Ларс Кеплер

Контракт Паганини

Lars Kepler

Paganini-kontraktet

© Lars Kepler, 2010

First published by Albert Bonniers Förlag, Stockholm, Sweden Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Group Agency, Stockholm, Sweden and OKNO Literary Agency, Sweden

© Е. Тепляшина, перевод, 2012

© А. Бондаренко, оформление, 2012

Штиль. Большая прогулочная яхта дрейфует сквозь светлую ночь по заливу Святой Девы, у южных Стокгольмских шхер. У воды сонный серый цвет, она движется плавно, как туман.

Сидящий в лодке старик несколько раз окликает тех, кто на яхте, хотя уже понимает: ответа не будет. Он почти час наблюдал с берега, как медленное течение несет яхту вперед кормой.

Старик подводит лодку как можно ближе к яхте. Бросает якорь, пристает к кормовой платформе и по металлической лесенке взбирается на борт. Посреди кормы стоит розовый шезлонг. Какое-то время старик ждет, прислушиваясь. Ничего не услышав, он открывает застекленную дверь и спускается в салон. По обшивке из лакированного тика, по синему дивану разливается тусклый свет, проникающий в большие окна. По крутой лестнице с блестящими деревянными панелями, миновав темную кухоньку и ванную, старик спускается еще ниже и оказывается возле широкой кровати. Слабый свет, просачивающийся сквозь окошки под потолком, падает на двуспальное ложе с подушкой-валиком в изголовье. На кровати сидит молодая женщина в джинсовой куртке: ссутулилась, вяло привалилась к спинке, ноги широко разведены, одна рука покоится на розовой подушке. Женщина смотрит старику прямо в глаза, на ее лице — тревожное удивление.

Старик мгновенно понимает, что женщина мертва.

В ее длинных черных волосах — гребень в виде голубя, птицы мира.

Когда старик касается щеки мертвой женщины, ее голова запрокидывается и изо рта на подбородок вытекает тонкая струйка воды.

Слово «музыка» означает «искусство муз» и связано с греческим мифом о девяти музах. Все девять были дочерями бога Зевса и титаниды Мнемозины, богини памяти.

Музу поэзии и музыки, Эвтерпу, обычно изображают с двойной флейтой; имя богини значит «Увеселяющая».

У дара, называемого музыкальностью, нет общепринятого определения. Некоторые не способны уловить, как меняется частота звуковых колебаний, но есть люди с врожденной музыкальной памятью и абсолютным музыкальным слухом, благодаря которому они могут определить звук, не заглядывая в ноты.

Прошедшие века породили целую плеяду выдающихся музыкантов; иные обрели величайшую известность. Таковы Вольфганг Амадей Моцарт, который с шестилетнего возраста выступал при дворах европейских монархов, и Людвиг ван Бетховен, создававший шедевры даже после того, как его поразила глухота.

Легендарный Никколо Паганини, скрипач-самоучка и композитор, родился в 1782 году в итальянском городе Генуя. Даже в наше время лишь самые выдающиеся скрипачи способны справиться с темпом и сложностью произведений Паганини. До самой смерти Паганини преследовали слухи о том, что за свой дар, за свою исключительную виртуозность он продал душу дьяволу.

1

Предчувствие

По спине побежали мурашки, сердце вдруг заколотилось. Пенелопа оглянулась через плечо. Ее словно бы охватило предчувствие — предчувствие того, чему суждено было случиться уже вечером этого дня.

В студии было тепло, однако щеки Пенелопы ощущали прохладу. Девушка все еще сидела в гримерной. К коже приложили холодную губку с тональным кремом, из волос вынули гребень в виде голубя, птицы мира. На волосы нанесли мусс — из кудрей следовало соорудить длинные локоны.

Наконец Пенелопу Фернандес, председателя Шведского общества мира и арбитража, бесшумно проводили в студию новостей. Пенелопа села под свет студийных прожекторов. Напротив нее оказался Понтус Сальман, генеральный директор акционерного общества «Силенсиа Дефенс», компании, производящей боеприпасы и оружие.

Ведущая, Стефани фон Сюдов, сменила тему; взглянув в камеру, она заговорила об увольнениях, последовавших после того, как британский оборонный концерн «Системз Лимитедз» купил акционерное общество «Буфорс», и повернулась к Пенелопе:

— Пенелопа, во время нескольких дебатов вы весьма критически высказались по поводу шведского экспорта оружия. Вы даже упомянули скандал «Анголагейт», который разразился во Франции. Нескольких высокопоставленных политиков и бизнесменов привлекли тогда к ответственности за взятки и контрабанду оружия и приговорили к длительным тюремным срокам… но ведь в Швеции такого не было?

— Этому может быть два объяснения, — начала Пенелопа. — Или наши политики действуют как-то иначе, или как-то иначе работает наша система правосудия.

— Вы отлично знаете, — сказал Сальман, — что в Швеции существует долгая традиция…

— Согласно шведским законам, — перебила Пенелопа, — согласно шведским законам производство и экспорт вооружения запрещены.

— Вы неправы, — заметил Сальман.

— Параграфы 3 и 6 закона «Об оружии», — уточнила Пенелопа.

— Но «Силенсиа Дефенс» получила предварительное разрешение, — улыбнулся Сальман.

— Да. Иначе бы речь пошла о колоссальных нарушениях в экспорте оружия…

— Но теперь у нас есть поддержка, — перебил Сальман.

— Не забудьте, для чего предназначено оружие…

Стефани остановила Пенелопу и кивнула Сальану — тот поднял руку, давая понять, что еще не закончил.

— Все сделки внимательнейшим образом проверяются, — пояснил он. — Либо правительством, либо Агентством по контролю за экспортом оружия, если вам таковое известно…

— Во Франции тоже есть аналогичные организации, — перебила Пенелопа. — И все же оружие и боеприпасы ценой в восемь миллиардов крон каким-то образом попали в Анголу — несмотря на эмбарго ООН, несмотря на абсолютный запрет…

— Мы сейчас говорим о Швеции.

— Я понимаю, что никому не хочется потерять работу. Но можно ли услышать, как вы объясните экспорт огромного количества оружия в Кению? Эта страна…

— Вам просто нечего возразить, — перебил Сальман, — абсолютно нечего. Или все же есть?..

— К сожалению, я…

— Вы можете сказать что-нибудь конкретное? — вмешалась Стефани фон Сюдов.

— Нет. — Пенелопа опустила глаза. — Но…

— Тогда я бы на вашем месте извинился, — сказал Сальман.

Пенелопа посмотрела ему в глаза. Почувствовала, как поднимаются в душе злость и раздражение, но пересилила себя и извинилась. Сальман обиженно улыбнулся и стал рассказывать о фабрике в Трольхеттане. Когда «Силенсиа Дефенс» получила разрешение начать производство, там было создано двести рабочих мест. Затем Сальман принялся объяснять, что такое предварительное разрешение. Он так неспешно распространялся об этом, что у его оппонента явно не оставалось времени для возражений.

Пенелопа слушала, пытаясь изгнать из сердца опасную гордыню. Она представляла себе, как они с Бьёрном совсем скоро поднимутся на борт его яхты. Будут спать в кровати с высоким валиком в изголовье — той, что стоит в носовой части судна, набьют едой холодильник и крошечный морозильник. Водка будет поблескивать в ледяных стопках, а они станут есть селедку — маринованную, с горчицей, и свежую картошку, а еще вареные яйца и хлебцы. Пришвартуются у островка в шхерах, накроют стол на корме и несколько часов просидят в лучах вечернего солнца.

* * *

Пенелопа Фернандес вышла из здания телестудии и двинулась в сторону Вальхаллавеген. Она почти два часа просидела на полукруглом диванчике в ожидании продолжения, после чего продюсер сообщил, что им пришлось отказаться от ее выступления: понадобилось освободить время для пяти советов, как быстро обзавестись к лету плоским животиком.

В парке Ердет виднелся большой разноцветный шатер «Сиркус Максимум». Служитель поливал двух слонов водой из шланга. Один слон поднял хобот, и тугая струя воды полилась ему прямо в рот.

Пенелопе было двадцать четыре года. Кудрявые черные волосы чуть ниже плеч. На шее поблескивала короткая серебряная цепочка с маленьким распятием — Пенелопа носила его со дня конфирмации. Золотисто-смуглая кожа. «Словно оливковое масло или мед», как выразился один мальчик, когда они в старших классах должны были описывать друг друга. Большие серьезные глаза. Пенелопе не раз приходилось слышать, что она поразительно похожа на Софи Лорен.

Пенелопа достала телефон и позвонила Бьёрну — сказать, что она уже идет, сядет сейчас в метро на «Карлаплан». Бьёрн озабоченно спросил:

— Пенни, что-нибудь случилось?

— Нет, а что?

— Я оставил запись у тебя на автоответчике. Все готово, не хватает только тебя.

— Но ведь мы не спешим?

Когда длинный крутой эскалатор потащил Пенелопу вниз, на платформу метро, ее сердце забилось быстрее от смутно-тревожного чувства, и она прикрыла глаза. Лестница уходила вниз, сужалась, воздух становился все холоднее.

Пенелопа Фернандес родилась в Ла Либертаде — одном из самых больших департаментов Сальвадора. Мать Пенелопы, Клаудия Фернандес, во время гражданской войны попала в тюрьму, и Пенелопа родилась в камере, где пятнадцать арестанток, как могли, помогали ее матери. Клаудия была врачом и активисткой кампании за народное просвещение. Она пыталась распространить профсоюзное право на представителей коренного населения и потому оказалась в тюрьме.

Пенелопа открыла глаза, только когда нужно было ступить с эскалатора на платформу. Чувство, что ее изолировали от прочих людей, исчезло. Она снова подумала о Бьёрне, который ждал ее возле клуба моторных лодок на острове Лонгхольмен. Пенелопа любила нырять голой с его яхты — окунаться в воду и видеть перед собой только море и небо.

Поезд, раскачиваясь, мчался вперед, солнце ударило в окна, когда вагоны вырвались из туннеля и подкатили к станции «Гамла Стан».

Пенелопа Фернандес ненавидела войну, насилие и оружие. Именно эта жгучая ненависть заставила ее сдать экзамен на степень магистра политологии в Упсале и заняться вопросами мира и конфликтов. Она работала в группе французских добровольцев «Аксьон Контр ля Фем»[1] в Дарфуре вместе с Джейн Одуйя. Писала в «Дагенс Нюхетер»[2] обращавшие на себя внимание статьи о женщинах-беженках и об их попытках наладить будничную жизнь после очередного акта насилия. Два года назад Пенелопа сменила Фриду Блум на посту председателя Шведского общества мира и арбитража.

На станции «Хорнстулл» Пенелопа вышла из метро на солнечный свет. Внезапно она вновь почувствовала необъяснимую тревогу и побежала вниз по склону Польсундбакен, к набережной Сёдер Меларстранд; быстро перейдя по мосту на Лонгхольмен, она свернула налево, к гавани, где швартовались небольшие суда. В безветренном воздухе пыль от гравия висела как туман.

Яхта Бьёрна стояла в тени, прямо под мостом Вестербрун. Солнечные блики, отражаясь от воды, рисовали на стальных балках моста пляшущий сетчатый узор.

На корме Пенелопа увидела Бьёрна в ковбойской шляпе. Он стоял неподвижно, ссутулившись, обхватив плечи руками.

Пенелопа сунула два пальца в рот и свистнула. Бьёрн дернулся, и на его лице отразился смертельный испуг. Он глянул на дорогу и увидел Пенелопу. Когда он подходил к трапу, глаза у него были все еще встревоженные.

— Что случилось? — спросила она, спускаясь к лодкам.

— Ничего. — Бьёрн поправил шляпу и попытался улыбнуться.

Они обнялись, и Пенелопа почувствовала, что руки у него ледяные, а рубашка на спине промокла.

— Ты весь вспотел, — сказала она.

Бьёрн опустил глаза:

— Волновался из-за отплытия.

— Ты захватил мою сумку?

Он махнул в сторону каюты. Палуба чуть гудела под ногами. Пенелопа ощущала запах нагретого солнцем пластика и лакированного дерева.

— Э-эй! — позвала Пенелопа. — Где витаешь?

Соломенные волосы Бьёрна были заплетены в спутанные дреды и торчали во все стороны. По-детски ясные синие глаза уже улыбались.

— Я тут, — ответил он и опустил взгляд.

— О чем ты все время думаешь?

— О том, что мы будем вместе. — Бьёрн обнял ее за талию. — О сексе на природе.

Он провел губами по ее волосам.

— Так ты на это надеешься? — прошептала Пенелопа.

— Да.

Пенелопу рассмешила его прямота.

— Очень многие… женщины, по крайней мере, считают, что секс на природе малость переоценен, — сообщила она. — Лежишь на земле среди муравьев, камней…

— Это все равно что купаться голышом, — не сдавался Бьёрн.

— Ну-ка попробуй меня переубедить, — подзадорила Пенелопа.

— И попробую!

— Это каким же образом, интересно? — рассмеялась она, и в этот момент в ее сумке зазвонил телефон.

Бьёрн словно окаменел, его лицо побелело. Пенелопа взглянула на экранчик: звонила ее младшая сестра.

— Это Виола, — пояснила она Бьёрну, а потом сказала в трубку: — Привет, сестричка.

В трубке загудела машина, Виола крикнула на кого-то, а потом буркнула уже в микрофон:

— Идиот.

— Что там у тебя?

— Все кончено, — ответила сестра. — Я бросила Сергея.

— Опять, значит… — прокомментировала Пенелопа. Виола тихо согласилась:

— Да.

— Прости, — повинилась Пенелопа. — Тебе грустно, я понимаю.

— Все не так страшно… Слушай, мама говорила, вы собираетесь в шхеры на яхте, вот я и подумала… я бы с удовольствием присоединилась к вам… если можно.

Сестры помолчали.

— Присоединилась… — повторила Пенелопа без особого воодушевления. — Вообще-то мы с Бьёрном хотели немного побыть вдвоем, но…

2

Преследователь

Пенелопа в воздушном голубом саронге и белом бикини стояла у руля. Через окошко в потолке на нее лилось летнее солнце. Пенелопа осторожно обогнула маяк в Кунгсхамне, потом обогнала большую моторную лодку.

Сестра поднялась с розового шезлонга, стоявшего на корме. Весь последний час она провела сидя в ковбойской шляпе Бьёрна и огромных зеркальных очках и куря травку, сигарету с которой подносила к губам медлительно и сонно.

Виола сделала пять ленивых попыток подцепить с пола пальцами ноги коробок спичек, но потом сдалась. Пенелопа не смогла удержаться от улыбки. Сестра открыла стеклянную дверь салона и спросила, не сменить ли Пенелопу.

— Если не надо, то я спущусь и сделаю «маргариту», — сказала она и пошла вниз по лестнице.

На палубе на купальной простыне растянулся Бьёрн. Карманное издание «Метаморфоз» Овидия он пристроил под голову вместо подушки.

Пенелопа заметила, что основание поручней проржавело. Яхту Бьёрн получил от отца на двадцатилетие, но у него не было средств содержать ее. Большая прогулочная яхта была единственным отцовским подарком, не считая путешествия. Когда отцу Бьёрна исполнилось сорок, он пригласил Бьёрна с Пенелопой в один из своих шикарных отелей, «Камайя Ресорт», на восточном побережье Кении. Пенелопа высидела в отеле всего два дня, а потом отправилась в лагерь беженцев в дарфурском Куббуме в Южном Судане, где находилась группа французских добровольцев «Аксьон Контр ля Фем».

Яхта подошла к мосту через Скюрусунд, и Пенелопа сбросила скорость с восьми до пяти узлов. По мосту плотным потоком шли машины, но до Пенелопы не долетало ни звука. Когда судно скользнуло в тень под мостом, Пенелопа увидела возле его бетонного основания черную надувную лодку. Она была похожа на лодку с военного корабля. RHIB[3] с фибергласовым каркасом и мощными моторами.

Яхта уже выходила из-под моста, когда Пенелопа заметила, что в лодке кто-то есть. Какой-то мужчина сгорбился в густой тени, повернувшись спиной к яхте. Пенелопа не поняла, почему при случайном взгляде на этого человека у нее участился пульс. Что-то было в его затылке и черной одежде. Пенелопа почувствовала себя так, словно за ней следят, хотя человек и сидел отвернувшись.

Когда Пенелопа снова оказалась под ярким солнцем, она была покрыта гусиной кожей, а по рукам еще долго бегали мурашки.

Проходя мимо района Дувнес, она прибавила скорость до пятнадцати узлов. Оба мотора грохотали, винты взбивали пену, яхта летела вперед по гладкой воде.

Зажужжал телефон; на дисплее высветился номер матери. Наверное, она посмотрела дебаты по телевизору. У Пенелопы мелькнула мысль: мать звонит, чтобы сказать, что она держалась отлично. Несбыточные мечты.

— Привет, мама.

— …вет, — прошелестела в ответ мать.

— Что случилось?

— Спина… мне нужно к мануальному терапевту. — Судя по звуку, Клаудия налила в стакан воды из-под крана. — Я только хотела спросить, говорила ли с тобой Виола.

— Она со мной на яхте. — Пенелопа услышала, как мать пьет воду.

— Она с тобой, как славно… Я подумала, что ей это будет полезно.

— Конечно, полезно, — уныло согласилась Пенелопа.

— Что вы будете есть?

— Вечером — маринованную селедку, картошку, яйца…

— Она не любит селедку.

— Мама, Виола позвонила и…

— Я знаю, ты не рассчитывала, что она поедет с вами, — перебила Клаудия. — Поэтому и спрашиваю.

— Я приготовила тефтели, — терпеливо сказала Пенелопа.

— А их хватит на всех?

— На всех? Ну, если…

Пенелопа замолчала, глядя на сверкающую воду. Потом скрепя сердце сказала:

— Я могу отказаться от своей порции.

— Только если вам всем не хватит. Я это имела в виду.

— Понятно.

— Тебя нужно пожалеть? — В голосе матери звучало сдерживаемое раздражение.

— Мама… Виола уже взрослая, и…

— Ты меня разочаровываешь.

— Извини.

— Ты приходишь ко мне на тефтели в Рождество и летом на Мидсоммар[4]…

— Могу не приходить.

— Вот и ладно, — резко сказала мать. — Договорились.

— Я только хотела сказать, что…

— Не приходи на Мидсоммар, — сердито оборвала Клаудия.

— Мама, почему?..

В трубке щелкнуло — мать положила трубку. Пенелопа замолчала. Она ощутила, как внутри все дрожит от обиды, посмотрела на телефон и выключила его.

Яхта медленно плыла по воде, зеленой от отражавшихся в ней зеленых холмов. Дверь кухоньки заскрипела, и через мгновение оттуда, покачиваясь, вышла Виола с бокалом «маргариты» в руке.

— Мама звонила?

— Да.

— Боится, что я останусь голодной? — улыбнулась Виола.

— Не останешься.

— Мама не верит, что я самостоятельный человек.

— Она просто волнуется.

— За тебя она что-то не волнуется, — заметила сестра.

— Ну, что со мной может случиться?..

Виола отпила из бокала и взглянула в окно. Потом сказала:

— Я смотрела дебаты по телевизору.

— Утром? С Понтусом Сальманом?

— Нет, которые были… на прошлой неделе. Ты разговаривала с каким-то спесивым типом… у него еще такая благородная фамилия…

— Пальмкруна.

— Точно, Пальмкруна…

— Я тогда разозлилась, покраснела и чуть не заплакала. Хотелось запеть «Мастеров войны» Дилана или выскочить и хлопнуть дверью.

Виола посмотрела, как Пенелопа тянется, чтобы открыть окошко в потолке.

— Не думала, что ты бреешь подмышки, — беспечно заметила она.

— Я же часто бываю на телевидении…

— Тщеславие наносит удар? — поддразнила Виола.

— Не хочу, чтобы меня записали в занудные «синие чулки» из-за нескольких волосков под мышками.

— А как насчет линии бикини?

— А вот так…

И Пенелопа приподняла саронг. Виола захохотала.

— Бьёрну нравится, — улыбнулась Пенелопа.

— С его-то дредами пусть вообще помалкивает.

— Зато ты-то уж бреешься во всех местах, — съязвила Пенелопа. — Ради своих женатых мужиков и качков-придурков…

— Я знаю, я безмозглая, — перебила Виола. — И никогда ничего не делала как следует.

— Тебе надо было только исправить оценки…

Виола повела плечами:

— Я недавно сдавала вступительные…

Яхта плавно резала прозрачную воду, за ней неслись чайки.

— Ну и как? — спросила наконец Пенелопа.

— По-моему, было нетрудно, — сказала Виола и слизнула соль с ободка бокала.

— Значит, все хорошо?

Виола кивнула и отставила бокал.

— Насколько хорошо? — Пенелопа толкнула сестру в бок.

— Высший балл, — сообщила Виола, скромно потупившись.

Пенелопа завопила от радости и крепко обняла сестру.

— Ты понимаешь, что это значит?! — возбужденно кричала она. — Ты сможешь учиться где хочешь, в любом университете — выбирай хоть школу экономики, хоть медицинский, хоть журналистику!..

Сестра, покраснев, рассмеялась, и Пенелопа снова кинулась обнимать ее, так что та потеряла шляпу. Старшая гладила младшую по голове, поправляя ей волосы — как в детстве, а потом вынула из собственной прически гребень с голубем мира и воткнула его в волосы сестре. Посмотрела на нее и радостно улыбнулась.

3

Залив Святой Девы

Судно летело вперед, с громким плеском вспарывая гладкую поверхность залива. Большие медленные волны с шелестом набегали на берег. Яхта круто повернула, волны ударили в борта, полетели брызги. Пенелопа правила в пролив между шхерами. Нос судна поднялся, за кормой тянулись две полосы белой пены.

— Ты что, дура? — Виола выдернула гребень из волос. Совсем как в детстве, именно в тот момент, когда прическа была уже готова.

Бьёрн проснулся, когда они остановились возле острова Госё. Купили мороженое и взяли по чашке кофе. Виола захотела сыграть в мини-гольф на маленьком поле, так что отплыли они уже ближе к вечеру.

По левую руку расстилался залив — словно головокружительно огромный, бесконечный каменный пол.

Компания собиралась пристать к Кастшеру — длинному и пустынному, с тонким перешейком маленькому островку в шхерах. С южной его стороны зеленел залив, где можно было бросить якорь, искупаться, поджарить что-нибудь на ужин и заночевать.

— Спущусь, посплю немного, — сказала Виола зевая.

— Иди, — улыбнулась Пенелопа.

Виола ушла вниз, в каюту. Пенелопа, внимательно глядя вперед, сбросила скорость; на подходе к Кастшеру она не отрывала взгляд от электронного буйка, предупреждавшего о подводных мелях. Яхта быстро приближалась к мелководью, до него оставалось метров сорок.

В рулевую рубку вошел Бьёрн. Он поцеловал Пенелопу в шею и спросил:

— Я начну накрывать?

— Виоле нужно бы вздремнуть часок.

— Ты сейчас говоришь как твоя мать, — мягко заметил он. — Она уже звонила?

— Да.

— Чтобы проверить, с нами ли Виола?

— Да.

— Поругались?

Пенелопа покачала головой.

— Что с тобой? Плохое настроение?

— Нет. Это из-за того, что мама…

— Что мама?

Пенелопа с улыбкой вытерла слезы и призналась:

— Она не хочет, чтобы я приходила к ней на Мидсоммар.

Бьёрн обнял ее.

— Наплюй!

— Да я и наплевала.

Медленно-медленно Пенелопа вела яхту по заливу. Глухо грохотал мотор. Судно шло так близко к берегу, что Пенелопа чувствовала запах травы и деревьев.

Девушка бросила якорь, и яхта медленно подплыла к скалистому берегу. Бьёрн, взяв конец каната, спрыгнул на крутой склон и обмотал его вокруг ствола дерева.

Земля была покрыта мохом. Бьёрн посмотрел на Пенелопу. Заслышав скрежет якорной цепи, какие-то птицы шумно завозились в кронах деревьев.

Пенелопа натянула спортивные штаны, надела белые кроссовки и, опираясь на руку Бьёрна, спрыгнула на землю. Бьёрн обнял ее.

— Пойдем смотреть остров?

— Кажется, ты собирался меня в чем-то убедить… — протянула Пенелопа.

— В преимуществах всеобщего права на доступ к природным угодьям.

Она с улыбкой кивнула. Бьёрн отвел волосы с ее лица, скользнул пальцем по выступающим скулам и густым широким бровям.

— Ну почему ты такая красивая?

Он легонько поцеловал ее в губы и потянул за собой в лесок.

Посреди острова отыскалась полянка — вся в кочках, поросших высокой травой. Над цветами летали бабочки и шмели. Солнце пекло вовсю, между деревьями на северной стороне острова поблескивала вода. Пенелопа с Бьёрном постояли, раздумывая, оставаться здесь или идти дальше, улыбнулись друг другу; потом оба посерьезнели.

— А вдруг кто-нибудь сюда забредет? — спросила Пенелопа.

— Здесь никого нет, кроме нас.

— Уверен?

— Сколько островов в Стокгольмских шхерах? Три тысячи? Наверняка больше.

Пенелопа сняла лифчик, сбросила кроссовки, стащила трусики вместе со штанами и вдруг оказалась в траве совершенно голой. Неловкость почти сразу сменилась ощущением чистой радости. Она подумала: как это возбуждает, когда кожу овевает морской ветер, а тело чувствует идущее от земли тепло.

Бьёрн пробормотал, что он не сексист, но ему хочется смотреть и смотреть на нее. Высокая женщина с мускулистыми, но гладкими руками, узкой талией и полными бедрами походила на любвеобильную античную богиню.

Трясущимися руками Бьёрн стащил футболку и купальные шорты в цветочек. Он был моложе Пенелопы — безволосое мальчишеское тело, загорелые плечи.

— А теперь я хочу посмотреть на тебя, — сказала Пенелопа.

Он покраснел и шагнул к ней, широко улыбаясь.

— Нельзя?

Бьёрн покачал головой, зарылся лицом в ее волосы.

Они начали целоваться — просто стояли, тесно прижавшись друг к другу, и целовались. Пенелопа ощутила его теплый язык у себя во рту, и внутри все задрожало от счастья. Она согнала с лица широкую улыбку, которая мешала целоваться. Оба задышали чаще. Пенелопа почувствовала, как напрягся Бьёрн, как гулко бьется его сердце. Они, нетерпеливые, упали в траву, нашли место между кочками. Бьёрн скользнул губами по ее груди, по коричневым соскам, поцеловал живот, раздвинул бедра…

Юноша подумал, что их тела словно бы светятся изнутри в лучах вечернего солнца. Все вдруг стало невероятно близким и хрупко-нежным. Влагалище Пенелопы уже увлажнилось и набухло, когда он начал лизать его, осторожно и медленно; вскоре ей пришлось оттолкнуть его голову. Пенелопа свела ноги вместе и улыбнулась; под глазами у нее легли красноватые тени. Она прошептала «Давай», прижала его к себе, руками направила пенис и позволила ему скользнуть в нее. Бьёрн тяжело задышал ей в ухо, и Пенелопа перевела взгляд на розовеющее небо.

Потом она постояла голая среди теплой травы, потянулась, сделала несколько шагов и пристально посмотрела на деревья.

— Что там? — низким голосом спросил Бьёрн. Он сидел на земле голый и улыбался Пенелопе.

— У тебя плечи обгорели.

— Они каждое лето обгорают.

Он осторожно провел рукой по красной коже у себя на лопатках.

— Возвращаемся, есть хочется, — сказала Пенелопа.

— Я только немножко поплаваю.

Она снова натянула трусы и штаны, надела кроссовки и помедлила с лифчиком в руке. Скользнула взглядом по безволосому торсу Бьёрна, по его мускулистым рукам, татуировке на плече — и улыбнулась этому взъерошенному, одновременно загорелому и белокожему, беззаботному парню:

— В следующий раз снизу будешь ты.

— В следующий раз! — с энтузиазмом повторил он. — Ага, подсела, так я и знал!

Пенелопа, смеясь, отмахнулась от него. Бьёрн с улыбкой лег на спину и стал смотреть в небо. Идя через лесок к узкой полоске песка у воды, где стояла на якоре яхта, Пенелопа слышала, как он насвистывает.

Прежде чем спуститься к яхте, Пенелопа остановилась и надела лифчик.

Интересно, неужели Виола еще спит? Поколебавшись, Пенелопа все же решила, что сестра поставила вариться картошку с двумя-тремя веточками петрушки, и отправилась помыться и переодеться. Странно только, что доски на корме мокрые, как после дождя. Виола, наверное, зачем-то помыла палубу. На яхте вообще как будто что-то изменилось. Пенелопа не могла сказать, почему ей так кажется, но от неприятного чувства по коже у нее побежали мурашки. Кругом было тихо, птицы уже перестали петь. Слышался только плеск воды, да канат с глухим поскрипыванием терся о дерево. Пенелопа вдруг начала осознавать каждое свое движение. Она спустилась по лестнице на корму и увидела, что дверь в гостевую каюту открыта. Свет там горел, но Виолы не было. Пенелопа дрожащей рукой постучала в дверь маленького туалета. Заглянула туда, снова вернулась на корму. Посмотрела на берег и увидела, что Бьёрн шагает к воде. Пенелопа помахала ему, но он не заметил.

Пенелопа открыла стеклянную дверь салона, прошла мимо синих диванчиков, тикового столика и рулевого колеса.

— Виола? — тихо позвала она.

Затем девушка спустилась в кухню, взяла было кастрюлю, но тут же отставила ее: так сильно забилось сердце. Заглянула в просторную ванную, прошла в носовую часть, где они с Бьёрном обычно спали. Открыла дверь, взглянула на стоящую в полутьме кровать и сначала подумала, что видит себя в зеркале.

Виола неподвижно сидела на краю кровати, ее рука покоилась на розовой подушке-валике.

