блюмкин продолжал служить победившему народу на приличных должностях (вплоть до расстрела).

Мой ровесник с высшим образованием, знающий о политической жизни России больше, может с чистой совестью бросить в меня идейно выверенный камень!

А ведь я даже не говорю о каких-то там кадетах, которые, повязавшись салфетками, неопрятно жрут цыплят, пьют шампанское, заглядывают под юбки танцоркам кордебалета и рассуждают исключительно про Босфор и Дарданеллы. А их лидера так и прозвали – Милюков-Дарданелльский. Разумеется, заговорщики…

Велика ли честь переиграть в политической борьбе таких дебилов? Кого в конце концов дурачим? Кого унижаем – их, бывших, или нас, настоящих? Почему ярлыки, приклеенные тогда, в запале борьбы за власть, до сих пор приводятся как бездонные в своей историко-философской глубине оценки? Наконец признали, что сокрытие фактов и реалий нашего прошлого нанесло серьезный урон историческому сознанию народа. Но еще больший урон, по-моему, нанесло одурачивание истории или, если хотите, одурачивание историей.

Нынче любят говорить: у истории не бывает сослагательного наклонения. Не знаю, возможно, оно и так, но это никоим образом не должно мешать разбираться в давних аргументах наших соотечественников, придерживавшихся иных взглядов на будущее России и исповедовавших иные социальные теории. Это необходимо сделать, даже если бы наш путь в последние семьдесят лет был усыпан лепестками роз. В этом – вежливость потомков. Но путь-то был усеян не лепестками…

Конечно, проще и легче списать все наши послереволюционные неприятности на ужасный характер генералиссимуса, но поверьте, «задумчивые внуки», восстанавливая старательно порванную нами связь времен, однажды полюбопытствуют: а нет ли какой-нибудь связи между героическим матросом, заботящимся об уставшем карауле, и генсеком, прицеливающимся в делегатов XVII партсъезда из подаренной винтовочки?

Может быть, полезно задать себе вопрос: почему Гражданская война, отгороженная от нас бедами и победами Великой Отечественной, до сих пор не изглаживается из народной памяти? Не потому ли, что от той братоубийственной войны повелось беспощадное разделение на «чужих» и «своих»? На своих, ради которых можно, не задумываясь, отдать жизнь, и на чужих, которых, не задумываясь, нужно лишить жизни. И не это ли разделение стало впоследствии нравственной основой сталинских преступлений и изумительного народного единодушия: «Убить, как бешеных собак!».

Мог ли вчерашний южно-уральский партизан поверить, что Блюхер – враг и японский шпион?

Мог ли вчерашний делегат III съезда комсомола, где блестяще выступал и Н.И. Бухарин, поверить, что он – враг и бог знает чей шпион? Отвечу: мог! Мог, если отец двумя десятилетиями раньше мог убить сына, пошедшего с красными. Мог, если женщина могла застрелить своего единственного синеглазого за то, что он остался верен Белому делу. Перечитайте «Родинку» М. Шолохова и «Сорок первый» Б. Лавренева. Эти книги не запрещались, из библиотек не изымались. Человек переводился в разряд классовых врагов и сразу переставал быть человеком. Сначала врагом объявляется тот, кто против нас, потом тот, кто не с нами, потом тот, кто не поспевает за нами, потом тот, кто справа или слева… и так до бесконечности.

Нетерпение всегда идет рука об руку с нетерпимостью. Именно это испугало в революции многих русских писателей, но еще совсем недавно их точка зрения квалифицировалась как «мелкобуржуазный гуманизм».

Из террора, какого бы цвета он ни был, народ не выходит обновленным, а только – ожесточенным. Жестокость, какой бы социальной демагогией она ни оправдывалась, остается жестокостью. И еще неизвестно, что от чего больше зависит – средства от цели или цель от средств, с помощью которых она достигается. Нет, я не клоню снова к сослагательному «бы» в истории. Я просто-напросто думаю о том, что даже единственно правильное в конкретно исторической ситуации решение порой может быть причиной будущих бед и трудностей.

Возьмем тот же комсомол. Уже на одном из первых съездов делегаты постановили распустить организации бойскаутов и юных коммунистов как чуждые истинному пролетарскому движению, считая, что комсомол один справится с молодежью. Возможно, тогда это было верным тактическим решением, но в результате сегодня семидесятилетний ВЛКСМ только учится общаться с неформальными объединениями молодежи, только разворачивается к конкретному молодому человеку, скрипя всеми своими структурами и сочленениями. И это понятно: трудно из министерства по делам молодежи, каковым комсомол обязывали быть многие десятилетия, взять и превратиться в боевую, живую, ищущую (ну и так далее) организацию. Тем более что нынешние партийные кураторы суть лучшие представители и воспитанники этого самого министерского комсомола.

Кстати, занимаясь историей комсомола, я совсем недавно смог на своем опыте убедиться, насколько широко распахнуты двери архивов и документохранилищ. Захотел почитать стенограмму того печально знаменитого пленума Цекамола, на котором решалась судьба А. Косарева и его сотоварищей. Выправил бумагу в ЦК ВЛКСМ, пришел в Центральный архив ЦК ВЛКСМ и как кандидат в члены ЦК ВЛКСМ попросил: дайте почитать. А один архивный руководитель мне и говорит: «Вы бы лучше почитали мой материал в “Комсомольской правде”. Что можно – там все есть…» Это называется, попил из реки по имени «факт». Что ж, продавца универмага мы узнаем по импортно-разымпортной упаковке, а архивариуса, видимо, по имеющимся у него в распоряжении дефицитным историческим сведениям. А ведь доступность информации – необходимое условие раскрепощения личности.

Есть у нас и еще одна беда, препятствующая раскрепощению личности. Это заштампованность сознания. Вот я, сравнительно молодой человек, садясь за доклад, допустим к профсоюзному собранию, волей-неволей начинаю его материалами съезда, в середочку вставляю цитату из В.И. Ленина, а заканчиваю документами недавнего пленума. Словами уважаемых основоположников мы перебрасываемся, как мячиками.

Захожу на почту и читаю огромный плакат: «Без почты, телеграфа и машин социализм – пустейшая фраза. Ленин». Про «плюс электрификацию», каковой увешаны все наши ГЭС, ГРЭС и АЭС, я просто не говорю. Вывелся целый вид деятелей, которые, составив обширную картотеку из цитат классиков, могут с их помощью доказать что угодно.

Не верите? Хорошо, допустим, завтра кому-то пришла в голову сумасшедшая идея закрыть все театры. Ликвидировать. Та-ак, смотрим на «Т»: Табак… Талейран… Театры… Вот, пожалуйста, из телефонограммы В.И. Ленина А.В. Луначарскому: «Все театры советую положить в гроб»…

Другой пример. Общеизвестно, что из всех искусств важнейшим для нас является кино. Хотите, я, опираясь на авторитет основателя нашей партии и государства, докажу, что прогулки на свежем воздухе лучше кино. Пожалуйста. Н.К. Крупская пишет М.А. Ульяновой из Кракова в декабре 1913 года: «…у нас есть тут партии “синемистов” (любителей ходить в синема), “антисинемистов”… и партия “прогулистов”, ладящих всегда убежать на прогулку. Володя решительный антисинемист и отчаянный прогулист…» Не правда ли, довольно убедительно? И пусть потом историки разъясняют, что в телефонограмме сказалось вполне конкретное раздражение Ленина по вполне конкретному поводу. В той же телефонограмме далее следует: «Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте»… Что же касается партии «прогулистов», то это просто шутка, о чем Н. К. Крупская сама и пишет: «Мы тут шутим, что у нас есть тут партии “синемистов”…»

Шутка. А сколько неоправданных и непоправимых поступков было совершено в догматическом раже под прикрытием цитат, надерганных только что описанным способом? Этой неизменной ссылкой на классиков как бы демонстрируется такая изумительная преданность идее, что она – преданность – изумила бы даже самих отцов идеи, явись они к нам сегодня.

В их округлившихся глазах мы были бы похожи на людей, передвигающихся по суше в лодках только потому, что некогда здесь было море…

У меня вообще сложилось впечатление, что стремление всякий раз подкрепить свой поступок цитатой – удобная форма освободиться от личной ответственности. Что-то вроде коллективной безответственности. Мол, если виноват, то не один, вместе с основоположником и наказывайте. Но ведь, совершая Октябрьский, как выражались в те годы, переворот, вся партия большевиков, каждый член РСДРП(б) сознательно или бессознательно брали на себя именно персональную ответственность за судьбу огромной державы, уже отпраздновавшей к тому времени свое тысячелетие. Правда, объективности ради нужно отметить: Россия в ту пору была в кризисе. А вот совсем недавно мы были в предкризисном состоянии. Значит, все-таки прогресс…

Я не насмешничаю, какие тут насмешки, если душа болит и ноет, болит, потому что видишь, как народ выставляется нерадивым исполнителем мудрых решений и указаний. Даже приходится слышать сетования: мол, люди совсем разболтались, совсем вкалывать разучились, надо, мол, усилить воспитательную работу среди трудящихся. Знаете, такой трехсотмиллионный детский сад с корпусом строгих воспитателей! Нынче эпоха узкой специализации. Физик знает физику. Искусствовед – искусство. Инженер – производство. Политик, естественно, должен знать, чего хотят его сограждане. Должен? Как бы не так! У нас выработался особый тип общественного деятеля, который знает, что люди обязаны хотеть. Замечали, наверное, как обыкновенный паренек Вася, выросший у нас на глазах, придя, скажем, на партийную работу, очень скоро начинает снисходительно поучать всех и вся. Стоит ему достичь степеней известных, он автоматически начинает «рубить» во всем, но особенно в сельском хозяйстве и искусстве.

Первый секретарь райкома все еще отвечает не перед народом, а перед первым секретарем горкома. Понаблюдайте за собой: в присутствии представителя власти лично я, например, испытываю генетическую робость, к которой еще Иоанн и Петр десницы приложили. И это вместо того, чтобы хлопнуть руководителя по плечу и спросить: «Ну, как дела, Вася? Как ты там отстаиваешь мои трудовые интересы?» Разве можно хлопнуть по плечу государство? Затопчет, как Медный всадник несчастного Евгения…

Однажды я оказался в обществе довольно крупного ответработника. Мы беседовали. Вдруг к нему сквозь частокол инструкторов и референтов прорвалась заплаканная женщина. Как выяснилось потом, у нее серьезно заболел ребенок, а положить его в специализированную клинику нельзя: очередь, как и везде. Женщина, задыхаясь, проговорила: «Помогите…» Потом встретила строгий взгляд, осеклась и забормотала что-то об отставании здравоохранительного комплекса в городе, о нехватке человеко-коек…

Увы, сформировался особый язык, на котором велись да и ведутся разговоры на совещаниях и заседаниях, пишутся статьи и документы. Расскажи на этой «аппаратной латыни», например, про «поворот части стока северных рек» – и вроде бы ничего особенного: наука на переднем крае созидания. А если объяснить это людям человеческим языком – волосы от ужаса встанут, точно черта повидал. И странная же получается вещь: в обычной жизни мы обсуждаем окружающую безалаберщину на общедоступном русском языке, охотно используя самые рискованные выражения, а поднявшись на трибуну или встав на собрании своего родного трудового коллектива, сразу сбиваемся на «номенклатурную латынь», которая нам-то как раз и ни к чему. А что делать, если приучились?

Но аппаратная «латынь» – это лишь отражение заржавевшего мышления огромного управленческого слоя нашего общества. Грустно, что важные мероприятия планируются и обсуждаются на этой самой пресловутой «латыни», в результате очень трудно понять, чем же обернется планов наших громадье в конкретной человеческой жизни. Вот порешили искоренять пагубу «зеленого змия». Очень правильно! Сказали много перестроечных слов, правда в основном на «аппаратной латыни». В итоге: народ отучают пить, точно котенка гадить в домашние тапочки.

Два года назад в соавторстве с классиком нашей кинодраматургии Е.И. Габриловичем я написал сценарий о партийных функционерах районного уровня. Всего-навсего! Сюжет вкратце таков: молодая, энергичная, искренняя женщина, как говорится, замечена и выдвинута на партийную работу, о чем она даже и не помышляла. И вот эта обыкновенная женщина, с трудностями в семейной жизни, решает обновить, встряхнуть райком, десятилетиями играющий в одну и ту же аппаратную игру. Надо ли объяснять, что эта попытка для нашей героини закончилась печально? Печально закончилась и наша с Е.И. Габриловичем попытка: движение принятого и одобренного сценария прекратилось, началось странное торможение, продолжающееся и по сей день. Не знаю, может быть, это наша с мэтром творческая неудача. Ну а может быть, и наоборот: как раз удача тех, кому не хочется, чтобы искусство совало свой нос в таинство механизмов торможения.

Если кто-нибудь вообразил, что для независимо мыслящих деятелей культуры наступила совершенно безоблачная пора, он заблуждается. Искусство одновременно взламывает стереотипы общественного сознания и заменяет их другими стереотипами. Одновременно. Сокрушение рекомендованных и согласованных стереотипов осуществляется коллективными усилиями, индивидуальная трудовая деятельность тут нежелательна. А настоящий художник (извините за трюизм) – это, прежде всего, индивидуальность. Вот и получается, что только законопослушный автор, написавший некогда монументальное полотно «Нарком Клим Ворошилов на лыжной прогулке», может по команде, с ходу создать триптих «Смерть и бессмертие Николая Бухарина». Для иных деятелей, к сожалению, искусство – это не особая форма постижения бытия, а просто-напросто удобный способ проинформировать власти о своей полной благонадежности.

И еще одна горестная, возможно субъективная заметка: если в застойный период искусству обычно мешала личная тупость того или иного руководителя, то сегодня чаще всего мешает доведенная до абсурда коллегиальность, расцветающая под видом демократизации творческого процесса. Это напоминает решение интимных проблем супружеской пары путем открытого голосования на общем собрании трудового коллектива.

Кстати, раз уж я коснулся сей пикантной проблемы, выскажусь шире. Не хочу, конечно, утверждать, что советское искусство бесполо. Но то, что у него чрезвычайно ослаблено либидо, – это факт. Когда любовь героев переходит от товарищеских рукопожатий и долгих взглядов к совсем не противоправным действиям, от которых получаются дети, автор вдруг как-то сразу тушуется, ставит многоточие… Потом героиня в халатике варит кофе и они обсуждают производственные проблемы.

Это ханжество принимается как данность, а ведь у него тоже своя история. Старшие поколения, возможно, еще и помнят, как некогда хорошему писателю М. Арцыбашеву прилепили ярлык порнографа, вычеркнули из истории литературы соответствующие книги С. Малашкина, П. Романова и других. Ну и чего добились? Мой ровесник вынужден изъяснять свои интимные переживания или высоким штилем прошлого века («Я ему отдалась до последнего дня…»), или совсем уж нехорошими словами. Иногда мне думается, что, объявив некогда человека «винтиком», порешили: раз «винтики», то пусть и размножаются штамповкой. Нечего прятаться от революционной действительности в разную там эротику. Формула «Любовь – это страсть роковая» сменилась соображением, что «Любовь – не вздохи на скамейке…». Но это тема отдельной статьи, которую я намереваюсь написать… Хотя почему отдельной?

Разве можно томление духа разложить на темы, пункты, параграфы? Суета и томление духа. Восторг первых лет перестройки миновал. Настало время конкретных дел. Если бы нашли способ превращать смелейшие публикации в высококачественные продукты питания и предметы быта, один И. Васильев кормил бы пол-России, а Н. Шмелев – вторую половину, и мы вели бы уже речь о том, что перестройка в основном завершена. Но такого способа нет и едва ли будет. Есть только один путь: от раскрепощения духа – к раскрепощению созидательной мощи народа, на которой долгие годы висел заржавевший амбарный замок нелепого жизнеустройства.

Да, мы хотим выговориться, нащупать под слоем ила твердое дно, до конца высказать все свои обиды и сомнения, воздать по заслугам (хотя бы словесно!) всем виновникам нашего неуклонного прозябания, хотим, нравится это кому-то или не нравится. Только не уподобиться бы сказочной лисичке, которая, обо всем позабыв, начала с остервенением выяснять, кто помогал, а кто мешал ей удирать от собак: глазки, ушки, ножки или хвостик… Известно, что лисичка эта кончила плохо!

Сегодня главное, по-моему, – перестать наконец суетиться и начать созидать, не пугаясь того, что предполагаемое в перспективе «богачество» трудолюбивых граждан пошатнет устои народного государства. Но томление духа пусть обязательно останется, иначе созидание в любой миг может снова обернуться суетой, новым застоем.

Хочу повторить, и совершенно сознательно, то, что говорилось не раз и оттого, может быть, немного стерлось.

Мы – продолжатели героической многовековой истории, насельники необъятной территории, обладатели огромных природных богатств, мы совершили невиданную революцию, выдержали страшную войну, повлекли за собой к светлому будущему другие племена… Именно поэтому мы просто не имеем права влачить существование, мы обязаны жить полноценной духовной и материальной жизнью! Это наша дань прошлому, это долг перед будущим. Не знаю, будут ли, «косясь, постораниваться и давать нам дорогу другие народы и государства», но я точно знаю: это горько и нелепо, когда другие народы и государства со снисходительной усмешечкой обгоняют нас, точно новенький «Мерседес» обгоняет разваливающийся дедушкин ЗИС.

У П.Я. Чаадаева есть вопрос, обращенный, полагаю, не только к его современникам, но и к потомкам. Вот он: «Думаете ли вы, что такая страна, которая в ту самую минуту, когда она призвана взять в свои руки принадлежащее ей по праву будущее, сбивается с истинного пути настолько, что выпускает это будущее из своих неумелых рук, достойна этого будущего?» Думаю об этом. Думаю неотвязно…

«Литературная газета», октябрь 1988 г.

Право на одиночество

«Раньше в Тульской губернии был один писатель, но Лев Толстой… А теперь? В масштабах страны вообще их прорва. Графоманы… Печатают друг друга – “взаимное опыление” называется, деньжищу лопатой гребут, а на Булгакова бумаги не хватает… Кончать надо с литературными генералами. Если папа писатель, детки – тоже. А если вступил в союз, никаких проблем… И вообще у них там в Союзе писателей одни евреи и черносотенцы…»

Вот так или примерно так осели в рядовых советских мозгах те страсти, которые уже пять лет бурлят на писательских пленумах и съездах. И от литераторов ждут или самороспуска, или покаяния, давно уже ставшего формой приспособления к политической ситуации, или последнего, решительного боя с главным злом, которое каждый понимает по-своему.

Отпеть и похоронить явление, не вписывающееся в твою собственную картину мира, – дело нехитрое. Но, к сожалению, соответствует печальной отечественной традиции, в противном случае нашим сегодняшним гербом мог оказаться двуглавый орел с серпом и молотом в лапах. Вряд ли кто-нибудь и ныне будет оспаривать монстроватость феномена, имя которому – советская литература. Но ведь и на монстра можно смотреть по-разному, прикидывая наметанным глазом, какую яму копать под это чудище, или соображая, как же его так изуродовала жизнь, за что?!

Во всяком случае, если выбирать между позицией В. Ерофеева и позицией М. Чудаковой, мне ближе вторая. Хотя точка зрения В. Ерофеева на сегодняшний день выигрышнее, товарнее, что ли…

В самом деле, поворотившись к текущему моменту, как любили выражаться основоположники, обнаружим: особенность нынешних литературных схваток заключается в том, что одни писатели вообразили себя могильщиками, а другие никак не хотят смириться с ролью мертвого тела, готового к погребению. Положение, по-моему, совершенно бесперспективное, и судьба приснопамятного могильщика буржуазии тому доказательство.

Но дыма без огня не бывает. Нынче на наших глазах заканчивается – отсюда и похоронные настроения – целый период, эпоха в истории отечественной словесности. Я бы назвал ее малой коллективизацией, в отличие от коллективизации большой, лишившей страну крестьянина-кормильца. Малая коллективизация – это в какой-то мере душераздирающее возмездие за 100 000 разгромленных помещичьих усадеб. История неразборчива в способах мести…

Сегодня, когда выясняют, почему такое могло стрястись с «умным, бодрым нашим народом», известную долю ответственности, и не впервой, берут на себя деятели культуры, писатели в частности. Общеизвестно, что у буревестников революции крылья опустились довольно скоро. Они поняли: новым властителям страны не нужны властители дум. Им нужны проводники идей. Вместе с тем «капитаны Земли» умело воспользовались исторически сложившейся склонностью российских деятелей культуры к тому, что я назвал бы «поводыризмом», и решительно придали ему четкую политическую направленность взамен традиционно мучительного нравственного поиска.

Мало того, культура, и в частности литература, стали коллективными поводырями. У крестьян отняли и обобществили землю, у писателей – свое, личное, суверенное понимание смысла бытия и назначения искусства. Любые попытки отстоять право на единоличность в этом разгуле коллективизма пресекались, и чем дальше, тем жестче. Но прискорбнее всего тот факт, что многие мастера художественного слова согласились на этот коллективный, идейно выверенный «поводыризм» без особых терзаний, ведь гораздо проще увивать гирляндами художеств генеральную линию партии, нежели страдать, мучиться, искать свою собственную правду, да потом еще отвечать за нее перед людьми. А тут всю полноту ответственности берет на себя новая власть, разве что перед смутной идеей, но это, как говорили в детстве, не считается. И в красивом соцреалистическом заклинании: «Мы пишем по велению сердца, а сердца наши принадлежат партии» («…и народу» в литературном обиходе обычно опускалось) – скрыта огромная разрушительная сила, в конечном счете почти низведшая великую культуру до положения политической приживалки. А как быть приживалке, лишившейся патронессы? Одно из двух: или учиться жить одиноко и самостоятельно, или искать новую барыню.

А теперь, возможно, я возражу сам себе. Презрительно-уничижительный взгляд на «совковую» литературу эффектен, но не эффективен. Во-первых, упускается из виду тот факт, что произрастала эта литература на почве естественного послереволюционного оскудения и упадка культуры.

Стоит ли уж так презирать тех, кто вынужден был начинать почти с нуля? Во-вторых, это была пусть уродливая, но форма приобщения «внутреннего варвара» (С. Франк) к еще недавно громимой им культуре. В-третьих, развивалась эта литература в железной идеологической клетке, задуманной так, чтобы и без того уродливого младенца превратить вообще в монстра. Остается лишь поражаться тому, что советская литература сохранила в себе хоть что-то из родовых черт отечественной классики.

Необъяснимо другое: почему сегодня выпущенные из огромной общей соцреалистической клетки писатели стремительно разбегаются по клеткам маленьким? Почему, избавившись от навязанного коллективизма, они тут же начинают исповедовать коллективизм добровольный?

Если еще недавно писатель имярек издавал свои никем не читаемые книги благодаря активной работе в руководящем органе писательского союза, то теперь он издается благодаря своей активной работе в руководящем органе какого-нибудь новейшего движения. С политической точки зрения разница огромная. С эстетической – никакой. Если в застойный период критика, наиболее изгибчивый жанр изящной словесности, в основном обслуживала амбиции литчиновников и занималась алхимическими поисками соцреалистического камня, то нынче мы имеем почти ту же самую критику (и критиков), на тех же самых принципах обслуживающую амбиции тех или иных литературных команд. Те же умные, тонкие рецензии на дурацкие тексты, те же трепетные ссылки на имена, которых читатель и знать не хочет, то же священнодейственное выстраивание обойм с холостыми литературными патронами. Нет, я не наивен, я понимаю: командам нужны авторитеты, лидеры, срочно нужны, вот их и генерируют по тем же самым методикам, что и некогда столпов соцреализма: «Есть мнение, что Н. – большой художник». Если одна писательская стенка идет на другую, о какой широте и корректности оценок тут можно говорить; на войне как на войне!

Если смыть боевую раскраску, станет понятно: почти все борются за идеи, вполне имеющие право на существование. Вряд ли кто-то будет утверждать, что возрождение народа, серьезные сдвиги в материальной и духовной сферах возможны без роста, даже взрыва национального самосознания. Или спорить с тем, что интернационализм, доведенный до беспамятства, губителен, а патриотизм – мощный источник созидательной энергии… С другой стороны, едва ли кто-нибудь будет спорить и с тем, что национальная спесь, тупой шовинизм – вещи страшные, что за идею превосходства одной нации над другой заплачено очень дорого. А поди ж ты, две эти взаимодополняющие точки зрения развели по разные стороны баррикад несколько хороших и множество разных писателей. Почему? А потому, что наша литература на тех же коллективистских принципах, на каких она ранее старательно обслуживала власть, теперь включилась в борьбу за нее. Точнее, принялась обслуживать силы, борющиеся за власть. Затем, видимо, чтобы еще раз убедиться, что любая революция исчерпывается строчками известной песенки:

За столиком нашим

Сидят комиссары

И девочек наших

Ведут в кабинет…

Белый и красный цвета могут мирно соседствовать на одном флаге, а могут стать символами противоборствующих сил. Дело не в цвете, дело – в цели. Вот и нынче не так уж важно, что твои убеждения по сути не противоположны убеждениям противника, главное – представить их противоположными в глазах публики. Так было, так есть, так будет. Ибо всегда отыщется множество тружеников пера, способных существовать только в окололитературной сваре. Вытащенные наверх, в собственно литературу, они гибнут от творческого удушья. Мне даже иногда кажется, что само писательство для них лишь пропуск туда, где можно посражаться, неважно даже с кем… Это как в модном казино, куда пускают только во фраках. Нет, я никого не осуждаю, каждый живет в литературе, как умеет. Хочешь жить в ватаге – ради бога. Но не надо доставать других осточертевшим за советский период многозначительнейшим вопросом: «С кем вы, мастера культуры?», от которого всего шаг до другого вопроса, очень нехорошего: «А с кем это вы, мастера культуры?» С кем… с кем… Да ни с кем!

Обдумывая эти заметки, я так и хотел назвать единственно возможную, на мой взгляд, для художника позицию «неприсоединения». Но пока я обдумывал, группа писателей, чтобы ловчей было не присоединяться, соединялась в группу неприсоединившихся. Тогда я понял, что попросту нашел неточное слово – «неприсоединение». Наверное, правильнее – «одиночество». В том смысле, в котором одиноки были Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, Ахматова, Булгаков, Пастернак, Солженицын, Пушкин конечно же:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум…

Свободный. Нашей пропаганде всегда было милее «свободолюбивый», нежели «свободный». Оно и понятно: свободолюбивый человек безопаснее, чем свободный. Глумливая мудрость бытия заключается в том, что, ступив на путь борьбы за свободу, человек тут же попадает в зависимость от законов этой борьбы. И он уже идет не туда, куда влечет его свободный ум, а куда влечет логика политической схватки.

Мне кажется, с высот свободного ума застойное единомыслие мало чем отличается от единомыслия перестроечного: так угрюмо преданный принципам ретроград тождествен обаятельно-беспринципному прогрессисту. По конечному, так сказать, результату… Разумеется, никто и не помышляет о башнеслоновокостном варианте: не зависеть от происходящего в стране невозможно, но независимо оценивать происходящее можно и должно. Именно в этом смысле свободный ум одинок, именно в этом смысле одиночество – единственная нравственная позиция, позволяющая художнику давать гуманистическую оценку происходящему. Классическая русская литература достигла горних высот именно потому, что ее создавали люди, знавшие цену одиночеству.

Не стоит думать, будто такая позиция наиболее комфортна, мол, «двух станов не боец». Напротив, те, кто объединен в команды, говоря современным языком, лучше социально защищены. Достаточно напомнить, что все наши литературные полемики проходят по принципу «Наших бьют!». Не участвуя в этой азартной игре, литератор оказывается предоставлен сам себе, и в хорошем, и в плохом смысле этого состояния. Он упоительно одинок в творчестве, и он тяжко одинок в литературе. Но, наверное, только этой дорогой можно от шумливого свободолюбия прийти к подлинной внутренней свободе, а значит, и к серьезным художественным результатам.

Заканчивая, хочу сделать чистосердечное заявление: у моих заметок об одиночестве есть крупный недостаток. Они неоригинальны. Очень похожие мысли я сам неоднократно встречал у самых непохожих авторов, живших в самое разное время. Общим у этих авторов было одно – все они остались в литературе, если оценивать их в соответствии с одной любопытной классификацией писательских судеб. Каждый писатель имеет возможность остаться или в истории литературной борьбы, или в истории литературы, или в литературе. В первом случае о нем вспоминают, во втором – его знают, в третьем – читают. Последнее – самое трудное, почти невозможное, испепеляюще непредсказуемое. Но только ради этого стоит садиться за письменный стол и пытаться. В одиночестве…

Газета «День», № 1, ноябрь 1990 г.

И сова кричала, и самовар гудел…

Представьте себе, что вы живете на леднике, медленно и невозвратно сползающем в пропасть. Правда, шаманы, неся какую-то диалектическую чушь, доказывают, будто родной ледник не сползает, а, наоборот, неуклонно движется вперед и выше, но аборигены-то примечают, как с каждым годом жить становится все хуже и грустнее. Они-то слышали, что где-то там, в долинах, у людей жизнь совсем другая… Но вот выдвинут новый вождь, он решительно открывает своему народу глаза на гибельное сползание и призывает, уничтожив ледник, зажить, как и весь цивилизованный мир, на естественной почве, а она – старожилы еще помнят – сказочно плодородна. Итак, диалектические шаманы изгнаны, аборигены долбят лед, а потревоженный глетчер вдруг ускоряет свое скольжение вниз. Плодородной земли пока не видно, а в ушах – свист ветра и слова вождя: «Не волнуйтесь – процесс пошел!» Остается добавить, что ошалевшие аборигены начинают яростно делить свой раскалывающийся ледник, разбиваются по кланам и родам, полагая, будто порознь падать лучше, а может, еще удастся и зацепиться…

Вот такая прозрачная аллегория. Конечно, читатель может спросить: «Выходит, по-вашему, вообще не надо было трогать ледник, занимавший шестую часть суши и лежавший “касаясь трех великих океанов”?» Я этого не говорил и не скажу никогда, но я считаю, что, разрушив миф о плодородном леднике заодно с самим ледником, не следует тут же творить новый миф – о счастье падения и распада.

Жертвам компрачикосов (я и себя считаю таковым) больно, когда им начинают выправлять изуродованные кости, возможно, даже еще больнее, чем раньше, когда их тела медленно, год за годом гнули в бараний рог. Поэтому, отважившись на такую операцию, вряд ли стоит ожидать слез восторга. Но к социальной хирургии я еще вернусь.

Когда сегодня иной выросший на кафедре марксизма-ленинизма реформатор начинает раздражаться косностью и неразворотливостью народной массы, не понимающей своих грядущих выгод, мне хочется в свою очередь спросить: «А что же, вы не знали, в какой парадоксальной стране начинаете реформы? Вы что же, Бердяева или Чехова не читали? “Вишневый сад”, например:

Фирс: Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.

Гаев: Перед каким несчастьем?

Фирс: Перед волей».

Вот и спорь тут с почвенниками про наш особый путь, если мы умудрились предложить миру даже свой особенный вид военного путча, являющегося составной частью демократического процесса: черные начинают и сразу проигрывают.

Вспомните, весь минувший год о предстоящем перевороте кругом говорили с той усталой уверенностью, с какой обычно говорят о недалеком очередном отпуске. Перебирались имена предполагаемых диктаторов, предугадывались сроки, спорили: отменит хунта талоны на водку или, наоборот, введет сухой закон… А слово «ОМОН» стало означать в русском языке примерно то же самое, что «OMEN» в английском. К этому настолько привыкли, что, когда министр иностранных дел отошел от дел, ссылаясь на грядущий путч, многие отнеслись к его словам как к не очень удачной шутке, с которой один из гостей покидает поднадоевшее застолье.

При всем моем скорбном сочувствии к участи трех погибших парней не могу не заметить, что и Великая Октябрьская социалистическая революция, и Великая Августовская капиталистическая революция имеют одну общую черту: они почти бескровны. Как известно, во время штурма Зимнего поруганных дам из женского батальона было чуть ли не больше, чем убитых штурмовиков. А бескровность – верный признак того, что интересы людей пока еще не столкнулись по-настоящему. Предприниматель, несущий на баррикаду мешок денег, и владелец кооперативного кафе, доставляющий туда же бутерброды, пока еще не воспринимаются обывателями как классовые противники, да простится мне этот «застоизм», от которого мы, впрочем, никуда не денемся, ведь вместо бесклассового общества будем строить классовое. Я не подстрекаю, я-то как раз отчетливо сознаю: история доказала, что эксплуатация человека человеком эффективнее, нежели эксплуатация человека государством. Но, возвращаясь в лоно цивилизации, хорошо бы предвидеть, что малоимущие, ненавидевшие партократов, вряд ли как родных полюбят тот новый слой общества, который в старину называли скоробогатыми. Маркс тут ни при чем, это – психология.

Я вообще полагаю, что социализм и капитализм – это не столько экономические системы, сколько типы мироотношения, гнездящиеся в глубинах человеческого подсознания. На Западе я встречал немало людей с чисто социалистическим типом сознания, предпочитающих непыльную – разумеется, в их понимании – службу в госсекторе круговерти и надрыву частного бизнеса. «По статистике, среди бизнесменов очень высокая смертность!» – так объяснил мне свое нежелание открывать собственное дело один знакомый британец. А теперь помножьте в уме этот подкорковый социализм на годы насильственной социализации человеческого сознания у нас в стране, и вы получите в уме то, что мы имеем наяву. Нет, я не против рынка, я просто за то, чтобы, отправляясь с сумой на рынок, заранее прикинуть, сколько там будет трудяг, сколько торговцев, сколько праздношатающихся, сколько карманников… Хотя бы приблизительно!

На мой взгляд, настоящая социальная драма начинается не там, где разгулявшиеся, а то и подгулявшие сограждане рушат обветшалые исторические декорации, а там, где возводятся новенькие, пахнущие свежей краской кущи и начинается распределение ролей. Лепетать «кушать подано», сами понимаете, не хочется никому. Но проблема даже не в том, что две «звезды» из основного состава повздорят из-за главной роли, а в том, что рабочие сцены посреди спектакля вдруг выбегут на сцену и закричат: «А нам – кушать?!»

И вот еще – чтоб закончить про военный путч. Сам для себя я называю его военный пуф. «Пуф», по Далю, – надувательство, нелепая выдумка. Так вот, нынче много пишут о загадочности, даже инфернальности этого события. Скажу больше: это настоящая тайна, и разгадать ее удастся, может быть, только в следующем веке, когда участники действа сойдут с политической сцены. Да, это тайна, ибо есть секреты, которые большие политики не вещают даже на смертном одре и даже в мемуарах. Именно поэтому они – большие, они сидят в общих камерах одетые во все казенное… Секреты эти тщатся разгадать историки и журналисты по обмолвкам и обрывкам. Но помимо тайн политиков есть еще тайны истории, непонятные до конца даже самим участникам и творцам рассматриваемых событий. И здесь они – творцы – похожи чем-то на фокусника, торжественно достающего из шляпы заранее определенных туда голубей и вдруг обнаруживающего там еще и птеродактиля. А ведь он его в шляпу-то не клал, да и никто вообще не мог положить его туда…

О чем это я? Да все о том же – об ответственности: есть такое почти выпавшее из нашей речи слово. Ныне часто и с гневным удовольствием пишут про самонадеянных, невежественных ребят, выгнанных за неуспешность из гимназий и решивших до основания разрушить не устраивавший их мир. Как говорится, дурацкое дело нехитрое: в обломках этого мира, наскоро оборудованных под жилье, мы с вами обитаем и по сей день. Ведь и перемены начинались для того, чтобы поскорей выкарабкаться из-под этих коммунальных руин. Ведь радовались, что на смену усатым и бровастым сторожам этой исторической свалки пришли новые люди! Почему же сегодня, когда я – уже вполглаза – смотрю по телевизору очередное прение на внеочередной сессии, я опять вижу перед собой все тех же неуспешных гимназистов. Искренних и лживых, умных и глупых, но – неуспешных! Неужели, влетая в большую политику на волне людской ненависти к подлой жизни, они не понимают, какую ответственность на себя взяли?! Неужели забыли, что выбирают за слова, а убирают за дела!

Знаете, меня очень задел уход из «Огонька» В. Коротича. Не по каким-то личным соображениям – я сотрудничаю с другим популярным журналом. Коротич в данном случае для меня всего лишь символ, знак… Мне за перестройку обидно! Когда ты просто писатель, просто кустарь-одиночка, ты можешь творить и жить где угодно – хоть в Париже, хоть в Марбурге. Твое личное дело. Но если ты стал деятелем, стал одним из тех хирургов, которые вскрыли обескровленное тело больного общества, тогда разговор другой. В конце концов, никто в большую политику – а от нее зависят судьбы миллионов – винтовочными прикладами не заталкивает. Оттуда – да, а туда – нет. Так что же это, извиняюсь, за хирург? Мол, вы, мужики, тут без меня дорезывайте, а мне там за СКВ работенку подбросили! Не хочется об этом, а надо: пусть лучше я скажу, чем те «силы», которыми отъезжающие родители стращают в Шереметьево-2 расшумевшихся детей. Меня это задевает еще и потому, что и я сам, смею думать, своими книжками в какой-то мере вострил тот самый скальпель, каковым сделан исторический надрез… А теперь мы стоим над разверстой плотью в недоумении и готовы, как в том анекдоте, замахать руками и закричать: «Ничего не получается, ничего не получается!» И больше всего на свете я боюсь, что какой-нибудь сегодняшний Фирс – миллионы фирсов скажут: «Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел…»

Журнал «Столица», октябрь 1991 г.

От империи лжи – к республике вранья

Человек, сегодня толкующий об упадке общественных нравов, в лучшем случае может вызвать снисходительную усмешку: мол, не учи других жить, а помоги сам себе материально! Выходит, раньше, когда мы влачили существование, у нас оставалось достаточно сил и времени, чтобы поразмышлять о пороках общества. Сегодня, когда за существование приходится бороться, на это нет ни сил, ни времени. И все же…

Если без ностальгических прикрас, то давайте сознаемся: до перестройки и гласности наше Отечество было империей лжи. Сразу оговорюсь: это совершенно не значит, будто все остальные страны были эдакими «правда-легендами», но это пусть пишут их журналисты и литераторы. Итак, мы были империей лжи, но заметьте: это была ложь во спасение… Во спасение сомнительного эксперимента, предпринятого прадедушками многих нынешних демократов и бизнесменов, во спасение «всесильной Марксовой теории», оказавшейся неспособной накормить народ, во спасение той коммунальной времянки, которую наскоро сколотили на развалинах исторической России. Нужно или не нужно было спасать – вопрос сложный и запутанный. Полагаю, сидящий в президиуме научного симпозиума и сидящий в приднестровском окопе ответят на него по-разному…

Впрочем, все еще хорошо помнят двойную мораль минувшей эпохи: пафос трибун и хохот курилок, потрясающее несовпадение слова, мысли и дела. Однако это была норма жизни, и сегодня корить какого-нибудь нынешнего лидера за то, что он говорил или даже писал до перестройки, равносильно тому, как если б, женившись на разведенной даме, вы стали бы укорять ее за былые интимные отношения.

Задайтесь вопросом: с какой целью лгали с трибуны, с газетной полосы, с экрана директор завода, ученый, журналист, партийный функционер, писатель, офицер, рабочий или колхозница? Ради выгоды? Но какая тут выгода, если почти все вокруг делали то же самое! В массовом забеге важна не победа, а участие. Да и сама ложь эта скорее напоминала заклинания. Нет, я не имею в виду откровения приспособленцев, которые прежде с гаденькой усмешечкой интересовались: «А вы, случайно, не против партии?» – а сегодня с такой же усмешечкой спрашивают: «А вы, случайно, не против реформ?»

«Но ведь были же еще диссиденты!» Были. Их роль в судьбе России на протяжении нескольких столетий – один из сложнейших вопросов отечественной истории. Трудно ведь давать однозначные оценки, когда историческая личность одной ногой стоит на бронемашине, а другой – на опломбированном вагоне. Поэтому надо бы отказаться от восторженного придыхания, навязанного нам сначала авторами серии «Пламенные революционеры», а потом серии «Пламенные диссиденты», и предоставить делать выводы и переименовывать улицы нашим детям. А поспешность приводит обычно к тому, что, например, в Москве исчезла улица Чкалова, но зато осталось метро «Войковская», названное так в честь одного из организаторов убийства царской семьи.

Нет, я не против реформ и не горюю о рухнувшей империи лжи, я просто констатирую факт, что на ее развалинах возникло не царство правды, а обыкновенная республика вранья.

Если огрубить ситуацию и выделить тенденцию, то люди решительно прекратили лгать ради «государственных устоев», взапуски начав врать в корыстных интересах, ради преуспевания клана, команды, политической партии, родного этноса… Собственно, ложь стала первой и пока единственной по-настоящему успешно приватизированной государственной собственностью…

Сегодня уже вдосталь осмеяно поколение людей, менявших свои убеждения согласно очередной передовой статье. В самом деле, эта готовность искренне разделить с государством его очередное заблуждение у кого-то вызывает презрительное недоумение, у кого-то горькое сочувствие, а у кого-то даже мазохистскую гордость. Но ирония истории заключается в том, что люди, осмеивающие тех, кто поверил, «будто уже нынешнее поколение будет жить при коммунизме», сами поверили, что уже нынешнее поколение будет жить при капитализме. Как сказал поэт: «Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад!»

Стоит ли удивляться, как почти все наши более или менее крупные политики меняют убеждения в зависимости от «погоды». На первый взгляд вообще может показаться, что нас с вами держат за слабоумных. Но на самом-то деле все гораздо тоньше: тотальная опека коммунистической власти привела общественное сознание к инфантилизму, привычке все принимать на веру. А зачем, на самом деле, было анализировать и сравнивать, если от тебя все равно ничего не зависело? Но теперь-то зависит, и многое, а инерция доверчивости осталась. Ею-то очень умело пользуются сегодняшние не совсем честные и совсем нечестные политики. Но иногда они явно перебирают, путая инфантилизм с идиотизмом. Так, например, можно ли себе вообразить, чтобы большевики в пылу борьбы за власть вдруг заявили, что в окружении государя императора затаились монархисты? Нонсенс! Но мы с вами постоянно слышим заявления о том, что в окружении президента полным-полно бывших партократов…

Однако самые яркие образцы индивидуально-утилитарного вранья, пришедшего на смену государственной лжи, мы имеем на телевидении, которое из коммунистического превратилось в демократическое, но, увы, не в смысле долгожданной объективности, а в узкопартийном (опять!) смысле. Честное слово, даже не знаю, что хуже: камнелицый, говорящий без запинки диктор застойного времени или нынешний комментатор, вечно путающийся, но при этом гражданственно морщащий лоб, интимно подмигивающий или инфернально ухмыляющийся?! Но у первого, по крайней мере, не было выбора: ты говорящий солдат партии и будешь лгать, что прикажут. А новое поколение, такое самостоятельно мыслящее, такое раскованное, даже «Москву – Петушки» промеж правительственных сообщений цитирующее, что же оно? А оно вчера ликовало по поводу шахтеров, бастующих в поддержку демократии, а сегодня так же искренне сокрушается на предмет неразумных авиадиспетчеров, мучающих народ своими нелепыми стачками…

Поймите меня верно: я не наивный романтик и хорошо сознаю, что есть законы политической борьбы, тактика и стратегия, даже разные хитрости… Но уж если мы открестились от большевиков, главным принципом которых была политическая выгода любой ценой и вопреки всяким моральным нормам, то стоит ли в нынешней борьбе за власть пользоваться их «старым, но грозным оружием»? Оно ведь обоюдоострое!

Мне становится очень неуютно, когда я вижу, как пресловутое черно-белое мышление, еще недавно активно использовавшееся в смертельной схватке с мировым империализмом, сегодня просто-напросто переносится во внутриполитическую жизнь. Кстати, не потому ли так легко нашли свое место в новом раскладе именно журналисты-международники? Все ведь, как и раньше, очень просто: правительство поддерживается цветом нации, оппозиция – красно-коричневыми люмпенами. А вот, кстати, и жуткая ущербная рожа, выхваченная камерой из толпы. И эти недочеловеки еще смеют бороться за власть?! Но, во-первых, неадекватных граждан достаточно на любом массовом мероприятии, только проправительственных шизоидов телевизор нам по возможности не показывает. А во-вторых, за что же тогда должна бороться оппозиция – за право делать педикюр членам правящей команды?

Только, ради бога, не надо мне про конструктивную оппозицию! Конструктивная оппозиция – это когда инструктор райкома, сочиняя выступление ударнику труда, вставляет туда парочку критических замечаний, согласованных с обкомом.

Ну а если с высот большой политики спуститься, скажем, в мелкий и средний бизнес, то мы увидим, как эта «тактическая непорядочность» политиков трансформируется в откровенное жульничество в наших свежезеленых рыночных кущах. Я, конечно, читал и знаю, что период первоначального накопления всегда связан с криминальными явлениями, поэтому большое спасибо, если предприниматель придет приватизировать фабрику с мешком ваучеров, а не с мешком скальпов! Да и почему, собственно, деловой человек не должен по дешевке гнать за границу нашу медь, если главная власть этой самой загранице в рот смотрит и давно уже превратила Страну Советов в страну советов Международного валютного фонда? А почему бы мелкому чиновнику за определенное вознаграждение не закрыть глаза на сдаваемый за границу целый полуостров Крым – и хоть бы что!

Человек, сегодня толкующий об упадке общественных нравов, в лучшем случае может вызвать снисходительную усмешку… Но ведь без нравственных устоев, без отказа как от государственной лжи, так и от индивидуально-утилитарного вранья ничего путного у нас не получится. Вместо рынка и процветания слепим грязную барахолку, в центре которой будет стоять игорный дом с теми же черными «персоналками» у подъезда и большим лозунгом на фронтоне: «Верным курсом идете, господа!».

Газета «Комсомольская правда», декабрь 1992 г.

Смена всех

Стыдно. Пожалуй, именно это слово наиболее полно передает то состояние, в котором нынче пребывает любой здравомыслящий человек, если он воспринимает Россию как Отечество, как свой дом, а не дешевую меблирашку, откуда можно в любое время съехать, прихватив с собой казенный табурет с жестяной биркой на боку.

Мне стыдно, что уже второй раз за одно столетие, ничему не научившись на своих ошибках, мы, борясь против обветшалого политического и экономического устройства, нанесли сокрушительный удар по собственной державе. Это, знаете, как если б человека, страдающего общей слабостью, отлупили до полусмерти, чтобы включить защитные силы организма. Они могут включиться тогда, когда защищать будет уже, увы, нечего.

А минувший год? Стыдно было слушать эти бесконечные «страшилки» про надвигающийся переворот – о чем плели сатирики с эстрады, пели поседелые рок-певцы, зловеще предупреждали массовики-геополитики, предостерегали наиболее чуткие депутаты, многие из которых сегодня деловито перепрыгнули с одной ветки власти на другую. Это, право слово, очень напоминало ситуацию, когда все энергично ищут любовника в доме, забывая только заглянуть в постель к молоденькой хозяйке.

Мне стыдно, что президент устал. Во всех смыслах. Достаточно, даже не обладая специальными знаниями, вглядеться в его лицо, появляющееся на телеэкране. Но особенно мне стыдно, что он устал на манер знаменитого матроса Железняка с его приснопамятным караулом. В те годы тоже, насколько мне известно, не все симпатизировали Учредительному собранию, и его состав многим не нравился. Даже А. Блок, если помните, в «Двенадцати» иронизировал над «учредилкой». Но знаете, бывают такие родинки на коже, некрасивые, даже уродливые, а сковырнешь – и кровь потом ни за что не остановишь.

Мне стыдно за наш разогнанный парламент. Нет, не за его состав, который не более нелеп, чем президентская команда, в значительной степени из этого самого парламента и рекрутированная. Качественный состав и первого и второго органов отражает то помутнение народного сознания, каковое всегда происходит, если из затхлого помещения выбежать на свежий воздух. Мне стыдно, что эти люди, так громко спорившие «о будущих видах России», оказались в критическую минуту абсолютно беспомощны и беззащитны. В их кобуре, которую они так многозначительно оглаживали, пикируясь с исполнительными своими противниками, оказался огурец. А ведь это фактически те самые люди, что в 91-м активно участвовали в августовских игрищах. Они же отлично знают, как это делается. Они же знают, как подвыпившую массовку можно объявить героическими защитниками, а можно – обнаглевшей чернью и люмпенами. Все зависит от того, кто владеет «Останкино». Да, большую часть парламента нужно было давно выгнать из политики за профнепригодность без выходного пособия! Но разгонять парламент – это совсем другое…

Мне стыдно за нашу отечественную интеллигенцию – она так и осталась советской в самом неизъяснимом и неисчерпаемом смысле этого слова. Как ретиво она начала озвучивать и расцвечивать идею большого скачка в рынок и демократию, даже не озаботившись, чем такая поспешность может обернуться для людей, да и для нее самой! С нравственной точки зрения ухватистые пропагандисты умного рынка и просвещенного фермерства ничем не отличаются от воспевал стальной индустрии и поголовной коллективизации. И для тех, и для этих цена, заплаченная народом, значения не имеет. Более того, будь человеческий век подольше, это вообще были б одни и те же люди! А ведь на самом-то деле главная задача интеллигенции быть нравственным арбитражем властей перестраивающих. Ее задача – помочь правильно установить парусную систему государственного корабля, а не дуть в паруса, лиловея от натуги и стараясь, чтобы их усердие заметил если не капитан, то хотя бы старпом.

Мне стыдно, что в России усиленно раздувается национализм. В России, многонациональной, мешаной-перемешаной революцией, войнами, депортациями, массовыми перебросками молодежи, ехавшей «за запахом тайги»… В России, где население всегда отличалось небывалой широтой положительной комплиментарности, если пользоваться терминологией гениального Л. Гумилева! А попросту говоря, в России никогда не встречали и не провожали по форме носа или цвету волос, а только – по уму и верной службе Отечеству. У меня просто уши от стыда теплятся, когда я слышу по телевизору разные заявления о том, что тот же Хасбулатов чужд русскому народу не в силу политических взглядов, а по причине своего врожденного чеченства. Руслан Имранович никогда не был героем моих политических грез, но когда я слышу такое, у меня возникает вопрос: вы там, в пресс-секретариатах, когда-нибудь думаете? Этого нельзя было заявлять даже в том случае, если б в России было только две национальности – русские и чеченцы.

Стоит только начать оценивать политиков с точки зрения национальной принадлежности – и сами не заметите, как политический Олимп превратится в Лысую гору!

Мне стыдно думать о судьбе русских людей, оказавшихся за границей или в горячих точках. В отношении к ним мы ведем себя, как древние римляне периода упадка – «А говорят, на рубежах бои…» Ну и что предпринимает власть российская по поводу попрания их духовных и политических прав?

Безмолвствует или витиевато уходит от трагедии. А на самом деле это только кажется, что Жуковка или Барвиха ближе к Москве, чем Нарва или Приднестровье.

Мне стыдно смотреть в глаза пожилым людям, которые подходят на улице к тем, кто побогаче одет, и просят на хлеб. Омерседесить полпроцента населения и завалить города дорогими западными неликвидами – еще совсем не значит влиться в не очень-то дружную семью цивилизованных народов. Страна, где профессор медицины получает меньше, чем подросток, подторговывающий анальгином, обречена. Порядочный политик застрелился бы, узнав, что научную элиту его страны взял, спасая от голода, на содержание зарубежный фонд. Но вместо выстрелов слышны только хлопки шампанского на бесконечных раутах. А когда снова станут актуальными строчки Маяковского «Ешь ананасы, рябчиков жуй…», – те, кто успеет отступить на заранее подготовленные калифорнийские виллы, будут жалостливо объяснять доверчивой западной общественности, что-де дикий русский народ не понял своего счастья и погубил нетерпеливостью замечательные реформы. А доверчивый западный обыватель будет кивать, не догадываясь, что сам бы не выдержал не только нескольких лет, нескольких недель таких реформ!

Мне стыдно смотреть на наших сегодняшних политиков. Начнем с того, что у хорошего политика должно быть лицо семейного доктора, которому вы с легким сердцем разрешите осмотреть вашу жену по самому сокровенному вопросу. А теперь мысленно переберите галерею наших нынешних вершителей. Вопросы есть? Вопросов нет. Впрочем, один все-таки есть: где были наши глаза и мозги?! Я прежде думал, что не бывает ничего более удручающего, чем президиум съезда компартии. Я ошибался… Отличительная черта большинства тех, кто был прежде, – бездарность. Отличительная черта большинства тех, кто сейчас, – бессовестность. Не знаю, право, что и хуже!