— Что ты здесь делаешь?

Слушая себя как бы со стороны, Пенелопа вдруг осознала: что-то не так. У Виолы было грязно-белое мокрое лицо, влажные волосы висели сосульками.

Пенелопа шагнула к сестре, обхватила ее лицо, тихо заскулила, а потом крикнула:

— Виола! Виола, что с тобой?!

Но она уже все поняла. Сестра не дышала, ее кожа не излучала тепло, от Виолы ничего не осталось. Свечу задуло. Тесная каюта потемнела, сомкнулась вокруг Пенелопы. Пенелопа громко, не своим голосом, застонала, спотыкаясь, попятилась, порвала одежду, больно ударилась плечом о дверной косяк, повернулась и бросилась вверх по лестнице.

Оказавшись снова на палубе, Пенелопа перевела дыхание, словно только что едва не задохнулась. Она откашлялась и огляделась, холодея от ужаса. В сотне метров, на берегу, она увидела незнакомца в черном. Каким-то образом Пенелопа свела все воедино. Именно этот человек притаился в тени под мостом в военной надувной лодке — он еще отвернулся, когда они проходили мимо. Именно он убил Виолу — и на этом не остановится.

Незнакомец стоял на песке и махал Бьёрну, который плавал метрах в двадцати от берега. Он что-то кричал и поднимал обе руки. Бьёрн услышал его, встал в воде и зашарил взглядом по берегу.

Время как будто замерло. Пенелопа бросилась к рулю, опрокинула ящик с инструментами, схватила нож и бросилась на корму.

Она увидела, как Бьёрн медленно плывет, как по обе стороны от него струится вода. Бьёрн удивленно смотрел на человека в черном. Незнакомец махал ему, подзывая к себе. Бьёрн неуверенно улыбнулся и поплыл к берегу.

— Бьёрн! — закричала Пенелопа что было сил. — Уплывай оттуда!

Человек на берегу повернулся к ней. Потом побежал к яхте. Пенелопа перерезала канат, поскользнулась на мокрых досках палубы, вскочила, спотыкаясь, бросилась к штурвалу и завела мотор. Не оглядываясь, подняла якорь и тут же дала задний ход.

Бьёрн, должно быть, услышал ее — он развернулся и поплыл к яхте. Пенелопа направила судно ему навстречу и тут же заметила, что человек в черном теперь бежит вверх по склону на другую сторону острова. Пенелопа мгновенно сообразила: незнакомец оставил свою черную лодку с северной стороны.

И обогнуть ее — невозможно.

Мотор гудел; Пенелопа развернула яхту навстречу Бьёрну. Окликнула его, приблизилась, замедлила ход и протянула багор. Вода уже стала холодной. У Бьёрна был испуганный, измученный вид, голова то и дело исчезала под водой. Пенелопа больно задела его острием багра, по лбу потек ручек крови.

— Хватайся! — крикнула она.

Резиновая лодка уже огибала остров, Пенелопа ясно слышала звук мотора. Бьёрн скривился от боли. После нескольких попыток он наконец вцепился в багор. Пенелопа торопливо потащила его к кормовой платформе. Бьёрн ухватился за ее край. Пенелопа выпустила багор и увидела, как тот исчезает в воде.

— Виолу убили! — крикнула она, слыша в своем голосе отчаяние и панику.

Едва Бьёрн вскарабкался на ступеньку, Пенелопа кинулась к рулю и дала полную скорость.

Бьёрн перевалился через поручень и крикнул Пенелопе, чтобы она держала курс прямо на Орнес[5].

Быстроходная лодка ревела где-то совсем близко.

Пенелопа резко развернула судно, под винтом загудело.

— Он убил Виолу, — расплакалась она.

— Впереди скалы, — предупредил Бьёрн, лязгая зубами.

Резиновая лодка обогнула Кастшер и, увеличив скорость, понеслась по гладкой воде.

По лицу Бьёрна текла кровь.

Они быстро приближались к большому острову. Бьёрн повернулся и увидел, что надувная лодка метрах в трехстах от них.

— Давай к причалу!

Пенелопа развернула яхту, задев кормой о причал, и заглушила мотор, когда нос со стуком ткнулся в бревна. Яхта всем бортом проскребла по влажному дереву.

Волны с шипением нахлынули на берег и откатились. Яхта завалилась набок, ступени причала разнесло в щепки. Вода переливалась через поручни. Пенелопа и Бьёрн бросились бежать. Позади на волнах покачивалась, ударяясь о причал, разбитая яхта. Быстроходная лодка с ревом приближалась. Пенелопа споткнулась, коснулась рукой земли и, задыхаясь, начала карабкаться на крутой берег, к поляне. Мотор надувной лодки замолчал где-то внизу, и Пенелопа вдруг сообразила, что не знает, куда бежать. Они с Бьёрном кинулись к деревьям, углубляясь в лес; мысли Пенелопы метались в панике, а взгляд искал место, где можно было бы спрятаться.

4

Висящий

Параграф 21 Закона о полиции описывает, как именно полицейский должен входить в дом, комнату или иное помещение, если есть основания полагать, что там находится человек, который скончался, потерял сознание или же по какой-то причине не в состоянии позвать на помощь.

В ту июньскую субботу патрульный полицейский Йон Бенгтссон получил задание обследовать квартиру на верхнем этаже дома номер два по улице Гревгатан, где проживал генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия Карл Пальмкруна, и выяснить, почему последний отсутствовал на рабочем месте и не явился на встречу с министром иностранных дел.

Не в первый раз Бенгтссон входил в жилище, чтобы обнаружить там убитого или раненого. В большинстве случаев полицию вызывали родственники, заподозрившие самоубийство. Притихшие, объятые страхом родители, которым приходилось ждать на лестнице, пока он обследовал комнату. Иногда он находил молодых людей, у которых едва прослушивался пульс после передозировки героина, а иногда обнаруживал женщин, забитых до смерти прямо в гостиной, перед телевизором.

Когда Бенгтссон входил в подъезд, при себе у него были набор для вскрытия замков и пистолет-отмычка. Он поднялся на лифте на пятый этаж и позвонил в дверь. Немного подождав, он поставил тяжелую сумку на пол и попробовал замок металлической двери. Вдруг он услышал шарканье на лестничной клетке этажом ниже. Кто-то спускался — тихо, почти крадучись. Бенгтссон какое-то время прислушивался, а потом нажал на дверную ручку. Дверь оказалась незапертой, ее колесики мягко прокатились по всем четырем рельсам.

— Есть кто дома? — крикнул полицейский.

Он немного повременил, затем втащил сумку в квартиру, закрыл за собой дверь, вытер ноги о коврик и шагнул в глубь просторной прихожей.

Из соседней комнаты доносилась тихая музыка. Бенгтссон постучал и вошел. Он оказался в небольшой, по-спартански обставленной гостиной: три мальмстеновских дивана[6], низенький стеклянный столик и небольшое изображение парусника в штормящем море. Плоский прозрачный музыкальный центр испускал голубоватое свечение. Из колонок лилась печальная, удивительная скрипичная музыка.

Бенгтссон прошел через всю комнату, открыл двойные двери и заглянул в салон с высокими окнами в стиле модерн. Летнее солнце проникало в помещение через их верхние секции.

Посреди белой комнаты висел человек.

Картина была совершенно сверхъестественная.

Йон стоял и смотрел на мертвеца. Прошла целая вечность, прежде чем полицейский заметил бельевую веревку, привязанную к крюку от люстры.

Хорошо одетый мужчина висел неподвижно, словно высоко подпрыгнул, да так и застыл. Вытянутые запястья опущены, носки ботинок смотрят в пол.

Мужчина свисал с потолка… да, но тут крылось что-то еще. Что-то, что не укладывалось в общую картину, было неправильным.

Бенгтссон не имел права переступать порог — на месте преступления ничего нельзя трогать. Его сердце быстро забилось; в ушах загудело, стало трудно глотать, но он не мог оторвать взгляда от мужчины, висевшего в пустой комнате.

В голове Бенгтссона, словно кто-то нашептывал ему, зазвучало имя: «Йона. Надо поговорить с Йоной Линной».

Комната была пустой, не считая повешенного. Вне всякого сомнения, это и есть Карл Пальмкруна, генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия.

Веревка, привязанная к крюку, торчащему посреди потолочной розетки.

Бенгтссон подумал, что ему не по чему было залезть. Высота потолка — метра три с половиной, не меньше.

Бенгтссон попытался успокоиться, собраться с мыслями и зафиксировать все, что видит. Лицо повешенного побледнело, как размокший сахар, и Бенгтссону показалось, что он замечает роковые следы точечного кровотечения в вылезших из орбит глазах. Мужчина был одет в легкий плащ и светло-серый костюм с галстуком, на ногах — ботинки. Черный чемоданчик и мобильный телефон лежали на паркете рядом с лужей мочи, прямо под трупом.

Внезапно повешенный дернулся.

У Бенгтссона перехватило дыхание.

На потолке что-то громыхнуло, с чердака послышался удар молотка. Наверху кто-то ходил; снова раздался грохот, и тело Пальмкруны дрогнуло. Дрель заработала, потом замолчала. Кто-то что-то поднял, крикнул: «Мне нужен еще провод! Удлинитель давай!»

Бенгтссон пошел назад, чувствуя, как выравнивается пульс. Дверь в прихожую была открыта. Бенгтссон немного постоял, размышляя, уверенный, что закрывал ее, однако решил все же, что мог ошибиться. Полицейский вышел из квартиры; прежде чем связаться со своим участком, он достал мобильник и позвонил Йоне Линне из уголовной полиции.

5

Государственная комиссия по расследованию убийств

Шла первая неделя июня. Уже почти месяц жители Стокгольма просыпались по утрам раньше обычного. Солнце всходило в половине четвертого, и почти круглые сутки было светло. Поздняя весна выдалась необычайно теплой. Черемуха и сирень распустились одновременно. Аромат от тяжелых соцветий плыл от парка Кронебергспарк до самого входа в полицейское управление.

Государственная уголовная полиция — единственный полицейский орган Швеции, служащие которого могут расследовать тяжкие преступления и в самой стране, и за ее пределами.

Шеф уголовной полиции, Карлос Элиассон, стоял у невысокого окна на восьмом этаже; из окна открывался вид на крутые склоны Кронебергспарка. Элиассон взял телефон, набрал номер Йоны Линны, в очередной раз услышал сигнал голосовой почты, положил трубку на стол и взглянул на часы.

В кабинет Карлоса вошел Петтер Неслунд; он осторожно кашлянул и привалился к плакату «Бдим. Предотвращаем. Раздражаем».

Из соседней комнаты доносился усталый голос. Телефонный разговор вертелся вокруг европейского ордера на арест и Шенгенской информационной системы.

— Поллок со своими ребятами скоро будет, — сказал Петтер.

— У меня есть часы, — миролюбиво отозвался Карлос.

— Бутерброды во всяком случае готовы.

Карлос выдавил из себя улыбку и спросил:

— Ты слышал, что в Комиссию по расследованию убийств сейчас набирают людей?

Петтер покраснел и опустил глаза, но быстро овладел собой и снова взглянул на Карлоса:

— Я бы… У тебя есть кандидатура получше?

Государственная комиссия по расследованию убийств состояла из пяти экспертов, которые оказывали помощь в расследовании преступлений по всей стране. Комиссия работала по системе, обозначенной аббревиатурой ПРТП — полицейское расследование тяжких преступлений.

Нагрузка на постоянных членов Комиссии по расследованию убийств была чудовищной. Их буквально рвали на части, и им очень редко удавалось собраться вместе в полицейском управлении.

Когда Неслунд ушел, Карлос уселся на стул и принялся рассматривать парадизок в аквариуме. В тот момент, когда он потянулся к банке с кормом, зазвонил телефон.

— Слушаю!

— Поднимаются, — доложил с поста дежурного Магнус.

— Спасибо.

Карлос сделал последнюю попытку связаться с Йоной Линной; потом встал со стула, глянул на себя в зеркало и пошел к двери. Когда он выходил из кабинета, раздался мелодичный звон, и двери лифта бесшумно разъехались. Карлос взглянул на членов Комиссии, и в памяти тут же всплыл концерт «Роллинг Стоунз», на который он пару лет назад ходил с двумя-тремя коллегами. Музыканты напоминали бизнесменов на отдыхе. На всех были темные костюмы с галстуками — точь-в-точь как на членах Государственной комиссии по расследованию убийств.

Первым шел Натан Поллок — седые волосы стянуты в хвост; за ним следовал Эрик Эрикссон в солнечных очках со стразами. Из-за этих очков его прозвали Элтоном. Затем плелись Никлас Дент с П. Г. Бондессоном; замыкал же шествие техник-криминалист Томми Кофоэд. Он был чем-то недоволен и сутулился, уставившись в пол.

Карлос жестом пригласил их в комнату для совещаний. Оперативный шеф Бенни Рубин уже сидел за круглым столом с чашкой черного кофе в руке и ждал их. Томми Кофоэд взял из вазы яблоко и с громким хрустом вгрызся в него. Поллок с улыбкой поглядел на коллегу и покачал головой; тот с удивленным видом прекратил жевать.

— Проходите, садитесь, — начал Карлос. — Я очень рад, что все нашли время и возможность. У нас на повестке дня несколько важных тем.

— А Линна разве не придет? — спросил Кофоэд.

— Придет, наверное…

— Линна поступает как хочет, — негромко пояснил Поллок.

— Йона пару лет назад раскрыл убийства в Тумбе. И я вот все думаю — насколько же он был в себе уверен … точнехонько угадал, в каком порядке произошли убийства.

— Причем против всякой логики, — улыбнулся Элтон.

— Я собаку съел в криминалистике, — подхватил Томми Кофоэд. — А Йона просто ходил и смотрел на кровавые следы. Не понимаю…

— Он словно бы увидел убийство целиком, — сказал Поллок. — Градус жестокости, напряжение… и по следам определил, что убийца, явившись в дом, уже побывал в раздевалке и успел устать.

— Я так и не могу в это поверить, — пробормотал Томми Кофоэд.

Карлос откашлялся и опустил глаза на листок с повесткой дня.

— Сегодня утром поступило сообщение от морской полиции, — начал он. — Какой-то рыбак обнаружил мертвую женщину.

— В сетях?

— Нет. Он увидел, как большая спортивная яхта дрейфует возле Даларё, подгреб поближе, поднялся на борт и нашел ее сидящей на кровати в форпике.

— Ну, Комиссии тут вряд ли есть что делать, — усмехнулся Неслунд.

— Ее убили? — спросил Поллок.

— Самоубийство? — быстро предположил Петтер.

— Пока неясно, — ответил Карлос и взял кусочек бисквита. — Однако я все-таки счел нужным упомянуть об этом.

— Что еще? — хмуро спросил Кофоэд. Карлос сказал:

— У нас запрос из полиции Вестра Гёталанд. Письменный отчет — на столе.

— Я не собираюсь брать это дело, — заявил Поллок.

— У вас у всех полно работы, я знаю, — сказал Карлос и неспешно смахнул крошки со стола. — Может, нам сменить тему и поговорить о… о наборе в Государственную комиссию по расследованию убийств?

Бенни Рубин цепко оглядел присутствующих и заговорил о том, что руководству известно об их колоссальной нагрузке и поэтому оно постаралось найти средства и привлечь в Комиссию по расследованию убийств еще одного служащего.

— Приступим к обсуждению! — предложил Карлос.

— А не лучше будет дождаться Йону и потом уже обсуждать? — спросил Томми Кофоэд. Он перегнулся через стол и выбрал себе парочку завернутых в целлофан бутербродов. Карлос сказал негромко:

— Неизвестно, придет ли он.

— Можно пока устроить перерыв на кофе. — Эрикссон поправил свои сверкающие очки.

Томми развернул бутерброд с лососем, вытащил оттуда укроп, выдавил каплю лимонного сока и развернул салфетку с ножом и вилкой.

Дверь в просторную комнату для совещаний вдруг открылась, и вошел Йона Линна — светлые волосы взъерошены и топорщатся.

— Syö tilli, pojat[7], — с улыбкой произнес он.

— Точно, — рассмеялся Поллок. — Он же полезный.

Натан и Йона радостно посмотрели друг на друга.

Кофоэд покраснел и с улыбкой покачал головой.

— Tilli, — повторил Натан Поллок и захохотал, когда Йона вернул вынутую укропную веточку на бутерброд Кофоэда.

— Может, продолжим обсуждение? — предложил Петтер.

Йона пожал руку Поллоку, потом подошел к свободному стулу, повесил свой темный пиджак на спинку и сел. И произнес негромко:

— Прошу прощения.

— Тебе всегда рады, — сказал Карлос.

— Спасибо.

— Мы как раз говорили о наборе в Комиссию, — пояснил Карлос. Неслунд заерзал на стуле, а Карлос, пощипав губу, решил: — Передам-ка я, пожалуй, слово Натану.

— Окей, с удовольствием продолжу. Я сейчас говорю не только от своего лица, — начал тот. — Мы все… все надеемся, Йона, что ты присоединишься к нам.

В комнате для совещаний воцарилась тишина. Никлас Дент и Эрик Эрикссон кивнули. Петтер Неслунд, сидевший против солнца, казался силуэтом, вырезанным из черной бумаги.

— Нам бы очень этого хотелось, — сказал Кофоэд.

— Я ценю ваше предложение, — заговорил Йона, запустив пятерню в свои густые волосы. — Все вы специалисты высочайшего класса, я уважаю вашу работу…

Собравшиеся улыбнулись, глядя в стол.

— Но я… я не могу работать по методу Комиссии, — закончил он.

— Мы это знаем, это понятно, — быстро сказал Кофоэд. — Наши методы не очень гибкие, но они могут быть полезными, оказалось же, что…

Он замолчал.

— Мы бы все-таки хотели попросить тебя! — поднажал Поллок.

— Вряд ли мне это подходит.

Собравшиеся опустили глаза, кто-то кивнул; Йона извинился — у него зазвонил телефон. Он встал из-за стола и вышел из комнаты. Через пару минут он вернулся и снял со стула пиджак.

— Мне очень жаль. Я бы остался, но…

— Что-то серьезное? — спросил Карлос.

— Звонил Йон Бенгтссон, патрульный. Он только что обнаружил Карла Пальмкруну.

— Обнаружил? — не понял Карлос.

— Повешенным, — пояснил Йона.

Его лицо с правильными чертами посерьезнело, глаза сверкнули, как серое стекло.

— Кто такой Пальмкруна? — спросил Натан Поллок. — Имя мне ни о чем не говорит.

— Генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия, — быстро ответил Томми Кофоэд. — Отвечает за шведский экспорт оружия.

— Разве то, чем занимается Агентство, не относится к секретной информации? — спросил Карлос.

— Относится.

— Тогда пусть Пальмкруной занимается кто-нибудь из Службы безопасности.

— Но сейчас я обещал Бенгтссону прийти, — сказал Йона. — Там кое-что непонятное.

— Что? — заинтересовался Карлос.

— Это… Нет, сначала я сам должен посмотреть.

— Звучит интригующе, — заметил Кофоэд. — Можно с тобой?

— Если хочешь.

— Я тоже смотаюсь, — быстро заявил Поллок.

Карлос попытался напомнить, что собрание не закончено, но понял, что это бесполезно. Все трое оставили залитую солнцем комнату для совещаний и вышли в прохладу коридора.

6

Как пришла смерть

Через двадцать минут комиссар уголовной полиции Йона Линна припарковал свой черный «вольво» на Страндвеген. Сзади остановился серебристо-серый «линкольн-таункар». Йона вылез из машины и подождал обоих коллег из Государственной комиссии по расследованию убийств. Все трое завернули за угол и вошли в дверь дома номер два по Гревгатан.

Пока старый лифт, погромыхивая, вез их на верхний этаж, Томми Кофоэд — с всегдашней своей угрюмостью — спросил Йону, что тот вообще знает об этом деле.

— Агентство по контролю за экспортом оружия заявило об исчезновении Карла Пальмкруны, — начал Йона. — Семьи у него не было, никто из коллег не знал его близко. Но когда он не объявился на работе, в патрульном отделении пообещали проверить, в чем дело. Йон Бенгтссон пошел к нему на квартиру, нашел его повешенным и позвонил мне. Сказал — подозревает, что тут пахнет преступлением и чтобы я сам все проверил.

Обветренное лицо Поллока помрачнело:

— С чего он заподозрил преступление?

Лифт остановился, Йона отодвинул решетку. Бенгтссон, стоявший у двери в квартиру Пальмкруны, сунул в карман книжку. Йона пожал ему руку и сказал:

— Это Томми Кофоэд и Натан Поллок из Государственной комиссии по расследованию убийств.

Они обменялись приветствиями.

— Когда я приехал, дверь была не заперта, — начал Йон. — Я услышал музыку и увидел, что Пальмкруна повешен в одной из больших комнат. Я за время службы много чего повидал, и тут… тут вряд ли самоубийство. Учитывая, какое положение Пальмкруна занимал в обществе…

— Ты правильно сделал, что позвонил, — сказал Йона.

— Вы обследовали мертвеца? — хмуро спросил Кофоэд.

— Я даже не входил в комнату.

— Отлично, — пробормотал Кофоэд и принялся вместе с Бенгтссоном расставлять номерки.

Вскоре Йона с Поллоком смогли войти в прихожую. Бенгтссон ждал на синем диване. Он указал на двойные двери, приоткрытые в светлую комнату. Йона перешагнул через метку и толкнул обе створки.

Жаркий солнечный свет лился сквозь ряд высоких окон. Карл Пальмкруна висел посреди просторной комнаты. На нем были светлый костюм, плащ-пыльник и тонкие ботинки. Мухи кишели на его побелевшем лице, вокруг глаз и в уголках рта, откладывали желтые яички и жужжали над лужей мочи и щегольским «дипломатом» на полу. Тонкая бельевая веревка глубоко врезалась Пальмкруне в шею, борозда от нее была темно-красной, кровь просочилась через кожу и стекала на рубашку на груди.

— Казнь, — констатировал Томми и содрал с рук резиновые перчатки.

Из его голоса и с его лица исчез даже намек на недовольство. Он с улыбкой опустился на колени и стал фотографировать висящее посреди комнаты тело.

— Скорее всего, мы найдем повреждения на позвоночнике, — Поллок указал на труп.

Йона взглянул на потолок, потом на пол.

— Следовательно, мы имеем дело с демонстрацией, — с энтузиазмом продолжил Кофоэд, и фотоаппарат в его руках сверкнул вспышкой. — Убийца не пытался скрыть преступление. Наоборот, он хотел о чем-то заявить.

— Именно так я и подумал, — горячо подтвердил Бенгтссон. — Комната пустая — ни стульев, ничего, на что можно залезть.

Кофоэд опустил фотоаппарат и принялся изучать истекающий мочой труп.

— Повешение связано с предательством, — заметил он. — Иуда Искариот…

— Подожди-ка, — тихо перебил Йона и странным жестом указал на пол.

— Что такое? — спросил Поллок.

— По-моему, это самоубийство, — сказал Йона.

— Типичное самоубийство, — съязвил Томми Кофоэд, его смешок прозвучал несколько громковато. — Он взлетел…

— Портфель. Если бы он поставил портфель вертикально, то смог бы дотянуться до петли.

— Но не до потолка, — вмешался Поллок.

— Он мог привязать веревку раньше.

— Мог. И все же, по-моему, ты ошибаешься.

Йона пожал плечами и буркнул:

— Музыка, узел…

— Может, просто посмотрим, что в портфеле? — сосредоточенно спросил Поллок.

— Сначала мне надо проверить, что на портфеле, — сказал Кофоэд.

Все молча смотрели, как коротенький Томми, согнувшись, осторожно подбирается к «дипломату», расстилает на полу черную пленку с тонким слоем желатина, а потом аккуратно прижимает пленку резиновым валиком.

— Достаньте, пожалуйста, пару биопакетов и большую коробку, — попросил он, указывая на свою тканевую сумку.

— Гофрокартон?

— Спасибо! — Кофоэд поймал биопакет, который Поллок бросил ему высокой передачей.

Он взял анализы всего, что было на полу, и позвал Поллока в комнату.

— На торце ты найдешь отпечатки подошв, — предсказал Йона. — Портфель опрокинулся, и тело повисло.

Поллок молча подошел к кожаному портфелю и опустился на колени. Серебристо-седой хвостик лег ему на плечо, когда Поллок потянулся вперед и поставил «дипломат» вертикально. На черной коже отчетливо виднелись светло-серые отпечатки ботиночных подошв.

— Ну, что я говорил? — спросил Йона.

— Да пошел ты, — беззлобно отмахнулся Томми Кофоэд и улыбнулся всем своим усталым лицом.

— Самоубийство, — пробормотал Поллок.

— Во всяком случае — чисто технически, — заметил комиссар.

Они стояли и смотрели на висящее тело.

— Ну и что у нас есть? — спросил Кофоэд, все еще улыбаясь. — Покончил с собой человек, принимающий решения о продаже оружия за границу.

— Для нас — ничего, — вздохнул Поллок.

Томми Кофоэд стащил с себя перчатки, указал на покойника и спросил:

— Так что там с узлами и музыкой?

— Двойной морской. — Йона указал на узел. — Который я увязываю с флотской карьерой Пальмкруны.

— А музыка?

Йона помолчал, задумчиво глядя на него, и спросил:

— А что ты сам думаешь о музыке?

— Не знаю. Какая-то соната для скрипки, — сказал Кофоэд. — Начало девятнадцатого века или…

Он замолчал: в дверь позвонили. Все четверо переглянулись.

Йона двинулся в прихожую, остальные пошли следом за ним, однако замерли в салоне, чтобы их не было видно с лестничной площадки. Йона подошел к двери, поколебался, не посмотреть ли в «глазок», однако не стал. Ощутил поток воздуха из замочной скважины, когда протянул руку и положил ее на дверную ручку. Тяжелая дверь подалась. На лестничной клетке было темно. Временное освещение успело потухнуть, а свет, сочившийся через красно-коричневые окна подъезда, был слабым. Вдруг Йона услышал, как кто-то медленно дышит — совсем рядом. Шумное сопение стоящего за дверью человека. Рука Йоны потянулась к пистолету; он осторожно заглянул за приоткрытую дверь. В луче света, упавшем из квартиры, неподвижно стояла высокая женщина лет шестидесяти. Крупные руки, на щеке — большой пластырь телесного цвета. Седые волосы коротко подстрижены, девичья прическа «паж». Без намека на улыбку женщина взглянула Йоне прямо в глаза.

— Вы его сняли? — спросила она.

7

Люди, которые всегда готовы помочь

К часу Йона рассчитывал успеть на встречу с членами Комиссии по расследованию убийств.

Они с Дисой собрались пообедать в саду Росендаль[8] на Юргордене[9]. Йона пришел слишком рано и какое-то время стоял на солнцепеке, разглядывая пар, повисший над маленьким виноградником. Наконец он увидел Дису с тряпочной сумкой на плече. Маленькое умное лицо усеяно веснушками, а волосы, обычно заплетенные в две лохматые косички, ради торжественного момента распущены по плечам. Диса нарядилась: на ней было летнее платье в цветочек и босоножки на танкетке.

Они сдержанно обнялись.

— Привет, — сказал Йона. — Прекрасно выглядишь.

— Ты тоже.

Они взяли еду в кафетерии и уселись за столик на улице. Йона заметил, что Диса сделала маникюр. Она была руководителем археологической группы и обычно коротко стригла ногти, под которые иначе забивалась земля. Йона перевел взгляд на фруктовый сад.

Диса принялась за еду и с набитым ртом проговорила:

— Герцог Курляндский подарил королеве Кристине леопарда. И она держала зверя здесь, в Юргордене.

— Надо же.

— Я читала в дворцовых записях, что налоговая палата заплатила 40 далеров серебром за помощь в погребении служанки, которую разорвал леопард.

Диса откинулась на спинку стула, взяла бокал и с иронией заметила:

— Йона Линна, ты болтаешь не закрывая рта.

— Прости. Я…

Йона замолчал и вдруг почувствовал слабость.

— Что?

— Пожалуйста, расскажи еще. Про леопарда.

— У тебя грустный вид.

— Подумал про маму… вчера был ровно год, как она умерла. Съездил на могилу, оставил белые ирисы.

— Мне тоже не хватает Ритвы.

Диса отложила вилку и помолчала.

— Знаешь, что она сказала в последний раз, как мы с ней виделись? Взяла меня за руку и заявила, что я должна соблазнить тебя и от души постараться залететь.

— Могу себе представить, — рассмеялся Йона.

Солнце преломилось в бокале, заиграло в удивительных темных глазах Дисы.

— Я ответила, что вряд ли у меня получится, и она велела мне уходить и не показываться больше ей на глаза, уходить и не возвращаться.

Йона кивнул, не зная, что сказать.

— И ты останешься совсем один, — продолжала Диса. — Большой одинокий финн.

Он погладил ее пальцы.

— Мне этого совсем не хочется.

— Чего?

— Остаться большим одиноким финном, — ласково сказал он. — Я хочу быть с тобой.

— А мне хочется укусить тебя, и довольно больно. Можешь объяснить, почему? Когда я тебя вижу, у меня зубы чешутся, — улыбнулась Диса.

Йона протянул руку, чтобы дотронуться до нее. Он уже опоздал на встречу с Элиассоном и комиссией, но продолжал болтать с Дисой. Надо сходить в Музей северных стран — посмотреть на саамский свадебный венец.

* * *

Пока Йоны не было, Карлос Элиассон рассказал членам Комиссии о женщине, найденной мертвой на спортивной яхте в Стокгольмских шхерах. Бенни Рубин записал в протоколе, что расследование несрочное и что делом должна заниматься морская полиция.