Когда на экране появляется политик имярек, уже поработавший на конкретной должности и заваливший все, даже то, что по своей природной особенности и заваливаться-то неспособно, когда он начинает наставлять, как нужно жить и каким курсом вести страну, мне хочется сделать то, чего я никогда не делал: позвонить по контактному телефону и сложносочиненно выругаться! Очень интересно наблюдать, как госдеятель, попавшийся на коррупционных штучках, подвижнически глядя в телеобъектив, учит меня, грешного, нравственным ценностям! Еще очень хорош внешнеполитический деятель, который с вялым миротворчеством объясняет соотечественникам, что утрата той или иной страной территории – дело житейское и особенно огорчаться тут нечего: ведь планета – наш общий дом и так ли важно, где проходит граница. Французский госмуж, сказанувший что-нибудь подобное, например, о Корсике, на следующий день исчез бы из политики, как плевок с раскаленной каминной решетки. А мы терпим – и первого, и второго, и третьего…

Мне стыдно за себя. Потому что многие из нынешних верховодов, особенно мои ровесники, начинали на моих глазах, и, наблюдая их первые робкие шажки и отлично зная цену этим людям, я только иронически хмыкал, я и представить себе не мог, в какую силу они войдут и в какой беспорядок ввергнут страну, лишь только бы у них все было в порядке, лишь бы зажить поцивилизованнее в своей новой, отобранной у кого-нибудь из «бывших» московской квартире. Подумаешь, что страна сжимается, как шагреневая кожа, главное, что своя жилплощадь увеличивается… Впрочем, что я мог сделать даже тогда, вначале? Ничего. Но все равно стыдно.

Если б я обладал социальной энергетикой настоящего политика, я бы сегодня организовал новую партию с лозунгом «Смена всех!». К руководству страной должны, разумеется, в результате выборов прийти новые люди – порядочные, умные, государственно и патриотично мыслящие, не причастные к «машкерадным» переворотам, обкомовским номенклатурам, гэбэшно-диссидентским играм. Да, лично мне не нужен парламент, который живет с президентом, как кошка с собакой, но мне не нужен и президент, который разгоняет парламент.

А новые люди есть, и если то же телевидение вдруг перестанет быть развязно-однопартийным, то через несколько дней мы убедимся в том, что Россия не оскудела талантливыми и преданными Отечеству политиками, состоявшимися или только готовящимися вступить на это поприще. И если кто-нибудь, прочитав эти строки, захочет воплотить в жизнь мои литературно-политические мечтания и создаст партию с лозунгом «Смена всех!» – я тут же вступлю в эту партию, стану «сменовсеховцем» и начну активную работу на низовом, как говорится, уровне – буду ходить по квартирам своего микрорайона и объяснять людям, что, когда тебе стыдно за свое Отечество, дальше ехать уже некуда. Ради такого дела я, не задумываясь, отложу в сторону рукопись новой повести: она подождет до того времени, когда можно будет наконец «не краснеть удушливой волной» за творящееся в России. Пока – стыдно…

Газета «Век», октябрь 1993 г.

Россия накануне патриотического бума

Со словом «патриот» за последние годы произошли странные вещи. Уважаемые деятели культуры уверяли нас, будто патриотизм чуть ли не зоологическое чувство, характерное более для кошки, нежели для человека. В газетных шапках различные производные от этого слова появлялись, как правило, в тех случаях, когда речь заходила о каком-нибудь политическом дебоше. Если в просвещенной компании человек лепетал, что социализм, конечно, не мед, но зачем же всю нашу новейшую историю мазать дегтем, как ворота не соблюдшей себя девицы, – его, морща нос, тут же спрашивали: а не патриот ли он, часом? Наконец, меня просто добил эпизод, когда теледикторша с чувством глубочайшего, доперестроечного удовлетворения сообщила, что, по последним социологическим опросам, патриотов поддерживает всего один процент населения.

Никогда не поверю, что у нас в стране столь ничтожное число людей, обладающих патриотическим сознанием. В таком случае России давно бы уже не было, а была бы огромная провинция «недвижного» Китая или незалежной Украины. Тут налицо явная подмена понятий. В минуты семантических сомнений я всегда обращаюсь к словарю Даля. Открываем и находим: «Патриот – любитель Отечества, ревнитель о благе его, отчизнолюб, отечественник или отчизник…» Как будто все ясно, и слово-то хорошее, чистое, а тем не менее превратилось в политическое, да и в бытовое ругательство. «За что, Герасим? – спросила Муму» – так написано в одном школьном сочинении.

Было за что. Напомню, в прежние времена это слово употреблялось в устойчивом сочетании – «советский патриотизм». Дело тут не в эпитете, который в те годы лепился ко всему: советская литература, советская женщина, советский цирк… Тут проблема гораздо сложнее и тоньше. Но сначала сделаю небольшое отступление. Когда я впервые попал в США и пообщался с тамошними рядовыми налогоплательщиками, то обратил внимание на их своеобразный патриотизм – яркий, демонстративный, напористый – с непременным звездно-полосатым флагом перед домом. Но мне показалось, это была не «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», а, скорее, любовь к социально-политическому устройству своей страны. Это патриотизм эмигрантов, которые на новом месте зажили лучше, чем на прежнем.

А теперь я хочу предложить читателю одну гипотезу. Мы помним, что Ленина, большевиков всегда грел американский опыт. Обратились они к нему и тогда, когда, говоря по-нынешнему, обдумывали концепцию нового патриотизма без самодержавия, без православия, без народности в стране победившего пролетариата. Поначалу, правда, пытались обойтись одной классовой солидарностью, но мировая революция как на грех запаздывала. А лозунг «Штык в землю!» хорош, пока ты борешься за власть, а когда ты ее взял и хочешь удержать, необходим совсем другой лозунг, например: «Социалистическое Отечество в опасности!».

Итак, обдумывая эту новую концепцию, большевики, предполагаю, вспомнили об опыте американского, назовем его условно «эмигрантского», патриотизма. Ведь, по сути, 150 миллионов подданных исчезнувшей Российской империи в результате революционных преобразований, оставаясь на своей отеческой земле, на родном пепелище, стали переселенцами, эмигрантами, ибо очень скоро очутились в совершенно новой стране, с совершенно иным устройством и принципами жизни. И если «передовому» россиянину начала XX века полагалось не любить Отечество из-за его реакционной сущности и даже желать ему поражения в войне, то теперь он, напротив, был обязан горячо любить Советскую Россию за новое, передовое устройство. Очень хорошо это прослеживается у Маяковского. «Я не твой, снеговая уродина» – до Октября. «Читайте, завидуйте…» – после Октября. А ведь речь-то шла о той же самой стране – с той же историей, культурой, ландшафтом, населением, правда, сильно поистребленным. Этот новый «эмигрантский», то бишь советский, патриотизм был внедрен в умы и души настойчиво, талантливо, стремительно. И не надо сегодня, задним числом, преуменьшать привлекательность тогдашних коммунистических лозунгов, идей, символов. На них купились не только в России. Вспомните, ведь и Есенин совершенно искренне писал: «За знамя вольности и светлого труда готов идти хоть до Ла-Манша». Любопытно, что не до Босфора и Дарданелл… Правда, в другом месте великий поэт уточнял: «Отдам всю душу октябрю и маю, но только лиры милой не отдам». За это и поплатился, как и тысячи других, надеявшихся совместить новый советско-«эмигрантский» патриотизм с прежним – назовем его также условно «отеческим». И не могли не поплатиться: у выпученных рачьих глазок агитпропа всегда были безжалостные чекистские клешни.

Но совмещение, взаимопроникновение этих двух патриотизмов все равно произошло, ибо новое, как всегда, возводилось на старом фундаменте, подобно тому, как заводские клубы строились на фундаментах снесенных церквей. В конце концов, этот подспудно шедший процесс совмещения возглавила и подстегнула сама новая власть. Когда? Когда подступила Великая Отечественная. Заметьте, Отечественная, а не пролетарская или социалистическая. Поднять и повести в бой нужно было всех до единого, даже пострадавших, униженных новой властью. Заградотряд может остановить отступающего, но на смерть ведет любовь к Отечеству. В последней фразе есть, конечно, пафосная условность, но есть и неоспоренная истина. И вот тогда-то до зарезу понадобились такие, например, строчки сотрудника газеты «Сокол Родины» Дмитрия Кедрина:

Стойбище осеннего тумана,

Вотчина ночного соловья —

Тихая царевна Несмеяна —

Родина неяркая моя!

Несмеяна? Да за такое еще год-два назад отрывали голову. Но теперь голову могли оторвать сидевшим в Кремле – и это меняло ситуацию.

Разумеется, все было не так просто и однозначно. После войны были чудовищная кампания против космополитов и не менее, даже более, чудовищное «ленинградское дело», преследовавшие противоположные цели, но процесс, как говорится, пошел… Кстати, можно вообще нашу культурную жизнь последних трех-четырех десятилетий проанализировать с точки зрения «единства и борьбы двух патриотизмов». Тогда гораздо понятнее станут и приснопамятная статья А.Н. Яковлева против антиисторизма в 70-е, и пресловутое письмо группы литераторов, направленное против «Нового мира», возглавляемого А. Твардовским, и многое, многое другое. Но это тема серьезного исследования, которое по плечу не мне, дилетанту, а специалисту-культурологу.

Одно можно сказать с уверенностью: каким бы гремучим синтез этих двух патриотизмов ни был, режим он обслуживал. Хотя, конечно, на плацу клялись в верности социалистической Родине, а любили все-таки «стойбище осеннего тумана».

Сегодня даже политическому младенцу ясно: когда наметилось принципиальное изменение политического и экономического устройства нашей страны, этот патриотизм был обречен, ибо являлся немаловажной частью всего каркаса, державшего систему. Конечно, поначалу говорили о социальной справедливости и социализме с человеческим лицом, но исподволь, а потом все откровеннее стала внушаться мысль, что эту страну любить нельзя. Эту страну – с кровавым усатым деспотом на партийном троне, с гулаговскими бараками, с тупыми людьми, стоящими в драчливых очередях за водкой, с вечным дефицитом всего элементарного, с искусством, осуществляющим непрерывный анилингус власти… И ведь с точки зрения прагматичного «эмигрантского» патриотизма это было абсолютно верно: обещали рай земной, а что нагородили! В общем, как семьдесят лет назад людей напористо выучили любить свою советскую Родину, так теперь столь же стремительно отучили. Эта взлелеянная нелюбовь стала идейно-эмоциональной основой для таких грандиозных процессов, как распад Союза, отстранение от власти компартии, изменение геополитического положения нашей страны в мире…

И когда упоенная теледикторша сообщает, что всего один процент населения поддерживает патриотов, она имеет в виду, что подавляющая часть граждан (тут сделаем поправку на непредсказуемость наших социологических методик) разочаровалась в советском патриотизме, то есть разлюбила былое социально-политическое устройство своей страны.

Но ведь это совершенно не значит, что 99 процентов населения разлюбили свою страну, что они не переживают распад державы, что их радует утрата исконных земель и 25 миллионов россиян, оказавшихся за границей. Это совсем не значит, будто их устраивает наша страусино-аллигаторская экономическая политика, наше вялое «чего изволите» на мировой арене, упадок российской культуры, без всякой поддержки оставленной один на один с обильно финансируемой западной массовой культурой, от которой сами западники не знают, куда спрятаться. А если вести речь об оборонной доктрине, то, извините, чего стоит присяга Отечеству, если его «передовому» человеку и любить-то неловко? Генералы рыдают, что срываются призывы, – я вообще удивляюсь, что хоть кто-то в такой атмосфере надевает на себя военную форму! Зачем? Разве для того, чтобы за большие деньги пострелять из пушки по собственному парламенту!

Но шутки – в сторону! Я берусь утверждать, что, несмотря на жесточайшую спецобработку общественного сознания, патриотизм никуда не делся, а просто временно перешел (даже в душах) на нелегальное положение – ситуация постыдная и чрезвычайно вредная для государства.

Кто в этом виноват, мы вроде худо-бедно разобрались. Теперь самое главное: что делать? На первый взгляд проще всего – спешно приучать людей любить наше новое социально-политическое устройство. Но ведь его пока попросту нет – руины. А те реформы, что успели наколбасить, подавляющей части населения тоже любить не за что – нищаем. Вот и наши записные рыночники, которые три года назад уверяли, что хватит-де жить верой в светлое завтра, горбатиться на потомков, теперь, решив свои личные проблемы, с той же аввакумистостью запели про то, что рынок построить – не фунт изюму съесть, что процесс этот длительный, а ради счастья детей и внуков можно потерпеть и подзатянуть пояса, стоически проходя мимо обильных витрин. (На «Березках» хоть глухие шторы висели.) Лично я ради свежей бородки Г. Попова и тимуровского оптимизма Е. Гайдара терпеть не собираюсь. Ради будущего моего Отечества – дело другое!

А теперь, догадливый читатель, надо ли объяснять, что без новой концепции патриотизма не обойтись, особенно теперь, когда двоевластие закончилось, когда завершена, кажется, битва за гаечный ключ и теперь уже совершенно ясно, кто персонально будет затягивать гайки разболтавшейся государственной конструкции. Да, время лозунга «Баллистическую ракету – в землю!» закончилось. Наступает эпоха лозунга «Демократическое Отечество в опасности!». Не пугайтесь, наши дорогие зарубежные благожелатели, думаю, поисков внешнего врага не предвидится – не до жиру. Обойдемся врагом внутренним. Но суть от этого не меняется: укрепившейся новой власти теперь до зарезу понадобится возрождение патриотического чувства, которое, собственно, и делает население народом и заставляет людей терпеть то, чего без любви никто терпеть не станет.

Каким он будет, этот новый патриотизм? «Отеческим», новой разновидностью «эмигрантского» или, скорее всего, синтетическим? Не знаю. Будет ли отмыто загаженное прекрасное слово «патриот» (месяц активной работы ТВ) или возьмут что-нибудь новенькое, вроде далевского «отчизнолюба»? Не знаю. Кто будет разрабатывать и внедрять новую концепцию – те же люди, что изничтожили старую, или посовестятся и призовут новых людей, незапятнанных? Не знаю, хотя, увы, догадываюсь… Одно я знаю твердо. Мы с вами, соотечественники, живем в канун патриотического бума.

Газета «Комсомольская правда», декабрь 1993 г.

Гайка – оружие демократа

Сегодня, когда мы пытаемся понять, отчего пошла вразнос Русская земля и почему в ней начали княжить люди, которых и на пушечный выстрел подпускать к власти нельзя, особенно гневные упреки бросаются в адрес интеллигенции – творческой в первую очередь. Именно она, обладая мощными средствами эмоционального воздействия на общественное сознание, создала тот образ внутреннего врага, какового и сокрушил очнувшийся от тоталитарной летаргии народ. Скажу больше; на мой взгляд, народ был умело поднят на борьбу с талантливо выполненным художественным гротеском, с мифом о режиме, пожирающем своих граждан, а сам конкретный режим и – шире – строй свалены были попутно, впопыхах, на скаку к зловещей мельничной голограмме.

Я совсем не хочу сказать, будто у предшествовавшего мироустройства не было недостатков, вопиющих, унижающих, маразматических, но, по моему глубокому убеждению, это были недостатки изживаемые, устранимые эволюционным путем. Думаю, для большинства рядовых налогоплательщиков и по сей день социализм с человеческим лицом ближе, нежели дикий капитализм даже с лицом Ростроповича. И главная вина отечественной интеллигенции, по-моему, в том, что она снова помогла навязать обществу революционный путь, путь потрясений под видом преобразований, приведший к колоссальным геополитическим, экономическим и культурным утратам. Чуть перефразируя А. Зиновьева, можно сказать, целили в ритуальное чучело коммунизма, а попали в реальную Россию.

Мне уже приходилось писать, что советская интеллигенция – и в этом ее главная особенность – была не оппозицией режиму, а оппозицией режима, который сознательно культивировал эту оппозиционность отчасти для демонстрации своей широты Западу, отчасти для того, чтобы восполнить отсутствие настоящих политических оппонентов. Была, как показали события, и еще одна причина. Когда партноменклатура (в широком смысле этого слова, ибо завкафедрой политэкономии и главный режиссер театра более «номенклатурны», чем, скажем, инструктор райкома) открыто взбунтовалась против партмаксимума, на штурм «старого мира» побежали не матросы, перепоясанные пулеметными лентами, а именно отечественные интеллигенты, размахивая томиками «тамиздата». Что же касается выступлений нашей интеллектуальной элиты в прессе и на телевидении, то их можно смело сравнить с залпом из всех корабельных орудий «Авроры», и совсем даже не холостым…

Поговорите с любым честным западным интеллектуалом, и он порасскажет вам о своем родном обществе такого, что вам тут же захочется в Москву, в Москву… Мыслящий человек всегда оппозиционен существующему порядку вещей. Но скептическое отношение многих американских интеллектуалов к капиталистическим ценностям и внешнему экспансионизму Штатов не привело там к социалистической революции, расстрелу Белого дома из танков, а южные штаты не оказались унесенными ветром в Мексику. Зато мы, разрушив Берлинскую стену между немцами, возвели беловежскую стену между русскими. Лично мне не очень-то нужны такие общечеловеческие ценности, которые можно получить только в обмен на наши национальные интересы. Хотел добавить «дураков нет», но понял, что это выражение в данном случае не подходит.

Сегодня мало кто может повторить вслед за Чаадаевым: «Слава Богу, я ни стихами, ни прозой не содействовал совращению своего Отечества с верного пути… Слава Богу, я не произнес ни одного слова, которое могло бы ввести в заблуждение общественное мнение…» Лично я – не могу. Нет, речь не о тех холуях умственного труда, кому все равно, какой режим обслуживать и что говорить, лишь бы давали чаевые, а чаевые по сравнению с советским периодом возросли на порядок. Весь вклад этих людей в сокровищницу отечественной политической мысли свелся к тому, что формулу «С Лениным в башке, с наганом в руке» они трансформировали в нечто вроде «С Сахаровым в башке, с “калашниковым” в руке».

Речь о других, о тех, что, совершенно искренне и публично предавшись упоительному российскому самоедству, принимая его за покаяние, сами не заметили, как внушили чувство исторической неполноценности целому народу, позволили нанести сокрушительный удар по патриотическому сознанию, которое выплеснули заодно вместе с коммунистической идеологией. Вспомните, еще совсем недавно патриотизм был просто бранным словом и «зоологическим» чувством. А Великую Отечественную войну сначала сократили до аббревиатуры ВОВ, а потом и вовсе стали выдавливать из нашей истории, представляя маршала Жукова истребителем собственных солдат, которые к тому же не умели воевать. Сейчас вроде одумались, но, тем не менее, к 50-летию Победы готовимся как-то с оглядкой, словно извиняясь за славу собственного оружия.

Ныне много говорят о безнравственности политики и низких моральных качествах самих политиков. Президент в каком-то телевизионном интервью признался, что отец его порол… Возможно, это и осталось бы фактом его трудного детства, а не отечественной истории, если бы деятели культуры толпами не бегали к нему в Кремль и не призывали выпороть сначала компартию, потом непримиримую оппозицию, затем парламент и т. д. Теперь они очень удивляются, что для очередной порки заголиться предложили им самим. А дело уже идет к тому, чтобы широкий ремень очередного «отца народов» стал основным способом решения всех проблем. Успевшие убежать от порки за рубеж, облокотясь о кафедры западных университетов, будут хаять русский народ, не выдержавший испытания демократией. Дурной интеллигенции, знаете, всегда народ мешает…

Но я-то веду речь о тех, кто не собирается менять место проживания, кто независимо от этнической принадлежности хотел бы, как сказал поэт:

…долгие годы

На родине милой прожить,

Любить ее светлые воды

И темные воды любить…

Что могут они? Что можем мы? Очень немногое. Можем не подавать руки нашему коллеге, совершившему интеллектуальную подлость. Редко, но помогает. Можем в тех нечастых случаях, когда власть интересуется нашим мнением, а не мнением будущих преподавателей Кембриджа и Гарварда, говорить то, что думаем, а не то, что от нас хотят услышать. Редко, но прислушиваются.

Можем, а точнее, обязаны помочь людям на следующих выборах (если состоятся) отличить серьезного, совестливого политика от очередного телевизионного позера с уровнем мышления кафедрального интригана. Уж и не знаю, что хуже: былой партократ, путающий управление государством с аппаратными играми, или былой завлаб, путающий управление страной с компьютерными играми. Как сказано, оба хуже…

Увы, от слоя населения, который принято именовать у нас в стране «интеллигенцией», сегодня зависит очень мало: слишком низок нравственный, да и социальный авторитет. Сами виноваты: нельзя в одних случаях целовать броню танков, а в других – плевать на ту же броню в зависимости от того, какую политическую задачу эти танки выполняют. За танки в Чечне пусть вольнолюбивый Кавказ благодарит тех, кто призывал «добить гадину» на набережной Москвы-реки.

Но есть и еще один аспект: «опустить», как выражаются в местах не столь отдаленных, интеллигенцию независимо от ее взглядов, уверен, решили совершенно сознательно. Укрепившейся власти не нужны властители дум, ей нужна идеологическая обслуга. И обратите внимание – в самом беспомощном положении люди умственного труда оказывались при самых интеллигентных правительствах. Самоуверенный образованец, дорвавшийся до рычагов, – это та еще штучка! Для Горбачева и Ельцина, например, Солженицын – это все-таки Солженицын, а для писучего Гайдара, сына и внука писателей, он всего лишь старый ворчун, проспавший свой выход в грандиозном шоу под названием «Возрождение России». Это, кстати, и было продемонстрировано во время выступления автора «Архипелага» в Думе.

Реализм сегодня не в чести не только в политике, но и в искусстве. Вспомните, чем больше лютовала цензура, тем выше в прежние годы мы ценили произведения, которые несли в себе помимо чисто художественных моментов и честный анализ происходящих в обществе процессов. Любопытно, что реализм был пасынком и после Октябрьской революции. Это понятно: реализм дает оценку мироустройству на языке, понятном всему обществу, а не узкому слою посвященных, в тех редких случаях, когда есть во что посвящать. Недавно я беседовал с одним «новым русским» и сослался на книгу Юрия Трифонова. «А кто это?» – спросил он…

Совершенно не случайно оставленное государством без призора воспитание творческой молодежи сегодня взяли на себя различные, в основном зарубежные, фонды, отмечающие своей благосклонностью и премиями, как правило, наименее сориентированных на социальную проблематику и на национальные ценности авторов. Идеал – текст, чье влияние на умы ограничивается участниками семинара при кафедре русистики.

В том же ряду и оскудение мощнейшей прежде традиции журнальной литературы в России. Лишившись государственной поддержки, стремительно дорожая, журналы независимо от направления теряют своих столь же стремительно нищающих подписчиков. Одновременно рынок заваливается ярко изданным и сравнительно недорогим западным чтивом. Лет семь назад я спросил у британского филолога, известен ли ему Дж. Олдридж, любимец советских издательств. После длительного раздумья он все же вспомнил это имя. Когда недавно я назвал тому же профессору несколько наиболее часто встречаемых на наших прилавках имен его соотечественников, он ответил, что таких писателей просто нет в природе, во всяком случае он, специалист, о них никогда не слышал… Традиция серьезного чтения – это национальное достояние, вырабатываемое веками, но теряется оно очень быстро. От чтения, которое учит думать, мы стремительно скатываемся к чтению, которое отучивает думать. Между прочим, гоголевский Петрушка тоже много читал!

Полагаю, все эти явления вписываются в тот процесс угрожающего разгосударствления страны, каковой последнее время стал беспокоить и саму правящую верхушку, сообразившую: править-то скоро будет нечем. Правда, они пока еще не возрождают Отечество, о чем без устали твердят, а всего-навсего пытаются вернуть на место те гайки, которые свинтили из стыков государственных рельсов, но не для того, чтобы, подобно чеховскому злоумышленнику, удить рыбу, а для того, чтобы, пользуясь гайками, как кистенями, бить по головам своих политических противников. Сейчас гайки прикручивают. Скоро, думаю, начнут закручивать. Это естественно: ведь и вся предшествовавшая политическая борьба была всего лишь битвой за гаечный ключ. Лично для меня важнее другое: имя поезда, который, угрожающе громыхая, мчится по полуразобранным рельсам, – Россия…

Газета «Правда», январь 1995 г.

Дурное предчувствие

Меня давно уже волнует один вопрос: кто заплатит, а точнее, кто будет персонально отвечать за все случившееся в государстве Российском в минувшее десятилетие? Конечно, можно убеждать себя и других в том, что история не знает сослагательного наклонения, или даже ссылаться на Льва Толстого, сравнившего историческую личность с мальчиком, который держится за тесемочки в карете и воображает, будто правит этой самой каретой. А можно вообще развести руками и с выражением продекламировать стихи Георгия Иванова, написанные им в минуту отчаяния:

Теперь тебя не уничтожат,

Как тот безумный вождь мечтал.

Судьба поможет, Бог поможет.

Но – русский человек устал…

Устал страдать, устал гордиться,

Валя куда-то напролом.

Пора забвеньем насладиться,

А может быть, – пора на слом…

…И ничему не возродиться

Ни под серпом, ни под орлом!

Итак, никто не виноват, виноват лишь подлый рок событий в том, что страна по живому разодрана на куски и тридцать миллионов наших соотечественников превращены в «унтерменшей» за прозрачными – лишь с одной стороны, как стекло в дорогой иномарке, – границами.

Никто не виноват в том, что немалая часть населения ищет хлеб свой насущный по мусорным бакам, а рядовому налогоплательщику, выходящему из дома на вечернюю прогулку, не мешает составить завещание. Абсолютно никто не виноват в том, что останавливаются заводы, рабочие сидят месяцами без зарплаты, а отечественная наука в буквальном смысле пущена по миру. Никто не виноват в том, что здравоохранение стало неподъемной финансовой ношей для государства, а власти Лондона всерьез озабочены «новыми русскими», скупившими целые престижные кварталы. Наконец, нет виноватых в том, что бульдозерные формы решения эстетических споров эпохи всевластия коммунистов сменились танковыми способами разрешения споров внутриполитических при демократах, а главным фактором внешней политики сделалась нахмуренная бровь старшего заокеанского брата…

Никто ни в чем не виноват. Рок-с! Но тогда получается, делать историю, руководить страной, определять судьбы миллионов людей – дело гораздо менее рискованное, чем игра по маленькой в три листика после воскресного обеда с близкими родственниками! Кстати, во втором случае еще можно проиграть какую-то мелочь, а политики, даже и сходя со сцены, всегда при своих – при своих фондах, фирмах, банках и прочих украшающих жизнь пустяках. Проклятые коммуняки в ригористические времена могли за несоответствие занимаемой должности и головой поплатиться, в более мягкие, застойные, – партбилетом. Самое ужасное, что может случиться с нынешним деятелем: кресло министра он сменит на кресло председателя правления банка. И все? И все…

Любопытно, что такую изысканную форму ответственности за возможную неуспешность своей государственной деятельности они определили себе сами. Я помню, как поразили меня первые интервью «мордастых мальчиков великой криминальной революции».

– А если не получится? – благоговейно спрашивал корреспондент.

– А если не получится, за кресло держаться не будем. Нам любой западный университет кафедру даст… – откровенничали они.

Конечно, пытливому западному студенту интереснее слушать об экономическом эксперименте, проведенном не на компьютерном дисплее, а на многомиллионном народе. Но я хотел бы посмотреть на засыпающего под наркозом реформатора, которому натягивающий резиновые перчатки хирург сказал бы, улыбаясь: «А не получится – снова вернусь на свою родную кафедру патологоанатомии». Не получилось… Кто-то сдержал слово и уехал учить пытливых западных студентов тому, как нельзя проводить реформы. А кто-то до сих пор с телевизионного экрана жалуется, что ему сломали весь кайф буквально за мгновенье до реформаторского оргазма. Таким людям по всем фрейдистским законам теперь до конца жизни будет сниться кремлевская вертушка.

А теперь – о прошлом. Еще несколько лет назад, знакомясь с нашей недавней историей в версии журнала «Огонек», мы возмущались тупостью населения, со святой наивностью требовавшего раздавить, как гадов, блестящего маршала Тухачевского, любимца партии Бухарина, газетного гения Радека и т. д. Но так ли был наивен хлебнувший лиха обыватель? Не зная всех извивов политических битв, приведших этих людей в подвалы Лубянки, он воспринимал их смерть как заслуженную кару за весь кошмар, неизменно сопутствующий революционным преобразованиям. Думаете, ошметки питерской интеллигенции, запершись в комнатушках, доставшихся им после уплотнения, плакали по убиенному Зиновьеву? Полагаю, не плакали, а даже тихо выпили на радостях за то, что хоть в таком чудовищном виде, но справедливость иногда посещает эту грешную землю. Думаете, хитроумный Сталин не учитывал это, открывая свою генсекскую охоту? Учитывал – и еще как учитывал! Вспомнил я об этих мрачных страницах отечественной истории не случайно. Подозреваю, нас ждут впереди процессы и над политиками-вредителями, и над генералами, метившими в демократические бонапарты, и над руководителями СМИ, решительно внедрявшими в умы идеологию государства, но, как внезапно выяснится, не российского… Будут процессы и над агентами влияния, и над агентами возлияния и т. д. и т. п. Процесс, кстати, уже пошел, и сигнал к нему дали, между прочим, не крепкие стриженые мальчики с древними солярными символами на руках, но высокогуманные и высокообразованные граждане, возродившие в октябре 93-го лозунг в духе незабвенного Вышинского – «Добей гадину!», а во время чеченского кризиса вдруг вспомнившие об уголовной ответственности политиков за принимаемые решения. Ответственность так ответственность! Но если можно «по уголовке» спросить за Чечню, то можно и за Белый дом, и за последствия непродуманных экономических реформ, и за ущерб, нанесенный геополитическим интересам страны в результате странно понятых общечеловеческих ценностей… Улавливаете?

Мрачная фантазия литератора уже подсказывает мне разные картины. Ну, например, собирается наш новый наркоминдел что-то там за рубежами подписывать, а жена в ночь накануне отъезда шепчет ему в теплое родное ухо: «Ты уж, дроля, смотри, что попадя там не подписывай… Лучше сразу в отставку подавай… Помнишь, как Козырева-то?..» Сгущаю? Возможно. Но это – как и откуда посмотреть на ситуацию. В начале двадцатых можно было взглянуть на нее и из наркомовского кабинета, а можно и из охваченной восстанием Тамбовщины. И сегодня тоже можно посмотреть из окна отреставрированного турками Белого дома, а можно из испепеленного Грозного, восхотевшего согласно ценным указаниям заглотить суверенитета как можно больше. Можно взглянуть и глазами оболганных военных, которые сражаются и гибнут под улюлюканье правозащитников и миротворцев, вспоминающих о правах человека только по большой политической нужде… Кто знает, какой взгляд будет определять судьбу страны и людские судьбы через некоторое время. Но замиренные тамбовские крестьяне тоже, думаю, выпили самогону за упокой души красного маршала, травившего их химическими снарядами…

Идущие в политику, чтобы – по их словам – сберечь слезинку ребенка, потом льют потоки крови, чтобы в этой самой политике остаться. Но политика – игра на вылет, а для всех вылетевших, полагаю, скоро не только западных кафедр, но и мест операторов посудомоечных машин в студенческих столовых этих самых университетов не хватит… Не просто и с размещением вылетевших здесь, на родине, ибо по мере охлаждения Запада к нашим заморочкам – там своих проблем навалом – все актуальнее будет поговорка: где родился, там и сгодился. А тут будут подтягиваться все новые политические команды, у них появятся свои вылетевшие и выбывшие по ранению. Кого-то будут, как Гайдара, любовно, исключительно в три четверти, продолжать показывать по ТВ, а кому-то, как Авену, придется довольствоваться благоустроенным забвением. Но места-то будут заняты предыдущими «вылетантами»… А трех послов в Ватикан не пошлешь. Улавливаете?

И вот тогда, думаю, не раньше, встанут во весь свой богатырский рост известные российские вопросы: «Кто виноват?» и «Что с ними, виноватыми, делать?». А старушка, потерявшая в 92-м то, что копила всю жизнь, читая в «Известиях» отчет о процессе над очередным, до боли знакомым вредителем, уронит в восторге от творимой справедливости свою вставную челюсть в трехсуточные щи. Ей ведь, как, впрочем, и забаррикадировавшемуся в забое шахтеру, как и приторговывающей косметикой, чтобы выжить, учительнице русского языка, не важно, каким именно образом и какими кривыми дорожками добралось возмездие до их обидчиков и супостатов. Вы возразите: мол, общественное мнение не допустит! Полноте, общественное мнение зависит всего лишь от текста телекомментатора, когда, бледнея от профессионального негодования, он призывает «раздавить гадину». А кто платит, тот, как говорится, и заказывает «гадину»…

Вероятно, метод проб и ошибок возможен и в политике, но пробы на нас, рядовых налогоплательщиках, ставить уже негде. А ошибкам конца не видно. Но платить и отвечать все-таки придется. Только не потому, что восторжествует справедливость, а потому, что рано или поздно восторжествует одна из команд, борющихся сегодня за право рулить заблудившимся трамваем по имени «Россия». Не исключено и другое: те, что примутся карать, будут, возможно, даже виноватее тех, кого заставят отвечать за все, в том числе и чужие ошибки. И я отчетливо вижу на политической карте нашего расчлененного Отечества, напоминающей схему разделки говяжьих туш (помните, в гастрономах такие висели?), огромную кроваво-красную печать: «УПЛАЧЕНО». Хотелось бы ошибиться…

«Независимая газета», январь 1995 г.

Словоблуждание

Сегодня журналист в России – больше чем журналист. В частности, потому, что в течение многих десятилетий был меньше чем журналист.

До известного перелома в судьбе нашего Отечества он был зачастую литобработчиком спускавшихся сверху политических указаний, и если проявлял неуместную самостоятельность, то получал по рукам, а иногда и – по голове. Это не значит, скажем, что застойная «Правда» не могла снять с политического пробега крупного функционера. Могла. Но чаще всего только в том случае, если его уже решили снять с пробега еще более крупные функционеры. Бывали, конечно, исключения, но погоды они не делали. Это время у всех на памяти, поэтому не буду углубляться, подчеркну лишь: журналист эпохи застоя (точнее сказать, эпохи устоев, многие из которых, но не все, к тому времени уже обветшали) мог выражать свои личные политические взгляды только у себя дома на кухне. Приходя в редакцию, он превращался в рядового совслужащего, на своем участке работы прилагающего усилия для выполнения общегосударственного плана строительства социализма.

А потом наступила гласность, задуманная, очевидно, и первоначально воспринимавшаяся многими как попытка привести государственную идеологию в соответствие с исторической и социальной реальностью. У нас сложилось такое количество невнятных табу, священных животных и кровавых идолов, требовавших постоянного принесения им в жертву здравого смысла, что дальше так жить было нецелесообразно. Насчет «нельзя» – это Говорухин, конечно, талантливо погорячился. С наступлением гласности Бухарин и Бердяев, не ужившиеся в свое время в одной России, стали соседствовать в журналах, а сами журналисты сначала вполголоса, а потом все громче начали говорить городу и миру то, что прежде позволяли себе лишь на кухне. Именно таким неожиданным образом воплотилось в жизнь предвидение Ленина о кухарках, управляющих государством. Пишущая братия бурно прорвалась в политику. По массовости и плачевности результатов этот прорыв можно сравнить – и то лишь приблизительно – со знаменитым призывом ударников производства в литературу в сталинские времена.

Помните знаменитые утренние очереди к газетным киоскам во второй половине восьмидесятых? Да, журналисты стали властителями дум, но не потому, что умели думать и понимать происходящее лучше остальных, а потому, что наступила эпоха легализации кухонных споров. А «письменные» люди как раз и оказались обладателями средств, необходимых для этой самой легализации, – газетными полосами и микрофонами. Свою приватизацию они начали еще тогда, когда Чубайс только торговал цветами в Ленинграде.

Вы никогда не задумывались, почему первыми звездами перестроечной прессы стали в основном журналисты-международники? Конечно, они знали многие приемы западных СМИ, непривычные и заманчивые для неискушенного советского потребителя информации. Но есть и другая причина: они в силу своей специальной идеологической подготовки лучше других владели черно-белым методом подачи материала, незаменимым в любой политической борьбе. Только объектом этого метода стала теперь не западная «империя зла», а собственная страна, для которой даже не потрудились придумать какие-то новые определения, механически перенеся на нее все «прибамбасы» советской международной журналистики. Характерно, что, отбомбившись по собственной стране, ставшей вдруг «империей зла», отстрелявшись по обитавшим в ней «совкам», многие из буревестников «нового мышления» мирно отлетели с родного пепелища собкорами в более благополучные страны. Оно понятно: копаться в соблазнительно-грязном белье принцессы Ди куда приятнее, чем копошиться на обломках державы, разваленной не без твоей помощи.

Но, может быть, я злостно преувеличиваю роль журналистов в разгроме страны? Сходите в библиотеку и полистайте газеты за декабрь 91-го, когда бабахнуло Беловежское соглашение: восторг, переходящий в исступление. Почти никто из газетных аналитиков не заметил, что Россия в одночасье лишилась своих исконных территорий, а русские превратились в разделенную нацию. Зато «письменный» люд очень забавлялся тем фактом, что столицей СНГ стал Минск, а не Москва. Тогда это называлось изживанием комплекса «старшего брата». Справедливости ради нужно заметить, что и депутаты в своем большинстве тоже особенно не огорчались, а на немногих, доказательно протестовавших (на того же С. Бабурина), смотрели как на ненормальных. Правда, депутатов потом за это вместо Бога – а может быть, как раз и по поручению – президент покарал. Вообще, наш президент напоминает мне чем-то гегелевский Абсолютный Дух, который творит историю во всей ее неприглядной непредсказуемости для того, чтобы лучше познать самого себя. Но это тема отдельной статьи.

Была у стремительной политизации журналистов и другая причина. Начавшаяся в верхах борьба за власть и влияние не могла уже вестись по старой схеме: Политбюро присудило, ЦК приговорил, а пресса обнародовала. Пресса стала приговаривать, ибо тогда, при определенном равновесии разнонаправленных сил наверху, при двоевластии, это был иной раз единственный способ избавиться от политического противника, по-другому мыслящего пути реформирования. Людей, в принципе не желающих никаких реформ, за эти десять лет я ни разу не встречал. Более того, именно либеральные журналисты начали формирование новой политической элиты – «птенцов гнезда Борисова», а также выбраковку тех, кто за реформами старался видеть и людей. Тогда-то и ушло в прошлое советское бесправие прессы и началось ее триумфальное вхождение во власть. СМИ постепенно как бы соединили в себе функции двух отделов ЦК КПСС – агитпропа и кадрового. Делалось это так. Один, не совладавший с собой на трибуне, тут же превращался в «плачущего большевика». Второй, заикнувшийся, что Крым хоть и далеко, но нашенский, сразу становился «ястребом».

А третий, имеющий мозги и внешность ярмарочного попугая, не совладавший ни с одним из порученных дел и собиравшийся подарить Курилы японцам, как пасхальное яйцо, был и остается ну просто светом в телевизионном окошке. Такого не то что снять с должности – отругать-то по-настоящему нельзя: пресса сразу же заревет, как ребенок, у коего отбирают любимую игрушку!

И то обстоятельство, что первым главным реформатором стал Е. Гайдар, член редколлегии журнала «Коммунист» и сотрудник «Правды», – не случайное совпадение. Это исторический символ. Если вы, кстати, мысленно переберете фамилии людей, вломившихся во власть в те годы, то непременно заметите: многие из них, как и Ленин, могли бы в графе «род занятий» написать – «литератор». Это повторение истории – тоже характерная, а возможно, и целенаправленно сформированная особенность эпохи. Ведь у «письменных» людей особое отношение к реальности. Я называю это эффектом «скомканного листа». Не получилось – выдрал лист из каретки пишущей машинки, бросил в корзину и вставил новую страничку. И вся недолга! С такой психологической установкой гораздо легче начинать шоковые реформы, даже если окончательный их смысл до конца не внятен. Некоторые из «литераторов», по-моему, так и не поняли до сих пор, что скомканным листом оказалась Держава, а вместе с ней – миллионы человеческих судеб. А если поняли и помалкивают, то Бог им судья. Пока…

Именно журналисты в значительной мере привели к президентству Бориса Ельцина. Страна в него влюбилась как бы заочно, точно провинциальная девушка в немногословного дембеля, за которого любовные письма писал ушлый военкор из солдатской многотиражки. И теперь, когда эти самые «военкоры» говорят нам, что президент их разочаровал, мне хочется воскликнуть: «Да хрен с вами – сами виноваты! А вот что теперь делать доверчивой провинциальной девушке, замышлявшей родить от любимого «дембеля» социально сориентированный рынок, а забрюхатевшей монстром дикого капитализма?!» Да и разочаровывает их, «военкоров», Б. Ельцин почему-то именно тогда, когда временами вспоминает о своей первоначальной профессии строителя… Теперь даже клиническому «демократу» стало ясно: к грандиозному реформированию страны мы приступили без серьезного плана. Наши западники (а чтобы стать западником, в советское время достаточно было родиться в номенклатурной семье, окончить спецшколу и постажироваться на Западе) с какой-то совершенно почвеннической авосистостью предположили, будто умный рынок решит все наши экономические проблемы, а пресса, еще вчера бывшая партийной, сначала демонтирует советскую идеологию, а потом также энергично смонтирует новую, общечеловеческую. Увы… «Умный рынок» бывает только у умных реформаторов, не выпускающих из рук вожжи госконтроля. А с идеологией получилось то же, что у слесаря-интеллигента Полесова из «Двенадцати стульев» вышло с расклепанными воротами – вновь склепать их он так и не сумел… Но Полесова за это били. Прессу же бить нельзя – она как бы ребенок, у которого помимо любимых игрушек есть еще рогатка – и дитятко, осерчав, может запросто вышибить глаз любому взрослому политику. А еще может наябедничать строгим заокеанским дядькам про нарушение в России прав обычно какого-нибудь конкретного и – желательно – со здоровым диссидентским прошлым человека, ибо нарушение прав большого количества людей, даже всего народа, на языке политических лидеров называлось и называется не иначе как революционным реформированием общества.

Есть ли тут злой умысел? Очевидно, у кого-то есть. Любое государство, тем более такое огромное, потенциально мощное и богатое, как наше, всегда имеет геополитических недоброжелателей, а иностранные спецслужбы встречаются не только в фильмах про Джеймса Бонда. Но этой проблемой пусть занимается наша контрразведка, которая, хочется верить, осталась у нас не только в сериале «ТАСС уполномочен заявить…». Я о другом: общественное сознание стало жертвой если не словоблудия, то по крайней мере словоблуждания СМИ, а за ними следом по кривым постсоветским дорожкам побрел и наш газетопослушный соотечественник. Чтобы не тратить времени на многочисленные примеры, я вновь отсылаю вас к газетным подшивкам. Прочитайте подряд статьи какого-нибудь вашего журнально-эфирного любимца, написанные в течение буквально одного года, и вы убедитесь: его взгляды и оценки недолговечнее дешевых женских колготок. Неизменны лишь визгливо-самоуверенный тон и нетерпимость к думающим иначе.

Поэтому нынешние сетования прессы на политическую наивность, даже тупость избирателей явно нетактичны. Это как если к Митрофанушке для разъяснения демократических ценностей приставить все тех же Кутейкина, Цифиркина и Вральмана, а потом удивляться, что парень так и остался, по сути, крепостником. Более того, ведь и кликушеский антикоммунизм многих журналистов очень смахивает на ненависть вынужденно завязавшего гражданина к тем, кто продолжает выпивать и закусывать. Неужели так трудно понять, что проголосовавшие за коммунистов совсем не хотят вернуться в унизительное прошлое? Они просто-напросто не желают жить в омерзительном настоящем! И если популярный ведущий дебильной телеигры при социализме ездил на трамвае, а теперь пересел на джип и построил себе виллу, это совсем не означает, будто реформы в России удались. Даже в блокадном Ленинграде были люди, евшие на завтрак черную икру.

Я далек от мысли обвинять свободолюбивую прессу в целенаправленном и злонамеренном разрушении государства. В большинстве случаев речь идет о другом: наша пресса оказалась не подготовленной к роли политической силы, а уж тем более – «четвертой власти». Возьмите хотя бы ее постыдно-науськивающую роль в сентябре – октябре 93-го, причем независимо от того, чью сторону она принимала. Это было очень похоже на подлое шпанистое подзадоривание: «А ну – дай ему! А вот и не подеретесь!» Подрались. До крови. Когда я читал газеты и смотрел телевизор в страшные дни, то мысленно как бы составлял список журналистов и деятелей культуры, которым теперь просто нельзя подавать руки. Но вскоре я сообразил, что проще было бы вообще отменить рукопожатие, как это делалось во время эпидемий чумы.

Я убежден, даже трагедия Чечни во многом связана со странной позицией нашей прессы, заголосившей о правах человека лишь тогда, когда президент решил повторить испытанную танковую атаку, но теперь уже на Кавказе. Если бы «четвертая власть» вспомнила о правах человека еще тогда, когда суверенитет предлагался национальным элитам в качестве легко усваиваемой пищи, когда сотни тысяч русских были согнаны с обжитых мест, сотни убиты на месте, а оружие бесконтрольно шло в Чечню и не только туда, – все бы сложилось, возможно, иначе. Почему же молчали? Где была совесть российской интеллигенции, в том числе и пишущей? Или думали, в случае открытого возмущения обобранных (чаще их называют почему-то «красно-коричневыми») можно будет обратиться за помощью к «дикой дивизии» – способ, еще царями испытанный. Взяли бы в заложники, например, роддом имени Грауэрмана, что рядом с парламентом, – и дело с концом! Но так или иначе, теперь перед многострадальным чеченским народом, как и перед не менее страдальным русским, – надо бы не за три другие власти извиняться, изображая федеральных солдат карателями, а признать и собственную вину. Да куда там! Это в торговом бизнесе всегда прав покупающий. В журналистском бизнесе всегда прав продающийся.

Мы все, люди пишущие, вольно или невольно очень виноваты перед своим Отечеством. Мне, например, до сих пор не дает покоя то обстоятельство, что моя повесть «Сто дней до приказа», написанная в 1980 году и опубликованная в 1987-м, была активно использована не для борьбы с недостатками армии, а для борьбы с самой армией как неотъемлемой частью государственности. Помню, через какое-то время после ее публикации в журнале «Юность» мне позвонили сверху и предложили возглавить – ни больше ни меньше – газету «Красная звезда». Я ответил, что не подхожу по званию – рядовой запаса. Тогда мне предложили возглавить какой-то общественный комитет по борьбе за профессиональную армию. На мой вопрос, а есть ли у страны с ее немереными границами возможность содержать профессиональную армию, мне ответили, что не в этом суть, главное – начать. В отличие от Горбачева ударение в слове «начать» поставили правильно. Но я отказался. И тем не менее когда я видел потом, как армию втравили в кровавые маскарады суверенизации, когда видел в «Новостях» сожженные танки на улицах Грозного, трупы наших солдат и наших же мирных жителей, а все это еще сопровождалось глумливыми комментариями, – я не мог отделаться от чувства собственной вины.

Да, конечно, нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Но если нам наплевать на то, как оно отзовется, народ еще не раз будет, пусть даже подзадориваемый штатными провокаторами, ходить на штурм Останкино, а может, и возьмет когда-нибудь.

И еще одно соображение: объявив себя «четвертой властью», пресса действия трех прочих ветвей, но особенно законодательной, самой беззащитной, воспринимает с пренебрежительным сарказмом. Вот, мол, косорукие! Скажу больше, СМИ вообще усвоили некий насмешливо-капустниковый тон домжуровских тусовок, особенно когда речь заходит о явлениях и фигурах, не укладывающихся в ту цеховую концепцию прогресса, которая в данный момент возобладала в журналистской среде. Впрочем, наша пресса может быть и очень серьезной, но это если только речь заходит о ее корпоративных интересах. Вспомните, ведь разгул преступности она всерьез заметила, только когда погиб коллега В. Листьев. А прежде: ну что ж вы хотите – первичное накопление капитала, столкновение клановых интересов, об этом ясно в любом учебнике политэкономии написано!

Неясно, правда, почему же на эти самые учебники не ссылались, когда, захлебываясь, рассказывали людям, «чьи пироги пышнее»? Или другой пример. На экране жизнерадостный телекомментатор: «Убыточные предприятия? Значит, не умеют работать! Закрыть немедленно, а рабочие пусть переучиваются!» Логично? Вроде логично. Но спросите у него же про убыточные издания и в ответ услышите совершенно новую логику: «Ну, так это ж совсем другое дело! Журналистика в опасности!! Нужна государственная поддержка…» Но что же выходит? Вы, читающие, при капитализме корячьтесь, а мы, пишущие, свою четвертую веточку на социалистической деляночке обихаживать будем!

Кстати, заметьте, такое слово, как «справедливость», почти исчезло из словарей пишущих и вещающих людей! Зато все чаще стало появляться в речах политиков. Во власти все меньше (особенно в последние месяцы) становится «литераторов» и прочих «алармистов» – так В. Даль называл суетливых и безответственных крикунов. И наоборот, прибавляется число «заботников». Кого именно тот же Даль подразумевал под этим словом, полагаю, русскоязычному читателю объяснять не нужно. К чему бы это? Только ли к президентским выборам? Или дело в наметившемся обратном движении маятника российской истории?

И тут бросается в глаза одна знаменательная деталь: наша «четвертая власть» как личную опасность воспринимает малейшее укрепление трех остальных. Ведь, укрепившись и сработавшись, эти три могут резонно спросить: «А на черта нам четвертая? На троих как-то привычнее!» И понять их можно, ведь пресса сегодня норовит занять очень комфортную позицию: по отношению к обществу вела и ведет себя как власть – навязывает жесткий тип реформ, диктует геополитические симпатии и антипатии, контролирует кадровые вопросы, определяет законы поведения и даже мышления, а когда доходит до ответственности, вдруг оборачивается эдакой вольной художницей, подстригающей газон демократии и озабоченной исключительно процветанием свободы слова. Что же это за власть такая четвертая, если ни спросить с нее, ни переизбрать, ни назначить? Шалишь, быстроглазая!

Честно говоря, когда все начиналось, я по наивности думал, что пресса станет по отношению к руководству страны своего рода «свежей головой», замечающей ошибки и подсказывающей более верные решения. Но пресса решила сама пойти во власть, а во власти как во власти: первая может не только второй, но и четвертой так по сопатке дать, что только «шапки» с газетных полос посыплются! Никакие заокеанские дядьки тогда не помогут… Тем более что свободе затыкать рот оппозиции «первую власть» учили не одуревшие от реорганизаций спецслужбы, а самые что ни на есть либеральные печать и ТВ. Кажется, научили-таки, запамятовав, наверное: те же Карл Радек и Михаил Кольцов пострадали не потому, что были плохими «коллективными пропагандистами и агитаторами», а потому, что хотели оставаться еще и «коллективными организаторами», когда этого от них уже не требовалось…

Нет, я не спорю, свобода слова – вещь замечательная, и эти мои заметки на газетной полосе – тому свидетельство. Но спросите онемевшего от утрат беженца или нищего, читающего только безумные ценники на недоступных витринах, спросите рабочего, полгода не получающего зарплату, или инженера, уволенного «по сокращению штатов» за полемику с директором, – нужна ли им свобода без цензурного слова. И узнаете, что если даже нужна, то исключительно для того, чтобы послать вас в самую нецензурную русскую даль. Да и какая это зачастую свобода слова? Скорее – полусвобода полуслова: выгодная с точки зрения «четвертой власти» информация печатается на первой полосе буквами величиной с кулак, а невыгодная – мельчайшей нонпарелью или вообще дается в игривом и абсолютно невнятном изложении. Тот же рабочий, воротившись с многотысячного митинга оппозиции и включив телевизор, вдруг выясняет, что, оказывается, побывал на «сборище нескольких десятков неуравновешенных люмпенов». А видный, но не показавшийся журналистам политик обнаруживает на экране такой монтаж своего выступления да еще с использованием таких спецэффектов, что не может узнать ни себя самого, ни собственных слов. Эффект «Буратино» на ТВ – далекая история. Теперь гораздо чаще прибегают к эффекту «Карабаса-Барабаса»…

От иных именующих себя «демократическими» или «патриотическими» изданий просто разит агитпропом. Кстати, не сомневаюсь: если завтра мы по прихоти Истории или по причине профнепригодности наших реформаторов снова проснемся при тоталитарном режиме, то на телеэкранах увидим все тех же людей, подводящих итоги или комментирующих подробности. Если профессия человека – полуправда, то ему, в сущности, не важно, какую половину утаивать, хотя, конечно, предпочтительнее ту, что подороже…

Вот один лишь пример. Но характерный. Журналисты любят пугать нас пушкинскими словами о «русском бунте, бессмысленном и беспощадном». Чаще пугают разве только фашизмом, что лично я воспринимаю как бессовестное вранье и прямое оскорбление собственного народа – антифашиста по самой своей сущности. И в этом пугании очень точно прослеживается основной метод управления, используемый «четвертой властью», – метод полуправды, полуцитаты, полуухмылки, полуинформации. Кстати, замечательный журналист, умнейший и честнейший человек А. Гостюшин, автор знаменитой «Школы выживания», незадолго перед смертью начал писать книгу о том, как уберечься от злокачественной полуинформации, полагая, что это – главное условие духовного, да и физического выживания. Есть о чем задуматься. А есть ли кому задуматься? Есть. Порядочных людей, простите трюизм, больше, чем непорядочных. И в журналистике тоже. Беда в другом: честная оценка происходящего для многих пишущих и вещающих в эфире людей снова стала делом кухонным. Приходя в редакцию, журналисты снова становятся рядовыми служащими, участвующими в выполнении общегосударственного плана строительства, но теперь уже – капитализма. И понять их можно. Раньше партийный журналист думал: самое страшное – лишиться партбилета. Теперь, став как бы беспартийным, он осознал: куда страшней – лишиться средств к жизни, которая становится все дороже, ибо быстрое создание класса собственников – дело дорогостоящее, может быть, даже более дорогостоящее, чем быстрая ликвидация того же самого класса после Октября 17-го. А перспектива нищеты сплачивает похлеще самой строгой партийной дисциплины!