Йона немного опоздал и едва успел присоединиться к обсуждению, когда позвонил Бенгтссон из патрульного подразделения. Они были знакомы давно, больше десяти лет играли во флорбол друг против друга. Йон Бенгтссон был приятным человеком, но растерял почти всех друзей, когда у него обнаружился рак простаты. Бенгтссон поправился, но, подобно многим ощутившим всесилие смерти, стал очень чувствительным и медлительным.

Йона стоял в коридоре возле комнаты для совещаний и слушал медленную речь Бенгтссона. В голосе Бенгтссона звучала чудовищная усталость, которая всегда наваливалась на него после сильного стресса. Бенгтссон только что обнаружил генерального директора Агентства по контролю за экспортом оружия свисающим с потолка его, директора, собственной квартиры.

— Самоубийство? — спросил Йона.

— Нет.

— Убийство?

— Может, просто приедешь? Йона, тело парит над полом.

* * *

Едва Йона успел согласиться с Натаном Поллоком и Томми Кофоэдом, что речь идет о самоубийстве, как в квартиру Пальмкруны позвонили. На темной лестничной площадке стояла высокая женщина с пластиковыми пакетами в больших руках.

— Вы его сняли? — спросила она.

— Сняли? — повторил Йона.

— Директора Пальмкруну, — деловито пояснила женщина.

— Что значит «сняли»?

— Извините, я всего лишь домработница. Я думала…

Женщина смутилась и пошла вниз по лестнице, но сразу остановилась, когда Йона ответил на ее первый вопрос:

— Он еще висит.

— Вот как. — Женщина повернула к комиссару равнодушное лицо.

— Вы сегодня уже видели, что он висит?

— Нет.

— Тогда почему вы спросили, сняли ли мы его? Вы заметили что-нибудь необычное?

— Веревку с петлей на крюке от люстры в маленьком салоне.

— Вы видели петлю?

— Естественно.

— И вас не напугало, что Пальмкруна может ею воспользоваться?

— Умереть — это не бог весть что, — со сдержанной улыбкой ответила женщина.

— Как вы сказали?

Но женщина только покачала головой.

— Как, по-вашему, он умер? — спросил Йона.

— Петля затянулась на горле, — тихо ответила женщина.

— А как петля попала на горло?

— Не знаю… наверное, ей помогли туда попасть, — задумчиво сказала женщина.

— Что значит «помогли»?

Глаза домработницы закатились, и Йона решил, что она сейчас упадет в обморок, но женщина оперлась рукой о стену, взглянула ему в лицо и произнесла слабым голосом:

— В мире полно людей, которые всегда готовы помочь.

8

Нолен

В бассейне полицейского управления было тихо и пусто, за стеклянной стеной темнота, в кафетерии — никого. Большой голубой бассейн был почти неподвижен. Вода снизу подсвечивалась, и блики медленно покачивались на стенах и потолке. Комиссар проплывал дорожку за дорожкой, удерживая темп и следя за дыханием.

В памяти всплыло лицо Дисы — вот она говорит «Когда я тебя вижу, у меня зубы чешутся».

Йона подплыл к стенке бассейна, повернулся под водой, оттолкнулся и начал новую дорожку. Ему показалось, что он поплыл быстрее, когда в мыслях снова оказался в квартире Карла Пальмкруны на Гревгатан. Комиссар снова видел висящее тело, лужицу мочи, мух на лице. Самоубийца не снял верхнюю одежду — ни плащ, ни ботинки, — но потратил время на то, чтобы включить музыку.

Все это заставляло Йону думать, что поступок был одновременно и спонтанным, и хорошо спланированным, что делало его совершенно не похожим на обычное самоубийство.

Комиссар поплыл быстрее, повернулся, еще увеличил скорость. Он видел себя идущим через прихожую Пальмкруны; вот он открывает дверь после неожиданного звонка. Вот видит высокую женщину с крупными руками — она стоит за дверью, в темноте лестничной площадки.

Йона остановился у края бассейна и, тяжело дыша, схватился за пластмассовую решетку над желобом. Дыхание скоро выровнялось, хотя мускулы рук отяжелели от молочной кислоты. В зал вошла группа полицейских в спортивных костюмах. Они принесли с собой две куклы, которых надо было «спасать» — куклу-ребенка и куклу, изображавшую толстяка.

«Умереть — это не бог весть что», — сказала с улыбкой та грузная женщина.

Йона вылез из бассейна странно напряженный. Непонятно почему, но он не мог отделаться от мыслей о смерти Пальмкруны. Перед глазами стояла пустая светлая комната. Умиротворяющая скрипичная музыка — и рои гудящих мух.

Йона знал, что это самоубийство, и твердил себе, что Государственной уголовной полиции здесь делать нечего. Но ему все же хотелось помчаться на место преступления и снова все осмотреть, хотелось пройти каждую комнату, проверить, не упустил ли он чего.

Говоря с домработницей, он решил, что та разволновалась, что потрясение сомкнулось вокруг нее, как густой туман, отчего женщина стала нервной, подозрительной и давала странные бессвязные ответы. Но теперь Йона решил зайти с другого конца. А вдруг она вовсе не разволновалась, не испытала потрясения, а старалась как можно точнее отвечать на его вопросы? Домработница Эдит Шварц утверждала, что Пальмкруне помогли соорудить петлю — нашлись добрые руки и люди, которые всегда готовы помочь. И тогда он покончил с собой не по собственной воле, не в одиночку он организовал свою смерть.

Во всем этом просматривалось что-то странное.

Комиссар знал, что прав, но не мог определить — в чем именно.

Йона вошел в мужскую раздевалку, отпер свой шкафчик, достал телефон и позвонил главному патологоанатому, Нильсу Олену.

— Я еще не закончил, — сразу заявил Нолен.

— Я насчет Пальмкруны. Каково твое первое впечатление, даже если ты…

— Я еще не закончил.

— …даже если ты еще не закончил. — Йона довел мысль до конца.

— Загляни в понедельник.

— Я приду сейчас.

— В пять мы с женой идем выбирать диван.

— Буду через двадцать пять минут. — Комиссар нажал «отбой». Он не стал дожидаться, пока Нолен снова скажет свое «Я еще не закончил».

Когда Йона принял душ и переоделся, послышались смех и говор детей. Комиссар понял, что скоро начнется занятие по плаванию — полицейское управление проводило такие занятия.

Что же на самом деле означает это странное самоубийство генерального директора Агентства по контролю за экспортом оружия? Человек, имевший право решающего голоса во всем, что касалось шведского производства и экспорта оружия, мертв.

«А если я ошибся? Что, если это все же убийство?» — думал Йона. Надо поговорить с Поллоком перед тем как ехать к Нолену — может, они с Кофоэдом уже успели взглянуть на отчет об осмотре места преступления.

Йона широкими шагами прошел по коридору, сбежал вниз по лестнице и позвонил своему ассистенту Анье Ларссон. Он хотел знать, нет ли Поллока в полицейском управлении.

9

Ближний бой

Густые волосы Йоны еще не до конца высохли, когда он открывал дверь в аудиторию номер одиннадцать, где Натан Поллок проводил занятие с группой избранных, специализировавшихся на ситуациях с заложниками и побегах из тюрем.

За спиной у Поллока висела анатомическая таблица — изображение человеческого тела, которое проецировалось через компьютер. На столе лежали семь образцов огнестрельного оружия — от маленького серебристого «зиг-зауэра»-P238 до матово-черного автомата «хеклер-и-кох» с 40-миллиметровой насадкой для гранат.

Перед Поллоком стоял молоденький полицейский. Поллок спрятал за спину нож, метнулся к полицейскому и «полоснул» его по горлу, пояснив:

— Недостаток подобного ранения в том, что враг может закричать, вы не сумеете контролировать его движения, да к тому же умрет он не сразу — известное время займет кровотечение, поскольку рассеченной окажется только одна артерия.

Он снова подошел к полицейскому и сгибом локтя зажал молодому человеку рот:

— Но если я сделаю вот так, то заглушу крик, поверну голову жертвы и одним движением вскрою обе артерии.

Поллок выпустил полицейского и заметил, что у дверей стоит Йона. Комиссар, наверное, вошел, когда Поллок демонстрировал захват. Молодой полицейский провел рукой по губам и сел на свое место. Поллок широко улыбнулся и махнул Йоне, приглашая его войти, но комиссар покачал головой и тихо сказал:

— Натан, на пару слов.

Кое-кто из полицейских обернулся и посмотрел на Йону. Поллок подошел, они с комиссаром пожали друг другу руки. У Йоны намок пиджак — после душа вода все еще текла по шее.

— Томми Кофоэд занимался отпечатками подошв из квартиры Пальмкруны, — начал комиссар. — Мне надо знать, нашел ли он что-нибудь неожиданное.

— Я думал, это не срочно, — вполголоса заметил Натан. — Мы, конечно, сфотографировали все отпечатки, но еще не анализировали результаты. Я пока не делал никаких выводов, хотя…

— Что ты видел?

— Когда я загрузил изображения в компьютер… это может оказаться просто узором, еще слишком рано…

— Просто скажи — и все. Мне нужно идти.

— Там как будто есть отпечатки двух разных пар обуви, они идут двумя кругами возле тела, — сказал Натан.

— Пошли к Нолену.

— Прямо сейчас?

— Я должен быть там через двадцать минут.

— Черт, я не могу. — Нолен жестом указал на свою группу. — Но если тебе нужно будет что-то спросить — у меня включен телефон.

— Спасибо. — Йона повернулся к двери, чтобы выйти.

— А… ты не хочешь сказать «привет» честной компании? — спросил Натан.

Слушатели уже повернулись в их сторону, и Йона коротко кивнул им.

— Это тот самый Йона Линна, о котором я рассказывал, — громко объявил Поллок. — Я пытаюсь уговорить его прочитать вам лекцию о ближнем бое.

Стало тихо. Все воззрились на Йону.

— Большинство из вас знает о борьбе больше, чем я, — произнес комиссар, усмехнувшись. — Единственное, что я усвоил, — это… короче, когда все по-настоящему, правила меняются. Бой перестает быть спортом и становится дракой.

— Слушайте, слушайте! — настойчиво посоветовал Поллок.

— Победить можно, только если ты способен принять новые обстоятельства и извлечь из них выгоду. Учитесь использовать обстоятельства… например, вы находитесь в машине или на балконе. Помещение может быть заполнено слезоточивым газом. Пол — усыпан битым стеклом. Можно применить огнестрельное оружие, нож. Никогда не знаешь, как будут развиваться события — все только начинается или уже заканчивается. Скорее всего, вам придется беречь силы, чтобы работать дальше, всю ночь… так что о нескольких пинках или эффектных пируэтах, как в кино, речь не идет.

Кое-кто из ребят засмеялся.

— При ближнем бое без оружия — смиритесь с мыслью, что будет больно, только так вы сможете быстро закончить схватку… все, на сегодня хватит.

Йона вышел из аудитории. Двое полицейских захлопали. Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо. Поллок улыбнулся про себя, потом вернулся к столу.

— Честно говоря, я хотел приберечь это на потом, — сказал он и защелкал мышкой. — Эта пленка уже стала классикой… Трагедия с заложниками в банке «Нордеа» на Хамнгатан, девять лет назад. Двое грабителей. Йона Линна уже вывел заложников, обезвредил одного из грабителей, вооруженного «узи». Была яростная перестрелка. Второй преступник, вооруженный только ножом, спрятался. Грабители залили спреем все камеры слежения, но эту пропустили… Запись длится всего несколько секунд, так что я пущу ее в замедленном темпе.

Поллок снова щелкнул мышкой, и на экране медленно задвигались фигуры. Зернистое изображение, съемка — из верхнего угла банковского зала. Таймер внизу картинки отсчитывал секунды. Мебель перевернута, бумаги и бланки разбросаны по полу. Йона медленно отходит в сторону, в вытянутой руке — пистолет. Движения медленные, словно под водой. Грабитель с ножом прячется за дверью, ведущей к сейфам. Внезапно он кидается вперед, резко выбросив перед собой руку с ножом. Комиссар наводит на него пистолет, целится в грудь и нажимает курок.

— Осечка, — прокомментировал Поллок. — Пистолет заклинило из-за бракованного патрона.

Зернистое изображение зарябило. Йона отступает, человек с ножом наступает. Оба двигаются беззвучно, как привидения, скользящими шагами. Йона выбрасывает магазин, железка падает на пол, крутится. Комиссар тянется за новым, но понимает, что не успеет. Он перехватывает бесполезный пистолет так, чтобы дуло стало продолжением руки.

— Не поняла, — сказала какая-то женщина.

— Он превратил пистолет в тонфу, — пояснил Поллок.

— Во что?

— Это вроде дубинки… как у американских полицейских. Увеличивает радиус действия и силу удара благодаря уменьшению поверхности, на которую приходится удар.

Человек с ножом продолжает наступать на Йону. Широкие замедленные шаги. Лезвие поблескивает, рука с ножом совершает полукруг в направлении груди комиссара. Другая рука поднята, следует за разворачивающимся корпусом. Йона вроде бы и не смотрит на нож — он движется вперед, перехватывает руку с лезвием и в тот же миг наносит прямой удар. Дулом пистолета попадает преступнику в шею, прямо под адамово яблоко.

Нож, медленно крутясь, как во сне, ударяется о пол, грабитель падает на колени, широко раскрывает рот, хватается за шею и валится лицом вниз.

10

Утопленница

Йона ехал в Сольну, в Каролинский институт. Сидя в машине, он думал о свисающем с потолка теле Карла Пальмкруны, о натянувшейся веревке, о портфеле на полу.

К этому следовало прибавить два круга следов вокруг мертвеца.

Дело не закончено.

Йона свернул на Кларастрандследен. На деревьях уже завязывались плоды; ветки нависли над гладкой зеркальной поверхностью воды.

Перед его внутренним взором снова предстала домработница Эдит Шварц… каждая деталь, вены на больших руках, держащих пластиковые пакеты… и как она произносит: «В мире полно людей, которые всегда готовы помочь».

Отделение судебной медицины располагалось между зеленеющими деревьями и ухоженными газонами обширного кампуса Каролинского института. Здание из красного кирпича, дом номер пять по Ретциусвег, со всех сторон окружали высокие корпуса.

Йона свернул на пустую парковку для посетителей. Он увидел, что патологоанатом Нильс Олен, которого все звали Нолен, переехал через бордюр и припарковал свой белый «ягуар» прямо посреди аккуратного газона возле главного входа.

Йона помахал дежурной; та в ответ оттопырила большой палец. Комиссар прошел по коридору, постучал в дверь Нолена и вошел. В кабинете, как всегда, не было ничего лишнего.

Жалюзи опущены, однако солнечные лучи пробиваются через узкие пластины. Свет сияет на белых поверхностях, но тонет в серых полях начищенной стали.

У Нолена очки-«авиаторы» с белыми дужками, под медицинским халатом — белая рубашка-поло.

— Я сунул штрафную квитанцию в неправильно припаркованный «ягуар», машина возле входа, — сообщил Йона.

— Молодец.

Комиссар остановился посреди кабинета и посерьезнел, глаза приобрели цвет темного серебра.

— Как он умер? — спросил он.

— Пальмкруна?

— Да.

Зазвонил телефон. Нолен подтолкнул Йоне отчет о вскрытии и сказал, берясь за трубку:

— Тебе не обязательно было приезжать, чтобы получить ответ.

Йона уселся напротив него на стул, обтянутый белой кожей. Вскрытие тела Карла Пальмкруны было завершено. Йона полистал отчет и пробежал глазами первые попавшиеся несколько пунктов.

«74. Общий вес почек — 290 гр. Поверхность гладкая. Ткани серо-красные. Плотные, эластичные. Рисунок отчетливый.

75. Мочевыводящие пути выглядят нормально.

76. Мочевой пузырь пустой. Слизистая оболочка бледная.

77. Предстательная железа нормального размера. Ткани бледные».

Нолен поправил очки на тонком крючковатом носу, положил трубку и взглянул на Йону.

— Ничего неожиданного, как видишь, — зевая, сказал он. — Причина смерти — асфиксия, то есть удушение… но при полноценном повешении речь редко идет об удушении в обычном смысле. Скорее, о прекращении артериального снабжения.

— Мозг «задохнулся» из-за нехватки кислорода — прекратился ток крови.

Нолен кивнул:

— Двустороннее сдавливание сонных артерий — все произошло очень быстро, потеря сознания через несколько секунд…

— Но в момент повешения он не был мертвым?

— Нет.

Узкое лицо Нолена было идеально выбритым и угрюмым.

— А с какой высоты он падал? — спросил Йона.

— Перелома позвоночника нет, основания черепа — тоже… думаю, сантиметров тридцать-сорок.

Йона подумал о «дипломате» с отпечатками подошв Пальмкруны. Комиссар снова перелистал протокол — до того места, где говорилось о внешнем осмотре, обследовании кожи шеи, измеренных углах. Нолен спросил:

— Что ты об этом думаешь?

— Может быть так, что его удавили, а потом повесили на той же веревке?

— Нет.

— Почему?

— Почему? Потому что есть только одна борозда, и она идеальная, — начал объяснять Нолен. — Когда кого-нибудь вешают, веревка той или иной толщины врезается в горло…

— Преступник мог знать об этом, — перебил Йона.

— Воспроизвести такое специально почти невозможно… при идеальном повешении петля оставляет на шее борозду в форме капли. С кончиком, направленным вверх, к узлу…

— Тяжесть тела стягивает петлю.

— Именно… и поэтому самый глубокий отрезок борозды находится точно напротив острия «капли».

— Значит, он умер от повешения, — констатировал Йона.

— Без сомнения.

Длинный тощий патологоанатом покусал нижнюю губу.

— А его могли принудить к самоубийству? — спросил Йона.

— Только не силой. На теле нет следов насилия.

Йона закончил просматривать отчет, тихо побарабанил по нему пальцами и подумал, что объяснения домработницы о том, что в смерти Пальмкруны замешаны другие люди, были просто словами сильно взволнованного, сбитого с толку человека. И все-таки у комиссара из головы не шли следы от двух разных пар обуви, найденные Томми Кофоэдом.

— Значит, ты точно установил причину смерти? — спросил Йона, глядя Нолену в глаза.

— А ты чего ожидал?

— Именно этого, — медленно ответил Йона и положил руку на папку с отчетом о вскрытии. — Я ожидал именно этого, но все равно не могу избавиться от одной мысли.

Нолен растянул узкие губы в улыбке:

— Возьми отчет с собой, почитай на ночь вместо сказки.

— Возьму.

— Но по-моему, ты можешь забыть про Пальмкруну… вряд ли ты раскопаешь тут что-то поинтереснее самоубийства.

Улыбка Нолена увяла, он опустил глаза, однако взгляд Йоны оставался острым и сосредоточенным.

— Конечно, ты прав, — сказал он.

— Конечно. И могу немного порассуждать, если хочешь… Карл Пальмкруна пребывал в депрессии. Ногти не стрижены и грязные, он несколько дней не чистил зубы, не брился.

— Понимаю.

— Да вот сам посмотри.

— Не нужно, — ответил комиссар и тяжело поднялся.

Нолен подался вперед и сказал настойчиво, словно ждал этого момента:

— Сегодня утром я нашел кое-что поинтереснее. У тебя есть несколько минут?

Он встал и кивком пригласил комиссара с собой. Йона вышел в коридор. Заблудившаяся там голубая бабочка порхнула следом за ними.

— Парень уволился? — спросил Йона.

— Какой?

— Этот, который был здесь. С хвостиком…

— Фриппе? Скажешь тоже — «уволился». У него выходной. Вчера в «Глобен» играли «Мегадеш», а на разогреве были «Энтомбенд».

Они прошли через темный зал, в центре которого стоял прозекторский стол из нержавеющей стали. Резко пахло дезинфицирующим средством. Комиссар с Ноленом вошли в прохладное помещение, где в морозильных ящиках хранились трупы.

Нолен щелкнул выключателем. Свет мигнул и лег на белые кафельные стены и длинное пластиковое покрытие прозекторского стола с двойными мойками и желобами для воды.

На столе лежала молодая очень красивая женщина.

Загорелая кожа; длинные черные волосы вились густыми блестящими кудрями по лбу и плечам. Покойница смотрела в пространство со смешанным выражением нерешительности и удивления.

Углы рта были слегка приподняты, как у тех, кто часто улыбается и смеется.

Но из больших темных глаз ушел блеск. На белках уже начали появляться коричневатые пятнышки.

Йона рассматривал женщину, лежащую на столе. Он подумал, что ей вряд ли больше девятнадцати-двадцати. Совсем недавно она была маленькой девочкой и спала с родителями. Потом стала школьницей-подростком, а теперь вот мертва.

На коже под шеей женщины виднелась нечеткая, сантиметров тридцати длиной, выгнутая линия, похожая на растянутый в улыбке рот. Йона указал на нее и спросил:

— Что это?

— Понятия не имею. Может, след от цепочки, может — от воротника майки. Потом уточню.

Йона внимательно посмотрел на безжизненное тело, глубоко вздохнул и, как всегда перед лицом несомненного факта смерти, почувствовал, что печаль затапливает все прочие чувства, заполняет все бесцветным одиночеством.

Как чудовищно хрупка жизнь.

Ногти на руках и ногах покойной были покрыты розовато-бежевым лаком.

— Так что в ней такого необычного? — помолчав, спросил комиссар.

Нолен серьезно взглянул на него, потом, блеснув очками, повернулся к телу и начал:

— Ее привезла морская полиция. Нашли сидящей на кровати в форпике прогулочной яхты, которая дрейфовала в шхерах.

— Мертвую?

Нолен взглянул комиссару в глаза, и его голос вдруг сделался мелодичным:

— Она утонула, Йона.

— Утонула?

Нолен кивнул и улыбнулся дрогнувшими губами.

— Утонула на борту яхты.

— Значит, кто-то обнаружил ее в воде и поднял на борт.

— Если бы это было так, я бы не стал отнимать у тебя время, — сказал Нолен.

— Тогда в чем дело?

— На теле не было воды. Я отправил одежду на анализ, но лаборатория в Линчёпинге ничего не найдет.

Нолен замолчал, полистал отчет о предварительном внешнем осмотре, а потом искоса взглянул на Йону — удалось ли ему разбудить в комиссаре любопытство? Тот смотрел на мертвое тело острым, все замечающим взглядом. Внезапно он достал из коробки и натянул латексные перчатки. Нолен с довольным видом наблюдал, как Йона склоняется над девушкой, осторожно поднимает ее руки, изучает их.

— Ты не найдешь никаких следов насилия, — прошелестел Нолен. — Это не укладывается в голове.

11

На форпике

Морская полиция отбуксировала большую спортивную яхту на стоянку Даларё. Ослепительно-белая, она покачивалась между двумя полицейскими катерами.

Высокие стальные ворота гавани были открыты. Йона медленно проехал по гравийной дорожке, мимо фургончика и подъемника с ржавой лебедкой. Припарковался, вылез из машины и подошел ближе.

Брошенная яхта дрейфует в шхерах, подумал он. На кровати сидит утонувшая девушка. Судно плывет, а легкие девушки полны соленой морской воды.

Йона рассматривал яхту — все еще с некоторого расстояния. Она была серьезно повреждена; глубокие царапины — следы мощного столкновения — тянутся вдоль штевня, краска ободрана, поломаны детали из стекловолокна.

Комиссар набрал номер Леннарта Юханссона из морской полиции.

— Лэнс! — послышался бодрый голос.

— Я говорю с Леннартом Юханссоном?

— Да, я слушаю.

— Меня зовут Йона Линна. Государственная уголовная полиция.

В трубке замолчали. Потом как будто плеснула вода.

— Я насчет спортивной яхты, которую вы задержали. Куда она врезалась?

— Врезалась?

— Носовая часть повреждена.

Йона сделал несколько шагов по направлению к яхте и услышал, как Юханссон с отчаянием в голосе говорит:

— Бог ты мой, если бы мне доплачивали за каждого пьяницу, который во что-то врезался…

— Мне нужно взглянуть на яхту, — перебил Йона.

— В общем и целом мы имеем вот что, — пустился в объяснения Юханссон. — Подростки из… откуда там… из Сёдертелье. Сперли яхту, подцепили пару девиц, носились туда-сюда, слушали музыку, развлекались, пиво — рекой. В разгар вечеринки на что-то налетели, сильный толчок, девушка падает в воду. Мальчишки останавливают яхту, дают задний ход, находят девицу, поднимают на борт. Обнаруживают, что она мертва, пугаются и удирают.

Леннарт замолчал и стал ждать, что скажет Йона.

— Неплохая версия, — медленно произнес комиссар.

— Правда? — весело сказал Леннарт. — Соглашайтесь с ней, тогда вам не придется ехать на Даларё.

— Поздно. — И Йона пошел к яхте.

Катер военного образца был пришвартован к яхте кормой. Мужчина лет двадцати пяти с обнаженным загорелым торсом стоял на палубе, прижав к уху телефон.

— Suit yourself[10], — пригласил он. — Осталось позвонить и заказать экскурсию.

— Я уже здесь… и, кажется, вижу вас, если это вы стоите на полицейском катере…

— Я похож на серфингиста?

Загорелый, улыбаясь, посмотрел на комиссара и поскреб грудь.

— В общем и целом, — сказал Йона.

Они разъединились и пошли навстречу друг другу. Леннарт Юханссон натянул форменную рубашку с короткими рукавами и застегнул ее, спускаясь по сходням.

Йона оттопырил большой палец и мизинец — знак серфингистов. Леннарт улыбнулся — на загорелом лице сверкнули белые зубы:

— Я встаю на доску, если есть хоть одна волна. Поэтому меня зовут Лэнс[11].

— Понятно.

Они подошли к яхте и остановились на причале возле сходней.

— «Стуребру 36, Рояйл Круизер», — сказал Леннарт. — Хорошее корыто, только изношенное. Зарегистрирована на Бьёрна Альмскуга.

— Вы связались с ним?

— Еще не успели.

Комиссар и Юханссон рассмотрели повреждения на носу яхты поближе. Повреждения, похоже, были свежими — между нитями стекловолокна не было водорослей.

— Я вызвал сюда эксперта. Он скоро появится, — сказал Йона.

— Крепко поцеловалась, — заметил Лэнс.

— Кто поднимался на борт, когда яхту нашли?

— Никто, — быстро ответил Юханссон.

Йона терпеливо улыбнулся.

— Ну я, конечно, — протянул Леннарт. — И Сонни, мой коллега. И ребята со «скорой», которые забирали тело. И наш криминалист, но у него были метки и защитная одежда.

— Все?

— Еще — старик, который обнаружил яхту. И все.

Йона молча посмотрел вниз, в сверкающую воду, и подумал о девушке, лежавшей на столе в отделении судебной медицины.

— Криминалист точно проверил все поверхности?

— Он обследовал пол и сфотографировал место преступления.

— Я поднимаюсь на борт.

Между причалом и яхтой лежали узкие потертые сходни. Йона шагнул на палубу, постоял на корме. Потом медленно огляделся и не торопясь двинулся по палубе, рассматривая предметы. Он осматривал место преступления так, словно до него здесь никого не было. Каждая деталь, которую он фиксировал, могла оказаться решающей. Туфли, перевернутый шезлонг, купальная простыня, какое-то карманное издание, желтевшее на солнце, нож с красной пластмассовой ручкой, ведро на веревке, пакет с углем для гриля, бадья с «мокрым» гидрокостюмом, флаконы с кремом от солнца и лосьонами.

За большим окном угадывался салон с рулевым колесом и лакированной обшивкой. Заглянув в окно под острым углом, комиссар заметил на стеклянной двери отпечатки пальцев — помогло уходящее солнце: чьи-то руки толчком открыли дверь, снова закрыли, оперлись, когда яхта качалась.

Йона вошел в маленький салон. Предвечернее солнце сияло на лакированных и хромированных поверхностях. На диване с темно-синими подушками лежали ковбойская шляпа и солнечные очки.

Вода плескала в остов яхты.

Йона скользнул взглядом по полу салона и дальше, по узкой лестнице, ведущей в носовую часть. Внизу было темно, как в колодце, и комиссару пришлось зажечь карманный фонарик. Осветился узкий пустой проход. Красное дерево влажно светилось, словно человеческие внутренности. Йона двинулся вниз по заскрипевшим ступенькам, думая о девушке. Осталась на яхте одна, нырнула с борта, ударилась головой о камень; в легкие попала вода, но девушка сумела подняться на борт, стащить влажный купальник и переодеться в сухое. Может быть, потом она почувствовала усталость и прилегла, не понимая, что серьезно ранена, не сознавая, что у нее кровотечение, из-за которого внутричерепное давление резко подскочило.

Но тогда Нолен нашел бы на ее теле следы соленой воды.

Не сходится.

Комиссар спустился еще ниже, прошел мимо кухоньки и ванной…Его все еще преследовало ощущение, что смерть здесь, на яхте, хотя покойницу уже отправили к патологоанатому в Сольну. Это ощущение повторялось каждый раз. Предметы молча смотрят ему вслед; крики, звуки борьбы, тишина покрывают их толстым ковром.

Вдруг яхта странно заскрипела и как будто легла набок. Йона подождал, прислушался, однако пошел дальше к форпику.

Лучи летнего солнца пробивались сквозь люки в потолке, освещая двуспальную кровать с полукруглым валиком в изголовье. На этой кровати девушку и нашли. Расстегнутая спортивная сумка на полу, ночная сорочка в горошек развернута. У двери валяются джинсы и кофточка. Сумочка висит на крючке.

Яхта снова качнулась, и стеклянная бутылка покатилась по палубе над головой у комиссара.

Йона сфотографировал сумку на мобильный телефон в разных ракурсах. Из-за вспышки тесное помещение как будто съёжилось, стены, пол и потолок словно бы на миг шагнули друг к другу.

Комиссар осторожно снял сумочку с крючка и понес с собой наверх. Лестница поскрипывала под его тяжестью. Снаружи слышалось металлическое позвякивание. Когда он поднялся в салон, по стеклянной двери скользнула неожиданная тень. Йона тут же отступил назад, вниз, в темноту лестницы.