Но вернемся к Пушкину, который, как известно, «наше все». В необрезанном варианте его знаменитые слова выглядят так: «Состояние края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, кто замышляет у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».

«Российская газета», февраль 1996 г.

Десовестизация

Приснопамятный процесс десоветизации в нашем Отечестве проходил громко – под рев тысячеглоточных митингов, требовавших больше социализма, под залпы показательных парламентских стрельб, под плач беженцев, потерявших кров в кровавой суматохе суверенитетов, под обиженный клекот слетавшихся в страну диссидентов. Зарубежная общественность наблюдала за происходящим в России с чисто спортивным интересом, делала ставки и выигрывала. Оно и понятно – десоветизация на первый взгляд шла успешно: вместо серпа с молотом – двуглавый имперский орел, вместо советской империи – геополитический оглодок с гордым именем Свободная Россия, вместо мелких расхитителей социалистической собственности – крупные банкиры и предприниматели, вместо советов народных депутатов – мэрии и префектуры…

Впрочем, по поводу успешности этой десоветизации у меня есть свои соображения. Скажем, после окончательного развала Золотой Орды, полагаю, на Руси тоже проводилась своего рода «детатаризация», однако не мной сказано: поскреби русского – найдешь татарина. Да, попытка создать нового, советского, человека в целом потерпела крах, но, в частности, все мы немножко советские люди. Навсегда. И дети наши будут таковыми, и внуки, и правнуки. Иногда это будет почти незаметно, иногда будет поражать своей внезапной очевидностью: так в вызывающе славянской семье порой рождается маленький очаровательный чингисханчик… Но я о другом!

Дело в том, что одновременно с десоветизацией шел и другой процесс, тихий, неприметный, почти невнятный нам самим, не говоря уже о наших заморских болельщиках, переживающих как личную победу каждый гол, забитый нами в собственные ворота. Процесс этот, понимая всю его неоднозначность и сознавая условность любого термина, я решил назвать десовестизацией. О ней и пойдет речь.

Поверьте, я далек от того, чтобы представить доперестроечную Россию в виде заповедника, где обитали показательно нравственные и примерно совестливые жители и где верхи с заботливостью опытного любовника все время спрашивали у низов, хорошо ли им… Кабы так – советской власти сносу бы не было! Помнится, в начале семидесятых, будучи семейным студентом, я подрабатывал на стройке, почти как Шурик из «Операции “Ы”». Мы возводили дом по спецпроекту: так в те относительно совестливые времена именовалось жилье, которое в нынешнее откровенное время именуют попросту «элитным». Наша бригада состояла в основном из лимитчиков и очередников, работавших, как в ту пору выражались, «за жилье». И вот один каменщик, многолетний, надо сказать, очередник, поинтересовался, что это за странное помещение – без окон, без дверей – наблюдается в каждой возводимой квартире. «Комната для собаки», – заглянув в спецпроект, простодушно ответил прораб. Что же тут началось! «У вас совесть есть? Мне с тремя детьми жить негде, а вы комнаты для собак строите!..» – кричал каменщик. Был он хоть и не в фартуке белом, но весьма революционно настроенный. Началась стихийная забастовка, понаехало страшное количество начальства на черных «Волгах». И вот что любопытно: начальники не ругались, не возмущались, а, наоборот, чувствовали себя как-то неловко, уверяя, что в их собственных квартирах никаких комнат для собак и в помине нет. Думаю, кое-кто из них лукавил. В общем, пролетариев успокоили и вернули к общественно полезному труду, а зачинщика, бесквартирного многодетного каменщика, потом вызвали куда следует и потихоньку дали жилье из какого-то райкомовского фонда…

Но нечасто в те годы бунты против «комнат для собак» заканчивались столь удачно. Кстати, в том самом спецдоме получил квартиру мой знакомый, а вся его заслуга перед Отечеством заключалась в том, что женат он был на дочке кандидата в члены Политбюро. Именно жажда социальной справедливости погнала наш народ из чахлого оазиса социализма в барханы демократии и зыбучие пески рыночных отношений!

Я недавно перелистал прессу первых лет перестройки. Так и есть: среди самых употребляемых слов – «совесть» и «справедливость». А потом сравнил с текущей периодикой: эти два слова в ней почти не встречаются, а если и попадаются, то исключительно в каком-то постмодернистско-ироническом смысле. Эта заурядная лексическая подробность на самом деле – свидетельство огромных и страшных по своим последствиям сдвигов в общественном сознании. Вспомните, как нетерпимы мы были к любым проявлениям несправедливости! В багажнике у партийного босса обнаружили связку копченой колбасы… Позор! У маршала Ахромеева на даче два холодильника… Срам! Опять полуговорящего Брежнева на трибуну вынесли… Они что там, наверху, нас за идиотов считают? Увы, считали и считать продолжают до тех пор, пока не оказываются внизу или на кладбище…

Помнится, в школе нас заставляли наизусть учить признаки гипотетической революционной ситуации. Но судьба удружила наблюдать революционную ситуацию воочию. И теперь, на основании личных впечатлений, я хотел бы добавить еще один пункт к хрестоматийным признакам. А именно: резкое обострение у граждан чувства социальной справедливости в формах, неадекватных конкретной политико-экономической ситуации. Грубо говоря, это такая общественная ситуация, когда слезинка ребенка может непоправимо переполнить чашу народного терпения. И пусть потом историки выясняют, что это, оказывается, были слезы радости по поводу покупки внепланового мороженого.

Шучу? Только наполовину. Вспомните сарказмы и анекдоты в связи с жилищной программой, обещавшей каждой семье отдельную квартиру до 2000 года. Только идиоту было не ясно, что полностью ее выполнить невозможно. Но, с другой стороны, только идиот мог не заметить, что в ходе попытки выполнить эту неосуществимую программу миллионы семей улучшили свои жилищные условия. Не заметили… Вспомните взвинтивший общество страшный рассказ академика Сахарова о том, как наши солдаты в Афганистане расстреляли своих раненых товарищей, чтобы те не попали в плен к душманам! И не важно, что вся эта история впоследствии оказалась вымыслом. Любой ценой народная совесть должна быть воспалена – иначе серьезные социальные взрывы невозможны… Хотели разбудить совесть. А разбудили лихо! Теперь власть и на самом деле попросту бросила своих солдат сначала в огне, а потом в чеченском плену. Кого это волнует, кроме обезумевших от горя матерей?

А помните, как радовались мы тому, что посадили Чурбанова – и таким образом справедливость настигла генсековскую семейку?! Это теперь мы поняли: если за то, что сделал Чурбанов, сажать в тюрьму, значит, за то, что творят иные сегодняшние политики, чиновники и бизнесмены, нужно вешать на фонарях вдоль Москвы-реки, предварительно обжарив в подсолнечном масле! Это я, разумеется, в гиперболическом смысле. Но публицистические гиперболы довольно скоро становятся рутинной очевидностью истории.

Однако вернемся к обнаруженному мной новому признаку революционной ситуации. В 91-м целенаправленно перевозбужденное народное чувство справедливости содрогнулось в пароксизме удовлетворенной страсти и задремало, восстанавливая силы для новых битв за социальную гармонию. Тут-то и начались реформы. Кто знает, может быть, с этим естественным после многолетнего перенапряжения ослаблением социальной бдительности и связан тот известный факт, что всякое послереволюционное устройство общества поначалу менее справедливо, нежели дореволюционное? Ведь нынешний бесквартирный строитель не только о комнате для собак шуметь не станет, а будет с умилением возводить четырехэтажный особняк с зимним садом, тихо радуясь, что зарплату хоть раз в три месяца, но дают…

Справедливости ради надо отметить, люди довольно скоро поняли, что происходящее в стране совсем не то, чего ждали они от реформ, но борьба за выживание уже не давала им возможности сконцентрироваться на жажде социальной справедливости. Так в 18-м году приват-доцент, которого вели расстреливать по приговору ревтройки, вряд ли вспоминал про то, как волновал его в 13-м году вопрос: имеет ли право надзиратель обращаться к политическому заключенному на «ты»? Почему так произошло? Почему такое могло произойти? Объяснюсь метафорически. Представьте себе, что на ваших глазах пьяный мужик бьет женщину. Реакция очевидна. Смелый человек бросается в драку. Рассудительный вызывает милицию или кличет общественность. А теперь вообразите: на ваших глазах тысяча пьяных мужиков бьет тысячу женщин.

«А может, это и есть шоковая терапия?» – подумают как смелый, так и рассудительный.

Советское общество было, как выражаются ученые, традиционным, и очень многие отношения в нем регулировались не законами, а издавна сложившимися, порой даже нигде не зафиксированными представлениями о том, что делать можно, а что делать нельзя. Совестью, иначе говоря. Мое детство прошло в общежитии маргаринового завода. Понятное дело: рабочие выносили то пачку маргарина, то пару банок майонеза, к празднику, случалось, вытаскивали и поболее. Но вот выяснилось, что новый наладчик в специальных мешочках под телогрейкой выносит столько, что даже приторговывать стал. «Совсем совесть потерял!» – был общий приговор, после чего мужики вызвали зарвавшегося несуна на лестницу покурить. Отбюллетенив две недели, наладчик стал как все. Собственно, даже история директора Елисеевского гастронома укладывается в эту традиционную схему. Просто вызвавшие его «на лестницу покурить» мужики оказались посуровее наших, маргариновых…

А теперь представьте себе, что в результате реформ с «территории» социализма предстояло вынести заводы, газеты, пароходы и т. д. Ведь для того, чтобы стать собственником в стране, где все общее, нужно было взять чужое, украсть, причем в особо крупных размерах. О том, как это делалось, какими разнообразными способами, включая ваучеры, осуществлялось, написано много. Я хочу обратить ваше внимание на другой аспект – нравственный. Ведь через закон переступить никто уже не боялся, ибо призыв обогащаться любыми средствами был прочмокан тем же Гайдаром достаточно отчетливо, а Гавриил Попов вообще объявил взятку, получаемую чиновником, чем-то вроде «прогрессивки» (если помните, была при социализме такая премия за рост производительности труда).

Но оставалась совесть. Один «новый русский» рассказывал мне: когда он из скромного инженера превратился в предпринимателя (старшие товарищи доверили ему прокрутить госбюджетные средства) и стал носить домой деньги чемоданами, жена на полном серьезе уговаривала его оставить себе немножко, а остальное перевести в детские дома. А то, мол, перед людьми неловко… Понятно, что с таким человеческим материалом далеко в капитализм не уедешь. Богатый должен быть абсолютно уверен: он богат, потому что умнее, а не безнравственнее бедного! А как же быть, если еще руки – после того, как взял чужое, – трясутся?

Тут-то десовестизация и приняла размах государственной программы. Осуществлялась она разными путями. Например, почти исчезла из средств массовой информации нравственная оценка представителей нарождающегося класса и способов их обогащения. Рыцари пера и микрофона сделали все возможное и невозможное, чтобы убедить общество, будто одновременный рост числа богатых и нищих – два абсолютно не зависящих друг от друга процесса. На мой взгляд, журналистика стала повивальной бабкой ублюдочного российского капитализма.

Хороший пример бессовестности подали и политики. Они меняли свои убеждения с такой же частотой, с какой топ-модели меняют на подиуме наряды. Они никогда не сознавались в совершенных ошибках, даже в тех случаях, когда в результате этих ошибок приходилось заново перерисовывать политическую карту мира, и явно не в пользу России. За иными из них тянется такой хвост компроматов, что не только суровый капитан Жеглов, но даже гуманный Шарапов забрал бы их на Петровку не задумываясь. Нынешний политический серпентарий сделал невозможное: самим фактом своего существования он полностью реабилитировал советский режим со всеми его немалыми, надо заметить, пороками!

Посильный вклад в десовестизацию общества внесла и интеллигенция, особенно ее гуманитарный подвид. Оговорюсь сразу, я имею в виду ту часть интеллигенции, которая в эти годы вела себя не как национальная элита, радетельница Отечества, а как особое сословие, даже каста, озабоченная исключительно своими узкими корпоративными интересами. И тут гораздо уместнее слово «интеллигентство» – по аналогии с мещанством или купечеством. Трагикомизм ситуации заключается еще и в том, что именно представителей интеллигентства время от времени объявляют «совестью народа», о чем извещают этот самый народ через средства массовой информации.

Именно интеллигентство прилепило к пострадавшей, основной, части общества ярлык «красно-коричневые» и старательно при всяком удобном случае натравливало власть на народ. А ведь помимо чисто политического маневра тут крылся глубокий нравственный, точнее – безнравственный смысл: если это действительно отребье (или ублюдки, как любил выражаться бывший министр иностранных дел интеллигентнейший Андрей В. Козырев), то и нечего мучиться совестью по поводу их обнищания и вымирания. Произошла довольно тонкая подмена понятий: неумение зарабатывать деньги было приравнено к неумению работать. Таким образом, Эйнштейн со всей своей не приносящей доходов теорией относительности был бы у нас сегодня бездельником, а человек, укравший у него в трамвае часы, был бы тружеником, ибо сумел-таки заработать детишкам на молочишко! Кстати, та сердобольная новорусская женщина, о которой я рассказал выше, очень быстро сообразила, что переводить деньги на свой счет в швейцарский банк гораздо выгоднее, чем на счет детского дома.

Бескорыстие и энтузиазм стали главными мишенями интеллигентства. Например, один актер в телешоу очень весело изображал уморительного Павку Корчагина, нелепо вкалывающего на строительстве узкоколейки. А ведь ее строили, напомню, не для бронепоезда Льва Троцкого, а чтобы привезти дрова и спасти замерзающий город. Неужели человеку нужно окоченеть в нетопленой зимней квартире, чтобы понять: есть вещи, над которыми смеяться нельзя? Но, увы, в последнее время мы часто принимаем скудоумие за остроумие. А по поводу актеров и вообще существует мнение: чем они глупее, тем легче вживаются в сценический образ.

Между прочим, причины разгула преступности скрыты не только в экономике, но и в той деформации общественного сознания, которое я называю десовестизацией. Ну на самом деле, в чем сегодня смысл предпринимательства? За большие деньги купить деньги очень большие, то есть дать взятку чиновнику и получить доступ к госбюджету. В чем сегодня смысл политики? Опустить соседнюю ветвь власти как можно ниже, а если не получается, выстрелить первым, лучше всего из танковых орудий. Скажите, может уголовный авторитет в такой обстановке чувствовать хоть какой-то нравственный дискомфорт? Может в нем, как писал Некрасов, «совесть Господь пробудить»? Нет, он чувствует себя полноправным членом такого общества. Вспомните, какими частыми гостями телеэфира стали уголовные авторитеты в начале 90-х! О сращении криминалитета, чиновничества и политиков сегодня говорят так, словно речь идет о нормальном социальном партнерстве, о чем-то наподобие нерушимого союза рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции. А это уже пропасть…

Почему же мы в нее не падаем? Лишь по одной причине: процесс десоветизации не зашел столь далеко, как процесс десовестизации! Мы с постсоветской обреченностью уже не верим в социальную справедливость, но мы пока еще с советским угрюмством, уходящим корнями во времена Бусовы, верим в спасительную силу государства. Это и держит. Пока… А то ведь какую отличную тачанку можно сварганить из пулемета, купленного у нищего комбата, и джипа, угнанного у банкира!

Но и эта реликтовая державность иссякает. Молодые люди не хотят служить в армии, ибо защищать бессовестное государство никто не желает. Вот и ходит полу-анекдот или полубыль про то, как солдат пишет домой: «Дорогая мама, когда ты получишь это письмо, со мной уже будет все в порядке, я буду в плену…» А какой Жеглов станет по-настоящему бороться с преступниками, если у тех все наверху схвачено? Вот и получается, за подделанный проездной билет тебя посадят, а за жульнически приватизированный металлургический гигант, который вся страна громоздила аж три пятилетки, назовут современным Саввой Морозовым. Если пользоваться хрестоматийным сравнением, то государство – сторож, охраняющий наши покой и имущество. Следовательно, налоги, которые мы должны платить, – это как бы его, сторожа, зарплата. Но какой же дурак будет платить жалованье сторожу, когда тот постоянно приворовывает у охраняемых обывателей? Вспомните историю ваших денежных вкладов в сберкассах! Вспомните, как благосклонно взирало государство на бесчисленных пирамидостроителей, обокравших миллионы людей! Вспомните, когда вы в последний раз получали зарплату или пенсию!

А теперь давайте вспомним, что сказал Борис Ельцин после операции на сердце! Он сказал, что не платить пенсии – безнравственно. Прошу отметить, он не сказал, что это антиконституционно, противозаконно, политически вредно… Он сказал – безнравственно. То, что такой несентиментальный и философски относящийся к страданиям сограждан политик, как Ельцин, вдруг заговорил о нравственности, свидетельствует лишь об одном: процесс десовестизации, как, впрочем, и десоветизации общества достиг нижней точки – и граждане относятся теперь к государству почти с таким же презрительным равнодушием, с каким государство относится к ним. От социального энтузиазма, которым даже в самые глухие годы славился наш народ, осталось лишь шоссе Энтузиастов в Москве.

За счет чего же мы будем выходить из глубочайшего кризиса? Заграница нам не поможет, это понятно уже даже клиническим западникам. Маленький, но сплоченный класс нуворишей и обслуживающее его интеллигентство не поделятся, они твердо объявили: «Никто пути пройденного у нас не отберет!» Значит, по традиции возрождение России будет происходить за счет, как говаривали прежде, широких народных масс. У ста пятидесяти миллионов проще отобрать по одному рублю, чем у одного отобрать сто пятьдесят миллионов. Но для того чтобы навязать этот мобилизационный курс, нужно воззвать к гражданской совести и социальному мужеству, более того – к жертвенности. Сегодня не издеваться надо над Павками Корчагиными, а трепетно надеяться, что не перевелись они еще в Отечестве. Но для того чтобы призвать народ к жертвенности, власть как минимум должна иметь нравственный авторитет. Кто же станет приносить жертвы на загаженный алтарь! И едва ли стоит надеяться на столь восхищавший Канта нравственный закон внутри нас, когда снаружи царят безнравственность и беззаконие! Единственный выход – неотложная совестизация общества. Лучше, конечно, если начнется она сверху. Лучше, если сопутствовать ей будет частичная советизация – я имею в виду местное самоуправление. Лучше, конечно, если осуществлять ее будет энергичный, но умный лидер… А пока народ безмолвствует и усмехается, глядя в телевизор. Смех, конечно, дело хорошее… Хотя, смеясь, можно расстаться не только с прошлым, но и с будущим!

Газета «Труд», февраль 1997 г.

Следующая станция – «эйзенхауэровская»

Заметки о ратном сознании

В вагоне метро на самом видном месте прилеплена рекламка: «Призыв в армию? Нет уж, спасибо! За помощью обращаться по телефону…» Ниже – рисунок: трогательный мальчуган, сидящий на горшке и не ведающий, какая опасность ожидает его по достижении призывного возраста. Женщина лет сорока, моя ровесница, поставила сумку и старательно переписывает номер телефона в книжечку. Она не хочет отдавать своего сына в солдаты. Трудно осуждать ее за это: один лишь кошмарный виртуальный образ современной Российской армии, творимый в телевизионном эфире, способен напугать кого угодно. Да и жестокая реальность свое дело делает. В конце концов, рефрижераторы с неопознанными останками парней, погибших на бездарной чеченской войне, существуют не в воспаленном воображении визгливой репортерши Масюк, а на самом деле.

Достаточно вспомнить русский фольклор, чтобы убедиться: настроение матери, провожающей сына в солдаты, всегда было далеко от лучезарного. Да, с ее стороны это всегда была жертва, но сознательная жертва, приносимая (красиво, черт возьми, выражались предки!) на алтарь Отечества. Это была жертва чтимому божеству – оберегу и заступнику родного воинства! Провожали со слезами – но зато как встречали победителя или просто достойно выполнившего ратный долг! Сегодня многим, слишком многим, служба в армии кажется жертвой… Минотавру.

Среди утрат последнего десятилетия есть одна, не всеми осознанная, но чреватая страшными последствиями утрата. Я имею в виду постепенную утрату нашим обществом патриотического сознания. Патриотизм – это иммунная система народа, а если прибегать к военным сравнениям, – кольчуга. Когда в обществе ослабевает патриотизм, начинаются исторические болезни: смуты, самозванство, по-дурацки проигранные войны, презрение к ратному труду, экономическое запустение при наличии всех условий для процветания, приход во власть людей, которых и к весам-то в гастрономе нельзя подпускать – не то что к государственной казне.

Почему в конце XX века, когда те же американцы засовывают в свою ребятню патриотизм вместе с первой жевательной резинкой и вбухивают в воспитание державного сознания огромные деньги, мы оказались без кольчуги? Причины уходят далеко в глубь российской истории. Возьмем ближайшие… Когда в борьбе за власть в Кремле «демократы» начали крушить СССР, советский патриотизм был обречен. Само слово «патриотизм» стало ругательным, а один бард-шестидесятник даже назвал его «кошачьим чувством». Более того, произошло нелепое разделение общества на «патриотов» и «демократов», а это примерно так же, как если делить население на рыжих и знающих иностранные языки.

Важнейший, я бы сказал, системный элемент патриотизма – ратное сознание. Оно залегает в архетипических глубинах человеческой души. Это совершенно особое чувство, обостряющееся в тревожные времена. Кстати, и разрушение ратного сознания умело осуществляется на тех же глубинных уровнях. И совсем не случайно наш телеэфир заполонен боевиками, в которых бравые американские солдаты лихо режут русских недоумков, одетых в некую пародию на советскую военную форму. Вспомните, когда в последний раз был снят добрый фильм про нашу армию? Я вам подскажу – почти двадцать лет назад. «Весенний призыв» с молодым Игорем Костолевским в главной роли. Да и последним разоблачительным фильмам об армии уже десять лет. Армия выпала из сферы интересов постсоветского кинематографа. Современному подростку, смотрящему телевизор, эмоционально гораздо ближе «Полицейская академия» и полевой госпиталь «Мэш», нежели жизнь Российской армии. Американцы взяли от нашего соцреализма главное – социальный заказ государства на воспитывающее, идеологизированное искусство. Это не значит, что все искусство должно быть таким, но без такого искусства распадаются важнейшие духовные скрепы, соединяющие людей, превращающие соседей по лестничной площадке в соотечественников.

Когда в 1980 году я закончил повесть «Сто дней до приказа», меня начали вызывать в различные кабинеты на разнообразные беседы… И я узнал много такого, что в ту пору, естественно, в прессу не попадало. Среди этой информации было достаточно и грязи, и трагедий, но того, что происходит сейчас в армии, не было. Не было срочников, регулярно превращающих караулки и казармы в стрельбища. Не было эпидемии самоубийств среди офицеров. Не было генералов, торгующих военным имуществом, как кавказцы марокканскими мандаринами.

А главное, не было в обществе отношения к армии как к обузе. Откуда же все это взялось?! Кстати, дело прошлое, ГЛАВПУР уже почти разрешил публикацию повести, но тут в дело вмешался один влиятельный генерал и заявил, что эта «вредная» повесть никогда не увидит свет. Звали генерала Дмитрий Волкогонов. И этот теперь уже покойный человек навсегда останется для меня примером удивительной нравственно-политической метаморфозы, примером того, как из жестких шкурок упертых ретроградов вдруг выпархивали в мир этакие бабочки либерализма.

Но вернемся к вопросу о том, откуда взялось отношение к армии как к обузе. Если коротко и пунктирно, вот откуда. Любая революция первый удар наносит по силовым опорам свергаемой власти. Одной из таких опор и являлась Советская армия. Заодно был нанесен и мощнейший удар по ратному сознанию людей. Вспомните газетно-телевизионную истерику вокруг двух дачных холодильников покойного маршала Ахромеева! Вспомните попытку полководцев Великой Отечественной (ее как раз стали тогда именовать пренебрежительно – ВОВ) представить эдакими бездарными кровопроливцами! Да вспомните, наконец, стыдливое празднование 50-летия Победы, когда главной проблемой было – приедет или не приедет в Москву Клинтон! Существуют, кстати, два вида преступного разоружения державы. Первый, когда бездумно уничтожают в одностороннем порядке в угоду политическому моменту нажитую с таким трудом военную технику. И второй, может быть, более опасный, когда вымарываются или замалчиваются героические страницы отечественной истории. За шумными спорами, сколько групп было поcлано водружать знамя на рейхстаге и кто на самом деле водрузил первым, вроде как и забыли: кто бы ни водрузил – это был советский солдат, а не американский, английский или французский. Кстати, современный американский школьник даже не знает, что СССР участвовал во Второй мировой войне. Мой разбогатевший приятель отправил сына учиться в Штаты и с интересом узнал от приехавшего на каникулы отпрыска, что, выходит, американцы освободили Россию от фашистских захватчиков…

Я, кстати, не обольщаюсь: моя повесть «Сто дней до приказа» вопреки авторской воле тоже активно использовалась в целях разрушения ратного сознания, хотя писалась-то она с совершенно противоположными намерениями. Писатель – невольник эпохи. Нам казалось тогда: если бросить свет правды на уродливое явление, то оно, корчась, исчезнет, как упырь при солнечных лучах. Увы, оказалось, есть множество разновидностей зла, которые только жиреют и свирепеют от гласности. С подобным злом расправляться следует без шумных оповещений общественности и научно-практических конференций. Зло размножается в суесловии, как микроб в питательном растворе. Это урок многим деятелям культуры… Естественно, тем, у кого есть разум, а главное – совесть.