12

Странная смерть

Йона замер в самом низу лестницы, ведущей к кухне и спальне. Со второй ступеньки ему было видно нижнюю часть стеклянной двери и кусок кормы. По пыльному стеклу проплыла тень, неожиданно появилась рука. Кто-то медленно двигался вперед. В следующую секунду комиссар узнал Эрикссона. Толстяк укладывал у двери желатин, по пухлым щекам стекали капли пота.

Поднявшись в салон, комиссар осторожно перевернул принесенную из спальни сумочку над дорогим деревянным столиком и высыпал ее содержимое. Ручкой раскрыл красный бумажник. В нем оказались водительские права в поцарапанной пластиковой обложке. Комиссар увидел красивое серьезное лицо, освещенное вспышкой: фотография была сделана в кабинке-автомате. Девушка сидела немного откинувшись, глядя вверх, словно кто-то рассматривал ее. Темные курчавые волосы. Комиссар узнал девушку из прозекторской: прямой нос, те же глаза, латиноамериканские черты.

«Пенелопа Фернандес» — прочитал он на водительских правах и подумал, что где-то слышал это имя.

Йона мысленно вернулся в прозекторскую. Обнаженное тело на столе в комнате с кафельными стенами и трупным запахом, умиротворенные черты, лицо человека, который уже не проснется.

Снаружи, в лучах солнца, дециметр за дециметром перемещалось массивное тело Эрикссона — криминалист снимал отпечатки пальцев с поручней: возил кисточкой с дактилоскопическим порошком, клеил скотч. Осторожно осушал влажные поверхности, капал специальный реагент, фотографировал проявляющиеся отпечатки. Толстяк вздыхал так тяжко, словно каждое движение давалось ему ценой мучительного напряжения, словно он вконец обессилел.

Йона, прищурившись, посмотрел на палубу и увидел ведро с привязанной веревкой, рядом валялась кроссовка. Возле кухни пахло подгнившими картофельными очистками.

Комиссар снова взглянул на фотографию в водительских правах. Посмотрел на рот молодой женщины, на губы, вроде бы с трещинками, и вдруг понял: чего-то не хватает.

Он как будто что-то видел, хотел сказать об увиденном — но совершенно забыл, что именно он видел.

Комиссар дернулся — в кармане зажужжал телефон. Звонил Нолен.

— Йона.

— Это Нильс Олен, главный патологоанатом отделения судебной медицины в Стокгольме.

Йоне стало смешно. Они знали друг друга двадцать лет, и он узнавал голос Нолена безо всяких церемоний.

— Она ударилась головой? — спросил комиссар.

— Нет, — удивленно ответил Нолен.

— Я подумал — может, она нырнула и наткнулась на камень.

— Нет, ничего подобного. Она утонула, это и стало причиной смерти.

— Ты уверен? — настаивал Йона.

— Я нашел пенистый грибок в ноздрях, разрывы слизистой в горле — возможно, из-за сильных рвотных спазмов. В бронхах и трахее — бронхиальная секреция. Легкие нашей покойницы — типичные легкие утонувшего человека, они наполнены водой, тяжелее обычного и… да.

Оба замолчали. Комиссар услышал скребущий звук — как будто что-то ударилось о железную опору — и спросил:

— Ты что-то хотел?

— Да.

— Может, расскажешь?

— У нее в моче повышенное содержание тетрагидроканнабинола.

— Марихуана?

— Да.

— Но не от этого же она умерла.

— Не от этого, — спокойно ответил Нолен. — Просто я подумал, что ты как раз пытаешься реконструировать развитие событий… и что в головоломке есть неизвестная тебе небольшая деталь.

— Погибшую звали Пенелопа Фернандес.

— Очень приятно, — буркнул Нолен.

— Что-нибудь еще нашел?

— Нет.

Нолен засопел в трубку.

— Ну, говори, — подбодрил его Йона.

— Понимаешь, это не обычная смерть.

Нолен замолчал.

— Так что же ты нашел?

— Ничего. Но у меня есть ощущение…

— Браво, — похвалил Йона. — Моя школа.

— Ну да, звучит глупо, я знаю, но… То есть ясно, что речь идет о mors subita naturalis, совершенно естественной смерти… Но если это и естественная смерть, то это весьма странная естественная смерть.

Разговор закончился, однако слова Нолена mors subita naturalis засели у Йоны в голове. В смерти Пенелопы Фернандес было что-то загадочное. Ее тело не просто кто-то заметил в воде и поднял на борт яхты. Она лежала на палубе. Разумеется, можно предположить, что обнаруживший девушку человек хотел позаботиться о ней. Но в таком случае он отнес бы ее в салон и положил на диван.

Единственно возможным комиссару представлялось следующее: о женщине позаботился кто-то, кто любил ее, кто хотел уложить несчастную в ее собственную каюту, в ее собственную кровать.

Но ведь она сидела на кровати. Сидела.

Может быть, Нолен ошибся? Может быть, она была еще жива, когда ее подняли на борт? А потом кто-то отнес или отвел ее в каюту… Допустим, легкие женщины серьезно пострадали и помочь ей было уже невозможно. Она почувствовала себя плохо, захотела прилечь, и ее не стали тревожить.

Но почему ее одежда не была мокрой, почему не было воды на теле?

Здесь есть душевая с пресной водой, вспомнил Йона и решил обследовать яхту до конца, заглянуть в каюту на корме, в ванную и кухню. Многое еще предстояло ввести в уравнение, прежде чем что-то станет вырисовываться.

Эрикссон поднялся и сделал несколько шагов; яхта закачалась под тяжестью его огромного тела.

Йона еще раз заглянул в салон через стеклянную дверь, и снова его взгляд наткнулся на ведро с веревкой. Оно стояло возле цинковой бадьи для стирки, в которую кто-то сунул гидрокостюм. Возле поручней лежали водные лыжи. Комиссар заставил себя взглянуть на ведро. Посмотрел на веревку, узлом завязанную на ручке. Круглый край бадьи сверкал на солнце, сиял, как серп луны.

Вдруг Йону осенило. Он понял все с ясностью, от которой бросило в дрожь. Комиссар подождал, пока сердце перестанет колотиться, и еще раз прокрутил в уме всю цепочку событий. Теперь он точно знал, что прав.

Женщина, которую идентифицировали как Пенелопу Фернандес, захлебнулась в стиральной бадье.

Перед глазами у Йоны возникла изогнутая отметина на ее теле, которую он заметил в прозекторской и которая так напоминала улыбающийся рот.

Женщину убили и посадили на кровать в ее каюте.

Мысли побежали быстрее, в кровь хлынула адреналиновая волна. Женщину утопили в соленой морской воде и перенесли на кровать.

Необычное убийство, необычный убийца.

В голове у комиссара зазвучал странный голос, торопливый и настойчивый. Голос все быстрее и громче повторял два слова: уходи с яхты, уходи с яхты.

Йона посмотрел в окно на Эрикссона. Тот сунул ватную палочку в пакетик, заклеил его и пометил шариковой ручкой.

— Ку-ку, — улыбнулся Эрикссон.

— Сходим на землю!

— Я не люблю лодки, они все время качаются. Но я только начал…

— Прервись ненадолго, — жестко перебил Йона.

— Да что с тобой?

— Пошли, пошли. И не притрагивайся к мобильнику.

Они сошли на пристань, и Йона отвел Эрикссона подальше от яхты. Он ощущал тяжесть в ногах, чувствовал, как пылают щеки и по телу растекается спокойствие.

— На борту может быть бомба, — негромко сказал он.

Эрикссон присел на край бетонного цоколя. По лбу толстяка струился пот.

— Ерунду болтаешь.

— Это необычное убийство. Есть риск…

— Убийство? С чего вдруг убийство?

— Дослушай. Я уверен, что Пенелопу Фернандес утопили в бадье, которая стоит на палубе.

— Утопили? Ты чего несешь?

— Она захлебнулась морской водой, которая была в бадье, а потом ее посадили на кровать. И я думаю, что по плану преступника яхта должна была затонуть.

— Но…

— И тогда… и тогда Фернандес должны были найти в затопленной каюте с водой в легких.

— Но яхта же не затонула, — удивленно возразил Эрикссон.

— Вот поэтому я и подумал, что на борту может быть взрывное устройство, которое по какой-то причине не сработало.

— Скорее всего, оно заложено в топливном баке или газовых трубах на кухне, — медленно сказал Эрикссон. — Надо оцепить район и вызвать саперов.

13

Следственный эксперимент

В семь часов вечера пятеро серьезных мужчин встретились в кабинете номер тринадцать отделения судебной медицины Каролинского института. Комиссар уголовной полиции Йона Линна собирался расследовать смерть женщины, найденной на яхте в Стокгольмских шхерах. Была суббота, однако он пригласил на следственный эксперимент своего непосредственного начальника Петтера Неслунда и прокурора Йенса Сванейельма. Комиссар хотел убедить их, что расследовать придется именно убийство.

Лампа дневного света на потолке мигала, и на ослепительно-белых кафельных стенах подергивался холодный свет.

— Надо поменять выключатель, — тихо сказал Нолен.

— Надо, — согласился Фриппе.

Стоящий у стены Петтер Неслунд что-то буркнул. Его широкое, с крупными чертами лицо как будто подрагивало в мигающем свете лампы. Рядом с ним ждал прокурор Йенс Сванейельм — на молодом лице застыло раздраженное выражение. Он словно обдумывал, насколько это рискованно — поставить кожаный портфель на пол и прислониться к стене плечом опрятного костюма.

В помещении стоял сильный запах дезинфекции. Яркие лампы освещали мойку из нержавеющей стали с двумя кранами и глубокой раковиной. На полу — светло-серое пластиковое покрытие. Цинковая бадья, похожая на ту, что была на яхте, уже наполовину полна. Йона Линна наливал в ведро воду из крана, вделанного в стену возле слива, и выливал в бадью. Ведро за ведром.

— Когда на яхте находят утонувшего, это не обязательно преступление, — нетерпеливо сказал Сванейельм.

— Точно, — подтвердил Петтер.

— Может быть, это несчастный случай, о котором еще не заявили, — развил свою мысль прокурор.

— Вода в легких — та же самая, по которой плыла яхта, но ее нет ни на одежде, ни на теле, — пояснил Нильс Олен.

— Странно, — сказал Сванейельм.

— Этому обязательно найдется рациональное объяснение, — улыбнулся Петтер.

Йона вылил в бадью последнее ведро, поставил его на пол, потом разогнулся и поблагодарил четверку за то, что они нашли время прийти.

— Я знаю, что сегодня выходной и всем хочется домой, — сказал он. — Но мне кажется, я кое-что обнаружил.

— Ты сказал, что это важно. Естественно, мы пришли. — Сванейельм все-таки поставил свой портфель на пол, между ног.

— Преступник поднялся на борт прогулочной яхты, — начал Йона. — Спустился по лестнице в форпик, где спала Пенелопа Фернандес. Вернулся на корму, взял ведро с веревкой и стал наполнять бадью на корме.

— Пять-шесть ведер, — вставил Петтер.

— Когда бадья наполнилась, он спустился вниз и разбудил Пенелопу. Вытащил ее на палубу и утопил в бадье.

— Кто мог это сделать? — спросил Сванейельм.

— Пока не знаю. Какие-нибудь садисты, пытка водой…

— Месть? Ревность?

Комиссар склонил голову набок и задумчиво сказал:

— Это не простой убийца. Возможно, преступник хотел получить от жертвы какую-то информацию, заставить ее что-то рассказать или в чем-то признаться — перед тем как в последний раз макнуть ее головой в бадью и держать, пока у жертвы не кончится воздух в легких и она не сделает инстинктивный вдох.

— Что скажет главный патологоанатом? — спросил Сванейельм.

Нолен покачал головой:

— Если ее утопили… Тогда я должен был бы найти следы насилия на теле — синяки и…

— Давайте пока подождем с возражениями, — перебил Йона. — Я бы хотел показать вам, как я вижу преступление, как оно произошло. А потом мы все вместе осмотрим тело и увидим, подтверждается ли моя теория доказательствами.

— Почему ты все делаешь не по-людски? — поинтересовался Петтер.

— Еще немного — и мне надо будет идти, — предупредил прокурор.

Комиссар взглянул на него — в светлых глазах блеснул лед. В уголке рта появилась улыбка — улыбка, которая никак не вязалась с серьезным взглядом.

— Пенелопа Фернандес, — начал он, — сидела на корме и курила марихуану. День был жаркий; ее разморило, она спустилась отдохнуть и уснула, не сняв джинсовую куртку.

Он махнул юному ассистенту Нолена, ждавшему у дверей.

— Фриппе обещал помочь мне с экспериментом.

Фриппе, широко улыбаясь, шагнул вперед. Черные крашеные волосы колтунами свисали на спину, потертые кожаные штаны украшали заклепки. Он тщательно застегнул джинсовую куртку, надетую поверх черной футболки с эмблемой рок-группы «Европа».

— Смотрите, — мягко предложил Йона. Одной рукой он захватил рукава куртки, заведя Фриппе руки за спину, а другой крепко взял его за волосы. — Теперь я полностью контролирую движения Фриппе — а на его теле не появится ни единого синяка.

Йона еще сильнее стиснул руки молодого человека. Фриппе охнул и согнулся.

— Потише, — засмеялся он.

— Ты, конечно, крупнее жертвы, но я все же смогу сунуть тебя головой в бадью.

— Осторожнее, — предупредил Нолен.

— Я только попорчу ему прическу.

— Ничего, — улыбнулся Фриппе.

Началась молчаливая, с сопением, борьба. Нолен выглядел встревоженным, Сванейельм — озабоченным. У Петтера вырвалось тихое ругательство. Без особых усилий комиссар макнул Фриппе головой в бадью, немного подержал под водой, выпустил и отступил назад. Фриппе, пошатываясь, выпрямился, и Нолен поспешил к нему с полотенцем.

— Достаточно было описать словами, — недовольно заметил он.

Когда Фриппе вытерся, все в молчании перешли в соседнюю комнату. В прохладном воздухе плыл тяжелый запах разложения. Одну стену занимали расположенные в три яруса холодильные камеры из нержавеющей стали. Нолен открыл камеру номер шестнадцать и вытащил ящик. На узком поддоне лежала молодая женщина. Обнаженное тело стало бесцветным, вокруг шеи — коричневая сетка кровеносных сосудов. Йона указал на тонкую выгнутую линию над грудью покойницы и сказал Фриппе:

— Сними футболку.

Фриппе расстегнул куртку и стащил с себя футболку. На его груди виднелась светло-розовая отметина от края бадьи — выгнутая линия, похожая на радостно улыбающийся рот.

— Вот черт, — сказал Петтер.

Нолен подошел поближе и осмотрел шею убитой. Потом взял фонарик и направил луч на бледную кожу под волосами.

— Вижу без микроскопа — кто-то крепко держал ее за голову.

И он засунул фонарик в карман своего медицинского халата.

— Иными словами… — подсказал Йона.

— Иными словами, тут ты безусловно прав, — признал патологоанатом и поаплодировал.

— Убийство, — вздохнул прокурор.

— Впечатляет, — заметил Фриппе и стер со щеки потек черной краски.

— Спасибо, — с отсутствующим видом поблагодарил комиссар.

Нолен вопросительно взглянул на него:

— Ты еще что-то увидел?

— Это не она.

— Что?

Комиссар встретился взглядом с Ноленом, а потом указал на тело.

— Это не Пенелопа Фернандес, это кто-то другой, — сказал он и посмотрел в глаза прокурору. — Убитая — не Пенелопа. Я видел ее водительские права и уверен, что это не она.

— Но как же…

— Возможно, Пенелопа Фернандес тоже мертва. Однако в таком случае нам еще предстоит найти ее.

14

Вечеринка

Сердце было готово выскочить из груди. Пенелопа пыталась дышать тихо, но воздух со свистом рвался в горло. Пенелопа сползла по неровной скале, ободрав влажный мох, пролезла через густой ельник. Ее трясло от страха. Пенелопа сама слышала, как постанывает, думая о Виоле. Бьёрн тихо сидел в темноте под ветками, обхватив себя за плечи, и время от времени что-то бормотал.

Они бежали в панике, не глядя по сторонам, спотыкались, падали, поднимались, перелезали через поваленные деревья, ранили колени и руки, но все же бежали все дальше и дальше.

Пенелопа не знала, далеко ли их преследователь, видит ли он их или решил пока прекратить гонку и затаиться.

Они бежали, но Пенелопа понятия не имела — почему. Она не понимала, почему их преследуют как дичь.

Наверное, все это — просто ошибка, думала она. Чудовищная ошибка.

Скачущий пульс выровнялся.

Пенелопу замутило, чуть не вырвало. Стало тяжело глотать.

— О боже, боже, — повторяла она, — что же это? Нам обязательно помогут. Скоро яхту найдут, полиция начнет искать нас…

— Ш-ш-ш, — прошипел Бьёрн, испуганно вытаращив глаза.

У Пенелопы дрожали руки. В мозгу одна за другой проносились разные картины. Она зажмурилась, чтобы не видеть их, затем попыталась сосредоточить взгляд на своих белых кроссовках, на коричневых сосновых иголках на земле, на грязных, ободранных до крови коленях Бьёрна, но образы все же пробивались: убитая Виола сидит на кровати, широко раскрыв глаза, с непроницаемым взглядом; лицо у нее смутно-белое и влажное, мокрые волосы висят сосульками.

Там, на яхте, Пенелопа каким-то образом поняла, что мужчина, стоявший на берегу и подзывавший Бьёрна, убил ее сестру. Она почувствовала это, сцепила детали в единое целое и мгновенно осознала смысл увиденного. Их обоих могут вот-вот убить.

И Пенелопа стала звать Бьёрна. Они потеряли время, все происходило слишком медленно, и еще она поранила Бьёрна острием багра, прежде чем сумела поднять его на борт.

Надувная лодка обогнула шхеру Стура Кастшер и, увеличив скорость, вышла в спокойное открытое море.

Пенелопа направила яхту прямо к старому деревянному причалу, дала задний ход и заглушила мотор, когда нос врезался в опору. Яхта с треском завалилась набок, и они в панике покинули судно, не успев захватить даже телефоны. Пенелопа поскользнулась на склоне холма, оперлась на руку, обернулась и увидела, как человек в черном поспешно подвел свою резиновую лодку к причалу.

Пенелопа с Бьёрном побежали в ельник, бок о бок, огибая деревья, обегая темные камни. Бьёрн вскрикивал, когда его голые ноги наступали на острые ветки.

Пенелопа тянула его за собой, преследователь не отставал от них.

Оба ни о чем не думали, не имели плана — просто бежали сломя голову, путаясь в густом папоротнике и кустиках черники.

На бегу Пенелопа плакала и сама слышала свой плач. Плакала — и не узнавала своего голоса.

Толстая ветка больно хлестнула ее по ноге, пришлось остановиться. У Пенелопы перехватило дыхание, она захныкала, дрожащими руками отвела ветку и увидела чуть позади Бьёрна. Боль отдалась в бедре. Пенелопа двинулась дальше, снова побежала и не оборачиваясь углубилась в густой лес.

С мыслями охваченного паникой человека что-то происходит. Паника не постоянна — время от времени она уступает место доводам разума. Как будто в голове выключают шум и в установившейся тишине человек мгновенно осознает ситуацию. Потом снова накатывает страх, мысли возвращаются в ту же колею и начинают носиться по кругу. Хочется только бежать, чтобы оказаться как можно дальше от преследователя.

Пенелопа надеялась, что они обязательно наткнутся на какую-нибудь компанию — вечером на острове Орнё должно быть полно народу. Надо добраться до домов на юге острова; там им с Бьёрном помогут, дадут телефон, вызовут полицию.

Они было спрятались в густом кустарнике, но очень скоро невыносимый страх погнал их дальше.

Пенелопа бежала, снова чувствуя присутствие черного человека, ей казалось, что она слышит его длинные быстрые шаги. Она знала, что он-то не останавливался ни на минуту. Если они не найдут помощи, не доберутся до людей, он настигнет их.

Снова холм; из-под ног вниз по склону посыпались камешки.

Они должны встретить людей, где-то поблизости должны быть дома. У Пенелопы началась истерика. Хотелось остановиться и кричать, просто звать на помощь, но Пенелопа заставила себя бежать дальше, вверх.

Позади закашлялся Бьёрн, тяжело задышал, опять закашлялся.

А что, если Виола не умерла? Что, если ей нужна была помощь? Страх сдавил Пенелопе виски. Она поняла, что думает так, потому что правда была слишком страшной. Пенелопа знала, что сестра мертва, но эта мысль была невыносимой, от нее словно разливалась непроглядная тьма. Пенелопа не хотела ничего понимать, не могла, не хотела даже пытаться понять.

Беглецы снова карабкались по крутому склону, между густых сосен, камней и ягодных кустиков. Опираясь на руки, Пенелопа забралась на вершину. Бьёрн поднялся следом; он пытался что-то сказать, но запыхался и просто потянул ее за собой. Лес по ту сторону холма выходил к западному берегу острова. Между темными деревьями виднелась светлая полоска воды. До нее было недалеко, и они бросились бежать к морю. Пенелопа поскользнулась и поехала вниз, упала и больно ударилась о землю, стукнулась ртом о колено, отдышалась и закашлялась.

Она попыталась подняться, надеясь, что ничего не сломала, и вдруг услышала музыку, громкие голоса и смех. Опираясь о влажную землю, Пенелопа встала, вытерла губы, посмотрела на кровь на запястье.

Бьёрн потянул ее за руку и показал куда-то пальцем: там была вечеринка. Пенелопа и Бьёрн взялись за руки и побежали на звук. Между темных деревьев виднелись ряды разноцветных лампочек, развешанных на веранде.

Они перешли на шаг, присматриваясь.

Возле красивого красного домика на берегу стоял стол, за которым сидели люди. Небо было светлым, однако Пенелопа понимала, что уже полночь. Ужин давным-давно закончился, но кофейные чашки, десертные тарелки и пустые миски все еще стояли на столе.

Люди за столом пели, разговаривали, наливали в бокалы красное вино из пакетов. Над грилем еще дрожал горячий воздух. Дети, наверное, спали в доме, накрывшись пледами. Сидящие за столом показались Пенелопе и Бьёрну существами из другого мира. Их лица были светлыми и спокойными. Дружба окружала их, как стеклянный купол.

Только один человек был вне этого круга. Он стоял чуть поодаль, повернувшись к лесу, как будто ждал гостей. Пенелопа вдруг замерла, вцепившись Бьёрну в руку. Они опустились на землю и поползли, прячась за низкими ветками. У Бьёрна был испуганный непонимающий вид. Преследователь угадал, куда они направятся, и добрался до домика раньше них. Он знал: беглецы не смогут устоять перед светом и звуками праздника — они, словно майские мушки, найдут путь сюда, — и поджидал их, следил за ними из-за темных деревьев, хотел встретить их на краю опушки. Человек в черном не боялся, что сидящие за столом услышат крики. Он понимал, что в такое время люди не рискнут углубиться в лес.

Когда Пенелопа нашла в себе силы оглянуться, он уже исчез. Ее трясло от избытка адреналина. А вдруг преследователь решил, что ошибся, подумала она и внимательно посмотрела по сторонам.

Может, он побежал в другом направлении.

Но едва Пенелопа подумала, что им с Бьёрном больше не надо ни от кого бежать и что они могут спуститься к людям и вызвать полицию, как снова заметила его.

Черный человек стоял возле дерева, недалеко от них.

Четким движением преследователь поднес к глазам черный бинокль с зеленоватыми линзами.

Пенелопа ползла рядом с Бьёрном, борясь с желанием вскочить и помчаться сломя голову. Она увидела, как человек в черном подносит оптику к глазам, и подумала, что это тепловая камера или прибор ночного видения.

Пенелопа опять взяла Бьёрна за руку и, согнувшись, потянула его за собой, прочь от дома и музыки, назад, подальше в лес. Через некоторое время она позволила себе выпрямиться. Теперь они бежали по склону к вершине, давным-давно закругленной ледником километровой толщины, некогда покрывавшим всю Северную Европу. Беглецы продрались сквозь густой кустарник, обогнули валун и оказались наконец на усыпанной острыми камнями вершине. Бьёрн тут же схватился за толстую ветку и осторожно поехал вниз. Сердце Пенелопы отчаянно колотилось, мышцы ног дрожали, она пыталась дышать тихо, но слишком запыхалась. Она тоже съехала по жесткой неровной скале, таща за собой мох и блошник, и оказалась перед густым ельником. На Бьёрне были только купальные трусы до колен; его лицо стало бледным, а губы почти побелели.

15

Опознание

Под окном главного патологоанатома Нильса Олена кто-то бросал мячик о стену. Олен и комиссар уголовной полиции Йона Линна в молчании ждали Клаудию Фернандес. Этим ранним воскресным утром ее пригласили в прозекторскую на опознание убитой.

Когда Йона позвонил Клаудии и произнес: «Боюсь, ваша дочь Виола скончалась», та на удивление спокойно ответила:

— Это невозможно, Виола сейчас в шхерах со своей сестрой.

— На яхте Бьёрна Альмскуга?

— Да, я сама сказала ей позвонить Пенелопе и спросить, нельзя ли ей отправиться с ними. Я подумала, что девочке нужно немного развеяться.

— На яхте был кто-нибудь еще?

— Бьёрн, конечно.

Комиссар молчал несколько секунд, пытаясь справиться с тяжестью в душе. Потом кашлянул и негромко сказал:

— Клаудия, вам надо приехать в отделение судебной медицины в Сольне.

— Зачем?

…И вот Йона сидел на неудобном стуле в кабинете главного патологоанатома. Нолен прикрепил маленькую фотокарточку Фриппе на рамку своей свадебной фотографии. Вдалеке слышались удары мяча о стену, гулкие и одинокие. Йона вспомнил, как изменилось дыхание Клаудии, когда она начала понимать, что ее дочь, возможно, погибла. Йона осторожно изложил ей обстоятельства: что женщину — ее младшую дочь, как они опасаются, — нашли мертвой на брошенной в Стокгольмских шхерах яхте.

В Густавсберге Клаудия Фарнандес уже села в заказанное такси. Через несколько минут она будет на опознании.

Нолен сделал вялую попытку завести легкую беседу, но сдался, поняв, что комиссар даже не собирается отвечать.

Обоим нестерпимо хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее. Во время опознания всегда наставал один беспощадный момент. При виде трупа рушились последние надежды, и невыносимую легкость неизвестности уносил ураган боли.

В коридоре послышались шаги. Комиссар и патологоанатом одновременно встали со стульев.

При виде мертвого тела родственника человек получает неумолимое подтверждение своих худших опасений. Но в то же время это — важный, необходимый момент в работе скорби. Йона много читал о том, что опознание приносит своего рода освобождение. Конец безумным надеждам на то, что любимый человек жив, — надеждам, после которых остаются лишь пустота и разочарование.

Но все это — слова и ничего больше, подумал Йона. Смерть страшна и ничего не отдает назад.

Клаудия Фернандес, женщина лет шестидесяти, остановилась в дверях.

Она выглядела испуганной. На лице следы рыданий и тревоги; женщина сутулилась и держалась скованно.

Йона приветливо сказал:

— Здравствуйте, меня зовут Йона Линна. Я комиссар уголовной полиции, мы говорили с вами по телефону.

Нолен едва слышно представился, коротко пожал женщине руку и тут же повернулся спиной, притворившись, что роется в папках. Он производил впечатление человека брюзгливого и недоброжелательного, но комиссар знал, что на самом деле ему сейчас очень тяжело.

— Я звонила, но мои девочки не отвечают, — прошептала Клаудия. — Они…

— Ну что, идемте? — перебил Нолен, словно не слыша ее последних слов.

Они молча двигались по знакомым коридорам. С каждым шагом комиссару как будто становилось труднее дышать — не хватало воздуха. Клаудия Фернандес не спешила навстречу приближающемуся моменту. Она шла медленно, на несколько метров отстав от Нолена, чья долговязая угловатая фигура торопливо двигалась перед ними. Йона попробовал улыбнуться Клаудии, но, встретив ее взгляд, прогнал улыбку. Паника, мольба, попытка договориться с Господом.

Они будто бы втащили Клаудию в холодное помещение, где хранились трупы.

Нолен что-то недовольно проворчал и нагнулся, чтобы отпереть ячейку и выкатить ящик из нержавеющей стали.

Показалось тело молодой женщины, накрытое белой простыней. Тусклые глаза полузакрыты, щеки запали.

Волосы черным венком лежали на красивой голове.

Маленькая бледная кисть покоилась возле бедра.

Клаудия быстро задышала. Она подалась вперед, осторожно тронула руку и тихо, жалобно застонала. Глубокий стон, словно в этот момент она сломалась, словно у нее разорвалась душа.

Клаудия затряслась всем телом, упала на колени, прижала безжизненную руку дочери к губам и зарыдала:

— Нет, нет… Боже, милостивый Боже, не Виола. Не Виола…

Йона встал у нее за спиной. Плечи Клаудии тряслись от плача, отчаянные рыдания становились все громче, потом понемногу утихли.

Клаудия вытерла слезы и поднялась с пола, прерывисто дыша.

— Вы можете подтвердить, что это она? — сухо спросил Нолен. — Что перед нами Виола…

Голос у него прервался. Нолен сердито прокашлялся.

Клаудия кивнула и осторожно дотронулась кончиками пальцев до щеки дочери.

— Виола, Виола…

Она отвела дрожащую руку, и Йона медленно произнес:

— Пожалуйста, примите мои искренние соболезнования.

Клаудия готова была упасть, но оперлась о стену, повернулась к комиссару и прошептала:

— В субботу мы собираемся в цирк, это мой сюрприз Виоле…

Они посмотрели на убитую, на ее бледные губы, кровеносные сосуды на шее.

— Я забыла, как вас зовут, — потерянно сказала Клаудия и взглянула на Йону.

— Йона Линна.

— Йона Линна, — протяжно повторила женщина. — Я расскажу вам о Виоле. Она моя младшая девочка, моя маленькая, моя…

Клаудия взглянула на белое лицо Виолы и покачнулась. Нолен подвинул стул, но женщина лишь помотала головой.

— Простите, — сказала она. — Это из-за того, что… моя старшая дочь, Пенелопа… ей пришлось повидать много ужасного в Сальвадоре. Когда я думаю о том, что со мной делали в тюрьме, когда вспоминаю, как Пенелопа боялась, как она плакала и звала меня… часами напролет, но я не могла ей ответить, не могла защитить ее…

Клаудия взглянула Йоне в глаза, шагнула к нему, и он осторожно приобнял ее за плечи. Она прижалась лицом к его груди, тяжело вздохнула, отошла, избегая смотреть на мертвую дочь, нашарила спинку стула и села.

— Моя гордость… я так гордилась тем, что малышка Виола родилась в Швеции. У нее была прелестная комнатка с розовой лампой, с игрушками и куклами, она ходила в школу, смотрела фильмы про Пеппи Длинныйчулок… Не знаю, поймете ли вы, но я гордилась тем, что ей не пришлось голодать или бояться. Не то что нам… мне и Пенелопе. Мы-то просыпались по ночам, готовые к тому, что кто-нибудь придет и обидит нас.

Она помолчала, а потом прошептала:

— Виола всегда так радовалась жизни…

Клаудия согнулась, закрыла лицо руками и тихо заплакала. Комиссар ласково положил руку ей на плечо.

— Я пойду, — сказала она, все еще плача.

— Не надо спешить.

Клаудия было успокоилась, но потом ее лицо снова исказилось от плача.

— Вы говорили с Пенелопой? — спросила она.

— Нам не удалось связаться с ней, — тихо произнес комиссар.

— Я сказала вам, что звонила?..

У нее прервался голос. Лицо снова побледнело, и Клаудия взглянула на комиссара.

— Я просто подумала, что она не хочет отвечать на мои звонки, потому что я… я… я сказала отвратительное, но я совсем не хотела, не хотела…

— Мы уже начали поиски Пенелопы и Бьёрна Альмскуга с вертолета, но…

— Пожалуйста, скажите, что она жива, — прошептала Клаудия. — Скажите это, Йона Линна!

Комиссар стиснул зубы, погладил Клаудию по плечу:

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы…

— Она жива, скажите это, — перебила Клаудия. — Она должна быть жива.

— Я найду ее. Обещаю.

— Скажите, что Пенелопа жива!

Йона неуверенно молчал. Потом взглянул в темные глаза Клаудии; в голове вихрем пронеслись мысли, мысли мгновенно сложились в комбинации, и вдруг он услышал свой собственный голос:

— Она жива.

— Жива, — прошептала Клаудия.

Комиссар опустил глаза. Он уже не понимал, что заставило его изменить себе и сказать Клаудии, что ее старшая дочь жива.

16

Ошибка

Комиссар проводил Клаудию Фернандес до ожидавшего ее такси, помог сесть, постоял на разворотном круге, пока машина не исчезла из вида, и только потом принялся рыться в карманах в поисках телефона. Поняв, что где-то забыл его, он поспешил назад в отделение судебной медицины, вошел в кабинет Нолена, схватил телефон с подставки, уселся в кресло у стола, набрал номер Эрикссона и подождал гудка.

— Дай же людям поспать, — пробурчал Эрикссон. — Воскресенье сегодня.

— Признавайся, ты на яхте.

— Я на яхте, — признался Эрикссон.

— Значит, взрывчатки не было.

— В обычном смысле — не было, но ты прав. Яхта могла взорваться в любой момент.

— А точнее?

— Изоляция проводов основательно повреждена, как будто специально… контакта с металлом нет, тут все безопасно, но провода голые… при запуске мотора очень скоро возник бы избыток зарядов… и электрические дуги.

— И что тогда?

— У этих дуг температура выше трех тысяч градусов. Из-за них должно было загореться сиденье старого стула, которое кто-то туда запихал. А потом огонь добрался бы до топливного шланга…

— Мгновенное возгорание?

— Ну да… образование дугового заряда может занять минут десять, может чуть дольше… но потом все должно было произойти очень быстро — огонь, еще огонь, взрыв, яхта почти тут же наполнится водой и затонет.

— То есть пожар и взрыв должны были произойти почти сразу после запуска мотора?

— Да. Но специально подстраивать было ничего не нужно.

— Значит, провода могли испортиться случайно? И сиденье тоже попало туда случайно?

— Ну да.

— Но ты ведь так не думаешь? — усмехнулся Йона.

— Нет.

Комиссар подумал о яхте, обнаруженной, когда она дрейфовала в заливе Святой Девы, кашлянул и задумчиво сказал:

— Если убийца сделал такое…

— …то это необычный убийца, — закончил за него Эрикссон.

Йона несколько раз повторил эти слова про себя. Им приходится иметь дело с необычным убийцей. Обычные убийцы действуют в состоянии аффекта, даже если спланировали преступление заранее. Деяние подразумевает сильные чувства, и убийство всегда несет отпечаток истерии. Окончательный план начинает оформляться уже потом, и тогда преступник пытается скрыть следы и обеспечить себе алиби. Но в этот раз у преступника, кажется, с самого начала была точно рассчитанная стратегия.

И все же он допустил ошибку.

Комиссар взял блокнот Нолена и решительно написал «Виола Фернандес». Обвел имя кружком, ниже написал «Пенелопа Фернандес» и «Бьёрн Альмскуг». Женщины — сестры. Пенелопа и Бьёрн состоят в близких отношениях. Бьёрн — владелец яхты. В последний момент Виола спросила, можно ли ей отправиться с ними.

Выявить мотив убийства будет нелегко. Комиссар помнил о своей недавней мысли — «Пенелопа Фернандес жива». Он решил так не потому, что на что-то надеялся, и не потому, что хотел подарить утешение. К тому же это было не более чем ощущение; мысль вильнула хвостом и пропала.

Если придерживаться следственных методов Комиссии, подозрение должно сразу пасть на приятеля Виолы и, возможно, на Пенелопу и Бьёрна, так как они находились на яхте. Следовало учитывать алкоголь и наркотики. Возможно, они поссорились — тяжелая драма ревности. Лейф Г. В. Перссон[12] скоро будет восседать в телестудии и рассказывать, что убийца — кто-то из близкого окружения Виолы, возможно — приятель или бывший приятель.

Йона подумал о намерении преступника устроить взрыв и пожар и попытался уловить его логику. Преступник утопил Виолу в бадье на корме яхты, отнес девушку вниз и посадил на кровать.

Мыслям стало тесно. Комиссар подумал, что пора притормозить и решить для себя, что известно наверняка, а на какие вопросы пока нет ответа.

Он еще раз обвел имя Виолы и начал сначала.

Известно, что Виолу Фернандес утопили в стиральной бадье и поместили на кровать в форпике и что Пенелопу Фернандес и Бьёрна Альмскуга пока не нашли.

Но это еще не все, сказал он себе и начал новый лист.

Детали.

Комиссар написал в блокноте: «Штиль».

Стоял штиль. Когда яхту обнаружили, она дрейфовала мимо Кастшера.

У судна был поврежден нос — как после довольно сильного столкновения. Эксперты уже сняли отпечатки и проверили их.

Йона швырнул блокнот Нолена в стену, закрыл глаза и прошептал:

— Perkele[13].

Что-то снова ускользнуло от него — что-то, что уже было у него в руках. Он почти поймал главное, что-то почувствовал, почти понял, но снова потерял мысль.

Виола, думал комиссар. Ты умерла на корме яхты. Зачем тебя после смерти перенесли на нос? Кто перенес тебя? Убийца или кто-то другой?

Тот, кто нашел ее бездыханное тело, мог бы попытаться вернуть ее к жизни, мог позвонить в службу SOS Alarm — так обычно и поступают. А если этот человек понял, что она мертва, что уже слишком поздно и девушка не оживет, тогда он, наверное, не оставил бы ее лежать на палубе, отнес бы тело вниз и накрыл пледом. Но нести покойника тяжело и неудобно, даже если несут двое. Отнести же погибшую в салон не составило бы труда. Потребовалось бы преодолеть расстояние всего в пять метров — пройти в стеклянные двери и спуститься по лестнице.

С этим можно справиться и это можно сделать, поддавшись порыву.

Но никто не потащил бы труп вниз по крутой лестнице, по узкому коридору и не стал бы усаживать тело на кровать в каюте.

Это можно было сделать только с одной целью: чтобы женщину нашли на затопленной яхте захлебнувшейся в собственной каюте.

— Именно, — пробормотал комиссар и встал.

Он выглянул в окно, увидел иссиня-черного жука, ползущего по белой жести, увидел, как женщина на велосипеде исчезает между деревьями, и вдруг потерянная деталь головоломки встала на свое место.

Йона снова сел и побарабанил пальцами по столу.

Не Пенелопу они нашли убитой на яхте, а ее сестру Виолу. Которую обнаружили не на ее собственной кровати и не в ее собственной каюте, а в форпике, на кровати Пенелопы.

Убийца мог допустить ту же ошибку, что и я, подумал Йона и передернул плечами.

Он решил, что убил Пенелопу Фернандес.

Вот почему он усадил ее на кровать в форпике.

Это — единственное объяснение.

И такое объяснение означает, что Пенелопа Фернандес и Бьёрн Альмскуг невиновны в гибели Виолы — не они усадили Виолу не на ту кровать.

Йона дернулся — дверь кабинета хлопнула. Спиной вперед ввалился Нолен. Он пятился, таща в руках большую длинную коробку. На передней стороне коробки пылало нарисованное пламя и значилось Guitar Hero.

— Мы с Фриппе начнем…

— Ш-ш, — перебил Йона.

— В чем дело? — осведомился Нолен. Комиссар быстро ответил:

— Ни в чем. Мне просто надо подумать.

Йона поднялся со стула и вышел, ничего больше не добавив. Он прошел через холл, не слыша, что говорит ему сияющая дежурная. Вышел на утреннее солнце и остановился на гравии парковки.

Некто не знакомый с сестрами убил Виолу, думая, что убил Пенелопу. Это значит, что когда Виола погибла, Пенелопа еще была жива, иначе бы он не сделал ошибки.

Может быть, вторая сестра еще жива, подумал Йона. А может, лежит мертвая где-нибудь в шхерах, на каком-нибудь острове или на дне морском. Надо надеяться на лучшее. Шансы на то, что она жива, велики, а если она жива, мы скоро ее найдем.

Йона широкими шагами двинулся к машине, еще не зная, куда поедет. Его телефон лежал на крыше автомобиля — должно быть, комиссар забыл его, когда запирал машину. Комиссар взял горячую от солнца трубку и позвонил Анье Ларссон. Никто не ответил. Йона сел в машину и пристегнул ремень безопасности, однако не тронулся с места. Он пытался обнаружить ошибку в своих рассуждениях.

Было душно, но густой яркий аромат сирени, росшей возле парковки, наконец прогнал из ноздрей запах брожения, оставшийся после прозекторской.

Телефон у него в руке зазвонил. Комиссар взглянул на дисплей и ответил.

— Я как раз говорила с твоим врачом, — сообщила Анья.

— Зачем? — удивился Йона.

— Януш говорит, что ты не явился на осмотр, — осуждающе продолжала она.

— У меня не было времени.

— Но лекарство-то ты принимаешь?

— Очень уж оно противное, — улыбнулся комиссар.

— А если серьезно… он звонил, потому что волнуется за тебя.

— Я поговорю с ним.

— Хочешь сказать — когда раскроешь это дело?

— У тебя есть бумага и ручка? — спросил Йона.

— А как же.

— Женщина, которую нашли на яхте, — не Пенелопа Фернандес.

— Ее зовут Виола, я знаю. Мне сказал Петтер.

— Хорошо.

— Ты ошибся, Йона.

— Да, я знаю…

— Скажи это вслух!

— Вечно я ошибаюсь, — тихо сказал комиссар.

Оба немного помолчали.

— На эту тему не шутят? — осторожно спросила Анья.

— Ты успела узнать что-нибудь насчет яхты и Виолы Фернандес?

— Виола и Пенелопа — родные сестры. Пенелопа и Бьёрн Альмскуг состоят в связи, или как там это называется, уже четыре года.

— Примерно так я и думал.

— Ах вот оно что! Мне продолжать — или это необязательно?

Йона не ответил. Он откинул голову на подголовник и заметил, что лобовое стекло покрыто пыльцой какого-то дерева.

— Они не собирались брать Виолу с собой, — продолжила Анья. — Утром Виола поссорилась со своим парнем, Сергеем Ярушенко, звонила матери и плакала. Именно мать попросила Пенелопу, чтобы она разрешила Виоле отправиться с ними на яхте.

— Что ты знаешь о Пенелопе?

— Ну, я в первую очередь занималась жертвой, Виолой Фернандес, потому что…

— Преступник думал, что убил Пенелопу.

— Погоди, Йона, как это?

— Он допустил ошибку. Хотел скрыть убийство, устроить так, чтобы убитая выглядела утонувшей, но посадил Виолу на кровать Пенелопы.

— Потому что думал, что Виола — это Пенелопа.

— Мне нужно знать все о Пенелопе Фернандес и ее…

— Она — мой кумир, — перебила Анья. — Активист борьбы за мир, живет на Санкт-Паульсгатан, номер три.

— Мы уже прогнали ее и Бьёрна Альмскуга через компьютерную сеть. Морские спасатели проверяют район возле Даларё, туда отправили два вертолета. Но спасателям надо бы скооперироваться с морской полицией, — заметил комиссар.

— Посмотрим, что получится.

— Плюс кто-то должен допросить парня Виолы и Билла Перссона, рыбака, который обнаружил ее на яхте. И еще надо получить отчет криминалистов об осмотре судна и поторопить лабораторию с результатами.

— Позвонить в Линчёпинг?

— Я поговорю с Эрикссоном, у него там знакомые. Все равно мне с ним сейчас встречаться — мы идем осматривать квартиру Пенелопы.

— Говоришь как руководитель предварительного следствия. Тебя уже назначили?

17

Опасный человек

Летнее небо выгнулось высоко, но воздух становился душным, как будто собиралась гроза.

Йона с Эрикссоном припарковались возле старого магазина рыболовных принадлежностей, в окне которого, как всегда, выставили фотографию рыбака, поймавшего на этой неделе самого большого лосося в Стокгольме.

Зажужжал телефон. Комиссар увидел, что звонит Клаудия Фернандес. Он отошел в тенек, к фасаду, нажал кнопку и услышал слабый голос:

— Вы сказали, что я могу позвонить.

— Конечно.

— Я понимаю, вы всем так говорите, но я подумала… моя дочь, Пенелопа. Я хочу сказать… мне нужно знать, нашли ли вы что-нибудь, даже если она…

Голос Клаудии прервался.

— Алло? Клаудия?

— Простите, — прошептала она.

— Я полицейский следователь… моя задача — понять, с каким преступлением мы имеем дело. Пенелопу ищут морские спасатели.

— Когда ее найдут?

— Начинают обычно с того, что обследуют район с вертолета… одновременно прочесывают местность, но это не занимает много времени… так что сначала вертолеты. — Объясняя, Йона слышал, как Клаудия пытается подавить рыдания.

— Я не знаю, что делать, я… мне нужно знать, могу ли я что-то сделать, может, поговорить с ее друзьями.

— Вам лучше всего оставаться дома. На случай, если Пенелопа попытается связаться с вами…

— Она мне не звонит, — перебила Клаудия. — Я всегда была слишком сурова с Пенни, сердилась на нее, не знаю почему… я… я не хочу потерять ее, я не могу потерять Пенни, я…

Клаудия заплакала в трубку, попыталась справиться с собой, торопливо извинилась и отсоединилась.

Дом номер три по Санкт-Паульсгатан, в котором жила Пенелопа, располагался прямо напротив магазина рыболовных принадлежностей. Йона пошел к Эрикссону, стоявшему возле витрины с японскими комиксами и картинками манга. На полках теснились сотни фигурок «Хелло, Китти», головастых кукол-кошек с невинными мордочками. Переливчатая витрина разительно контрастировала с грязно-бурым фасадом.

— Маленькое тельце и огромная голова, — прокомментировал Эрикссон, указывая на «Хелло, Китти», когда Йона подошел к нему.

— Очень мило, — пробормотал Йона.

— А у меня пропорции другие: большое тельце и маленькая голова, — пошутил Эрикссон.

Йона, улыбаясь, коротко глянул на него и открыл широкую дверь подъезда. Оба стали подниматься по лестнице, рассматривая таблички с фамилиями, сверкающие выключатели и мусоропроводные люки. На лестничной клетке пахло нагретой пылью и овощными очистками. Перила заскрипели — это Эрикссон ухватился за них, идя следом за Йоной. Наконец оба поднялись на третий этаж. У Эрикссона от напряжения дрожали щеки, он утер пот со лба, прошептав извиняющимся тоном:

— Мне так неловко.

— Сегодня душно.

Возле звонка были следы клея, эмблема борцов с ядерными станциями, логотип Справедливой торговли[14] и пацифистский знак. Йона коротко взглянул на Эрикссона; серые глаза сузились. Комиссар прижался ухом к двери и прислушался.

— Что там? — прошептал Эрикссон.

Йона позвонил, не переставая вслушиваться. Немного подождал, потом достал из внутреннего кармана футляр и осторожно вскрыл замок отмычкой, проговорив:

— Может, и ничего.

Комиссар открыл дверь, но как будто передумал входить и снова закрыл ее. Он, сам не зная почему, знаком велел Эрикссону остаться возле двери. Снаружи донесся сигнал машины, развозящей мороженое. У Эрикссона сделался встревоженный вид, эксперт провел ребром ладони по шее. Йона передернул плечами, однако открыл дверь и спокойно вошел в квартиру. Газеты, рекламные листовки и письмо из Партии левых на коврике в прихожей. Воздух застоявшийся, тяжелый. Перед платяным шкафом — бархатная занавеска. Что-то загудело в водопроводных трубах, защелкало под обоями.

Комиссар даже не знал, почему потянулся за оружием. Он коснулся пистолета, но доставать его из кобуры не стал. Взгляд скользнул по кроваво-красным занавескам, потом переместился в коридор. Сдерживая дыхание, комиссар пытался разглядеть предметы за волнистым стеклом двери, ведущей в гостиную.

Он шагнул вперед, но ему тут же захотелось покинуть квартиру; чутье подсказало, что нужно запросить подкрепление. За волнистым стеклом что-то темнело.

Латунные трубочки занавески-«дождика» покачивались без звона. Йона увидел, как пылинки в воздухе изменили направление, поплыли в другую сторону.

Он в квартире Пенелопы не один.

Сердце забилось быстрее. В комнате только что кто-то побывал. Комиссар перевел взгляд на кухонную дверь и быстро двинулся вперед. Скрипнул деревянный пол. Послышался ритмичный звук, похожий на быстрое пощелкивание. Дверь в кухню была полуоткрыта. Йона глянул в щель между дверными петлями и заметил движение. Он плотно прижался к стене. Кто-то ловко двигался в полутьме. Видно было только лопатку, плечо и руку. Фигура быстро приблизилась и развернулась. Йона успел заметить нож — как белый язык. Что-то косо мелькнуло снизу вверх. Угол оказался таким неожиданным, что комиссар не успел отбить удар. Острое лезвие распороло одежду, кончик уткнулся в пистолет. Комиссар попытался ударить нападавшего, но его рука скользнула в пустоту. Он услышал, как нож снова просвистел в воздухе, и бросился в сторону. На этот раз лезвие прошло точно снизу вверх. Йона ударился головой о дверь ванной. Увидел, как длинная щепка отделяется от дверного косяка: нож воткнулся в дерево. Йона чуть не упал, повернулся, наугад пнул нападающего и во что-то попал — кажется, в колено. Откатился в сторону, рванул из кобуры пистолет, одновременно сняв его с предохранителя. Входная дверь так и стояла открытой; с лестницы донеслись быстрые шаги — кто-то бежал вниз. Комиссар вскочил, бросился было за неизвестным, но остановился, услышав у себя за спиной громкий свист и шипение. Он мгновенно понял, что это, и метнулся в кухню. Микроволновая печь была включена. Слышалось потрескивание, за стеклом поднимались черные искры. Все четыре крана старой газовой плиты были открыты, и газ лился в помещение. Время вдруг понеслось с небывалой быстротой; Йона прыгнул к микроволновке. Прилежно тикал круглый таймер. Потрескивание усиливалось. В печке на стеклянном блюде крутился баллончик спрея от насекомых. Комиссар выдернул шнур из розетки; стало тихо, только из газовых конфорок доносилось монотонное шипение. Комиссар закрыл краны. От запаха химикатов мутило. Он открыл окно и внимательно посмотрел на баллончик в печи. Баллон раздулся и мог взорваться от малейшего прикосновения.

Комиссар покинул кухню и торопливо прошелся по квартире. Комнаты пусты, никого. Воздух все еще тяжелый от газа. На лестничной клетке возле двери сидел Эрикссон с сигарой в зубах.

— Не зажигай! — крикнул Йона.

Эрикссон улыбнулся и устало махнул рукой.

— Она шоколадная, — прошептал он.

Эрикссон тяжело закашлялся, и Йона вдруг увидел под ним лужу крови.

— Ты ранен!

— Ничего страшного. Не знаю как, но он порезал мне ахиллово сухожилие.

Йона вызвал «скорую помощь» и сел рядом с Эрикссоном. Тот был бледен, по щекам катился пот. Ему, видно, было очень плохо.

— Резанул прямо на ходу… набежал, как бешеный паук.

Оба замолчали, комиссар думал о молниеносных движениях за дверью и о том, как взлетело лезвие ножа, вспомнил дурноту, какой еще никогда не испытывал.

— Она в квартире? — просипел Эрикссон.

— Нет.

Эрикссон с облегчением улыбнулся, потом посерьезнел:

— Но он хотел тут все взорвать?

— Наверняка собирался избавиться от любых следов, которые могут привести к нему.

Эрикссон попытался развернуть шоколадку, но уронил ее и на мгновение зажмурился. Его щеки стали серо-белыми.

— Я понимаю, ты не рассмотрел его лица… — сказал Йона.

— Не рассмотрел, — слабо отозвался Эрикссон.

— Но что-то же мы видели. Невозможно ничего не видеть…

18

Пожар

Ребята из «скорой помощи» еще раз заверили Эрикссона, что не уронят его.

— Я могу идти сам, — сказал Эрикссон и закрыл глаза.

Когда его несли вниз, у него при каждом шаге санитаров дрожал подбородок.

Комиссар вернулся в квартиру Пенелопы Фернандес. Он открыл все окна, выветрил газ и уселся на удобный диван абрикосового цвета.

Если бы квартира взорвалась, то скорее всего все списали бы на утечку газа.

Йона знал: от него не ускользнул ни один момент, ничто из виденного не забылось. Надо только извлечь все это из глубин памяти, словно предметы с затонувшего корабля.

Но что же я видел?

Ничего. Только быстрые движения белого лезвия.

Вот что я видел, вдруг подумал Йона. Я видел ничего.

Он сказал себе: то, что он ничего не видел, как раз и подтверждает его предположение о необычном убийце.

Они имеют дело с профессиональным убийцей, ликвидатором-«гробом».

Эта мысль и раньше приходила комиссару в голову, но после встречи с противником Йона окончательно убедился в своей правоте.

Он был уверен — тот, кого он встретил в прихожей, и убил Виолу. Целью этого человека было убить Пенелопу, потопить яхту и представить все как несчастный случай. Тот же сценарий он собирался повторить и здесь, но его застали врасплох. Он хочет остаться невидимым, хочет обделать свои делишки, но скрыть их от полиции.

Комиссар медленно огляделся и стал сводить все увиденное в единое целое.

В верхней квартире дети катали по полу мячики. Если бы Йона не выдернул штепсель вовремя, они оказались бы в огненном аду.

Комиссар никогда еще не подвергался такому целенаправленному и опасному нападению. Теперь он знал точно: человек, находившийся в доме исчезнувшей активистки борьбы за мир Пенелопы Фернандес, не был озлобленным неприятелем из лагеря правых экстремистов. Эта публика, безусловно, виновна во многих актах изощренного насилия, но напавший на комиссара человек был прошедшим выучку специалистом, профессиональным убийцей из отряда, оставившего правоэкстремистские группировки далеко позади.

«Так что же ты здесь делал? — подумал Йона. — Что нужно ликвидатору от Пенелопы Фернандес, во что она замешана, что же на самом деле происходит?»

Он вспомнил непредсказуемые движения человека, мастерство, с каким тот управлялся с ножом. Такие асы умеют предвидеть обычные ответные удары — в том числе и те, каким учат в полиции и в армии.

Комиссара снова замутило — он представил, как нож вошел бы ему в печень, не виси у него на правом боку пистолет, а со вторым ударом лезвие вонзилось бы в темя, не отпрыгни он назад.

Йона поднялся с дивана и перешел в спальню. Осмотрел аккуратно застеленную постель, распятие над изголовьем.

Ликвидатор думал, что убил Пенелопу, и собирался представить ее смерть как несчастный случай.

Но яхта не затонула.

Вероятно, преступнику помешали или он покинул место преступления, чтобы вернуться потом и завершить начатое. Но он наверняка не рассчитывал, что морская полиция обнаружит дрейфующую яхту с утопленницей на борту. Что-то пошло не так, либо планы злоумышленника внезапно поменялись — возможно, он получил новый приказ… так или иначе, но через сутки с лишним после убийства Виолы он оказался в квартире Пенелопы.

У тебя должно было быть очень веское основание посетить ее квартиру. Что заставило тебя пойти на такой риск? Было ли в квартире что-то, что связывает тебя или твоего заказчика с Пенелопой?

Ты что-то делал здесь, убирал отпечатки пальцев, стирал записи с жесткого диска, удалял сообщения с автоответчика или же что-то принес, думал Йона.

У тебя была какая-то цель, но, кажется, я помешал тебе.

Может, ты хотел уничтожить следы, устроив поджог?

Возможно.

Йона пожалел, что рядом нет Эрикссона. Без криминалиста он не сумеет исследовать место преступления, у него нет необходимого оборудования, он может повредить отпечатки, если начнет обследовать квартиру самостоятельно, может перемешать ДНК и оборвать невидимые ниточки.

Комиссар подошел к окну и посмотрел на улицу, на пустой тротуар перед закусочной.

Надо поехать в управление и поговорить с шефом, Карлосом Элиассоном, добиться, чтобы его, Линну, назначили руководителем следствия. Это единственный способ заполучить нового криминалиста, который поможет ему, пока Эрикссон в больнице.

Телефон Йоны ожил как раз в тот момент, когда комиссар решил, что немедленно поговорит с Карлосом, с Йенсом Сванейельмом и соберет небольшую следственную группу.

— Привет, Анья.

— Хочу попариться с тобой.

— Попариться?

— Да, давай вместе попаримся в бане? Покажешь мне настоящую финскую сауну.

— Анья, — осторожно сказал комиссар, — я почти всю жизнь живу в Стокгольме.

Он вышел в прихожую и двинулся к двери.

— Ты шведский финн, я знаю. — Анья не унималась. — Скукотища. Почему ты не родился, например, в Сальвадоре? Читал статьи Пенелопы Фернандес? Ты наверняка ее видел — на днях она по телевизору изругала всех шведских продавцов оружия.

Выходя из квартиры Фернандес, Йона слышал, как Анья дышит в трубку. Лестничная клетка была вся в кровавых следах. Затылок на миг сдавило, когда комиссар вспомнил, как Эрикссон сидел под дверью с широкой раной на ноге и как его лицо бледнело с каждой минутой.

Вероятно, ликвидатор решил, что убил Пенелопу Фернандес. Эту часть задания он выполнил. Другая часть состояла в том, чтобы зачем-то проникнуть в жилище Пенелопы. Если она еще жива, то надо скорее найти ее — профессионал быстро сообразит, что допустил ошибку, и возобновит охоту.

— Бьёрн и Пенелопа живут отдельно, — сообщила Анья.

— Я уже понял.

— Но и живя отдельно, люди любят друг друга. Совсем как мы с тобой.

— Угу.

Йона вышел на жгучее солнце. Воздух был тяжелым, духота все сгущалась.

— Продиктуешь адрес Бьёрна?

Послышались легкие щелчки — это пальцы Аньи забегали по клавиатуре.

— Альмскуг, Понтоньяргатан, сорок семь, второй этаж…

— Сначала поеду туда, а потом…

— Погоди, — вдруг сказала Анья. — Не выйдет. Послушай-ка, я проверила адрес… В пятницу в этом доме был пожар.

— Что с квартирой Бьёрна?

— Выгорел весь этаж.

19

Пейзаж, нарисованный пеплом

Комиссар поднялся по ступенькам и замер на пороге черной комнаты. Пол, стены и потолок были покрыты сажей. Резкий запах. От внутренних, не несущих, стен почти ничего не осталось. С потолка свисают черные сталактиты. Обугленные остатки балок торчат из пепельных барханов. Пейзаж, нарисованный пеплом.

Через дыру в настиле можно заглянуть в нижнюю комнату. Определить, где именно находилась квартира Бьёрна Альмскуга, теперь уже невозможно.

Зияющий оконный проем затянут фольгой. За окном — летний день и зеленый фасад на противоположной стороне улицы.

В пожаре в доме номер сорок семь по Понтоньяргатан не пострадал ни один человек. Это объяснялось тем, что когда бушевал огонь, большинство жильцов были на работе.

Первый тревожный звонок поступил в пять минут двенадцатого. Пожарная часть Кунгсхольмена находилась совсем рядом с горящим домом, но огонь распространялся с такой скоростью, что до приезда пожарных четыре квартиры успели сгореть дотла.