Сколько сказано, написано, снято о «дедовщине»! Исчезла? Ничего подобного. Лишь усугубилась и ожесточилась. Стали уже привычными сообщения типа: «…рядовой Н-ской части расстрелял из табельного оружия товарищей по этому самому оружию и скрылся. Ведутся поиски…» Где бы ни убежал солдат из части, об этом тут же оповещают всю страну по всем программам, как будто минимум российская дивизия в НАТО перекинулась. И честное слово, мне, искренне боровшемуся с казенщиной в армейской тематике, страстно хочется увидеть на НТВ простенький сюжет про сержанта Сидорова, образцово выполнившего приказ командира и поощренного краткосрочным отпуском на родину! Но ведь Сидорову, чтобы попасть в кадр, нужно сначала сбежать из части, желательно с автоматом и парой рожков… Во всем мире при помощи гласности борются с пороками общества. Мы изобрели особый вид гласности, напоминающей дымовую завесу, скрывающей бездействие, бездарность и корыстолюбие высшей власти. «Ах, в армии кошмар!» – «Кто виноват?» – «Как кто? Армия…»

«Опускание» армии стало перманентным и уже превратилось чуть ли не в традицию. Как-то меня пригласили в популярную молодежную телепрограмму «Партийная зона» – поздравить парней с 23 февраля. Одновременно со мной поздравлял молодежь и один эстрадно-брачный дуэт. Так вот, их поздравления свелись к пожеланию призывникам как можно успешнее закосить от армии. Это было сказано с удовольствием. Среди людей, самоназвавшихся современной российской элитой, дурной тон – любить армию и гранд-шик – ее презирать. Речь не о всех, но о многих. На смену казенной армейской романтике советской эпохи пришла романтика «закашивания».

Призывник как бы заранее идет в подчеркнуто неуважаемую обществом «солдатчину». Лишь только вековая мощь ратного сознания нашего народа обеспечивает еще существование армии и проведение два раза в год призывов.

Но почему же казарма (это очень волнует сегодня солдатских матерей!) со страшной регулярностью превращается в стрельбище? Откуда эта жестокость? А чего же вы хотите, если с утра до вечера стреляют – по телевизору, на улице? Если президент урезонивает парламент с помощью танковых орудий? Если киллер превращается в заурядную профессию: предприятию требуются столяр, маляр и киллер… Пустить в ход АКМ сегодняшнему бойцу психологически гораздо проще, чем, скажем, во времена моей срочной службы. О «чеченском синдроме» даже не говорю – настолько это очевидно! Нельзя забывать и о наркоманизации молодежи, что психику призывника явно не укрепляет…

А тут еще катастрофа офицерского корпуса. Когда-то поэт-фронтовик Георгий Суворов, погибший при освобождении суверенной ныне Эстонии, написал: «Есть в русском офицере обаянье…» Есть. Осталось. А вот хрестоматийные строчки – «слуга царю, отец солдатам» – воспринимаются сегодня, к сожалению, чуть ли не иронически. Какому царю? Тому, что министра обороны, как клоуна, наряжает то в китель, то в пиджак? Тому, который не желает даже пятнадцать минут слушать доклад о военной реформе, разрабатывавшейся годами? Отец солдатам? Какой отец, если офицер, сидя без зарплаты, собственных детей прокормить не в состоянии?! О каком воспитании личного состава можно вести речь, если прежняя система политработников развалена под радостные крики революционных завлабов и завклубов, а новая только создается? Простой вопрос – кого должен защищать в случае чего современный российский воин? Олигархов, вывозящих из страны по миллиарду в неделю? Политиков и чиновников, у которых семьи на всякий случай уже за границей? Пядь родной земли – после того, как на Беловежской летучке отвалили соседям за здорово живешь исконные наши земли? Бойцу говорят: надо любить Отечество. А в столице в выставочном зале посетителям предлагают заглянуть под хвост корове и таким образом проникнуть в тайну России. Раньше это называлось кощунство. Теперь – «перформанс». Не хотел бы я быть сегодня замом по воспитательной работе в подразделении…

А все-таки странно. Вроде бы буржуазная революция (реставрация) победила: у нас теперь уже есть владельцы заводов, газет, пароходов, свои олигархи, свои безработные и бездомные. Самое время начать относиться к армии, как к опоре собственного, а не прошлого режима. Нет, не относятся… Может быть, потому что за последние годы армия стала у нас и в самом деле рабоче-крестьянской – то есть классово чуждой нынешним хозяевам жизни, а значит, и опасной? Хоть у одного нынешнего нувориша или политика сын или внук отслужил срочную? Может, у Чубайса? Огласите весь список, пожалуйста! Нет, не оглашают… Не потому ли моя ровесница тщательно списывает телефон с рекламного листочка в вагоне метропоезда?

В последние годы, поняв гибельность отсутствия державной идеологии и насмотревшись на ракетно-бомбовые способы защиты демократических ценностей (в Ираке и бывшей Югославии), российская власть пытается вернуть из ссылки «патриотизм», да и к армии, судя по всему, начинает относиться снисходительнее. Когда писались эти заметки, телевизор принес радостную весть: Б. Ельцин пообещал увеличить военнослужащим денежное довольствие в полтора раза. Как говорится, дай-то бог! Но возвращение патриотизма в общественное сознание идет трудно. Даже теледикторы никак не могут унять судорогу в голосе, когда произносят слова «патриот», «патриотический»… Кстати, телевизор нас сегодня с утра до ночи пугает наступлением фашизма и экстремизма. Так вот, я хочу напомнить, что фашизм и экстремизм начинаются с попирания патриотического чувства. Не бойся патриотизма, и тебе не придется бояться фашизма! Не смейся над патриотизмом, и тебе не придется рыдать от экстремизма!

Патриотизм возвращен из ссылки, но как бы условно. Власть медлит по-настоящему опереться на созидательную мощь обостренного патриотического сознания. Власть ведь оказалась в сложном положении. С одной стороны, даже последняя кремлевская мышь понимает, что выход из духовного и экономического кризиса, возрождение изничтоженной армии неизбежно потребуют от народа жертв и лишений во имя будущего страны. С другой стороны, как только патриотическое сознание окрепнет, многие деятели, пребывающие или побывавшие у власти в последнее десятилетие, будут вынуждены ответить на самые разные вопросы – про Севастополь, про миллионы русских, отданных на поругание «этнократическим демократиям», про миллиарды долларов, вывезенные за рубеж, про рукотворную демографическую катастрофу, про постыдную утрату страной своих вековых геополитических позиций, про ограбленное поколение победителей и про многое, многое другое… История показывает, что обычно на такие вопросы отвечают не в мемуарах, а в зале суда. Власть медлит, думая не о завтрашнем дне России, а о собственных видах на будущее. А самый лучший вид на будущее, как известно, из кремлевского кабинета.

…Женщина вышла на «Кутузовской», спрятав блокнотик с заветным телефоном в сумку. Она не виновата. Она живет в такое время, когда любить свою армию – не принято. Когда офицер, обвиненный в шпионаже, не стреляется, а выдвигается в народные депутаты. Она живет в странное время, когда принято восхищаться отважными израильтянками, служащими в воюющей армии, и насмехаться над российскими парнями, по повестке являющимися в военкомат. Когда в Латвии судят партизана Великой Отечественной войны, судят именно за партизанское прошлое, а российская власть помалкивает. Разруха, как справедливо заметил классик, – прежде всего в головах. Еще лет десять такой разрухи – и, вполне возможно, станция, на которой сошла моя ровесница, будет называться «Эйзенхауэровская».

Газета «Красная звезда», февраль 1999 г.

Забытые союзники

Скоро 23 февраля – День защитников Отечества. Прежде этот праздник именовался, если помните, иначе – День Советской Армии и Военно-Морского Флота. Понятно, что с разрушением советской цивилизации сей красный день календаря был обречен на переименование. И это нормально.

Но почему он стал называться Днем защитников Отечества, а, скажем, не Днем Российской армии? Случайно? Едва ли… В Кремле даже случайные люди случайно ничего не делают. Ведь не переименовали же в угоду «зеленым» День рыбака, например, в День труженика акваторий…

Всем памятно почти мазохистское миролюбие, охватившее наше общество в конце 80-х и начале 90-х годов. С высоких трибун звучали слова «о Верхней Вольте с ядерным оружием», саркастические вопросы вроде: «Да кому мы нужны?» или: «От кого будем защищаться?» Горбачев, похожий на выросшего до невероятных размеров голубя мира, летал по странам и континентам, уверяя, что СССР больше не несет человечеству никакой угрозы. А разве, спросите вы, не следовало прекращать изнуряющую военную конфронтацию с Западом? Конечно, следовало. Но не так! Ведь в подтверждение нового мышления бездумно сворачивались оборонные программы, чохом резались танки, взрывались ракетные шахты, люди в погонах объявлялись чуть ли не дармоедами, а наша Западная группировка войск покидала Европу с торопливой безалаберностью малолетних хулиганов, застуканных в чужом саду. Над глубинным, веками воспитанным ратным сознанием народа попросту издевались. Самооплевывание шло с поистине верблюжьим размахом. Наиболее продвинутые идеологи даже предлагали поровну поделить вину за Вторую мировую войну между Гитлером и Сталиным. Еще немного – и Малахов курган переименовали бы в Молохов, объявив символом бессмысленного кровопролития и напрасных жертв…

Но остановились. Почему? Да потому, что, с одной стороны, державы, противостоявшие нам в «холодной войне», лукаво похваливая нас за приверженность общечеловеческим ценностям и раздавая «премии мира», множили тем временем свою боевую мощь, наращивали военное присутствие в местах нашего отсутствия, и становилось ясно: воткнув штык в землю, мы теряем не штык, а землю. С другой стороны, грянула Чечня – боль и позор новейшей России. Пришло понимание того, что древнюю мудрость «хочешь мира – готовься к войне» никто не отменял. Просто сформулировать ее в духе времени следует иначе: «Миролюбие сильного уважают. Над миролюбием слабого потешаются». А надо ли объяснять, что социально-экономические катаклизмы минувшего десятилетия нанесли оборонной мощи страны страшный и, скорее всего, невосполнимый урон?! Ведь все шумные обличительные кампании в средствах массовой информации против действительно вопиющих недостатков наших Вооруженных Сил велись на уровне сладострастной констатации мрачных фактов и фуршетных призывов срочно создать профессиональную армию. Кто ж спорит с тем, что хорошо вооруженные и высокооплачиваемые профессионалы лучше хворых призывников! И наш президент так же считает. Только все это очень напоминает решительный совет затуберкулезившему бомжу немедленно отправиться на лечение в высокогорный швейцарский санаторий.

Есть ли выход? Помнится, в старой России богатые люди не только дворцы и храмы строили, они еще на свои средства снаряжали и содержали полки. Представляете картину: военный парад, на мавзолее стоит руководство страны. Динамики разносят радостный голос комментатора, к примеру, Евгения Киселева: «А сейчас на Красную площадь вступают овеянные славой гвардейцы-потанинцы! Следом печатает шаг отдельный ударный батальон «Альфа» имени Петра Авена! Грозно движется колонна вяхиревской бронетехники, заправленной природным газом! А вот передо мной телеграмма от Анатолия Чубайса. Энергетики прощают долги частям ПВО и желают им успехов в боевом дежурстве!..»

Но шутки в сторону. Сегодня мы имеем странную ситуацию: на государственном уровне потребность в мощной современной армии очевидна и даже строго провозглашена. Найдены кое-какие средства. Вместе с тем не решены проблемы, требующие не столько материальных, сколько мировоззренческих усилий. Идеология медийной интеллигенции, формирующей общественное сознание, до сих пор, как правило, остается на уровне профанического пацифизма начала 90-х. Заметьте, на нашем ТВ сюжеты, скажем, об израильской или американской армии изготавливаются по геройским канонам сладкоголосой передачи «Служу Советскому Союзу», зато о собственных Вооруженных Силах нам чаще всего повествуют в жанрах беспощадно-разоблачительной журналистики. О каждом побеге солдата из части страну скорбно оповещают в общефедеральных теленовостях. А вот о побеге за рубеж какого-нибудь банкира с денежками доверчивых вкладчиков мы можем и не узнать. Зачем бросать тень на крупный отечественный бизнес? Я не призываю, упаси бог, к тому, чтобы армия снова стала зоной, закрытой для критики. Не для того много лет назад вместе с журналом «Юность» боролся за публикацию моей повести «Сто дней до приказа».

Но постоянно изображать армию безжалостной «зоной» тоже нельзя. Есть восточная пословица: «Если человека сто раз назвать ослом, он в осла и превратится».

Теперь я возвращаюсь к тому, с чего начал. Именуя 23 февраля Днем защитников Отечества (красиво, надо признать!), власть имущие лингвисты далеко не случайно забыли слова «армия» и «флот». Ведь именно Армия и Флот, по меткому выражению русского императора, единственные и самые надежные союзники России. Новое, более миролюбивое название ратного праздника – это, как модно сейчас выражаться, знак, поданный нашему новому союзнику – Западу. Вероятно, чтобы оценить этот знак получше, НАТО и придвинулось вплотную к российским границам…

«Литературная газета», февраль 2002 г.

Заметки несогласного

Жить в России сегодня трудно, тревожно и обидно. Мне, например, обиднее всего вспоминать о том, как моя страна продала свое мировое если не «первородство», то уж точно «второродство» за невразумительную похлебку из общечеловеческих ценностей. В результате мир существует теперь в условиях силового экспорта «американской демократии» – особого общественного устройства, которое к собственно демократии имеет такое же отношение, как «царская водка» к любимому нашему отечественному напитку.

«Эка, хватил! Мне бы твои заботы!» – нехорошо усмехнется беззарплатный бюджетник и будет, наверное, по-своему прав. Но дело не в кухонно-геополитических амбициях, а в исторической судьбе России: олимпийскому боксеру-тяжеловесу неприлично работать вышибалой в борделе для лилипутов. Мы живем в стране, утратившей (временно, надеюсь) смысл своего бытия, и эта бессмысленность во многом определяет все происходящее вокруг – от Кремля до обжитого бомжами подвала…

Впрочем, вышеупомянутый насмешливый бюджетник сам давно ломает голову над вопросом: «Почему, сбросив с себя бремя гонки вооружений, перестав спонсировать блуждание по миру великой социалистической идеи, избавившись в Беловежской Пуще от «братьев меньших» (а заодно и от многих исконных российских земель), мы не зажили весело и богато, на зависть, так сказать, всему мировому сообществу?» Вопреки обещаниям, оказалось, простое благополучие в постсоветской России гораздо больший дефицит, чем ондатровые шапки при социализме. В прежние времена обладатели ондатровых, как выразился бы Солженицын, «наголовников» все-таки заботились (правда, все хуже и хуже) о том, чтобы у остальных были хотя бы кроликовые ушанки.

Что же сегодня? Для многих политиков, давайте честно признаемся, наша страна давно превратилась в одну большую избирательную урну, а мы с вами из хомо сапиенс – в хомо электоратус. Российским деятелям культуры, тем же киношникам, ночами снится американский Оскар, смахивающий, между нами говоря, на уменьшенное до сувенирных размеров надгробие всему остальному национальному кинематографу. (Надеюсь, вставший на крыло усилиями Никиты Михалкова «Золотой орел» хоть что-то изменит в этой стыдной ситуации.) Отечественным нуворишам, в просторечье именуемым «олигархами», за редким исключением, плевать на нас с вами с высокой финансовой пирамиды. И бегство капитала из страны (можете посмеяться над моей наивностью) явление не столько экономическое, сколько нравственное.

В России воцарилось тотальное неуважение к собственной стране. И тон задают, как ни странно, «новые русские». Лезущие в глаза телевизионные технологи комплекса национальной неполноценности – всего лишь следствие. Но почему же они, наши постсоветские буржуины, получившие то, о чем и не мечтал незабвенный Корейко, так относятся к Державе? Да потому что Держава со всеми своими заводами, газетами и пароходами отдалась им в начале девяностых, как напившаяся недотрога на корпоративной вечеринке – без ухаживаний, клятв и обязательств. Просто так. И дело не только в том, что перераспределение общественной собственности произошло далеко не по принципу «каждому по способностям» – тут уж ничего не поделаешь. В конце концов, родоначальники иных знатных российских фамилий тоже не были постниками и праведниками. «Птенцы гнезда Петрова» Меншиков или Шафиров воровали так, что Европа только крякала от изумления. Однако, наделяя в стародавние годы дворян вольностями, землями и холопами, государство требовало от них суровых служилых повинностей. И пока эти повинности выполнялись, страна росла и усиливалась. Как только остались одни вольности – рухнула. Примерно то же самое (но в более сжатые сроки) произошло с советской номенклатурой, а соответственно и с СССР.

А на чем, вспомните, поднялась новая политическая элита? Правильно: на разрушении веками складывавшегося на евразийском пространстве многонационального государства. Вы думаете, это когда-нибудь забудется? Никогда. Вы думаете, почему наши либералы так против смертной казни борются? Из-за трогательной заботы о серийных убийцах? Нет, просто они хорошо помнят, что именно высшей мерой в прежние годы каралась государственная измена. Вероятно, поэтому шпионаж в нынешней судебной практике приравнивается к сквернословию в общественном месте. Чем политическая элита может искупить свою вину перед Державой? Тем же, чем искупили большевики: восстановлением разрушенного и возвращением утраченного. Реально это сегодня? Нет, нереально. После показательного, на весь мир, харакири, совершенного во имя укрепления взаимного доверия между Востоком и Западом, странно жаловаться на плохую работу кишечника. Восстановление, конечно, произойдет, но будет стоить огромных трудов. Полагаю, библейская печаль в глазах нашего президента происходит во многом от понимания того, какие мощные силы не заинтересованы в подъеме России.

Но я вспоминаю разговор с одним немецким писателем, состоявшийся еще в те годы, когда Берлин разделяла стена. Он сказал так: «Моя страна разорвана. Это историческая данность, с которой бессмысленно спорить. Я и не спорю. Я просто с этим не согласен. И все немцы с этим тоже не согласны!» Тогда я не понял смысла его слов. Теперь, глядя на объединенную Германию, понимаю. А есть ли сегодня у нашей интеллектуальной элиты это спокойное, конструктивное, обращенное в будущее несогласие с нынешним состоянием страны? Нет. Точнее, почти нет. Значит, не будет этого созидательного несогласия и у народа, ибо государствообразующие идеи в огороде не растут.

Теперь об элите экономической, поднявшейся, как все отлично помнят, на приватизации, результатами которой недовольно подавляющее большинство населения. Пожалуй, сегодня на просторах Отечества это недовольство – единственное (разумеется, кроме русского языка), что объединяет наш многонациональный и разноконфессиональный народ. И следует помнить: массовое неприятие «прихватизации» делает весь класс новых собственников по сути нелегитимным. Следовательно, в любой момент «Мерседес» может превратиться в тыкву, а телохранители – в крыс. Значит ли это, что необходима, а главное – возможна деприватизация? Не уверен. «Родить обратно» приватизацию уже нельзя. Что же может в этой ситуации нынешняя власть, более всего озабоченная легитимизацией хапнутого ловкими мира сего? Немногое: создать такие нравственные и правовые условия, когда новые владельцы общенародной собственности вынуждены эксплуатировать ее не только себе, но и Державе на пользу. Почему же власть этого не делает или делает недостаточно эффективно? Прежде всего потому, что она до сих пор ощущает себя властью предпринимателей, а не всего российского народа. Именно отсюда ее поразительная непредприимчивость.

Другая причина заключается в том, что нынешние верхи ни дня не были «пассионарными», они стартовали с того, чем закончили дворянство и советская номенклатура – с безответственности, пофигизма и желания просто «пожить». Вы только вспомните тип людей, окружавших президента Ельцина! Это же за редкими исключениями какой-то коллективный зять Межуев при подгулявшем Ноздреве! Разрушив медленно, слишком медленно эволюционировавшую командно-административную систему, они создали карманно-административную антисистему, ввергнувшую нас из застоя в исторический простой, ибо смысл и назначение этой антисистемы сводится к набиванию карманов с помощью административного ресурса. Чтобы понять, сколько мы из-за этого потеряли, достаточно побывать в Китае, не разрушившем свою командно-административную систему, а сделавшем ее инициатором и регулятором модернизации страны.

«Ты куда, сукин сын, нас зовешь?» – может спросить автора этих строк иной проницательный читатель, воспитанный на ксерокопированном «Архипелаге ГУЛАГ» и подпольном «Скотном дворе» Оруэлла, позаимствовавшего этот сюжет, кто не знает, у нашего историка Николая Костомарова. Туда и зову – вперед, к командно-административной системе! Пятнадцать лет реформачества (произнести «реформирования» просто язык не поворачивается) убедительно показали, что «умный рынок», самочинно решающий все экономические проблемы, существовал только в недалекой голове обозревателя газеты «Правда» Егора Гайдара. Там он и остался. Мы же в результате получили безумный рынок, при котором обыватели мерзнут без электричества, а военные летчики сидят без топлива и поддерживают свою боеготовность, глядя по телевизору бомбежки Багдада.

Конечно, когда лично член Политбюро Суслов запрещал Ларисе Васильевой печатать в «Дне поэзии» стихи Гумилева, а ресторан Дома литераторов с трудом добивался от Главобщепита редкостной привилегии не брать вялую зелень с базы, но покупать петрушку на колхозном рынке, из такой командно-административной системы ничего путного выйти не могло. Но если фреза берет слишком глубоко, зачем разносить весь станок кувалдой? Не проще ли переналадить? Не надо забывать, что мы живем в огромной северной стране, географически открытой любому нашествию, в стране, где веками складывались коллективные формы выживания, а соответственно общинное сознание и особое, уповающее, отношение к государству. Веками инициатива населения (если исключить бунты, да и то не все) направлялась властью, веками наши люди были государевыми, а потом три четверти века советскими, то есть тоже государственными. Разумеется, у этого не раз выручавшего нас коллективизма есть обратная сторона: сниженная индивидуальная активность, осложненная или, если хотите, облагороженная нестяжательной православной этикой. И этот уникальный социум без серьезной государственной опеки мы в одночасье, опираясь на западные теории, хотели превратить в рыночное общество?! Да ведь, извиняюсь, одно и то же слабительное на всех по-разному действует. Мы сами отключили свой наиважнейший, веками выстраданный ресурс – государственность. Америка «сделала» Советский Союз исключительно потому, что ее командно-административная система оказалась более жесткой и эффективной.

У России сегодня нет государства, соответствующего ее экономическому потенциалу и национально-историческим задачам. У нас есть государственно гарантированные условия для дальнейшей деградации и депопуляции. Лично я с этим не согласен. Полуосознанно и безысходно не согласен народ, то и дело выплескивающий свое возмущение на улицы. Не согласны с этим даже совестливые и дальновидные иностранцы, с недоумением наблюдающие картину последовательного саморазрушения великой некогда Державы. Не согласен с этим, как я понимаю, и Кремль.

Так чего же мы ждем?

«Литературная газета», апрель 2003 г.

Ярмарка тщедушия

Чартерный рейс из Внукова задержался на семь с половиной часов, и потому наша огромная делегация, насчитывавшая около ста пятидесяти литераторов, журналистов, издателей и книгопродавцев, непоправимо опоздала на торжественное открытие Франкфуртской ярмарки, а заодно и презентацию российской экспозиции в роскошном павильоне «Форум». Не знаю, огорчило ли наше отсутствие обозначенных в пригласительном билете министров – Михаилов, Лесина и Швыдкого, а также директора ярмарки Фолькера Ноймана. Нас это, конечно, огорчило. Хотелось послушать, например, что скажет на открытии от имени многотысячного российского писательского сообщества Владимир Маканин. Потом я слышал разные мнения о маканинском выступлении, одни называли его «гениальным», другие – «занудством». Вот и гадай теперь, кто прав!

Но вернемся в ТУ-154, который, безнадежно опаздывая, приближался к Франкфурту. Всем, конечно, знакомо это трусливое самолетное ощущение бренности и беззащитности, но на сей раз я был почти спокоен: в салоне, тесно сидя, выпивали и спорили столько знаменитых творческих индивидуальностей, что если, не дай Бог, отвалилось бы крыло, отечественным литературным изданиям несколько месяцев пришлось бы печатать исключительно некрологи, а ущерб, нанесенный родной словесности, перекрыл бы все ленинские, сталинские и брежневские литературные чистки вместе взятые. Именно невероятность такого поворота российской литературной истории и внушала мне пассажирский оптимизм.

Однако, осмотревшись вокруг, я пришел к выводу, что в случае чего непоправимый урон понесет, прежде всего, скажем так, либерально-экспериментальная ветвь отечественной словесности, а консервативно-традиционная окажется почти целехонькой. Что же касается здравствующих и активно работающих советских классиков, то их гипотетическая катастрофа и вообще не затронет. Кстати, об этом явном перекосе при формировании ярмарочной делегации наша газета писала еще несколько месяцев назад, аналогичную критику высказывали и другие средства массовой информации, ответ же организаторов сводился к тому, что делегация не резиновая и число участников строго ограничено.

О том, что во Франкфурт отправляется ограниченный контингент российских литераторов, конечно, все и так догадывались. Тем не менее, хотелось бы задать один вопрос организаторам. Допустим, вы летите в командировку и ввиду строгого ограничения веса багажа можете взять с собой только четыре пары обуви. Неужели вы возьмете восемь левых башмаков, а восемь правых оставите дома? Не думаю. Однако именно по этому странному принципу оказалась составлена делегация. Впрочем, осерчали не только традиционалисты, оказавшиеся в абсолютном меньшинстве, мрачная жаба эстетической несправедливости явно душила и правящий литературный класс – постмодернистов. Ведь если смоделировать глобальную неприятность, в результате которой из всех артефактов нашей словесности останутся только проспекты и программы Франкфурта-2003, то грядущие исследователи неизбежно придут к неожиданному выводу: самыми крупными и безусловными величинами русской литературы начала третьего тысячелетия были Виктор Ерофеев и Дарья Донцова (конечно, при условии, что их тексты тоже не сохранятся).

В результате события, развернувшиеся на фоне роскошных и дорогостоящих книжных стендов российской экспозиции, напоминали мне литературно-кухонные посиделки 70-х годов, достигшие размаха первомайской демонстрации. Кстати, одна из дискуссий так и называлась – «Российский андеграунд как эстетический мейнстрим». К счастью, географический семинар на тему «Волга как приток Переплюйки» пока еще невозможен даже в Германии. Вообще, темы дискуссий отличались какой-то подростковой хамоватостью в отношении к нашей стране – почетному гостю выставки. Например: «После империи: Россия в поисках новой идентичности». (Воля ваша, но человека, утратившего идентичность, как можно скорее направляют к психиатру.) Или: «Сколько России вынесет Европа?» Или: «Может ли вернуться советское прошлое?»… Поскольку мозговые центры ЦРУ заняты сейчас в основном Ираном и Ираком, остается полагать, что темы этих дискуссий родились в московских интеллектуальных гнездилищах, с чем нас всех и поздравляю.