Расследованием причин пожара занимался человек по имени Хассан Сукур. Он присвоил пожару высший балл по шкале Государственной криминалистической лаборатории и объяснил Йоне: все говорит о том, что возгорание произошло в квартире соседки Бьёрна Альмскуга, восьмидесятилетней Лисбет Вирен. Старушка отправилась в ближайший магазин, чтобы обменять небольшой выигрыш на два новых лотерейных билета, и забыла выключить утюг. Огонь распространился очень быстро; по тому, что осталось от утюга и гладильной доски, было ясно: пожар возник в ее гостиной.

Комиссар быстро прошел по черным квартирам. Искореженные металлические детали, оставшиеся от мебели, обломки холодильника, остов кровати, покрытая сажей ванна.

Йона снова спустился. Стены и потолок лестничной клетки густо покрывала копоть. Комиссар остановился возле ленты, преграждавшей вход на сгоревший этаж, повернулся и взглянул в черноту.

Пролезая под лентой, он увидел, что пожарные следователи оставили на полу пару двойных пакетов для упаковки горючих веществ. Йона вышел в зеленоватую, в черных разводах дверь подъезда и двинулся в сторону полицейского управления. На ходу достал телефон и еще раз позвонил Хассану Сукуру. Хассан быстро взял трубку и убавил громкость радио.

— Вы что, нашли следы горючих жидкостей? — спросил Йона. — Вы забыли пару двойных пакетов, и я подумал…

— Значит, так. Если злоумышленник обливает что-нибудь горючей жидкостью, то она и есть причина пожара. Но… обычно я нахожу ее следы. Жидкость затекает в щели между досками пола, попадает на настил, на стекловату или под доски настила, которые могут уцелеть.

— А здесь следов жидкости нет? — Йона уже шагал по Хантверкаргатан.

— Нет, ничего похожего.

— Но если знать, где следователи станут искать следы горючей жидкости, то можно остаться нераскрытым.

— Разумеется… если бы я был пироманом, то не дал бы следователям ни единого шанса, — рассмеялся Хассан.

— И вы уверены, что пожар произошел из-за утюга?

— Да, это несчастный случай.

— Итак, вы закончили расследование? — заключил Йона.

20

Дом

Пенелопа почувствовала, что ее снова охватывает паника, как будто страх в ней просто отдышался и закричал снова. Пенелопа вытерла слезы и попыталась подняться. Холодный пот лился между грудей и из подмышек. Мышцы во всем теле болели и дрожали от напряжения. Сквозь грязь на ладонях сочилась кровь.

— Нам нельзя оставаться здесь, — прошептала она и потянула Бьёрна за собой.

В лесу было темно, однако ночь уже повернула на утро. Беглецы снова торопливо шли к берегу, на юг от дома и вечеринки.

Подальше, как можно дальше от преследователя.

Сознавая, что им нужна помощь, нужен телефон.

Лес понемногу спускался к воде, и они опять побежали. Между деревьями показался еще один дом, до него было с полкилометра, а может, и меньше. Где-то вдалеке стрекотал вертолет.

Бьёрн, кажется, был готов упасть в обморок. Видя, как он опирается то о землю, то о ствол дерева, Пенелопа всякий раз пугалась, что он больше не сможет бежать.

Где-то сзади хрустнула ветка, как будто сломавшись под тяжестью человека.

Пенелопа со всех ног кинулась через лес.

Деревья поредели, и она снова увидела дом, всего в нескольких метрах. Свет, падавший из окна, сиял на красном лаке стоящего под этим окном «форда».

Заяц проскакал по мху, через можжевельник.

Тяжело дыша, беглецы с опаской двинулись по гравийной дорожке.

Они остановились, чтобы оглядеться; от напряжения закололо в икрах. Поднялись на крыльцо, открыли дверь и вошли.

— Здравствуйте! Нам нужна помощь! — крикнула Пенелопа.

После солнечного дня в доме было тепло. Бьёрн споткнулся, его босые ноги оставляли на полу прихожей кровавые следы.

Пенелопа пробежала по комнатам, но в доме никого не оказалось. Наверное, хозяева заночевали у соседей после вечеринки, подумала она и остановилась у окна, скрывшись за занавеской. Пенелопа немного подождала, но никого не увидела ни в лесу, ни на газоне у дома, ни на подъездной дорожке. Может, человек в черном наконец сбился со следа, а может, поджидает их у другого дома. Пенелопа вернулась в прихожую. Бьёрн сидел на полу, рассматривая раны на ногах.

— Найди себе обувь, — сказала она.

Бьёрн посмотрел на нее пустым взглядом, словно разучился понимать слова.

— Еще не конец. Тебе нужно во что-нибудь обуться.

Бьёрн принялся рыться в гардеробе, выбрасывая оттуда пляжные шлепанцы, резиновые сапоги и старые сумки.

Стараясь избегать окон, Пенелопа принялась искать телефон. Посмотрела на столике в прихожей, в портфеле на диване, заглянула в миску, стоявшую на журнальном столике, поискала среди ключей и документов на разделочном столе в кухне.

Снаружи донесся какой-то звук. Пенелопа замерла и прислушалась.

Наверное, почудилось.

В окно проникли первые лучи восходящего солнца.

Пригибаясь, Пенелопа прокралась в просторную спальню и принялась выдвигать ящики комода. Среди белья лежал снимок в рамочке — семейный портрет, снятый в ателье: муж, жена и две дочери-подростка. Другой ящик оказался пустым. Пенелопа открыла платяной шкаф, сняла с вешалки кое-какие вещи, взяла черную куртку с капюшоном — гардероб подростка — и вязаный свитер.

Услышав, как в кухне полилась вода, Пенелопа бросилась туда. Бьёрн нагнулся над раковиной и пил воду. На ногах у него были поношенные спортивные туфли на пару размеров больше.

Мы должны найти кого-нибудь, кто нам поможет, подумала она. Что за ерунда, здесь же должно быть полно народу.

Пенелопа протянула Бьёрну свитер, и тут в дверь постучали. Бьёрн испуганно улыбнулся, натянул свитер и пробормотал, что им, кажется, повезло. Пенелопа вышла в прихожую, убрала волосы с лица. Она уже почти открыла дверь, когда увидела за мутным стеклом силуэт.

Пенелопа замерла, глядя на тень сквозь затуманенное окошко. Протянуть руку и открыть дверь вдруг стало невозможно. Она узнала фигуру, форму головы и очертания плеч.

Из легких будто выкачали воздух.

Пенелопа медленно попятилась в кухню, ее передернуло, телу захотелось бежать. Она уставилась на стекло, на неясное лицо с маленьким подбородком. У Пенелопы закружилась голова; девушка снова попятилась, топча сумки и сапоги и опираясь рукой о стену. Пальцы зашарили по обоям, покосилось зеркало.

Рядом встал Бьёрн, сжимая в руке разделочный нож с широким лезвием. Щеки побелели, рот полуоткрыт, глаза не отрываются от окошка.

Пенелопа уперлась задом в кухонный стол и тут же заметила, как дверная ручка медленно опускается. Пенелопа метнулась в ванную, открыла краны и громко крикнула:

— Входите, открыто!

Бьёрн вздрогнул, в ушах застучала кровь. Он выставил нож перед собой, готовясь защищаться или нападать. Однако преследователь осторожно отпустил ручку. Силуэт в окошке исчез, через пару секунд послышались шаги — человек шел по гравийной дорожке возле дома. Бьёрн взглянул вправо. Пенелопа вышла из ванной. Бьёрн указал на окно комнаты, где стоял телевизор; оба перешли в кухню и тут же услышали, как человек в черном ходит по террасе. Вот прошел мимо окна, вот подходит к двери. Пенелопа попыталась представить себе, что видит преследователь, позволяют ли угол и освещение рассмотреть разбросанную по прихожей обувь, кровавые следы ног Бьёрна на полу. Доски снаружи снова скрипнули — человек двинулся к лестнице, спускающейся на задний двор. Он обошел дом и направляется к кухонному окну. Бьёрн и Пенелопа легли на пол и прижались к стене прямо под окном, стараясь не шевелиться и едва дыша. Услышали, как человек подошел к окну, пошарил руками по жестяному подоконнику, и они поняли: он заглядывает в кухню.

Тут Пенелопа заметила, что в стекле духовки отражается окно. В отражении было видно, как преследователь старается рассмотреть, что происходит в кухне. Когда он посмотрит на стекло духовки, то увидит ее, Пенелопы, глаза. И сразу поймет, что они затаились где-то здесь.

Лицо в окне исчезло, шаги снова донеслись с террасы, потом захрустел гравий. Когда входная дверь открылась, Бьёрн метнулся к кухонной двери, тихо отложил нож, повернул ключ в замке, толкнул дверь и выскочил.

Пенелопа бросилась следом, в прохладный утренний сад. Они пробежали по лужайке, мимо кучи компоста и дальше в лес. Сумерки еще не рассеялись, но между деревьями уже пробивался жидкий свет восходящего солнца. Страх гнал Пенелопу вперед, в груди бушевала паника. Пенелопа уворачивалась от толстых веток, перепрыгивала через низкие кусты, через камни. Где-то сбоку бежал Бьёрн, она слышала его частое дыхание. А за спиной Бьёрна угадывался безостановочный бег того, другого, ощущаемого как тень. Он следовал за ними и, Пенелопа знала, хотел убить их, как только догонит. Она вспомнила когда-то читанное: одна женщина-тутси в Руанде пережила геноцид, спрятавшись от убийц-хуту под порогом и потом бежав. Она не знала покоя в течение всех тех месяцев, что продолжалась резня. Прежние соседи и друзья гнались за ней с мачете. Мы подражали антилопам, писала эта женщина. Мы, выжившие в джунглях, подражали антилопам, убегающим от хищников. Мы бежали, выбирая неожиданные дороги, мы разделялись и меняли направление, чтобы сбить преследователей с толку.

Пенелопа сообразила, что они с Бьёрном убегают неправильно. Они бегут без плана, бессмысленно, и это на руку не им, а их преследователю. Их бегство наивно. Они хотят найти дом, помощь, хотят позвонить в полицию. Все это известно преследователю, он понимает, что они станут искать спасения у людей, станут искать дома на острове.

Пенелопа зацепилась за упавшую ветку и порвала штаны. По инерции пролетела несколько шагов, согнувшись, потом снова выпрямилась, побежала, просто отметив, как боль обожгла ногу.

Нельзя останавливаться. Привкус крови во рту. Бьёрн споткнулся, запутавшись в кустарнике. Беглецы свернули возле вывороченного дерева, в яму от которого налилась вода.

И пока Пенелопа неслась рядом с Бьёрном, страх вдруг извлек из памяти воспоминание, воспоминание о таком же страхе. Пенелопа вспомнила, как была в Дарфуре, вспомнила глаза людей, вспомнила отличия между взглядами тех, кто больше не мог сопротивляться, и тех, кто продолжал бороться, кто отказывался сдаваться. Она никогда не забудет детей, явившихся ночью в Куббум с заряженными револьверами. Она никогда не забудет страх, который тогда испытала.

21

Служба государственной безопасности

Штаб-квартира Службы государственной безопасности располагалась на третьем этаже полицейского управления, попасть в которое можно было с Польхемсгатан. На стоянке вертолетов, устроенной на крыше следственной тюрьмы, кто-то свистнул в свисток. Отделом, ответственным за меры безопасности, руководил Вернер Санден, высокий длинноносый мужчина с угольно-черными глазками и глубоким басом. Сейчас он сидел за своим столом, широко расставив ноги и подняв руку в успокаивающем жесте. Тусклый свет падал через выходящее во внутренний двор окошко. Пахло пылью и накалившимися лампочками. В этом необыкновенно тоскливом кабинете стояла молодая женщина по имени Сага Бауэр. Она уже дослужилась до комиссара и специализировалась на борьбе с терроризмом. Саге было всего двадцать пять; в длинных светлых волосах сверкали зеленые, желтые и красные ленты, что придавало ей вид лесной феи, стоящей на полянке в луче света. Под мышкой висел крупнокалиберный пистолет. На Саге была шапочка и расстегнутая спортивная кофта с логотипом боксерского клуба «Нарва».

— Я вела это дело больше года, — умоляюще говорила она. — Я занималась им без выходных, по ночам не спала…

— Тут другое, — с улыбкой перебил шеф.

— Ну пожалуйста… Вы не можете опять обойти меня.

— Не могу? Криминалист из уголовной полиции серьезно ранен, напали на комиссара, квартира могла взорваться.

— Я знаю. Мне нужно туда…

— Я уже отправил Йорана Стуне.

— Йорана Стуне? Я работаю здесь три года, мне ни одно дело не дают довести до конца, это же моя экспертная область. Йоран не разберется…

— Он хорошо показал себя в подземных коридорах.

Сага с трудом сглотнула, потом ответила:

— Это тоже было мое дело, это я нашла связь между…

Вернер серьезно возразил:

— Но оно стало опасным, и я продолжаю считать, что поступил правильно.

Сага покраснела, опустила глаза, собралась и заговорила, стараясь оставаться спокойной:

— Я хорошо справляюсь, меня же учили как раз этому…

— Да, но я принял другое решение.

Санден подергал себя за нос, вздохнул и положил ноги на корзину для бумаг, стоявшую под столом.

— Вы же знаете, что я здесь не потому, что меня направил сюда Комитет по вопросам женского равноправия, — медленно проговорила Сага. — Я здесь не по какой-то квоте, я лучше всех в группе прохожу все проверки, я отлично стреляю, я расследовала двести десять разных…

— Я просто боюсь за тебя, — сказал Санден и взглянул в ее голубые глаза.

— Я не кукла, не принцесса и не фея.

— Но ты такая… такая…

Вернер покраснел до корней волос и беспомощно поднял руки:

— Ладно, черт с тобой, договорились. Ты ведешь следствие, но Стуне будет работать с тобой, подстрахует, если что.

— Спасибо. — Сага с облегчением улыбнулась.

— Но не забывай, мы не в игрушки играем, — пробасил Санден. — Сестра Пенелопы Фернандес убита, ее казнили, саму Пенелопу никто не может найти…

— Сейчас активизировались левоэкстремистские группировки. Мы проверяем, не стоит ли «Революционный Фронт» за кражей взрывчатки в Ваксхольме.

— Уточните, способны ли они на немедленные действия.

— И радикалы подняли голову, — как-то слишком уж настойчиво продолжала Сага. — Я только что говорила с Данте Ларссоном из МАСТ. Он сказал, что этим летом они ожидают диверсий.

— Сосредоточимся на Пенелопе Фернандес, — улыбнулся Вернер. — Всякие технические моменты мы будем решать совместно с уголовной полицией, но в остальном легавых стоит держать в стороне.

Сага Бауэр кивнула, немного помолчала, потом спросила:

— Я закончу это расследование? Оно важно для меня, потому что…

— Пока ты в седле, — перебил шеф. — Но мы понятия не имеем, где закончится это дело. Мы даже не знаем, где оно начинается.

22

«Что вам нужно?»

Неподалеку от Решюльгатан в Вестеросе стоит длинный, ослепительно белый дом. Его жильцам рукой подать до школы, футбольного поля и теннисного корта.

Из подъезда номер одиннадцать вышел юноша с мотоциклетным шлемом в руке. Юношу звали Стефан Бергквист; ему скоро должно было исполниться семнадцать. Стефан учился в техническом колледже и жил вместе с матерью и ее приятелем.

Длинные светлые волосы, серебряная сережка в нижней губе, черная футболка, штанины мешковатых джинсов спускаются под пятки кроссовок.

Стефан не спеша спустился на парковку, повесил шлем на руль своего мотоцикла и медленно покатил по дорожке вокруг дома, потом вдоль железнодорожных путей, проехал под виадуком и оказался в большой промышленной зоне. Там он остановился возле большого то ли сарая, то ли склада, покрытого синими и серебристыми граффити.

Здесь Стефан обычно встречался с приятелями; они наперегонки носились по дорожке вдоль железнодорожной насыпи, переезжали запасные пути, а потом возвращались на Терминалвеген.

Четыре года назад они нашли среди разросшегося позади здания репейника ключ от склада и с тех пор устраивали здесь сходки. На складе никто не появлялся уже лет десять. По какой-то причине его забросили, предварительно потратив немало времени и сил на строительство.

Стефан слез с мотоцикла, отпер висячий замок, сдвинул стальной засов и открыл деревянную дверь. Вошел, закрыл дверь, глянул на часы в телефоне и увидел, что звонила мама.

Мальчик не заметил, что за ним наблюдал человек лет шестидесяти в серой замшевой куртке и светло-коричневых брюках. Мужчина стоял за мусорным контейнером возле низенького нежилого строения по ту сторону путей.

Стефан прошел в кухоньку, вытащил из раковины пакет чипсов, вытряхнул последние крошки в ладонь и отправил в рот.

Свет попадал в сарай через два грязных зарешеченных окна.

В ожидании друзей Стефан принялся рыться в кипе старых газет, валявшихся на чертежном столе. На первой полосе «Лектюр» под заголовком «Вас оближут, да еще и заплатят!» красовалась молодая женщина с обнаженной грудью.

Мужчина в замшевой куртке спокойно покинул свое укрытие, прошел мимо электроопоры и перебрался через рельсы на бурой насыпи. Потом подошел к мотоциклу Стефана, выбил подпорку и подкатил его к складу.

Оглядевшись, он положил мотоцикл на землю и придвинул его к двери, намертво заклинив выход. Потом открыл бак, и бензин полился на землю.

Стефан продолжал рыться в старых газетах, рассматривая выцветшие фотографии из женской тюрьмы. Светловолосая женщина сидела в камере, широко расставив ноги и демонстрируя охранникам влагалище. Стефан уставился на картинку и дернулся, только услышав позвякивание снаружи. Он прислушался; ему показалось, что там кто-то ходит, и он торопливо сложил газету.

Человек в замшевой куртке взял забытую мальчишками красную канистру и принялся поливать бензином землю вокруг здания. Первые крики он услышал уже на заднем дворе. Мальчик колотил в дверь, пытаясь открыть ее; его шаги затопали по полу, потом в грязном окне появилось испуганное лицо.

— Откройте дверь, не смешно, — громко сказал он.

Человек в замшевой куртке обошел вокруг склада, вылил остатки бензина и поставил канистру на место.

— Вы что делаете?! — завопил мальчик.

Он попытался высадить дверь, но она не поддалась. Мальчик кинулся звонить матери, но ее телефон оказался выключен. Сердце тяжело билось от страха; Стефан перебегал от одного окна к другому, стараясь разглядеть что-нибудь через стекло в серых потеках.

— Вы что, дурак?!

Он учуял резкий запах бензина, и желудок свело от ужаса.

— Э-эй! — испуганно позвал Стефан. — Я знаю, вы здесь!

Мужчина достал из кармана коробок спичек.

— Что вам нужно? Ну пожалуйста, скажите, что вам нужно!

— Ты ни в чем не виноват, но ночной кошмар должен сбыться, — не повышая голоса ответил человек и зажег спичку.

— Выпустите меня! — закричал мальчик.

Мужчина бросил спичку на сырую траву. Раздался тихий хлопок, словно бы огромный парус вдруг наполнился воздухом. Синеватое пламя вздулось с такой силой, что мужчина попятился. Мальчик звал на помощь. Пламя окружило склад. Мужчина продолжал отступать; ему в лицо повеяло жаром, он слышал крики смертельно испуганной жертвы.

В несколько секунд огонь охватил строение полностью, стекла за решеткой полопались от жара.

Мальчик завыл — у него занялись волосы.

Человек в замшевой куртке перешел железнодорожные пути и остановился возле какого-то хозяйственного строения. Старый склад полыхал, словно факел.

Через несколько минут послышался грохот — с севера приближался товарный состав. Он медленно катился по рельсам; коричневые вагоны со скрежетом и скрипом двигались мимо пылающего склада, а человек в серой замшевой куртке исчез где-то на Стенбюгатан.

23

Криминалисты

Несмотря на выходной день, шеф уголовной полиции Карлос Элиассон находился в своем кабинете. Элиассон становился все нелюдимее и оттого с удвоенной силой сопротивлялся неожиданным посещениям. Дверь была заперта, горела красная лампочка «Не входить!». Йона открыл дверь, постучав на ходу.

— Морская полиция что-нибудь нашла?

Карлос отодвинул книгу, лежавшую на столе, и спокойно ответил:

— На вас с Эрикссоном напали, вы пережили шок. Вам нужно поберечь себя.

— Побережем.

— Поиски с вертолета прекращены.

Йона окаменел.

— Как прекращены? И сколько они успели?..

— Не знаю, — перебил Карлос.

— А кто глава следственной группы?

— Уголовная полиция здесь ни при чем. Это дело морской полиции.

— Не мешало бы знать, сколько убийств мы расследуем — одно или два, — огрызнулся комиссар.

— Ты пока ничего не расследуешь. Я поговорил с Йенсом Сванейельмом. Мы создаем группу вместе со Службой безопасности. От уголовки туда войдет Петтер Неслунд.

— А у меня какое задание?

— Взять отпуск на недельку.

— Нет.

— Тогда съезди в Высшую школу полиции, прочитай лекцию.

— Нет.

— Уперся как баран, — посетовал Карлос. — Твое упрямство мне не нравится.

— Плевать мне на тебя. Пенелопа…

— Плевать на меня? — поразился Элиассон. — Да ты что? Я же твой начальник…

— Пенелопа Фернандес и Бьёрн Альмскуг могут быть еще живы, — твердо сказал Йона. — Квартиру Альмскуга сожгли, квартира Фернандес сгорела бы, не окажись там меня. Убийца искал что-то, что у них было. По-моему, он хотел заставить Виолу говорить, прежде чем утопить ее…

— Большое спасибо, — раздраженно перебил Карлос. — Спасибо за интересные мысли, но у нас… Нет, минуточку. Я знаю, тебе трудно с этим согласиться, но кроме тебя, Йона, есть и другие полицейские. И да будет тебе известно, большинство из них — опытные люди с головой на плечах.

— Согласен. И тебе стоит их поберечь, — недобро заметил комиссар и посмотрел на бурые пятна на рукавах своей рубашки. Кровь Эрикссона.

— В смысле?

— Я уже столкнулся с преступником. Боюсь, в этом расследовании погибнет не один полицейский.

— Вы не ожидали нападения, я понимаю, в какой ад вы попали…

— Ладно, — тяжело сказал Йона.

— Томми Кофоэд сейчас работает на месте преступления. А я позвоню Бриттис в полицейскую школу, скажу, что ты сегодня заедешь к ним, а на следующей неделе прочитаешь лекцию.

* * *

На улице комиссара сразу окатило жарким воздухом. Йона снял пиджак и заметил, что сзади к нему кто-то приближается — из тенистого парка, по улице между припаркованными машинами. Йона повернулся и увидел мать Пенелопы, Клаудию Фернандес.

— Господин Линна… — сдавленным голосом произнесла Клаудия.

— Что с вами, Клаудия? — серьезно спросил комиссар.

Клаудия только покачала головой. Глаза у нее были красные, лицо — умоляющее.

— Найдите ее, найдите мою девочку! — И она протянула комиссару пухлый конверт.

Конверт оказался набит деньгами. Комиссар попытался отдать его Клаудии, но та взмахнула руками.

— Пожалуйста, возьмите. Это все, что у меня есть. Но я достану еще, я продам дом, только найдите ее.

— Клаудия, я не возьму ваших денег.

Ее умоляющее лицо сморщилось:

— Прошу вас…

— Мы делаем все, что можем.

Наконец комиссару удалось сунуть Клаудии конверт. Она с отсутствующим видом зажала его в руке, пробормотав, что пойдет домой и будет ждать звонка. Потом остановила комиссара и снова принялась объяснять:

— Я сказала ей, что она может не приходить… она никогда не позвонит мне.

— Клаудия, вы просто поссорились. Это же не на всю жизнь.

— Но как у меня язык повернулся?! — Она ударила себя по лбу. — Как можно говорить такие вещи собственным детям?

— Вы просто…

Йона вдруг замолчал, по спине потек пот. Комиссар постарался прогнать проснувшиеся воспоминания.

— Я не переживу этого, — тихо пробормотала Клаудия.

Йона пожал ей руку и сказал, что сделает все, что сможет.

— Ваша дочь вернется к вам, — прошептал он.

Клаудия кивнула, и они разошлись. Йона торопливо зашагал к машине, щурясь и посматривая в небо. День был солнечный, но в воздухе как будто висела дымка, к тому же стояла духота. Комиссар вспомнил, как прошлым летом сидел в больнице и держал за руку мать. Они говорили по-фински. Йона обещал, что, как только матери станет лучше, они вместе поедут в Карелию. Она родилась там в маленькой деревеньке, которую, в отличие от многих других, русские не сожгли во время Второй мировой войны. Мать ответила: будет лучше, если он поедет в Карелию с кем-нибудь, кто ждет его.

Комиссар купил бутылку «Пеллегрино» в «Иль кафе» и глотнул воды, прежде чем садиться в нагретую машину. Руль раскалился, сиденье обжигало спину. Вместо того чтобы ехать в полицейскую школу, комиссар отправился в дом номер три по Санкт-Паульсгатан, в квартиру пропавшей Пенелопы Фернандес. Он думал о человеке, с которым там столкнулся. В движениях нападавшего были удивительная быстрота и точность, нож как будто жил собственной жизнью.

Перед дверью подъезда была натянута бело-синяя лента со словами «Полиция» и «Проход запрещен».

Йона предъявил удостоверение и пожал руку полицейскому в форме. Они иногда встречались, но вместе не работали.

— Жарко сегодня, — сказал Йона.

— Да уж.

— Сколько экспертов на месте? — Йона кивнул на лестницу.

— Один от наших и трое от Службы безопасности, — радостно сообщил дежурный. — Хотят поскорее собрать ДНК.

— Они ничего не найдут, — предсказал комиссар скорее самому себе и пошел вверх по лестнице.

Возле двери квартиры на третьем этаже стоял Мелькер Янос, немолодой полицейский. Йона помнил его еще по полицейской школе как человека нервного и высокомерного. Тогда карьера Мелькера шла в гору, но тяжелый развод и периодические запои сделали свое дело — Мелькер постепенно скатился до патрульного. Завидев комиссара, Мелькер сухо и раздраженно поздоровался и с ироническим поклоном открыл ему дверь. Йона сказал «спасибо», не ожидая ответа.

Почти на пороге он увидел Томми Кофоэда, координатора техников-криминалистов из Комиссии по расследованию убийств. Кофоэд, доходивший комиссару только до груди, сутулился и по обыкновению был чем-то недоволен. Когда их взгляды встретились, рот Кофоэда растянулся в радостной детской улыбке.

— Йона, как я рад тебя видеть! А я думал, ты поехал в полицейскую школу.

— Я перепутал поворот.

— Здорово.

— Нашли что-нибудь?

— Мы проверили отпечатки подошв в прихожей.

— И они совпадают со следами моих ботинок, — сказал комиссар, пожимая руку Кофоэду.

— И ботинок нападавшего. — Кофоэд улыбнулся еще шире. — Мы сняли несколько замечательных отпечатков. Он двигался невероятно ловко, правда?

— Правда, — коротко ответил Йона.

В прихожей лежали специальные метки, не дававшие спутать уже проверенные отпечатки с непроверенными. На штативе торчала камера с направленным в пол объективом. Мощная лампа с алюминиевым экраном лежала в углу, шнур был скручен. Эксперты искали невидимые отпечатки при помощи рассеянного света. Потом техники обрабатывали следы электростатическим съемником — это позволяло понять, как преступник передвигался по кухне и прихожей.

Йона подумал, что виртуозы-криминалисты работают зря. Скорее всего преступник уже сжег и обувь, и перчатки с одеждой.

— Как же он бегал? — спросил Кофоэд, указывая на отметки на полу. — Там, там… наискосок туда, потом ничего, а потом — здесь и здесь.

— Ты пропустил один след, — улыбнулся Йона.

— Голову даю на отсечение.

— Вон там, — показал комиссар.

— Где?

— На стене.

— Зараза.

Сантиметрах в семидесяти от пола на светло-серых обоях виднелся след подошвы. Томми Кофоэд позвал еще одного техника и попросил его снять желатиновый отпечаток.

— Теперь можно ходить по полу? — спросил Йона.

— Только по стенам не бегай, — фыркнул Кофоэд.

24

Что же он искал?

В кухне стоял какой-то человек в джинсах и светло-коричневом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. Он время от времени поглаживал светлые усы и что-то громко говорил, указывая на микроволновую печь. Йона прошел в кухню и увидел, как техник-криминалист в респираторе и защитных перчатках кладет в бумажный пакет покореженный баллончик, складывает пакет вдвое, заклеивает скотчем и что-то пишет на нем.

— Вы Йона Линна, правильно? — сказал человек со светлыми усами. — Если вы и вправду такой гений, как говорят, то давайте к нам.

Они пожали друг другу руки.

— Йоран Стуне, Служба безопасности, — довольным голосом сообщил мужчина.

— Это вы руководите предварительным следствием?

— Да, я… хотя формально — Сага Бауэр… статистики ради, — криво улыбнулся Стуне.

— Я видел Сагу Бауэр, — сказал Йона. — Она производит впечатление способной…

— …на что? — Стуне захохотал и тут же зажал себе рот.

Йона выглянул в окно, подумал о дрейфующей яхте и попытался представить себе убийцу, которому могли отдать приказ о ликвидации. Он сознавал, что расследование еще только началось, что еще рано делать выводы, но восстановить ход событий было бы полезно. Скорее всего, единственной целью преступника была Пенелопа. Убивать же Виолу он наверняка не собирался, поскольку не знал, что она вообще может оказаться на яхте. Ее присутствие было для убийцы досадной случайностью, подумал комиссар и перешел в спальню.

Постель застелена, на сливочно-белом покрывале ни морщинки. На подоконнике комиссар увидел ноутбук; рядом стояла Сага Бауэр из Службы безопасности (это она распоряжалась компьютером) и говорила по телефону. Комиссар помнил ее по семинару по борьбе с терроризмом.

Йона сел на кровать и попробовал снова собраться с мыслями. Вызвал в воображении образы Виолы и Пенелопы, возле них поместил Бьёрна. Наверняка Пенелопы с Бьёрном не было на яхте, когда была убита Виола, иначе преступник не совершил бы ошибки. Он убил бы всех троих, рассадил бы трупы по правильным кроватям и потопил судно. Ошибка исключала присутствие Пенелопы на яхте. Значит, Пенелопа с приятелем должны были находиться в каком-то другом месте.

Йона поднялся и перешел в гостиную. Он скользнул взглядом по укрепленному на стене телевизору, дивану с красным пледом, по модному столику, заваленному журналами «Урдфронт» и газетами «Эксит». Подошел к книжному шкафу, занимавшему всю стену, вспомнил провода в машинном отделении яхты — через несколько минут от электрической дуги должна была вспыхнуть набивка сиденья, — и подтянутый поближе шланг топливного насоса. Но яхта не затонула. Видимо, мотор работал недостаточно долго.

Речь больше не шла о случайности.

Квартира Бьёрна сгорела дотла. В тот же день убивают Виолу. Яхта взорвалась бы, если бы люди не бросили ее.

Потом убийца попытался устроить взрыв газа в квартире Пенелопы.

Квартира Бьёрна, яхта, квартира Пенелопы.

Убийца искал что-то, что было у Бьёрна и Пенелопы. Начал, обыскав квартиру Бьёрна, и, не найдя нужного, сжег ее. Потом последовал за яхтой, обыскал и яхту, ничего не нашел, пытался вынудить Виолу говорить и, не получив ответа на свой вопрос, отправился в квартиру Пенелопы.

Йона позаимствовал у техников пару латексных перчаток, снова подошел к книжным полкам и принялся рассматривать тонкий слой пыли на них. Он заметил, что на некоторых корешках пыли нет. Значит, в последние пару недель кто-то вытаскивал эти книги.

— Мне не нравится, что вы здесь, — сказала Сага Бауэр за спиной у комиссара. — Это мое расследование.

— Я сейчас уйду, только уточню кое-что.

— У вас пять минут.

Комиссар обернулся:

— Можете сфотографировать книги?

— Уже сфотографировали, — сухо ответила Сага.

— Немного сбоку и сверху, чтобы было видно пыль, — невозмутимо пояснил Йона.

Сага поняла, что он имеет в виду. Не меняя выражения лица, она взяла фотоаппарат у одного из экспертов и сфотографировала все полки, до которых дотянулась, а потом разрешила комиссару осмотреть книги на пяти нижних полках.

Йона вытащил «Капитал» Маркса, пролистал книгу — множество подчеркнутых строк и примечаний на полях. Заглянул в пустое место, оставшееся после книги, но ничего не заметил. Комиссар вернул «Капитал» на полку и стал рассматривать остальные книги. Биография Ульрики Майнхоф[15], антология под названием «Основные тексты женщин-политиков», избранные произведения Брехта.

На второй снизу полке комиссар неожиданно обнаружил книги, которые явно недавно вытаскивали.

Перед ними не было пыли.

«Как спасались антилопы» — свидетельства очевидцев резни в Руанде, томик Пабло Неруды Cien sonetos de amor и «Исторические корни шведской идеи расовой биологии».

Йона пролистал книги одну за другой. Когда он открыл «Идеи расовой биологии», оттуда выпало фото. Комиссар поднял снимок. Черно-белая фотография изображала серьезную черноволосую девочку с косичками. Йона сразу узнал Клаудию Фернандес. Ей здесь было лет пятнадцать, и она поразительно походила на своих дочерей.

Но кто способен положить фотографию своей матери в книгу о расовой биологии, подумал комиссар и посмотрел на оборот снимка.

Там кто-то написал карандашом: No estés lejos de mí un solo día.

Без сомнения, это была строка из стихотворения «Не уходи ни на единый день».

Йона снова достал томик Неруды и скоро нашел строфу целиком: No estés lejos de mí un solo día, porque cómo, porque, no sé decirlo, es largo el día, y te estaré esperando como en las estaciones cuando en alguna parte se durmieron los trenes[16].

Вот где должна была лежать фотография. В книге Неруды.

Это ее место, подумал комиссар.

И если убийца что-то искал в книге, фотография могла выпасть.

Он стоял здесь, рассуждал Йона, смотрел на пыльные полки, совсем как я, и торопливо пролистывал книги, которые брали с полки в последние несколько недель. Внезапно убийца обнаруживает, что фотография выпала и лежит на полу; он подбирает ее, но кладет не в ту книгу.

Йона прикрыл глаза.

Вот так все и было, подумал он.

Ликвидатор рылся в книгах.

Он знал, что ищет, и этот предмет находился между страницами книги.

Так что же это было?

Письмо, завещание, фотография, признание?

Компакт-диск, карта памяти или сим-карта?

25

Девочка на лестнице

Йона заглянул в ванную, которую как раз подробно фотографировали эксперты, потом вышел на лестничную клетку и остановился у двери соседней квартиры.

Перед частой решеткой лифтовой шахты переминался с ноги на ногу Мелькер.

Комиссар постучал, подождал. Вскоре в квартире послышались шаги. Полная женщина за шестьдесят приоткрыла дверь и выглянула.

— Да?

— Здравствуйте, меня зовут Йона Линна, я комиссар уголовной полиции…

— Но я уже говорила, что не видела его лица, — перебила женщина.

— Полиция уже была здесь? Я не знал.

Женщина распахнула дверь. Две кошки, лежавшие на телефонном столике, спрыгнули на пол и исчезли в глубине квартиры.

— На нем была маска Дракулы, — нетерпеливо сказала женщина, словно уже объясняла это бессчетное число раз.

— На ком?

— На ком, на ком… — пробурчала хозяйка квартиры, ушла и через минуту вернулась с пожелтевшей газетной вырезкой.

Йона вполглаза просмотрел статью двадцатилетней давности. В ней говорилось об эксгибиционисте, пугавшем женщин в Сёдермальме.

— Ниже пояса на нем не было ни лоскутка…

— И вы думаете…

— Я, конечно, туда и не смотрела, — продолжила она. — Хотя я уже все рассказала вашим.

Йона улыбнулся.

— Я хотел спросить совсем о другом.

Женщина удивленно уставилась на него:

— Что ж вы сразу не сказали?

— Вы хорошо знаете Пенелопу Фернандес, вашу соседку?..

— Она мне как внучка, — затараторила женщина. — Такая чудесная, такая милая…

Женщина вдруг замолчала, потом тихо спросила:

— Она умерла?

— Почему вы так решили?

— Потому что пришли из полиции и задают всякие вопросы.

— Вы не видели — к ней на днях не приходили необычные гости?

— Я, конечно, старуха. Но у меня нет привычки шпионить и записывать, кто когда к кому ходит.

— Я подумал — может, вы случайно что-то видели.

— Не видела.

— Может, что-нибудь было? Что-то необычное?

— Совершенно ничего. Она разумная прилежная девочка.

Комиссар поблагодарил, сказал, что, возможно, зайдет еще с вопросами, и отодвинулся, чтобы женщина смогла закрыть дверь.

На площадке третьего этажа квартир больше не было. Комиссар стал подниматься по лестнице, но на полпути увидел, что на ступеньке сидит девочка. Лет восьми, похожа на мальчика: волосы коротко подстрижены, наряд — джинсы и потертая флисовая кофта. На коленях у девочки лежал пакет: бутылка минеральной воды «Рамлоса» с почти отставшей этикеткой и полбулки.

Йона остановился рядом с девочкой, робко смотревшей на него, и сказал:

— Привет. Как тебя зовут?

— Миа.

— А меня — Йона.

Комиссар заметил грязь у девочки под подбородком, на тонкой шейке.

— А у вас есть пистолет? — спросил ребенок.

— Почему ты решила, что у меня есть пистолет?

— Вы сказали Элле, что вы полицейский.

— Правильно. Я комиссар.

— У вас есть пистолет?

— Да, есть, — нарочито равнодушно сказал Йона. — Хочешь пострелять?

Девочка уставилась на него раскрыв рот:

— Да ладно!

Йона улыбнулся, и девочка рассмеялась.

— Почему ты сидишь на лестнице? — спросил комиссар.

— Мне тут нравится. Можно слушать всякое.

Йона сел рядом с девочкой и неторопливо спросил:

— Что же ты слышала?

— Ну, я слышала, что вы полицейский и что Элла вам наврала.

— О чем наврала?

— Что она прямо ужас как любит Пенелопу, — пояснила Миа. — А сама сует кошачьи какашки ей в почтовый ящик.

— Зачем?

Девочка пожала плечами и провела пальцем по пакету.

— Не знаю.

— А тебе нравится Пенелопа?

— Она всегда говорит мне «Привет!».

— Но ты ее не знаешь?

— Нет.

Йона огляделся.

— Ты что, живешь тут, на лестнице?

Девочка застенчиво улыбнулась:

— Нет, я живу на первом этаже с мамой.

— Но ты целями днями сидишь на лестнице.

Миа пожала плечами:

— Ну да.

— И спишь здесь?

Девочка поколупала пальцем этикетку «Рамлосы» и коротко ответила:

— Иногда.

— В пятницу, — медленно начал Йона, — рано утром Пенелопа вышла из дома. Села в такси.

— Бьёрну ужасно не повезло, — заторопилась девочка. — Он немножко опоздал, пришел, когда она уже ушла. Я сказала ему, что Пенелопа уехала.

— И что он ответил?

— Что ничего страшного, что он просто кой-чего забыл.

— Кой-чего забыл?

Миа кивнула.

— Я часто прошу у него телефон, поиграть в игры, но в тот раз он торопился, просто зашел в квартиру и сразу вышел, запер дверь и побежал вниз по лестнице.

— Ты не видела, что он нес?

— Нет.

— А что было потом?

— Ничего не было. Без пятнадцати девять я пошла в школу.

— А после школы, вечером? Вечером что-нибудь было?

Миа пожала плечами:

— Мамы не было, я сидела дома. Съела макароны, посмотрела, что по телевизору.

— А вчера?

— Вчера ее тоже не было, и я осталась дома.

— Значит, ты не видела, кто ходил по лестнице?

— Не видела.

Комиссар достал визитную карточку, написал телефоны.

— Посмотри сюда, Миа, — сказал он. — Вот это — отличные телефонные номера. Один — мой. — Он указал пальцем на выпуклые цифры на визитке с эмблемой полиции. — А второй номер, 0200–230 230 — это Служба помощи детям. Можешь позвонить и поговорить о чем хочешь.

— Ладно, — прошептала Миа и взяла карточку.

— Не выбрасывай карточку, как только я уйду. Даже если ты не станешь звонить сейчас, потом она может тебе пригодиться.

— У Бьёрна была рука вот так, когда он уходил, — сказала Миа и прижала руку к животу.

— Как будто у него болит живот?

— Да.

26

Ладонь

Йона обошел и другие квартиры, однако выяснил только, что Пенелопа была соседкой тихой и почти застенчивой, принимала участие в ежегодной уборке и присутствовала на годовых собраниях. Закончив опрос, комиссар снова спустился на третий этаж.

Дверь в квартиру Пенелопы была открыта. Техник из Службы безопасности вырезал дверной замок и положил задвижку в бумажный пакет.

Йона вошел, остановился и стал наблюдать за криминалистами. Ему всегда нравилось следить за работой экспертов, смотреть, как они последовательно фотографируют все, что видят, фиксируют следы и заносят в протокол каждый этап. Работа на месте преступления становилась чем дальше, тем кропотливее. Ведь место преступления постепенно, участок за участком, подвергается изменениям, порядок нарушается. Очень важно сохранить его так, чтобы ни одна улика, ни один ключ к цепи событий не были потеряны.

Йона обвел взглядом чисто прибранную квартиру Пенелопы Фернандес. Что делал здесь Бьёрн Альмскуг? Он явился, как только Пенелопа вышла на улицу. Как будто прятался за дверью подъезда, дожидаясь, когда хозяйка уйдет.

Может быть, это всего лишь совпадение, но не исключено, что Бьёрн хотел избежать встречи с подружкой.

Бьёрн вбежал, увидел на лестнице девочку… он так торопился, что не поболтал с ней, сказал, что ему надо кое-что найти. В квартире оставался всего несколько минут.

Вероятно, он пришел забрать что-то, как он сказал девочке. Забыл ключи от яхты или что-то, что можно сунуть в карман.

А может быть, он, наоборот, что-то оставил. Или ему надо было что-нибудь посмотреть, проверить информацию, уточнить телефонный номер.

Йона прошел в кухню и огляделся.

— Холодильник проверили?

Молодой человек с козлиной бородкой посмотрел на него и спросил по-далекарлийски[17] тягуче:

— Есть захотели?

— В холодильнике хорошо прятать мелкие вещи, — сухо ответил комиссар.

— Мы пока не занимались кухней.

Йона вернулся в гостиную. Сага наговаривала что-то на диктофон, стоя в углу комнаты.

Томми Кофоэд приладил скотч на прозрачную пленку и взглянул вверх, на Йону.

— Нашли что-нибудь неожиданное? — спросил Йона.

— Неожиданное? Нашли. Отпечаток подошвы на стене.

— Больше ничего?

— Все важное всегда приходит из лаборатории в Линчёпинге.

— Заключение будет через неделю?

— Если мы встанем у них над душой с хлыстом. — Кофоэд пожал плечами. — А я как раз собирался осмотреть место в косяке, куда воткнулся нож, хотел сделать слепок лезвия.

— Да ну, не надо, — пробормотал комиссар.

Кофоэд решил, что это шутка, и рассмеялся, потом снова посерьезнел:

— Ты успел заметить нож? Углеродистая сталь?

— Нет, лезвие было светлее. Может, сплав вольфрама и карбида, многим нравится. Но это нам ничего не даст.

— Почему?

— Сейчас мы не найдем ни ДНК, ни отпечатков пальцев, которые привели бы к преступнику.

— Так что же нам делать?

— Думаю, преступник явился сюда, чтобы что-то забрать. Видимо, ему помешали и он не успел найти, что хотел.

— Хочешь сказать — то, что он искал, все еще здесь? — спросил Кофоэд.

— Очень возможно.

— Но ты понятия не имеешь, что это за предмет?

— Он умещается в книге.

Гранитно-серые глаза комиссара встретились с карими глазами Кофоэда. Йоран Стуне из Службы безопасности фотографировал дверь ванной — обе стороны и косяк. Потом уселся на полу и стал фотографировать белый потолок ванной. Вспышка сработала в тот момент, когда комиссар собрался открыть дверь гостиной, чтобы попросить Стуне заснять газеты на журнальном столике. Вспышка ослепила Йону, он замер на месте. Перед глазами стало черно, потом по черноте проплыли четыре белые черточки, за ними последовала блестящая, как смазанная маслом, голубая ладонь. Йона заозирался, не понимая, откуда она взялась.

— Йоран! — крикнул он прямо через стеклянную дверь. — Сделай снимок!

Все вскочили. Парнишка-далакарлиец высунул голову из кухни, человек, стоявший у двери, с интересом взглянул на комиссара. Томми Кофоэд сдвинул респиратор и почесал шею. У Йорана, так и сидевшего на полу, на лице появилось вопросительное выражение.

— Сделай снимок, как только что, — показал Йона. — Сфотографируй потолок ванной еще раз.

Стуне пожал плечами, поднял камеру и сделал еще один снимок потолка. Снова сверкнула вспышка, Йона почувствовал, как сокращаются зрачки и вот-вот польются слезы. Он закрыл глаза и снова увидел черный квадрат. Комиссар понял, что это: стеклянная вставка двери. Из-за вспышки она превратилась в негатив.

Посреди квадрата виднелись четыре белых пятна, рядом с ними проступила голубая ладонь.

Комиссар понял, что уже видел и пятна, и ладонь.

Йона сморгнул, снова обрел зрение и подошел к стеклянной двери. Четыре обрывка скотча образовывали прямоугольник, рядом с ними на стекле был отпечаток руки.

Томми Кофоэд встал рядом с Йоной и сказал:

— Отпечаток руки.

— Можешь заснять?

— Йоран, — позвал Кофоэд. — Нам нужен снимок вот этого.

Стуне поднялся с пола, напевая, подошел к двери и посмотрел на отпечаток.

— Да, кто-то ее заляпал, — довольным голосом сказал он и несколько раз щелкнул фотоаппаратом.

Йоран отошел в сторону и подождал, пока Кофоэд обработает отпечаток цианакрилатом, связывающим соли и жидкости, и раствором Basic Yellow 40. Потом приблизился и сделал два новых снимка.

— Попался, — прошептал Кофоэд отпечатку и осторожно приложил к нему пленку.

— Можешь сразу его проверить? — спросил Йона.

Томми взял пленку с отпечатком и отправился на кухню. Йона принялся изучать четыре обрывка скотча на стекле. Под одним из них остался кусочек бумаги. У человека, оставившего отпечаток руки, не было времени аккуратно отклеить липкую ленту. Он просто сорвал бумагу с двери, и один уголок застрял.

Йона присмотрелся к обрывку внимательнее. Он сразу определил, что это не просто бумага. Это фотобумага. Фотография.

Фотографию приклеили на стекло, чтобы подумать над ней, получше изучить. И если кто-то спешил, то просто не смог отклеить ее аккуратно. Этот кто-то подбежал к двери, оперся на стекло рукой и сорвал фотографию.

— Бьёрн, — тихо сказал комиссар.

Вот что унес Бьёрн — фотографию. Он прижимал руку не потому, что у него болел живот, а чтобы спрятать фотографию под курткой.

Йона посмотрел сбоку; свет отражался так, что след руки на стекле был заметен — тонкие линии на отпечатках пальцев.

Подушечки человеческих пальцев не меняются, не стареют. В отличие от ДНК, отпечатки пальцев разнятся даже у однояйцевых близнецов.

Йона услышал быстрые шаги и обернулся.

— Ну все, хорош! — крикнула Сага Бауэр. — Это мое расследование. Хрена вы вообще тут делаете?

— Я только…

— Помолчите. Я только что говорила с Неслундом. Вам здесь нечего делать, вам нельзя здесь быть, никто вам не разрешал приходить сюда.

— Знаю. Я сейчас уйду, — пообещал Йона и снова посмотрел на стекло.

— Многоуважаемый господин Линна, — спокойно сказала Сага, — кто дал вам право являться сюда и ковыряться в обрывках липкой ленты?..

— На стекле была фотография. Кто-то сорвал ее. Перегнулся через стул, оперся рукой и дернул снимок к себе.

Сага мрачно посмотрела на него (комиссар заметил у нее на левой брови белый шрам) и недовольным голосом сообщила:

— Я вполне в состоянии сама вести расследование.

— Это наверняка отпечаток Бьёрна Альмскуга.

— Мимо, Йона.

Комиссар, не обращая на нее внимания, направился на кухню.

— Это мое расследование! — крикнула Сага.

Эксперты устроили себе рабочее место посреди комнаты. Два стула, стол с компьютером, сканером и принтером. Томми Кофоэд стоял за спиной у Стуне, который копировал фотографии в компьютер. Они загрузили отпечаток руки и теперь сравнивали его с уже проверенными.

Сага пошла следом за Йоной.

— Что нашли? — спросил комиссар, не обращая на нее внимания.

— Не отвечайте ему, — вмешалась Сага.

Кофоэд поднял глаза.

— Сага, не дури, — попросил он и повернулся к Йоне: — На этот раз нам не повезло. Отпечаток принадлежит Бьёрну Альмскугу, приятелю Пенелопы.

— Его данные есть в полицейском реестре, — пояснил Стуне.

— И в чем он обвинялся?

— Участие в беспорядках, нападение на полицейского.

— Вот злодей, — усмехнулся Кофоэд. — Наверняка участвовал в демонстрации.

— Очень смешно, — кисло сказал Стуне. — Мы здесь все не в восторге от левацких затей вроде уличной бузы…

— Говори за себя, — оборвал Кофоэд.

— Туда полицейских нагнали. Вот это уж точно говорит за себя, — ухмыльнулся Стуне.

— А в чем дело? — спросил Йона. — Я не в курсе. Куда нагнали полицейских? Что случилось?

27

Экстремисты

Шеф государственной уголовной полиции Карлос Элиассон дернулся, и в аквариум посыпался лишний корм, когда Йона распахнул дверь.

— Почему отменили прочесывание? — угрюмо спросил комиссар. — Речь идет о жизни двух человек, а нам не дают катеров.

— Ты прекрасно знаешь, что у морской полиции собственное мнение. Они проверили весь район с вертолета и пришли к выводу, что Пенелопа Фернандес и Бьёрн Альмскуг либо мертвы, либо скрылись… а никакая другая гипотеза не предполагает спешки и прочесывания.

— Убийце что-то было нужно, и я думаю…

— Строить предположения бессмысленно… Йона, мы не знаем, что произошло. Служба безопасности считает, что ребята ушли в подполье. Они могли сесть на поезд до Амстердама…

— Да перестань ты! — комиссар почти кричал. — Нельзя идти на поводу у Службы безопасности, когда речь о…

— Это их расследование.

— Почему? Почему это их расследование? Бьёрн Альмскуг подозревался в участии в беспорядках. Это ничего не значит, абсолютно ничего!

— Я говорил с Вернером Санденом. Он сказал, что Пенелопа Фернандес связана с левоэкстремистскими группировками.

— Может быть. Но я уверен, что в этом случае левые группировки ни при чем.

— Естественно! Естественно, ты уверен! — завопил Карлос.

— Человек, которого я встретил в доме Пенелопы, был профессиональным убийцей, а не каким-нибудь…

— По-моему, Служба считает, что Пенелопа с Бьёрном готовили покушение.

— Пенелопа Фернандес — террористка? — изумился Йона. — Да ты читал ее статьи? Она пацифист и очень далека от…

— Вчера, — перебил его Карлос, — вчера Служба безопасности схватила человека из Бригады, который как раз направлялся в ее квартиру.

— Что еще за Бригада такая?

— Военизированная левая группировка… Они отчасти связаны с антифашистами и Революционным Фронтом, но независимы… считают себя идеологически близкими Красной Армии и хотят быть оперативными, как Моссад.

— И все равно не сходится.

— Потому что ты не хочешь, чтобы сходилось. Но это уже другой вопрос, — сказал Карлос. — В свое время будет и прочесывание, мы составим карту течений и посмотрим, как именно дрейфовала яхта. Тогда можно будет начать обследовать дно — может быть, привлечем водолазов.

— Ладно, — прошептал Йона.

— Осталось только понять, почему их убили… или почему они скрываются.

Йона открыл было дверь в коридор, но снова повернулся к Карлосу:

— А что с тем парнем из Бригады? Которого взяли у дома Пенелопы?

— Его отпустили.

— Узнали, что он там делал?

— Хотел заглянуть в гости.

— Заглянуть в гости, — вздохнул Йона. — Это все, что узнала Служба?

— У тебя нет полномочий расследовать деятельность Бригады, — внезапно забеспокоился Карлос. — Надеюсь, ты это понимаешь?

Выйдя в коридор, Йона достал телефон. Карлос крикнул ему в спину, что это приказ, что он не разрешает вторгаться в расследование Службы безопасности. Йона на ходу набрал номер Поллока и подождал.

— Поллок, — ответил Натан.

— Что ты знаешь о Бригаде? — Йона уже входил в лифт.

— Служба несколько лет собирала информацию о воинствующих левых группировках в Стокгольме, Гётеборге и Мальмё. Не знаю, так ли опасна Бригада, но Служба, кажется, думает, что у них есть оружие и взрывчатка. Во всяком случае, некоторые члены Бригады угодили в школы для несовершеннолетних нарушителей или побывали под судом.

Лифт с тихим шипением пошел вниз.

— Я так понял, что Служба взяла человека, напрямую связанного с Бригадой, возле дома Фернандес.

— Зовут Даниэль Марклунд, входит в состав ядра.

— Что ты о нем знаешь?

— Немного. Получил приговор за вандализм и хакерство.

— Что он делал у Пенелопы?

Лифт остановился, двери открылись.

— Оружия при нем не было, — стал рассказывать Натан. — На предварительном допросе потребовал адвоката, отказался отвечать на вопросы. В тот же день его отпустили.

— Выходит, мы ничего не знаем?

— Ничего.

— Где я могу его найти?

— У него нет домашнего адреса, — объяснил Поллок. — Если верить Службе, он квартирует вместе с другими основателями Бригады в номере «Синсенсдамм».

28

Бригада

Размашисто шагая к гаражу возле парка у ратуши, Йона вспомнил о Дисе, и ему вдруг страшно захотелось увидеть ее. Дотронуться до гладких рук, вдохнуть запах мягких волос. Он испытывал странный покой, когда она болтала о своих археологических находках, осколках костей, не имеющих отношения к преступлению, об останках живших давным-давно людей.

Йона торопливо подумал, что нужно поговорить с Дисой, что давным-давно надо было сделать кучу дел. Он спустился в гараж; идя между рядами машин, он заметил какое-то движение за бетонной опорой. Кто-то стоял возле его «вольво». Фигура, еле видная за фургоном. Из-за грохота тяжелых грузовиков ничего не было слышно.

— Быстро ты! — крикнул Йона.

— Телепортация.

Йона остановился рядом с ним, прикрыл глаза и схватился за виски.

— Башка трещит? — посочувствовал Поллок.

— Не выспался.

Они сели в машину, захлопнули дверцы. Йона повернул ключ зажигания, из динамиков полилось танго Пьяццоллы. Поллок немного прибавил звук: две скрипки словно кружились в танце.

— Я тебе пока ничего не говорил, — начал Поллок, — но только что появилась информация, что Служба собирается использовать вторжение Марклунда в жилище Пенелопы, чтобы нанести удар по их штаб-квартире.

— Нам нужно встретиться с ним до этого.

— Тогда поторапливайся.

Йона сдал назад, развернулся и поехал вверх, к выезду из гаража.

— Насколько мне нужно торопиться? — спросил он, поворачивая направо, на Кунгсхольмсгатан.

— Думаю, ребята из Службы уже в пути.

— Покажи, как туда добираться, а потом можешь возвращаться в управление и делать вид, что ничего не происходит.

— Какой у тебя план?

— У меня? План? — шутливо переспросил Йона.

Натан рассмеялся.

— Я хочу понять, что Марклунд делал у дома Пенелопы, — объяснил комиссар. — Может, он в курсе того, что творится.

— Но…

— Не знаю, случайно или нет Бригада решила заглянуть к ней в квартиру именно сейчас. Служба, похоже, считает, что левые экстремисты готовят покушение…

— Они всегда так считают, это их работа, — усмехнулся Поллок.

— В любом случае мне нужно поговорить с Марклундом до того, как у меня заберут дело.

— Имей в виду: даже если ты опередишь ребят из Службы, не факт, что Бригада захочет разговаривать с тобой.

29

Группа специального назначения

Сага Бауэр загнала тринадцать патронов в магазин и вставила его в большой черный пистолет — «глок-21» 45-миллиметрового калибра.

Служба безопасности собиралась штурмовать штаб-квартиру Бригады в Сёдермальме.

Сага и трое ее коллег сидели в мини-автобусе на Хурнсгатан, возле Народной оперы. Все четверо были в гражданском; через пятнадцать минут им предстояло перейти в закусочную «Нагем» и ждать там спецназовцев. В последнее время Служба безопасности все чаще докладывала, что в Стокгольме активизировались левые экстремисты. Самые опытные специалисты Службы считали, что вооруженные группировки готовят крупную диверсию, хотя и не исключали совпадений. Опасались даже террористических действий — все помнили об ограблении склада взрывчатки в Ваксхольме.

Убийство Виолы Фернандес и попытку взорвать квартиру Пенелопы Фернандес специалисты связывали с предстоящим покушением.

Бригада считалась самой опасной военизированной группировкой на крайнем левом фланге. Даниэль Марклунд входил в ее ядро. Его схватили, когда он пытался проникнуть в квартиру Пенелопы Фернандес; специалисты Службы полагали, что он вполне может оказаться человеком, напавшим на комиссара Йону Линну и его эксперта.

Йоран Стуне, надевая тяжелый бронежилет, улыбнулся:

— Наконец-то мы возьмем этих трусливых гадов.

Андерс Вестлунд нервно рассмеялся:

— До чего же я надеюсь, что они станут сопротивляться! Уж я не упущу возможности кастрировать какого-нибудь коммуниста.

Сага Бауэр думала о задержании Марклунда. Ее шеф, Вернер Санден, решил, что допрос будет вести Йоран Стуне. Стуне начал довольно агрессивно, рассчитывая спровоцировать Марклунда, однако это привело лишь к тому, что Марклунд потребовал защитника и весь допрос промолчал.

Дверца отъехала, и в автобус влез Роланд Эрикссон с банкой кока-колы и пакетиком бананового суфле.

— Начну стрелять, как только увижу оружие, — напряженно сказал он. — Увижу — и выстрелю…

— Будем действовать, как решили, — перебил Стуне. — И если что, не обязательно стрелять только по ногам…

— …а прямо в рот! — закончил Роланд.

— Успокойся.

— Моему брату лицо…

— Да знаем мы, знаем! — нервно выкрикнул Андерс.

— Сраная зажигательная граната прямо в лицо! Одиннадцать операций — и он может…

— Ты точно сумеешь участвовать в штурме? — резко оборвал Йоран.

— Да, — без раздумий ответил Роланд.

— Уверен?

— На все сто.

Роланд выглянул в окно и быстро поскреб пальцем коробочку со снюсом.

Сага открыла дверь, чтобы немного проветрить машину. Она была согласна, что время для штурма выбрано удачно — дальше ждать не стоило. Но в то же время Сага не понимала, каким образом Пенелопа Фернандес связана с левыми экстремистами и почему убили ее сестру. Слишком много неясностей. Надо было допросить Даниэля Марклунда до штурма, надо было смотреть ему в глаза и задавать прямые вопросы. Сага пыталась объяснить это своему шефу, говорила, что после штурма, возможно, допрашивать будет уже некого…

Это все еще мое расследование, подумала Сага, вылезая из машины в уличный зной.