Должен заметить, стойкая неприязнь к советскому периоду нашей истории и литературы пронизывала многие дискуссии и авторские выступления. С особенным знанием дела об ужасах «литературного ГУЛАГа», как я заметил, повествовали авторы, активно при коммунистах печатавшиеся, получавшие премии и даже занимавшие кое-какие посты. Слушатели, в основном из российских эмигрантов, воспринимали все это с некоторой растерянностью: они, конечно, знали, что уехали из тяжелой страны, но о том, из какого ада им на самом деле удалось своевременно вырваться, по-видимому, узнали, только придя в российский павильон, где им популярно объяснили – эту страну, эту прореху на человечестве не излечит ни рынок, ни демократия, ни благая весть академика Сахарова…

Или вот еще характерный эпизод. Иду по ярмарочному лабиринту и вижу небольшую толпу, пробираюсь к центру всеобщего внимания и обнаруживаю такую сцену: поэт-карточник Лев Рубинштейн бьет то ли в бубен, то ли в кастрюлю, лауреат Государственной премии главный редактор «НЛО» Ирина Прохорова вопит и бегает с пионерским галстуком на шее, а третий не установленный мной персонаж, но чуть ли не Пригов, чем-то острым наносит удары по сооружению, напоминающему супрематического снеговика.

– Что это они делают? – удивленно спрашиваю соседа.

– По-моему, ритуально разрушают империю… – неуверенно отвечает он.

– Какую империю?

– А какая разница? Людям нравится…

Интересно, когда Германия станет гостем Московской книжной ярмарки, догадаются ли немецкие писатели устроить в павильоне ВДНХ потешное взятие рейхстага или ограничатся бутафорским самосожжением фюрера? Честно говоря, ярмарка оставила у меня ощущение окололитературной суеты и государственного тщедушия, а также лишний раз подтвердила то, о чем все давно уже знают: внятная, взвешенная, определяемая долгосрочными национальными интересами государственная политика в области культуры и, в частности, в области литературы у нас отсутствует. Иначе чем объяснить тот факт, что в программе нашлось место для пресс-конференции Дмитрия Емца, автора весьма сомнительной во всех отношениях «Тани Гроттер»? А вот Ольге Тарасовой, представлявшей на ярмарке свой первый в новом столетии перевод на русский язык «Фауста» Гёте, места не нашлось – и малолюдная импровизированная презентация этого уникального издания напоминала похороны пенсионера.

В заключение моих весьма субъективных заметок могу только добавить, что автобус, призванный отвезти нас из отеля в аэропорт, прибыл на полтора часа позже назначенного времени, но на рейс мы все-таки успели, ибо чартерный авиалайнер тоже вылетел с опозданием…

«Литературная газета», октябрь 2003 г.

Лампасофобия и погонобоязнь

Воспоминания и размышления рядового запаса

Кажется, в 84-м, когда рукопись моей повести «Сто дней до приказа» уже третий год ходила по мукам согласования, довелось мне очутиться в кабинете довольно большого главпуровского начальника.

– А понимаете ли вы, – спросил он, глядя на меня сочувственно, – что публикация вашей повести может вызвать у нашей молодежи, и особенно у матерей призывников, неприязнь к армейской службе? Так сказать, погонобоязнь…

– Но ведь партия учит нас, писателей, смело вскрывать недостатки, а не трусливо скрывать их! – звонко возразил я, демонстрируя вполне профессиональное владение фигурами позднесоветской демагогии, а сам тем временем подумал: «Не погонобоязни вы страшитесь, товарищ генерал, а лампасофобии!»

– Да, конечно… вскрывать… – еле заметно поморщившись, согласился он. – И лично я – за то, чтобы вас напечатать, раз уж написали. Мы уже дали команду «Советскому воину». Но вот что я вам скажу на будущее, дорогой инженер человеческих душ: «Армию надо любить. Нелюбимая армия – это очень плохо… Для всех!»

В «Советском воине» меня все же не напечатали, потому что категорически против «клеветы на Вооруженные Силы» выступил генерал Волкогонов. Повесть увидела свет в журнале «Юность» только в 1987 году, когда немецкий любитель острых воздушных ощущений Руст загадочным образом пролетел пол-Союза и сел прямо на Красной площади, а Горбачев мгновенно воспользовался этим и поснимал кучу военачальников, вызвав оцепенение всесильных некогда структур, в том числе и военной цензуры. Впрочем, к радости пишущей и вещающей братии, никакой цензуры вскоре вообще не стало, и, начав с критики армейской «дедовщины» (чему, собственно, были посвящены мои «Сто дней»), очень быстро, в какие-нибудь два года, отдельные (как выражались при старом режиме) журналисты и писатели договорились до того, что армия вообще нам не нужна. Зачем? Ведь никто, кроме нас, в мире и воевать-то больше не собирается! Одна осталась угроза человечеству – СССР, эта «Верхняя Вольта с атомным оружием». А люди в погонах, соответственно, – дармоеды и погубители наших сыновей.

Антиармейское ожесточение достигло такого градуса, что офицеры, выходя на улицу, старались лишний раз не надевать форму. Побить не побьют, а оскорбят запросто. Помню, как в те дни меня в качестве разоблачительного писателя пригласили в какую-то познеровскую передачу. Когда я вдруг, вопреки ожиданию, начал говорить о том, что борьба с недостатками в армии и борьба с армией не одно и то же, Познер на мгновенье забыл о своем тщательно выверенном имидже русского Фила Донахью и глянул на меня с чисто «кураторским» гневом. Удивительно, но мои слова вызвали не только бурное негодование собравшейся в студии прорабоперестроечной общественности, но и какое-то затравленное недоумение приглашенных на передачу военных. Они уже не верили, что кто-то из творческой среды может защитить их в эфире, считая, наверное, мое выступление каким-то изощренно-иезуитским режиссерским ходом, после чего наступит окончательный телевизионный погром.

Почему страна набросилась на свою армию с каким-то линчующим ожесточением? Что это было? Стихийный протест масс против нашей военной чрезмерности, которая приводила к вечному отставанию пресловутой группы Б? (Мой тихо инакомыслящий школьный учитель обществоведения пошутил однажды: «Запомните дети, группа А – «аборона», а группа Б – быт!) Возможно, это была аллергическая реакция на вбивавшуюся годами обязательную любовь к защитному цвету. Или же виной всему стали бурно вскрывавшиеся армейские язвы, в том числе и дедовщина. В общем, поводы, конечно, имелись… Но, заметьте, перестроечное общество резко разлюбило армию именно тогда, когда та совершенно искренне захотела стать лучше. Во всяком случае, такого неуставного беспредела, который бушевал во время моей срочной службы в 70-е, в конце 80-х уже не было.

В чем же дело? Тот, кто читал книжки по истории революционных переворотов, наверное, заметил, что любому изменению государственного строя всегда, в любой стране предшествует далеко не спонтанный, как потом выясняется, рост анти-армейских настроений. И это естественно: человек с ружьем не только защитник в военную годину, в мирное время он опора существующего порядка вещей, который-то и предполагается изменить. Деморализованная армия бросает не только фронт военных действий, как это было в 1917 году, она еще оголяет и фронт внутренний, а такой есть в любом, даже самом благополучном и стабильном обществе. Распустите полицию и вооруженные силы в могучих процветающих Соединенных Штатах, и через месяц вы не узнаете эту страну, а возможно, даже не найдете на карте.

Когда Алексей Фатьянов сочинил свою знаменитую песню, где есть строчка «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат!..», редактор потребовал, чтобы автор срочно поменял «солдат» на «ребят». Почему? Да потому, что даже в сороковые годы, спустя четверть века после революционного сноса Российской империи, слова «солдат» и «офицер» все еще ассоциировались с царской армией и Белым движением, вызывая отрицательные эмоции, а наши, рабоче-крестьянские защитники социалистического Отечества именовались «красноармейцами», «бойцами» и «краскомами». Такова инерция мифологизированного общественного сознания. Лишь испытания Великой Отечественной войны и стихийно овладевшее людьми чувство ратной преемственности поколений, разумно подхваченное агитпропом, наконец почти погасили эту инерцию.

Поэтому, уверяю вас, даже если в Советской армии не было бы никакой дедовщины, никто не посылал бы парней в Афганистан, а офицеры вдобавок кормили бы рядовой состав грудью, все равно всеобщая погонофобия конца 80-х годов представляется мне неизбежной. В ней были заинтересованы слишком многие: и внутри страны, и за рубежом. Первые (и среди них весьма высокопоставленные персонажи отечественной политики) понимали, что деморализованная армия не сможет противостоять уже намеченному к тому времени сворачиванию советского проекта и изменению государственного строя. Вторые, наши зарубежные доброжелатели, отлично знали, что умело подготовленный и направленный взрыв общественной неприязни к армии способен нанести обороноспособности потенциального противника такой урон, который не приснится никакому начальнику объединенных штабов в самом золотом сне.

Так и случилось. Полагаю, еще многие десятилетия у историков, изучающих документы горбо-ельцинского периода, будут шевелиться от ужаса волосы, ибо такого бессмысленно-панического саморазоружения могучей державы, саморазоружения, переходящего в саморазгром, человечество, пожалуй, еще не знало. Когда сегодня читаешь, сколько великолепной техники порезали «на иголки» ради благосклонного пентагоновского кивка, сколько дорогущего имущества бросили в местах былой дислокации во имя титула «лучший немец», сколько высочайших специалистов безжалостно вышвырнули из армии для укрепления «нового мышления», – понимаешь, почему среди людей, так или иначе причастных к обороне, в 90-е годы прокатилась небывалая, запредельная волна самоубийств.

Однажды, вскоре после расстрела Белого дома, я оказался на пресс-конференции рядом с последним министром обороны СССР и членом ГКЧП Дмитрием Язовым. Мы разговорились, и речь зашла о фронтовой поэзии, которую маршал знал и любил. Я же в свое время защитил кандидатскую диссертацию по этой теме, и мы, проникаясь друг к другу все большей симпатией, читали в подхват любимые строчки «стихотворцев обоймы военной»:

А вот – рубли в траве примятой!

А вот еще… И вот, и вот…

Мои товарищи – солдаты

Идут вперед за взводом взвод.

Все жарче вспышки полыхают.

Все тяжелее пушки бьют…

Здесь ничего не покупают

И ничего не продают.

Видимо, чтобы выяснить, с кем это он так упоительно беседует на свою любимую тему, Дмитрий Антонович тихонько подозвал организатора пресс-конференции и шепнул ему на ухо вопрос. Организатор шепнул ответ, после чего маршал изменился в лице и сказал, с ненавистью глядя на меня: «Вот из-за таких, как вы, развалился великий Советский Союз!» Со стыдом должен сознаться: в долгу я не остался, высказав твердую уверенность в том, что Советский Союз развалился из-за таких вот, с позволения сказать, полководцев, не способных взять на себя историческую ответственность в критический момент! В общем, объяснились…

Только со временем я понял: маршал никак не мог остановить начавшийся развал, ибо тогда, в переломном 91-м году, он и сам, глядя телевизор и читая газеты, уверовал в то, что армия не имеет права жестко вмешиваться в политический процесс, а если и имеет, то не до крови. Последние советские руководители отдали власть «демократам» подобно тому, как вполне разумная домохозяйка безвольно выносит свое золотишко вместе со сбережениями цыганке, позвонившей в дверь. Когда же «гипноз» проходит, домохозяйка винит себя, а маршал – писателя.

Прошло всего несколько лет, и выяснилось: армия вполне может вмешаться в политику и даже пролить кровь сограждан, которые взбунтовались против реформ, странным образом смахивающих на геноцид. А еще люди в погонах должны воевать в Чечне с сепаратистами, порожденными не кем-нибудь, а тогдашними кремлевскими геопаралитиками. Чуть позже стало очевидным, что новой России сильная армия нужна нисколько не меньше, чем старому Советскому Союзу, ибо даже самые демократические мировые державы без малейшего смущения решают свои экономические и геополитические проблемы с помощью военной силы. В преддверье глобального слияния всех народов в единую дружную семью, как на грех, обострились межэтнические конфликты, а тут еще поднял голову международный терроризм, внесший незначительные изменения в архитектуру Нью-Йорка и весьма значительные – в новейшую историю человечества.

А что же происходило в этот период с нашими вооруженными силами? Могу сказать с уверенностью: творческая интеллигенция и люди в погонах стали лучше понимать друг друга, ибо последние на собственном опыте узнали, что такое финансирование по остаточному принципу, который прежде был знаком в основном лишь тем, кто занят в сфере культуры. Известный лозунг «Пушки вместо масла!», означающий самоограничение нации во имя укрепления оборонной мощи, был диаметрально переиначен: «Виллы вместо пушек!» И оно понятно: нация в целом была обобрана ради того, чтобы единичные ее представители могли скупать элитные футбольные клубы за рубежом, приобретать императорские пасхальные яйца и с простодушием лимитчиков заселять лучшие кварталы мировых столиц. Таким образом, сокращение расходов на вооружение, о котором столько говорили перестроечные пацифисты, никак не отразилось на рядовых гражданах, зато очень пошло на пользу самопровозглашенной элите.

В последние годы, кажется, наша армия медленно, с боязливой оглядкой на мировое сообщество, приходит в себя. Но запущенный много лет назад в общественное сознание пропагандистский миф об армии как о Молохе, пожирающем наших сыновей и наши средства, неистребим. Мало того, он старательно подпитывается отечественными СМИ. Проанализируйте телевизионные передачи и информационные сюжеты, посвященные Российской армии, и вы заметите, что почти все они за редким исключением имеют негативный характер: там избили, здесь заморозили, там заморили голодом, здесь застрелили свои же… «А что, разве не так? – спросите вы. – Разве это не правда? Или на ТВ нужно возрождать передачу “Служу Советскому Союзу!”, которую сами военнослужащие издевательски называли “В гостях у сказки”?!»

К сожалению, в последнее время правдой становится только то, о чем нам говорит теледиктор. Должен к тому же заметить, что передачи типа «В гостях у сказки» на российском ТВ давно уже в изобилии имеются, но только они волшебно повествуют не о нашей армии, а об американской или, например, об израильской. И повествуют в таких приторно-восторженных тонах, что впору называть эти сюжеты «Служу Соединенным Штатам!» или «Служу Земле Обетованной!». Никогда не поверю, что у частей, воюющих в таких сложных условиях, нет никаких проблем – ни в военной подготовке, ни в снабжении, ни в морально-политическом состоянии. Так не бывает! Любой служивший это поймет. А вот на российском телевидении, страдающем патологической западофилией, бывает! Постоянно.

Поймите, я призываю не к тому, чтобы замалчивать пороки и недостатки наших вооруженных сил. Нет. Речь идет о таком вопиющем, установочном преобладании негативной информации над позитивной, когда в обществе неизбежно формируется стойкая неприязнь, даже нелюбовь к своей же армии. У кого-то из фантастов есть роман, где земляне, прилетевшие на незнакомую планету, вынуждены все время отбиваться от агрессивных форм местной жизни, и чем яростнее они отбиваются, тем страшнее и неодолимее становится местная чудовищная фауна. Только хорошенько поразмыслив, астронавты поняли, что стремительная эволюция монстров питается их, землян, ненавистью и страхом. Ведь еще неизвестно, какого зла в армии больше: своего, так сказать, имманентного, или того, что привносит в нее призывник, убежденный прессой и родителями, будто прямо из военкомата его засылают на жуткую и враждебную планету цвета хаки.

Нетерпеливый читатель, видимо, уже начинает сердиться: почему это автор никак не дойдет до панацеи от всех бед – профессиональной армии. Дошел! Но мне снова придется начать чуть издалека. Некоторое время назад меня пригласили в передачу «Принцип домино», которую ведут, как известно, две очаровательные россиянки – темнокожая и белокожая. Моим оппонентом оказался Борис Немцов. Он тут же обвинил действующего президента в нехватке политической воли за то, что тот разом не переведет все вооруженные силы на контракт. И тогда я спросил: «Но, Борис Ефимович, вы же были ближайшим соратником, почти преемником Ельцина, прочему же вы еще в середине 90-х одним указом не ввели профессиональную армию? Вам-то чего не хватило?» Если сумеете, то попытайтесь представить себе смущенного Бориса Немцова. Но он действительно смутился. Разговор в прямом эфире приобретал явно не то направление, на какое рассчитывали. Белокожая ведущая потемнела от огорчения, темнокожая побледнела от возмущения, и больше они мне до конца передачи слова не давали.

А дело в том, что переход на контрактную армию – акт не столько военно-политический, сколько экономический, требующий точнейших расчетов и серьезного хозяйственного напряжения. Отказ Ельцина, вопреки обещаниям, от немедленного перехода к профессиональной армии – одно из немногих трезвых решений этого президента. Вот ведь в Италии, благосостояние которой не сравнить с нашим, только-только начали подбираться к профессиональной армии, хотя неуставные мордобои, случающиеся в казармах между северянами и южанами, там не редкость и очень беспокоят советы апеннинских солдатских матерей. Кстати, наши отечественные советы солдатских матерей делают много хорошего. Но воля ваша, иные из них, особенно те, которые тщательно подпитываются различными невнятными фондами, порой смахивают на советы дезертирских матерей.

Никто же не спорит с тем, что, если нет общенациональной угрозы, армия должна быть уделом профессионалов, а не тем местом, где парни, не желающие служить, отбывают наказание за то, что их родители в период первичного накопления не урвали достаточно, чтобы избавить своих детей от байковых погон. Но если у страны, пережившей жесточайший экономический и военно-технический погром, нет покуда возможности всех солдат сделать контрактниками, наверное, есть смысл навести порядок в призывной армии. Увы, все происходит по Куприну. Помните, посетитель парикмахерской с ужасом видит, как брадобрей откладывает бритву, подходит к стене и мочится прямо на обои. «Что вы делаете?» – восклицает клиент. «А-а! – машет рукой цирюльник. – Все равно завтра съезжаем!» Так вот, вместо того чтобы улучшить те реальные вооруженные силы, в которых обязаны по закону служить наши дети, вместо того чтобы сделать эту службу более безопасной и комфортной (насколько вообще ратный труд может быть безопасным и комфортным), мы почти пятнадцать лет «съезжаем» в виртуальную контрактную армию. Но так до сих пор и не съехали…

Иногда, вспоминая мой давний разговор в ГЛАВ-ПУРе, я, наверное, потому что стал старше, все лучше понимаю того генерала: свою армию надо любить, как и Родину, со всеми ее достоинствами и недостатками, любить сегодняшнюю, а не вчерашнюю или завтрашнюю. Нелюбимую армию улучшить невозможно!

«Литературная газета», февраль 2004 г.

Возвращение Горького

Я думаю, выход 22 апреля 1929 года первого номера возобновленной «Литературной газеты» был воспринят видавшей всякие виды советской общественностью примерно так же, как если бы мы с вами, включив второй, государственный, канал, обнаружили там в качестве ведущего политобозревателя не законсервированного либерала Николая Сванидзе, а, например, консервативного революционера Александра Дугина. Или кого-то другого, воспринимающего многонациональную Россию не как историческое недоразумение, а как самостоятельную и уникальную цивилизацию. «Ага! – сказали бы мы с вами. – Что-то произошло!»

Вот и 75 лет назад «что-то» произошло. Для начала напомню, что Научный отдел Наркомпроса РСФСР в 1919 году высказался о «желательности введения латинского шрифта для всех народностей, населяющих территорию Республики». Сторонников Мировой Революции (так называлась тогдашняя модель глобализации) можно понять: если дело идет к Всемирной республике, то чего уж там! Отказ же от кириллицы поможет российским пролетариям теснее сплотиться с рабочим классом Германии, Америки, Франции и так далее, а заодно скорее позабыть постыдное имперское прошлое. Конечно, к концу 20-х несбыточность многих перманентных устремлений стала очевидна, но историческая инерция велика: о царской России еще долго продолжали говорить как об омерзительно отсталой, а о пролетариате как о восхитительно передовом.

Чтобы понять атмосферу тогдашней литературной жизни, достаточно вспомнить названия некоторых периодических изданий той эпохи: «Красный дьявол», «Гильотина», «Пролетарская культура», «Зарево заводов», «Искусство коммуны», «Октябрь», «Печать и революция», «Красная новь», «Новый мир», «Литература и марксизм», «Молодая гвардия»… Кроме того, творческие споры между писателями, разбившимися на многочисленные враждовавшие между собой группы, в те годы носили очень специфический характер: мастера художественного слова как к высшему эстетическому арбитру постоянно апеллировали к ГПУ. Не случайно ехидный Булгаков, который на собственном опыте многократно испытал доносную принципиальность товарищей по ремеслу, иные свои фельетоны подписывал псевдонимом «Г.П. Ухов».

Вот на этом революционном фоне (и, заметьте, в день рождения Ленина) в свет выходит новое издание с простеньким названием «Литературная газета». Разумеется, даже рабкор, месяц назад призванный в литературу, догадывался, на что намекали и за что агитировали инициаторы нового «коллективного агитатора, пропагандиста и организатора», ведь первая «Литературная газета» вышла в 1830 году по инициативе Пушкина, которого еще недавно так хотели сбросить с парохода современности вместе со всей тысячелетней православной историей и культурой России. Было ясно: эпоха интернациональных мечтаний, дорого стоивших стране, заканчивается, начинается самовосстановление державы с опорой на свои ресурсы, на свой народ, на свою историю. Вместо жестокого разрушения началось жестокое созидание, проклинаемое кое-кем и поныне. И очень редко кто-нибудь сознается в том, что ужасы реставрации – это всего лишь неизбежное и логическое завершение ужасов революции. (Вот и сегодня передовая эфирная интеллигенция пугает полицейским государством народ, десятилетие проживший и выживший при государстве бандитском. Ну не смешно ли!) А то далекое, тяжкое, кровавое, героическое время не нуждается в нашем оправдании, его оправдала победа в страшной войне. В оправдании нуждаемся мы, прожившие, проболтавшие и прохихикавшие плоды этой победы, оплаченной миллионами жизней.

Как и следовало ожидать, очередное обновление нашего Отечества в конце 80-х годов прошлого века снова началось с намерения отбросить весь предшествовавший период истории как мрачный, постыдный, неэффективный. Первыми сорвали с себя советские погоны и встали под общечеловеческие знамена, конечно, бойцы идеологического фронта. Наверное, они давно уже поняли неэффективность марксизма-ленинизма, что, впрочем, не мешало им защищать диссертации, писать книги и руководить научными учреждениями в ожидании, когда же придет настоящий день. Такой день пришел вместе с Горбачевым, заговорившим, к нашей радости, без бумажки. Увы, мы слишком поздно поняли: он также без бумажки (то есть без сколько-нибудь внятного социально-экономического проекта) пустился реформировать страну. О том, что, оказывается, бывают еще президенты не только без бумажки, но и без царя в голове, мы узнали несколько позже…

В 1990 году, получив очередной номер «Литера-турки», читатель не обнаружил на логотипе профиль Горького. Жест, что и говорить, символический, ведь именно Алексей Максимович своими книгами, своей жизнью, ошибками и озарениями как бы связывал воедино две эпохи – дореволюционную и послереволюционную. Пришло время сбрасывать с парохода современности Горького. Примерно тогда же исчезла улица Горького и станция метро «Горьковская». А вот станция «Войковская», названная так в честь цареубийцы, осталась. Странная забывчивость, которая вдумчивому человеку многое говорит о тайных пружинах русской истории XX века.

Полным ходом шло массовое, санкционированное сверху отряхивание с ног праха советского прошлого. Но ведь, согласитесь, смотреть на весь советский период только сквозь призму «Архипелага ГУЛАГ» примерно то же самое, что оценивать американскую историю исключительно на основании «Хижины дяди Тома». Читатель может не поверить, но я, придя в «Литературку» в 2001 году, застал еще в ней сотрудника, который отказывался брать у автора сенсационный материал о Шолохове на том основании, что автор «Тихого Дона» – «сталинский подголосок». Любопытно, но тот факт, что Пастернак был едва ли не первым поэтом, воспевшим в своих стихах Сталина, напротив, в глазах этого сотрудника придавал Борису Леонидовичу некую амбивалентную величественность…

Сегодня, кажется, стало ясно даже наверху: превратить Россию в Запад с помощью самооплевывания, а тем более саморазрушения невозможно. Не место в юбилейном номере останавливаться на чудовищных, ничем не оправданных утратах подавляющего большинства, которыми сегодня обеспечено процветание неподавившегося меньшинства. Скажу лишь, что, на мой взгляд, ситуация 1929 года и нынешняя в чем-то схожи. Во всяком случае, период саморазрушения явно заканчивается. Конечно, мы еще не созидаем, но, кажется, уже сосредотачиваемся. И в этом смысле возвращение профиля Горького на наш логотип, конечно же, акт символический, восстанавливающий связь времен, ибо царство, разделившееся во времени, неизбежно распадется и в пространстве…

«Литературная газета», апрель 2004 г.

Ничего личного, но молчать не могу!

Ничто не предвещало скандала. Телеведущая Татьяна Малкина записывала очередной выпуск ток-шоу «Ничего личного». В студию поспорить на тему «Может ли искусство портить нравы?» были приглашены писатель, доктор филологических наук Алексей Варламов, заведующий кафедрой журналистики МГИМО, главный редактор журнала «Фома» Владимир Легойда и автор этих строк. Мы отстаивали позицию: да, может, и еще как! Нашими оппонентами были художник Дмитрий Цветков, главный редактор журнала «Артхроника» Николай Молок и Даниил Дондурей. Остается только гадать, почему в эту компанию попал главный редактор журнала «Искусство кино», по роду деятельности отлично знающий, как убедительно синематограф повлиял и влияет на нравственность. Впрочем, Даниил Борисович по своему обыкновению рассматривал предмет дискуссии с таких теоретических высот, откуда предмет почти уже и не виден. Экспертом выступила заведующая отделом современной живописи Государственной Третьяковской галереи Наталья Александрова.

Поначалу все шло штатно. Собранные в студии зрители нажатием кнопок определили свое отношение в теме. И как почти всегда бывает в передаче «Ничего личного», экран продемонстрировал явное преобладание традиционного подхода к вопросу: на нашей стороне оказалось более 60 процентов человечков. Тем, кто запамятовал, напомню: в этой передаче общественное мнение изображается с помощью крошечных фигурок, перебегающих из одной половины экрана в другой. Татьяна Малкина уверенно вела дискуссию. В свое время «Литературная газета» на заре этого проекта ТВЦ довольно строго покритиковала Малкину за неумелость. С тех пор она, должен признаться, сильно набрала в профессиональном смысле, правда, сохранив и даже развив свою манеру решительно поддерживать одну из спорящих сторон. И почему-то всегда это те, кто стоит на нетрадиционных (в хорошем смысле) позициях. Правда, надо признать, после монтажа, в эфире, эта односторонняя активность ведущей не так заметна, как во время записи. В нашем случае Татьяна Малкина сразу встала в строй тех, которые хотят безбрежно самовыражаться, получая при этом гарантированную материальную поддержку государства, ничего не желают знать об ответственности художника перед обществом, но почему-то на всякий случай сохраняют за собой право бороться, например, против религии. Я таких называю «самовыраженцами». Ничего личного – просто диагноз. Впрочем, стоит ли корить Татьяну Малкину за это ее «влеченье, род недуга», если тон задает сам президент телеакадемии Владимир Познер, овевающий ласковым эфиром либеральных единомышленников и буквально темнеющий челом, заслышав нечто государственно-патриотическое.

Судя по реакции зала, аплодисментам, наша «охранительная» точка зрения, которую в целом поддержала и эксперт Наталья Александрова, пользовалась симпатией аудитории, хотя должен сознаться, и у «самовыраженцев» сторонников тоже хватало. Ведь аудитория в таких «трёп-шоу» формируется по принципу «кто кого приведет» и, конечно, не является корректной выборкой. Я, например, никого не привел, Варламов и Легойда тоже. Кстати, в передачах, где подведение итогов осуществляется по интерактивному принципу, ситуация иная, в большей мере отражающая реальные умонастроения людей. К примеру, у Владимира Соловьева в проекте «К барьеру», идущем в прямом эфире только на Дальний Восток, а далее транслирующемся по часовым поясам в записи, иногда в разных регионах побеждают разные дуэлянты. Например, недавно в Москве победил Виктор Ерофеев, а в Сибири Никита Михалков. Есть о чем задуматься государственным мужам, пекущимся о целостности «единой и неделимой».

Первые сомнения в корректности происходящего у меня появились, когда провели промежуточное голосование. Мы со своей озабоченностью нравственной миссией искусства все еще лидировали, но значительная часть наших человечков перебежала к «самовыраженцам». Возникло даже некоторое ощущение дежавю. Год назад я был уже в передаче «Ничего личного». Спорили о том, можно ли перелицовывать классику, например, в театральных постановках, и менять, допустим, в опере сексуальную ориентацию Онегина и Ленского. Как догадался читатель, я был против этого категорически. Тогда все шло так же: мы с Анастасией Волочковой и замечательным переводчиком Григорием Кружковым настаивали на том, что классику интерпретировать надо очень деликатно. И зал нас тоже поддерживал. А в результате мы проиграли. Правда, в тот раз против нас сильно выступил художник Павел Каплевич, да и ведущая… Но об этом я уже говорил. В общем, в тот раз я самокритично решил, что наша сторона просто оказалась недостаточно убедительной. Потом, время от времени, натыкаясь на передачу «Ничего личного» в эфире, я стал замечать: почти всегда она протекает по одному сценарию: традиционная точка зрения торжествует в начале, а потом, несмотря на усилия «заботников», в конце концов оказывается посрамлена «неформалами». Зрителю, как правило, придерживающемуся традиционных взглядов, остается чесать затылок и подозревать, что у него там, между лобной и затылочной костями, не все в порядке…

Надо ли объяснять, что и на этот раз последнее, решающее, электронное голосование показало дальнейшее бегство человечков с нашей половины экрана – и мы проиграли со счетом 47:53. Татьяна Малкина, как и год назад, начала (явно не экспромтом) произносить заключительный свой монолог о чуде посрамления «традиционалистов», произошедшем под ударами неопровержимых аргументов «самовыраженцев» прямо на глазах изумленных телезрителей. Варламов и Легойда, видимо, впервые попавшие в такой переплет, смотрели на меня глазами обманутых вкладчиков. Некоторое недоуменное смятение наблюдалось и в рядах зрителей. Тогда я решился.

«А ну-ка поднимите руки те, кто голосовал за нас!» – призвал я. Таковых оказалось много. Тут уж я вспомнил свой незабываемый опыт комсорга московских писателей и потребовал, отметая растерянные протесты нашей милой ведущей, провести открытое голосование. Считать поручили эксперту Наталье Александровой. И что вы думаете? Да, да, при открытом голосовании победили мы: 23:21. Кто-то из зала сообщил, что у него не работает кнопка на пульте. Николай Молок возмутился, мол, горлом берут поборники нравственности в искусстве! А чем же еще, если хулители нравственности берут электроникой? В уголочке возле компьютера засуетились члены телебригады – и человечки, как ненормальные, забегали на экране туда-сюда. Наконец, высветился новый результат: за нас – 49 процентов, против – 51. Наверное, просто не успели перепрограммировать систему… А может, и вправду виртуальная реальность совсем оторвалась от реальной действительности и живет уже по своим законам? Не знаю.

Итак, победив в открытом голосовании, мы снова проиграли при электронном подведении итогов. Татьяна Малкина, позабыв о чудесном посрамлении «традиционалистов», великодушно предложила боевую ничью. Мы переглянулись и, нехотя, согласились. Ну, во-первых, не отказывать же даме! А во-вторых, это когда президента выбирают, должен быть один-единственный победитель, а в нашем случае возможен и этот… как его… консенсус. Ситуация в самом деле патовая: поднятые руки – за нас, а компьютер – за них.

Но знаете, о чем я подумал в этот момент? Я подумал: жаль, президентов нельзя выбирать открытым голосованием. А то бы и народу спокойней, и главе государства, так сказать, подпористей…

«Литературная газета», 2008 г.

Чтобы верили

Юрий ПОЛЯКОВ, 33-й редактор «ЛГ»

«Литературка», отмечающая сегодня 80-летие своей советской «версии», была, без сомнения, самой свободомыслящей, самой интеллектуально дерзкой, самой «расконвоированной» газетой эпохи социализма. До сих пор у старших поколений в памяти ее будоражащие дискуссии, статьи и очерки, написанные по принципу «Не могу молчать!».

А знаменитая рубрика «Если бы директором был я…»! Со всей страны шли тысячи писем – проекты, идеи: как усовершенствовать электросчетчик в доме или как реформировать социализм до основанья, а затем… Да, конечно, то была дозволенная властью отвага и согласованная в ЦК оппозиционность. Но ведь дозволенностью надо было еще уметь воспользоваться и конвертировать ее в хорошую журналистику. Надо было вовлечь в свою орбиту самых лучших и самых разных писателей эпохи. И, надо сказать, коллектив газеты пользовался своей «расконвоированностью» талантливо, с выдумкой, с непременной затейливой фигой в кармане. Впрочем, пожив при капитализме с демократией, вырвавшись за железный занавес и посмотрев мир, мы убедились в том, что «свободу слова» от «всевластья цензуры» нередко отличает просто «длина поводка»… Да и сама свобода – порой всего лишь приемлемая степень принуждения.

За свои 80 лет возобновленная Горьким «Литературка» пережила и многоликий сталинизм, и Великую войну, и дареную «оттепель», и стабильный застой, и обольщения перестройки, и либеральное помрачение 90-х, и соблазны суверенной демократии… Были взлеты. Были ошибки. Были миллионные тиражи. Было и заслуженное охлаждение читателей. Сегодня газета, постоянно расширяя свою аудиторию, ведёт серьезный диалог о нашем нынешнем, очень непростом времени, когда несправедливость стала нормой, а здравый смысл – экзотикой. Мы недавно попытались возродить рубрику «Если бы президентом был я…». И никто, почти никто не отозвался… Скверный симптом. Неверие в то, что разумное может стать действительным, – самое опасное неверие, это тяжелая болезнь общества. Нынешнее поколение литгазетовцев работает ради того, чтобы все-таки верили…

«Литературная газета», апрель 2009 г.

«Надо вернуть моду на чтение»

Треть населения России, судя по статистике, сегодня не читает книг. Для нас это обидные цифры, но такова общемировая ситуация. Главная беда в том, что ушла мода на чтение. В советский период была государственная программа, которая с 20-х годов буквально навязывала обществу чтение как стиль жизни. Потом это превратилось в необходимость, в признак хорошего тона, в моду, наконец. В 90-е годы новая власть в основном «шестерила» перед Западом и «распиливала» между своими то, что осталось от советской эпохи. Какая уж тут системная пропаганда чтения! С центральных каналов телевидения совсем исчезли программы, связанные с чтением и писательской деятельностью. Кстати, на встрече с Путиным литераторы поднимали этот вопрос. Премьер обещал поддержать нас, поспособствовать возвращению литературы на ТВ. Однако пока ничего не происходит. Впрочем, это дело нескорое. Быстро только Александр Цекало «печет» свои шоу да «Машина времени» скрипит ржавыми рычагами на госторжествах, как прежде это делал хор имени Пятницкого. Прежде, во времена моей молодости, прочитанная интересная книга, например, в студенческой среде была предметом хвастовства, признаком превосходства над товарищами, как сейчас, скажем, модель навороченного телефона. Увы, эта мода ушла.

Точнее, ее ушли. Ведь чтение – это определенное интеллектуальное усилие. И человека следует убедить в том, что усилие надо совершить, что такое усилие ему необходимо. К здоровому образу жизни, к посещению тренажерных залов нас всячески побуждают? Как это ты не ходишь в тренажерный зал? Лох, что ли? А то, что человек ничего не читает, кроме того, что необходимо по работе, это вроде никого не удивляет. А раньше было наоборот. Не ходишь в секцию легкой атлетики? Ну и ладно. А вот то, что ты не читаешь, – это черт знает что такое! Стыдно людям показаться.

Школа не виновата

Раньше часто сетовали, что именно школьная программа по литературе отбивает у школьника вкус к серьезному чтению. Доля правды в этом была. Но сегодня количество часов, отведенных на изучение литературы, настолько ничтожно, что упрекать школу в чем-либо язык не поворачивается. Об этом писатели хором жаловались Путину во время известной встречи – и тоже получили поддержку. Я, как бывший учитель русского языка и литературы, слежу за тем, что происходит со школьной программой, да и «Литературная газета» часто пишет об этом. Если у большевиков талантливым, крупным считался тот литератор, кто боролся с царизмом, то с 90-х годов талантливыми стали объявлять всех, кто конфликтовал с советской властью, от нее пострадал или эмигрировал. Но разве, скажем, Довлатов, умерший в Америке, значительнее Катаева, скончавшегося в СССР и оказавшего огромное влияние на современную прозу? Однако первый везде, а второй уже почти нигде. Нынче Бродского насаждают в школе, как картошку при Екатерине Великой, объявляют его ровней Пушкину. Это смешно! Да, он крупный поэт, ровня Рейну, Мориц, Сосноре, Кушнеру, но, конечно же, не Пушкину. Нобелевская премия, скажете? Но почему-то Шолохова та же Нобелевская премия не спасает от параноидальных обвинений в плагиате, которые не прекратились даже после обнаружения рукописи «Тихого Дона» и проникли уже в школьный курс. Есть и отрадные явления: в программу вошли писатели, прежде туда не допускавшиеся по идеологическим соображениям: Набоков, Цветаева, Булгаков, Платонов… Но «советские классики» – остались классиками. Так, революцию и гражданскую войну, по-моему, лучше по-прежнему изучать по Маяковскому и «Разгрому» Фадеева, а не по «Лейтенанту Шмидту» и «Доктору Живаго» Пастернака: слишком много бахромы. И вкус к чтению, безусловно, должна прививать школа. Возможностей для этого теперь у учителей больше, а вот часов гораздо меньше…

Донцова или Акунин?

Во всем мире распространено «развлекательное чтиво». И с этим ничего не поделаешь. Не боремся же мы с теми, кто коротает время разгадыванием кроссвордов. Чем Акунин хуже кроссворда? Ничем. Но «чтиво», чтобы не уродовать «отдыхающего» читателя, должно быть написано нормальным русским языком, с соблюдением жанровых и композиционных законов. А для этого надо возрождать профессию литературного редактора, почти ликвидированную жадными издателями ради экономии. На самих сочинителей «развлекухи» надежд мало, у них страницы – деньги. Что же касается распространенного мнения о тотальном преобладания «чтива» над литературой серьезной, то это – миф. Не буду далеко ходить за примером: все мои книги, выходившие в последнее десятилетие – «Замыслил я побег», «Грибной царь», «Гипсовый трубач», – неизменно и надолго занимали первые места в рейтингах продаж, а значит и чтения. То же самое происходило, кстати, с книгами Пелевина, Улицкой и прочих отнюдь не «развлекательных» писателей.

Проблема в другом. Пропаганда серьезной литературы сегодня осуществляется через систему литературных премий: «Национальный бестселлер», «Букер», «Большая книга», «Триумф» и т. д. Не только лауреаты, но и номинанты настойчиво рекомендуются посетителям книжных магазинов. Одна беда: за редким исключением это все неудобочитаемые, плохо написанные или совершенно «проходные» книги с претензией на большую литературу. Читать их – мука. Читательский интерес, не успев вспыхнуть, гаснет. Например, книга недавнего лауреата премии «Национальный бестселлер» была продана за месяц в Московском Доме книги (а это более 40 магазинов) в количестве нескольких экземпляров. Вот вам и «бестселлер».

Премии у нас присуждаются в основном не за художественность, а за верность определенному литературно-политическому направлению, точнее – тусовке. Причем касается это как писателей-либералов, так и писателей-патриотов. Хрен редьки не слаще. Кстати, чем слабее писатель, тем больше у него шансов сделаться лауреатом. Сильный писатель, оснастившись премиями, может стать неуправляемым и покинуть команду. Опасно! И пока идут все эти окололитературные игры, читатель под видом премиальных сочинений получает такое, что говорит: «Да ну ее на фиг эту «качественную» литературу, я лучше еще одну Донцову прочту!».

Конечно, есть хорошая, даже отличная художественная литература, но ее отсекают от читателя любыми способами. Я в этом году сопредседательствовал в жюри «Большой книги» и был вынужден прочитать все 13 книг, попавших в «шорт-лист». Некоторые – откровенная графомания: например, Борис Евсеев или Вадим Ермолинец. Другие так себе или не доведены до ума. Например, «Каменный мост» Александра Терехова. Есть замах, есть вербальная мощь. Но это, грубо говоря, черновик, над которым еще работать и работать, а потом надо бы отдать в руки хорошему редактору. Были в этом списке и хорошие книги, но они, как ни странно, не получили ничего. Например, биографическая проза Аллы Марченко «Ахматова: жизнь». Главный приз получил Юзефович за бесцветный, как пещерный таракан, роман «Журавли и карлики». Когда я по долгу сопредседателя вручал ему диплом, мне было стыдно.

Настоящий писатель всегда старается рассказать о том, что его волнует, а потом выясняется: то же самое волнует и все общество. Сейчас у нас возникла парадоксальная ситуация: сформировалась целая когорта увешанных премиями и грантами писателей, которые пишут о том, что обществу неинтересно. Это какая-то мутная литература для своих, замешанная на явном или подспудном неприятии традиционной России, ее прошлого и настоящего. После таких книг не только в «этой стране», вообще жить не хочется. Ну, а без обязательной чернухи про то, как при советской власти коммунисты беспартийных младенцев ели, теперь в очередь за литературной премией и вставать-то неловко…

АиФ, 2010 г.

Третий век с читателями

«Литературная газета» за 180 лет своего существования повидала всякое, поведала читателям о многом и активно поучаствовала в сложной, противоречивой, драматической истории нашей страны. Задуманная Пушкиным как рупор «свободного консерватизма», она служила потом разным партиям, идеологиям, но прежде всего, конечно, – Отечеству и литературе. Первый главный редактор барон Дельвиг умер, не пережив нагоняя графа Бенкендорфа, в сердцах пообещавшего за неправильную публикацию сослать автора «Соловья» в Сибирь. Жизнь многих последующих редакторов оказалась не слаще и протекала в непрерывной борьбе с царской цензурой за право сказать читателю то, чего нельзя. Собственно, в этом передовая часть пишущего сословия империи и видела свою коренную задачу.

Десятилетия спустя Сергей Динамов, возглавив возобновленную по настоянию Горького «Литературную газету», стремился сделать ее восприемницей лучших дореволюционных традиций, объединяющим центром литературного процесса, раздираемого враждой группировок, жаждавших потесней прижаться к власти. В известной степени литературовед Динамов пытался в советских условиях по возможности вернуться к принципам «свободного консерватизма». Закончил он, как и большинство литераторов, оказавшихся волей партии на руководящих постах, в ГУЛАГе. Это понятно: Ежов – не Бенкендорф.

А вот Александр Чаковский, руководивший газетой 26 лет, умудрился превратить ее (конечно, не без поддержки Политбюро) в ледокол допустимого либерализма, пристань адаптированного почвенничества, светоч советской журналистики, мировой, как говорится, бренд. «ЛГ» стала первым советским иллюстрированным еженедельником с миллионными тиражами, ее до сих пор знают и помнят во всем просвещенном мире. О сложнейших, гроссмейстерских партиях, которые Чак, попыхивая сигарой, вел с Главлитом, чтобы опубликовать то, чего нельзя, впору сочинять исторические детективы.

Кто же мог предположить, что в 90-е, объявив либерализм, столь желанный в советские годы, «единственно правильной линией», литгазетчики оттолкнут от себя множество, если не большинство читателей? Впрочем, и это понятно: всякая моноидеология – не важно, либеральная, коммунистическая, националистическая, – одинаково губительна для свободы слова и нравственно-интеллектуального развития социума. Лишь возвращение к пушкинской идее «свободного консерватизма» помогло нам вернуть многих утраченных читателей и завоевать новых. Однако сегодня наша газета в частности и вся российская журналистика в целом очутились в новой, небывалой для отечественной традиции ситуации. Я бы назвал ее «кухонной глобализацией».

Поколения пишущих людей России всегда воспитывались на вере в то, что правдивое слово, прорвав препоны цензуры, оказывает прямое и могучее воздействие на общество и власть, во многом определяя ее действия. Так было при царях и при генсеках. Сегодня же наше информационное пространство, скорее, напоминает увеличенную до грандиозных размеров (седьмая часть суши!) позднесоветскую кухню, где можно говорить о чем угодно, обличать, доказывать, призывать – результат минимальный. Читатель стал недоверчив, насмотревшись, как в 90-е журналисты корыстно обслуживали «прихватизаторов» и «реформаторов», которым лучше бы работать взрывотехниками. А власть? Она-то как раз оказалась теперь в очень удобном положении: благодаря недоверию общества к слову власть из сотен «гласов вопиющих» может на свое усмотрение реагировать лишь на тот «глас», который нужен именно ей, именно сегодня по соображениям текущей политики, а не исторической ответственности. Это, на мой взгляд, опасно и для журналистики как профессии, и для общества, и – в перспективе – для самой власти, теряющей в лице прессы чуткий сейсмограф подспудных социальных движений. Как быть? Что делать?

Пушкин бы подсказал…

«Литературная газета», 2005 г.

Место актера в буфете?

Вместо фельетона

…Странноватое впечатление на сограждан произвело выступление актера и худрука театра Наций (видимо, Объединенных?) Евгения Миронова на недавнем совместном заседании в Петербурге двух президентских советов – по культуре и русскому языку. Именно ему, как юбиляру, недавно отметившему 50-летие, Владимир Путин предложил открыть дискуссию о положении дел в отечественной культуре, литературе, языке… В своем вступительном слове гарант Конституции очертил круг серьезных проблем и вызовов в сфере духовной жизни нашего общества. Но в ответ услышал о всевластии цензуры, запрещенных спектаклях, чиновниках, грубо вмешивающихся в творческий процесс, и дикой общественности, грязными сапогами вторгающейся в святая святых храма искусства. Председательствующий долго слушал с терпеливым недоумением, потом попытался выяснить, что конкретно запретили и кто именно? Президент согласился: свободу творчества нужно защищать, но и, самовыражаясь, мастера не должны оскорблять людей, в частности, и общество, в целом. Вон ведь в Париже до стрельбы дошло, убили мусульмане карикатуристов, замахнувшихся на пророка. Православные, конечно, не такие, но все равно надо поаккуратнее…

В ответ из Миронова опять полилась безымянная тревога за свободу и независимость художественной личности, он пообещал, что дополнительные факты произвола власти в искусстве сообщит сам Валерий Фокин. После неоднократных призывов быть конкретнее, Евгений выдавил из себя: «Запретили рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда» в Омске…» «Вы запретили, Владимир Ростиславович?» – повернулся президент к министру культуры. «Боже упаси!» – ответил тот. Пообещав разобраться, ведущий дал слово новому оратору. Когда дошла очередь до Фокина, топ-худ-менеджер «Александринки» кратко и просто призвал создать при Минкульте специальный совет из уважаемых худруков, чтобы разбираться в спорных постановках. Увы, современные режиссеры забывают не только о том, что у пьес есть авторы, но и том, откуда они, худруки, черпают свои новаторские идеи. Что ж, придется напомнить.

В статье «Левиафан и Либерафан», опубликованной в ЛГ полтора года назад, я написал: «… Общественная палата затеяла круглый стол «Театр и общество», навеянный, скандалом с «Тангейзером». Выступая там, я помимо прочего, вспомнив о пользе советских худсоветов, предложил создать при Министерстве культуры «конфликтный худсовет» – КХС. Что-то вроде МЧС, но только в сфере искусства. У вас беда? Тогда мы летим к вам. Или идем, если беда, скажем, в московском драматическом театре им. Станиславского, измученном электричеством. Всероссийской свары в Новосибирске можно было избежать, если бы вовремя вмешалась группа товарищей, «неглупых и чутких», представляющих разные «тренды» отечественной культуры, но озабоченных ее процветанием. Однако помощь пришла поздно, да еще в виде православных протестантов… А вот уже и свиная голова опасно улыбается на пороге МХТ им. Чехова, предостерегая Олега Табакова, что из доставшейся ему половины Художественного театра не следует устраивать кунсткамеру с заспиртованными богомолами… Но едва я заговорил о худсоветах, поднялся шум. Реакция была такая, словно я предложил прилепить на грудь нашему двуглавому орлу серп и молот. Не меньше! Гнев изрыгали и театральные брехтазавры, хранящие на заслуженной чешуе рваные раны от проклятого совка. Сердилась и СМИшная молодь, для которой Перестройка – седая древность. Почему такая реакция? Какой плавник коллективного Либерафана я ненароком задел? Давайте разбираться…»

И вот спустя всего полтора года, Фокин, один из столпов неприкосновенности творческих жилищ (ах, какое новое жилище выстроило ему государство!) предлагает создать именно такой совет, состоящий, правда, исключительно из «уважаемых режиссеров». Почему же? А как быть с актерами, среди которых есть люди с мыслью, критиками, театроведами, драматургами, наконец, депутатами из комитета по культуре? Например, Елена Ямпольская, в своей додепутатской жизни была как раз театральным критиком и главным редактором газеты «Культура». Или Фокину такие специалисты не нужны? Странно. Когда самолет падает, причинами катастрофы занимаются не только пилоты…

В конце заседания президент Путин сообщил, что получил справку от Сергея Кириенко, сидевшего одесную от него, и согласно этим сведениями, никто рок-оперу не запрещал, она идет по стране, и даже покойный Патриарх Алексий сочувственно относился к ее сценическим воплощениям… К чести Миронова от этих слов он смутился, и это вселяет надежду. Остается добавить, что в Омске спектакль не вышел на сцену из-за рутинных разногласий между продюсером и театром. При чем же тут цензура и давление неадекватных активистов? Тщательней, коллеги, надо готовиться к таким заседаниям! Ведь вы представляете на них не только свои комплексы и «ролексы», не только ущемленные амбиции друзей и партнеров по бизнесу, но и всю, так сказать, культурную отрасль Отечества!

Пользуясь случаем, мы тоже хотим, хоть и с опозданием, поздравить видного актера и заметного общественного деятеля Евгения Миронова с 50-летием и напомнить народному артисту, что в таком возрасте от человека ждут мудрости, глубины и ответственности за базар, а не отрепетированных истерик. В противном случаем люди могут подумать, что место актера и на самом деле не в совете, а в буфете…

ЛГ, декабрь 2016

Примечания

1

Организация, запрещенная в РФ.

Content

Юрий Михайлович Поляков
Босх в помощь!
О гормональных либералах и безродных патриотах

Предисловие автора

Часть I Заметки несогласного Новая публицистика

Богу надо помогать!

«Позвольте с вами не согласиться…»

«Бентли» у мавзолея

Бендер или Жеглов?

Сказочник из Центробанка

«Я был инструктором райкома…»

Космос комсомола

История одной полемики

Зачем отливают пули?

Без искры Божьей Выступление на пасхальных чтениях в Совете Федераций

Улица Горького

Цветы и почва Выступление на совещании писателей БРИКС

«Непонимание по всем фронтам…»

Я за финансовую кастрацию!

Выписки из лицевой книги

Часть II Отвечающий за Россию Писатель у диктофона

Литература – не игра

Жизнь – это работа над ошибками

«Если бы в кремле сидел не Путин…» Интервью еженедельнику «литературная россия»

«От кормушки не отваливаются даже сытые…»

«Гнилую лодку не латают…»

Поменьше патриотизма на экспорт!

«По ту сторону вдохновения»

Казус с «Матильдой»

«Мы научим тебя родину любить!»

«А куда они денутся?»

Замороженный Люцифер

«Лыжня начиналась от моего подъезда…»

«Традиция – последнее прибежище экспериментатора»

Стиль – это дар

Был ли секс в СССР?

Пушкин как самообновляющаяся икона…

«Люблю славянофилов и уважаю сионистов…»

«Для добычи нефти и газа капитализм не нужен!»

Анкета москвича

Часть III По ту сторону вдохновения Эссе

Писатель без мандата

1. «Союз реалистов»

2. Бориску на царство?!

3. Недоделанная история

4. Гавроши первичного накопления

5. Выбери меня, птицы счастья завтрашнего дня!

6. Между КПРФ И «Яблоком»

7. В пятидесятых рождены…

8. Нет, я не Горький, я другой…

9. Мандат зовет!

10. Игра престолов

11. Незалежный Севастополь – слава русских моряков

12. Удивительно долгое эхо

По заказу Говорухина

И правит нами женская рука…

Новогодний подарок Верховного

Часть IV Выбранные места из переписки с…

Зона непримиримости

Часть V Актуальный архив

Томление духа

Право на одиночество

И сова кричала, и самовар гудел…

От империи лжи – к республике вранья

Смена всех

Россия накануне патриотического бума

Гайка – оружие демократа

Дурное предчувствие

Словоблуждание

Десовестизация

Следующая станция – «эйзенхауэровская»

Забытые союзники

Заметки несогласного

Ярмарка тщедушия

Лампасофобия и погонобоязнь Воспоминания и размышления рядового запаса

Возвращение Горького

Ничего личного, но молчать не могу!

Чтобы верили

«Надо вернуть моду на чтение»

Третий век с читателями

Место актера в буфете? Вместо фельетона

Примечания