— Группа идет здесь, здесь и здесь, — говорил Стуне, показывая направления на схеме. — Мы стоим здесь; может быть, придется пройти через театр…

— Куда это Бауэр направилась? — удивился Роланд.

— Перетрусила. Или прокладку забыла, — ухмыльнулся Андерс.

30

Боль

Припарковавшись на Хурнсгатан, Йона с Поллоком коротко взглянули на плохое, распечатанное на компьютере изображение Даниэля Марклунда. Вылезли из машины, перебежали прямо через проезжую часть и поднялись на крыльцо маленького театра.

«Трибунален» был свободной театральной труппой, цены на билеты зависели от сборов. Театр ставил все, от «Орестеи» до «Коммунистического манифеста».

Оказавшись в театре, Йона с Натаном торопливо спустились по широкой лестнице и пошли вдоль барной стойки, объединенной с билетной кассой. Женщина с прямыми черными волосами и серебряным колечком в носу улыбнулась им. Комиссар и Поллок, не останавливаясь, вежливо кивнули в ответ. Когда они двинулись вверх по железной лестнице, женщина громко спросила:

— Вы кого-то ищете?

— Да, — почти беззвучно ответил Поллок.

Они вошли в захламленный кабинет с копировальным аппаратом, письменным столом и доской, к которой были пришпилены газетные вырезки. За компьютером сидел тщедушный человек со спутанными волосами и прилипшей к губе сигаретой.

— Здравствуй, Рикард, — сказал Поллок.

— Вы кто? — вяло поинтересовался человек и снова уставился в монитор.

Йона с Поллаком пошли по актерским уборным. Аккуратно развешенная одежда, гримерные столики, ванная комната.

Букет роз в вазе на столе.

Поллок огляделся, ткнул пальцем по направлению к железной двери с надписью «Распределительный блок» и сказал:

— Все произойдет здесь.

— В театральном распределительном блоке?

Поллок, не отвечая, взломал замок. Они заглянули в тесную комнатенку: электросчетчик, предохранители и множество картонных коробок с вещами, как при переезде. Лампа на потолке не горела, но Йона пробрался через завалы ящиков, прошелся по мешкам со старой одеждой и за удлинителем разглядел еще одну дверь. Открыв ее, он оказался в коридоре с голыми бетонными стенами. Натан последовал за ним. Воздух в коридоре был затхлым, почти лишенным кислорода. Пахло мусором и влажной землей. В отдалении слышалась музыка — трудноуловимый фоновый ритм. На полу валялась листовка с Че Геварой. Из головы у вождя повстанцев на рисунке торчал подожженный запальный шнур.

— Бригада прячется здесь года два, — тихо сказал Поллок.

— Надо было захватить им печенья.

— Будь осторожен.

— А вдруг Марклунда тут нет?

— Он тут. Говорят, сидит в своей норе безвылазно.

— Спасибо, Натан. Теперь я сам.

— Может, мне лучше пойти с тобой? — спросил Поллок. — У тебя всего несколько минут. Когда спецназ начнет штурм, тут может стать опасно.

Серые глаза Йоны сузились, но голос был безмятежным:

— Я только зайду поздороваюсь.

Натан вернулся в театр и закашлялся, закрывая за собой дверь. Йона немного постоял без движения, один в темном проходе; вытащил пистолет, убедился, что магазин полон, и двинулся к железной двери в конце коридора. Дверь оказалась запертой, и пару драгоценных секунд пришлось потратить на замок.

На голубой краске кто-то мелкими буквами нацарапал «Бригада». Слово было не длиннее двух сантиметров.

Комиссар нажал ручку, приоткрыл дверь, и ему в уши хлынула громкая скрежещущая музыка.

Музыка напоминала электронное переложение Machine Gun Джимми Хендрикса. В ней тонули все остальные звуки, визгливые гитарные вопли накатывали волнами.

Йона закрыл дверь и почти вбежал в помещение, забитое всяким хламом. Стопки книг и старых газет громоздились чуть не до потолка.

Было темно, но Йона сообразил, что груды книг образуют систему проходов, лабиринт, ведущий к новым дверям.

Вскоре комиссар оказался в бледном свете лампочки. Проход раздваивался; комиссар свернул было направо, но тут же вернулся.

Ему показалось, что он что-то заметил. Какое-то быстрое движение.

Тень, которую он уловил боковым зрением.

Йона не понял, что он увидел и увидел ли вообще что-нибудь.

Комиссар двинулся вперед, но остановился на углу, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть. С потолка свисала голая электрическая лампочка. Сквозь музыку Йона внезапно расслышал крик. Где-то за глушившей звуки стеной кричал человек. Комиссар немного отступил и стал всматриваться в узкий проход. На полу валялась куча соскользнувших журналов.

Заболела голова; Йона подумал, что надо было взять с собой какую-нибудь еду, хотя бы пару кусочков горького шоколада.

Он прошел прямо по рассыпавшимся журналам и оказался возле винтовой лестницы, ведущей на нижний этаж. Пахло сладковатым дымом. Комиссар крепко взялся за перила; он старался красться вниз как можно быстрее, но железная лестница все равно скрипела. Оказавшись на нижней ступеньке, комиссар остановился перед черными бархатными занавесями и положил руку на пистолет в кобуре.

Здесь музыка была глуше.

Красный свет падал на комиссара через щель в занавесях, через ту же щель сочился слабый запах пота и конопли. Йона попытался что-нибудь разглядеть, но щель оказалась слишком узкой. В углу стоял пластмассовый клоун с красной лампочкой вместо носа. Йона пару секунд поколебался, потом шагнул в комнату, скрытую за бархатными портьерами. Пульс участился, голова разболелась еще сильнее. Комиссар обвел помещение взглядом. На шероховатом бетонном полу валялись двуствольный дробовик и открытая коробка с патронами — тяжелыми свинцовыми шариками, оставляющими болезненные раны. На конторском стуле сидел голый человек. Он курил, закрыв глаза. Это не Даниэль Марклунд, констатировал Йона. На матрасе у стены полусидела, набросив на бедра армейское одеяло, светловолосая женщина с обнаженной грудью. Встретив взгляд Йоны, она сложила губы в поцелуй, после чего отхлебнула пива из банки.

Из единственной двери донесся новый крик.

Комиссар, не спуская с парочки глаз, подобрал дробовик, упер дуло в пол и всей тяжестью наступил на него. Дуло согнулось.

Женщина отставила пивную банку и с отсутствующим видом почесала подмышку.

Комиссар осторожно положил дробовик на пол, прошел мимо женщины и оказался в проходе с низким потолком из проволочной сетки поверх стекловаты. В воздухе плавал тяжелый сигарный дым. В глаза ударил яркий свет, и комиссар закрылся от него рукой. В конце коридора висели широкие пластмассовые щиты. Из-за резкого света Йона не мог как следует понять, что происходит, — он только улавливал какое-то движение и неясно слышал чей-то испуганный голос. Вдруг кто-то громко закричал — совсем рядом. Крик шел из самых глубин человеческого существа; кричавший часто, неровно дышал. Йона быстро пошел вперед, мимо ослепившей его лампы — и неожиданно для себя сумел заглянуть в комнату за толстым щитом.

В комнате было сильно накурено, слои дыма медленно колыхались в стоячем воздухе.

Мускулистая низкорослая женщина в маске-чулке, черных джинсах и коричневой футболке стояла перед мужчиной в кальсонах и носках. Голова мужчины была выбрита, на лбу вытатуировано «Белая сила». Мужчина кусал собственный язык. Кровь стекала по подбородку, шее и толстому животу.

— Не надо, — прошептал он, мотая головой.

Йона увидел в руке женщины дымящуюся сигару. Неожиданно женщина качнулась к пленнику, прижала горящий конец сигары к татуировке на его лбу, и сидящий завопил. Пивной живот и вислая грудь затряслись. Он обмочился, темное пятно расползлось по голубым кальсонам, моча потекла по голым ногам.

Комиссар вытащил пистолет и приблизился к щели в пластмассовом щите, одновременно пытаясь понять, есть ли здесь еще кто-нибудь. Никого не разглядев, он уже собрался крикнуть: «Полиция!» — как вдруг увидел, что его пистолет падает на пол.

Пистолет зазвенел, ударившись о голый бетонный пол, и отлетел к пластмассовому щиту. Комиссар вопросительно посмотрел на свою руку, увидел, что она дрожит, и в следующую секунду ощутил адскую боль. В глазах потемнело; Йона почувствовал, как что-то тяжело, раздирающе ворочается во лбу. Комиссар не сдержался и застонал; ему пришлось опереться о стену рукой, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание — и одновременно слышал голоса за пластмассовым щитом.

— Не ной! — прикрикнула женщина с сигарой. — Лучше расскажи, что ты сделал?

— Я не помню, — захныкал бритоголовый.

— Что ты сделал?

— Я плохо обошелся с тем парнишкой…

— Точнее!

— Я прижег ему глаз.

— Сигаретой. Десятилетнему мальчику…

— Да, но я…

— За что? Что он сделал?

— Мы шли за ним от синагоги…

Йона не заметил, как сорвал со стены тяжелый огнетушитель. Комиссар потерял чувство времени. Предметы закружились перед глазами. Все, что осталось — это боль где-то в глубине черепа и оглушительный звон в ушах.

31

Известие

Йона прислонился к стене, сморгнул и увидел, что перед ним кто-то стоит. Кто-то шел за ним из комнаты с голыми ребятами. Чья-то рука легла ему на спину, через черные волны боли пробилось чье-то лицо.

— Что случилось? — спросила Сага Бауэр. — Ты ранен?

Комиссар хотел покачать головой, но боль оказалась слишком сильной. Как будто под кожу, в череп, в самый мозг воткнули крюк.

У Йоны подкосились ноги.

— Выбирайся-ка отсюда, — сказала Сага.

Йона чувствовал, как Сага касается его лица, но ничего не видел. Пот стекал по бокам, по шее и по спине, лицо и лоб были в поту, от пота взмокли волосы надо лбом.

Сага шарила по его одежде — она решила, что это эпилептический припадок, и пыталась найти у комиссара в карманах какое-нибудь лекарство. Комиссар ощутил, как она вытаскивает его блокнот и торопливо листает его в поисках изображения горящей свечи — знака эпилептика.

Скоро боль отпустила. Йона облизал губы и огляделся. Челюсти у него напряглись, и все тело скрутила судорога. Приступ мигрени.

— Не врывайтесь пока сюда, — прошептал комиссар. — Мне нужно…

— Да что случилось-то?

— Ничего, — ответил Йона и подобрал пистолет.

Он поднялся и как мог поспешно двинулся вдоль пластмассовых щитов. На стене светилась лампочка запасного выхода. Сага шла за комиссаром, вопросительно глядя на него. Йона открыл дверь выхода и увидел несколько ступенек, ведущих вверх, на улицу.

— Perkele, — буркнул он.

— Рассказывай, — сердито велела Сага.

Йона так и не смог признаться себе в настоящей причине болезни. Он отказывался думать о том, что произошло много лет назад, о том, из-за чего его мозг начинал пульсировать от боли, которая могла полностью вырубить его на несколько минут. Его врач считал, что это — острая форма мигрени, имеющей физиологические причины.

Единственным, что вроде бы помогало, был противоэпилептический препарат «Топирамат». Йоне следовало принимать его регулярно, но когда работа требовала ясности мышления, он отказывался от таблеток, поскольку из-за них делался вялым и начинал туго соображать, а это было рискованно. Комиссар мог спокойно обходиться без таблеток несколько недель, но иногда мучительные приступы следовали с интервалом всего в несколько дней. Только что он и пережил такой приступ.

— Они пытали какого-то парня, по-моему, неонациста…

— Пытали?

— Да. Сигарой, — пояснил комиссар и пошел назад по коридору.

— И что ты сделал?

— Я не смог…

— Послушай-ка, — решительно перебила она, — тебе нельзя… Я хотела сказать… нельзя участвовать в оперативной работе, если ты болен.

Сага провела рукой по лицу и прошептала:

— Вот же черт, — а потом сказала Йоне в спину: — Что ты вообще тут делаешь? Наша спецгруппа может оказаться здесь в любой момент. Они увидят, что ты вооружен, — начнут стрелять. Будет темно, тесно…

— Мне нужно поговорить с Даниэлем Марклундом, — отрывисто сказал Йона.

— Ты даже не должен знать, кто он такой. — Сага поднималась за ним по винтовой лестнице. — Кто тебе это разболтал?

Йона двинулся было по одному из проходов, но остановился: Сага жестом указала в другую сторону. Комиссар пошел за ней; Сага побежала, Йона вытащил пистолет, завернул за угол и услышал, как она что-то говорит.

Сага остановилась в дверном проеме кабинета с пятью компьютерами. В углу стоял молодой человек с бородкой и грязными волосами. Даниэль Марклунд. Влажные губы нервно шевелятся. В руке зажат русский штык-нож.

— Мы из полиции. Пожалуйста, положите нож, — спокойно сказала Сага, предъявляя удостоверение.

Молодой человек помотал головой и принялся рассекать штыком воздух перед собой.

— Мы хотим только поговорить с вами. — Йона убрал пистолет в кобуру.

— Ну говорите, — напряженно ответил Даниэль.

Йона подошел поближе и взглянул в его испуганные глаза, не обращая внимания на штык. Отточенное лезвие чертило воздух.

— У вас не очень хорошо получается, — с улыбкой сказал Йона.

Он уловил отчетливый запах оружейной смазки, идущий от светлого клинка. Марклунд еще быстрее замахал ножом и с сосредоточенным видом пропыхтел:

— Не только финны умеют…

Йона внезапно схватил молодого человека за руку, вывернул ему кисть и мягко отнял штык. Затем штык тяжело лег на стол.

Стало тихо. Противники смотрели друг другу в глаза, потом Марклунд пожал плечами и извиняющимся тоном сказал:

— Вообще-то мое дело — компьютеры.

— Скоро нас прервут, — начал Йона. — Расскажите, что вы делали дома у Пенелопы Фернандес.

— Зашел поздороваться.

— Даниэль, вас за этот нож гарантированно упекут в тюрьму, — хмуро сказал комиссар. — Но я хочу обсудить кое-что поважнее, так что будьте любезны уделить мне немного времени.

— Пенелопа входит в Бригаду? — быстро спросила Сага.

— Пенелопа Фернандес? — усмехнулся Марклунд. — Да она ярая противница Бригады.

— Тогда что у вас с ней общего? — поинтересовался комиссар.

— Что значит «противница»? — снова вмешалась Сага. — Разве существует борьба за власть между…

— Так в Службе что, ничего не знают? — спросил Даниэль с усталой улыбкой. — Пенелопа Фернандес — абсолютная пацифистка, убежденный демократ. Ей категорически не нравятся наши методы… но нам она нравится.

Он уселся на стул перед двумя компьютерами.

— Нравится?

— Мы ее уважаем, — пояснил Даниэль.

— За что? — удивилась Сага. — Почему?

— Вам не понять, как ее ненавидят… я хочу сказать — погуглите ее имя, о ней говорят весьма грубо… а теперь кое-кто вообще перешел все границы.

— Как это — перешел границы?

Даниэль испытующе взглянул на них.

— Вы ведь знаете, что она пропала?

— Разумеется.

— Вот и хорошо. Хорошо. Но я почему-то не верю, что полиция и вправду будет напрягаться, чтобы найти Пенелопу. Поэтому я и заглянул к ней. Хотел проверить ее компьютер, разузнать, кто за этим стоит. Движение шведского сопротивления[18] в апреле делало рассылку своим, неофициальную… с призывом похитить коммунистическую проститутку Пенелопу Фернандес и сделать из нее секс-рабыню на радость всем. Посмотрите-ка вот на это…

Даниэль Марклунд постучал по клавишам одного из компьютеров и развернул экран к Йоне:

— Арийское братство[19].

Йона пробежал глазами чудовищно вульгарный чат; речь шла об истинно арийских членах и о том, у какого ветеринара следует усыпить Пенелопу.

— И все-таки они не имеют отношения к исчезновению Пенелопы Фернандес, — сказал он.

— Разве? А кто тогда? Нордический союз?[20] — нервно спросил Даниэль. — Да ладно! Надеюсь, еще не слишком поздно.

— Что значит «не слишком поздно»?

— Это значит, что обычно полиция начинает шевелиться, когда уже слишком поздно… но на автоответчике ее матери я отловил одно сообщение. Мне пришлось проверить ее компьютер…

— Отловил сообщение? — перебил Йона.

— Вчера утром она пыталась дозвониться матери. — Молодой человек нервно почесал грязную голову.

— Пенелопа?

— Да.

— Что она сказала? — быстро спросила Сага.

— Прослушивать телефоны умеют не только эсбешники, — ухмыльнулся Марклунд.

— Что сказала Пенелопа? — Йона повысил голос.

— Что за ней гонятся, — твердо ответил Даниэль.

— Что она сказала, дословно?

Даниэль глянул на Сагу и спросил:

— Сколько осталось до штурма?

Сага посмотрела на часы:

— Минуты три-четыре.

— Тогда еще успеете послушать, — решил Марклунд, нажал пару кнопок на другом компьютере и открыл звуковой файл.

В динамиках зашипело, потом щелкнуло, прозвучала приветственная запись голосовой почты Клаудии Фернандес. Послышались три гудка, потом что-то сильно затрещало — связь была плохая. Откуда-то из-за помех пробился слабый голос. Говорила женщина, но слова было невозможно разобрать. Через пару секунд мужской голос произнес «Найди работу», потом снова раздался щелчок, и все стихло.

— Простите, — пробормотал Даниэль. — Надо наложить фильтры.

— Время идет, — напомнила Сага.

Даниэль пощелкал кнопками, повернул регулятор, взглянул на пересекающиеся звуковые кривые, изменил кое-какие цифры, а потом снова запустил запись:

«Это Клаудия. Сейчас я не могу вам ответить, но если вы оставите сообщение, я перезвоню, как только смогу».

Три гудка прозвучали по-другому, а от треска остался только слабый металлический призвук.

Внезапно послышался отчетливый женский голос:

— Мама, мне нужна помощь, за мной гонится…

— Найди работу, — сказал какой-то мужчина, и стало тихо.

32

Настоящие полицейские

Сага Бауэр быстро взглянула на часы и сказала, что им пора. Марклунд пошутил, что останется на баррикадах, но глаза у него были испуганные.

— Штурмовать будем жестко. Убери нож, не оказывай сопротивления, сдайся сразу, не делай резких движений, — коротко проинструктировала Сага, и они с Йоной ушли.

Даниэль остался сидеть на стуле. Он поглядел им вслед, потом взял свой штык-нож и выбросил его в мусорную корзину.

Йона и Сага выбрались из лабиринтов Бригады и вышли на Хурнсгатан. Сага вернулась к одетым в гражданское людям Йорана Стуне, в молчании евшим жареную картошку в «Нагем Фаст Фуд». Глаза обедавших были пустыми — все ждали приказа от руководителей операции.

Через две минуты пятнадцать тяжеловооруженных спецназовцев посыпались из четырех черных фургонов. Полицейские ворвались сразу во все входы, по помещениям пополз слезоточивый газ. Пятерых молодых людей, в том числе и Даниэля Марклунда, обнаружили сидящими на полу с поднятыми руками. Их, кашляющих, вывели на улицу с руками, «закованными» в пластиковые наручники.

Произведенный Службой безопасности обыск показал: Бригада была вооружена так себе. Полицейские изъяли старый пистолет марки «кольт», мелкокалиберную винтовку, дробовик с гнутым дулом, коробку патронов, четыре ножа и два сюрикена.

* * *

Проезжая по набережной Сёдер Меларстранд, Йона набрал номер шефа уголовной полиции. Карлос ответил после двух гудков, ручкой ткнув кнопку громкой связи:

— Ну, как в Полицейской школе?

— Я не в школе.

— Знаю, потому что…

— Пенелопа Фернандес жива, — перебил Йона. — Ее преследуют, она спасается бегством.

— Откуда такие сведения?

— Она оставила сообщение у матери на автоответчике.

В трубке стало тихо, потом Карлос глубоко вздохнул:

— Но если мы найдем фотографию, то все наверняка закончится. Потому что… если мы, полицейские, увидим фотографию, то тайну сохранить не удастся, так что смысла убивать дальше уже не будет.

— Надеюсь, что все так просто.

— Йона, я… я не могу забрать расследование у Петтера, но предлагаю…

— Чтобы я поехал в Полицейскую школу и прочитал лекцию.

— Это я и хотел услышать, — рассмеялся Карлос.

Направляясь назад, на Кунгсхольмен, Йона слушал автоответчик на мобильном телефоне. Там оказалось несколько сообщений от Эрикссона. Сначала эксперт сообщал, что преспокойно может работать из больницы; тридцать минут спустя требовал, чтобы его снова включили в рабочую группу, а еще через двадцать семь вопил, что от безделья вот-вот сойдет с ума. Комиссар перезвонил ему. После двух гудков утомленный голос Эрикссона буркнул:

— Квак.

— Я опоздал? — спросил Йона. — Ты уже сошел с ума?

Эрикссон в ответ только икнул.

— Не знаю, насколько ты вменяем, — начал комиссар, — но нам надо спешить. Вчера утром Пенелопа Фернандес оставила сообщение на автоответчике матери.

— Вчера? — живо повторил Эрикссон.

— Она сказала, что за ней гонятся.

— Ты сейчас ко мне в больницу? — спросил Эрикссон.

Йона услышал, как эксперт вопросительно сопит в трубку, и рассказал, что в ночь на пятницу Пенелопа и Бьёрн спали каждый у себя. В шесть сорок Пенелопа села в такси и уехала в телецентр, где должна была принимать участие в дебатах. Всего через несколько минут после того, как такси выехало с Санкт-Паульсгатан, в квартиру явился Бьёрн. Йона поведал Эрикссону об отпечатке на стеклянной двери, о кусочках липкой ленты и оторванном уголке. Бьёрн где-то выжидал, пока Пенелопа не покинет квартиру. Он хотел как можно быстрее забрать фотографию без ведома хозяйки.

— И я считаю, что на нас с тобой напал ликвидатор. Он искал фотографию, когда мы ему помешали, — добавил Йона.

— Может быть, — почти прошептал Эрикссон.

— У него не было цели убить нас. Он просто хотел убраться из квартиры.

— Иначе мы бы с тобой уже были покойниками, — заметил Эрикссон.

В телефоне что-то затрещало, и Эрикссон попросил кого-то оставить его в покое. Комиссар услышал, как женский голос твердит, что пора делать лечебную гимнастику, а Эрикссон в ответ шипит, что у него личный разговор.

— Сейчас мы знаем только, что ликвидатор не нашел фотографию, — продолжил Йона. — Если бы он нашел фотографию на яхте, то не стал бы обыскивать квартиру Пенелопы.

— А у Пенелопы ее не было, потому что ее забрал Бьёрн.

— Думаю, попытка взорвать и сжечь квартиру говорит о том, что ликвидатор не хотел забирать фотографию. Он хотел ее уничтожить.

— А почему фотография висела у Фернандес на двери гостиной, если она так уж важна? — спросил Эрикссон.

— Причин может быть несколько. Самая правдоподобная — это что Бьёрн с Пенелопой сделали снимок, который что-то доказывал, но при этом сами не поняли, насколько все серьезно.

— Точно! — энергично подтвердил Эрикссон.

— Для них эта фотография — то, что следует хранить, но не то, за что можно убить.

— Но Бьёрн, возможно, изменил свое мнение.

— Вероятно, он что-то узнал. Может быть, понял, что фотография опасна, потому и забрал ее, — рассуждал комиссар. — Очень многого мы не знаем; единственный способ получить все ответы — это добросовестная полицейская работа.

— Точно! — почти завопил Эрикссон.

— Ты можешь собрать все телефонные звонки за последнюю неделю? Все эсэмэски, выписки со счетов и прочее? Квитанции, автобусные билеты, собрания, мероприятия, рабочее время…

— Да-а, черт меня возьми!

— Хотя нет. Забудь о моей просьбе.

— Забыть? Это еще почему?

— А как же лечебная гимнастика? — хихикнул Йона. — Тебе же пора делать лечебную гимнастику.

— Издеваешься? — В голосе Эрикссона звучало еле сдерживаемое возмущение. — Лечебная гимнастика! В безработные меня записываешь?

— И вообще, тебе надо отдохнуть, — дразнил его Йона. — Есть другой эксперт, он тоже…

— У меня тут мозги плавятся!

— Ты всего шесть часов как на больничном.

— И уже на стенку лезу, — пожаловался Эрикссон.

33

Прочесывание

Йона ехал на восток, к району Густавсберг. Белая собака, неподвижно сидевшая на обочине, коротко глянула на автомобиль. Йона подумал, что можно позвонить Дисе, но вместо этого набрал номер Аньи.

— Мне нужен адрес Клаудии Фернандес.

— Мариагатан, номер пять, — немедленно ответила Анья. — Недалеко от старой фарфоровой фабрики.

— Спасибо.

Однако Анья не отсоединилась.

— Я жду, — игриво сказала она.

— Чего ты ждешь?

— Скажи, что мы поплывем на «Силья Галакси» в Обу и снимем на берегу домик с баней.

— Звучит заманчиво, — осторожно отозвался комиссар.

Стоял серый летний день, пасмурный и душный. Йона припарковался возле дома Клаудии Фернандес. Выйдя из машины, комиссар учуял горьковатый запах самшита, смородиновых кустов и с минуту постоял неподвижно, захваченный воспоминаниями. Их туман развеялся, когда он позвонил в дверь; на деревянной табличке буквами, выжженными как будто детской рукой, значилось «Фернандес».

Звонок мелодично запел в глубине дома. Комиссар подождал. Вскоре послышались медленные шаги.

У Клаудии было озабоченное лицо. Увидев Йону, она отступила в прихожую. Пальто упало с крючка.

— Нет, — прошептала Клаудия. — Не Пенни…

— У меня нет плохих новостей, — торопливо сказал комиссар.

Клаудия не выдержала и села на пол, среди туфель и свисающей с крючков одежды, дыша, как испуганное животное.

— Что случилось? — со страхом спросила она.

— Мы почти ничего не знаем, только то, что вчера утром Пенелопа звонила вам.

— Она жива!

— Да, она жива.

— Слава богу, — зашептала Клудиа. — Слава богу!..

— Мы обнаружили сообщение на вашем автоответчике.

— На моем?.. Как это? — Клаудия встала.

— Там куча помех! Чтобы расслышать голос, нужно специальное оборудование.

— Единственное сообщение у меня на автоответчике — от какого-то мужчины. Он велел мне найти работу.

— Да, это оно и есть. А до него говорила Пенелопа, но ее не слышно.

— Что она сказала?

— Что ей нужна помощь. Морская полиция скоро организует прочесывание.

— А если отследить звонок? Ведь…

— Клаудия, — спокойно сказал Йона. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Каких?

— Давайте присядем.

Они прошли по коридору и оказались на кухне.

— Господин Линна, можно сначала я у вас кое-что спрошу?

— Спрашивайте, но я не знаю, смогу ли ответить.

Клаудия поставила на стол две кофейные чашки. Ее руки слегка дрожали. Клаудия села напротив комиссара, долго смотрела на него, потом задала свой вопрос:

— У вас есть семья?

В светлой желтой кухне стало тихо.

— Вы помните, когда в последний раз были дома у Пенелопы? — спросил наконец комиссар.

— На прошлой неделе, в четверг. Она помогала мне подогнать брюки для Виолы.

Йона увидел, что у Клаудии дрожат губы — она сдерживалась, чтобы не зарыдать.

— Теперь подумайте хорошенько, — сказал он и наклонился вперед. — Была ли у нее на стеклянной двери какая-нибудь фотография?

— Да.

— Что на ней было? — Йона старался, чтобы его голос звучал спокойно.

— Не знаю, я не присматривалась.

— Но вы точно помните, что снимок был? В этом вы уверены?

— Да.

— На нем могли быть люди?

— Я не знаю. Я решила, что это как-то связано с ее работой.

— На фотографии было помещение? Или снимок сделали на улице?

— Понятия не имею.

— Попытайтесь восстановить ее в памяти.

Клаудия закрыла глаза, но потом покачала головой:

— Не могу.

— Постарайтесь, это важно.

Клаудия опустила взгляд, задумалась, потом снова покачала головой.

— Я только помню, как подумала — странно, что она приклеила на дверь фотографию, это некрасиво.

— Почему вы решили, что снимок связан с ее работой?

— Не знаю, — прошептала Клаудия.

Йона извинился — в кармане пиджака ожил телефон. Комиссар увидел, что звонит Карлос, и ответил:

— Да.

— Я только что говорил с Лэнсом из морской полиции Даларё. Он сказал, что завтра они организуют прочесывание. Триста человек и почти пятьдесят катеров.

— Отлично. — Комиссар увидел, что Клаудия идет в прихожую.

— И еще я звонил Эрикссону, узнать, как он себя чувствует.

— Ну, он вроде держится, — нейтральным тоном произнес Йона.

— Йона, я не знаю, что вы там задумали… но Эрикссон предупредил, что мне придется признать, что ты был прав.

Закончив разговор, Йона вышел в прихожую. Клаудия уже надела куртку и теперь натягивала резиновые сапоги.

— Я слышала ваш разговор, — пояснила она. — Я буду помогать, могу искать всю ночь… — И она открыла дверь.

— Клаудия, пусть полиция делает свою работу.

— Моя дочь звонила мне, просила о помощи.

— Я знаю, что просто сидеть и ждать — это невыносимо…

— Ну почему мне нельзя с вами? Я не буду мешаться под ногами. Могу готовить еду, отвечать на звонки, вам не нужно будет на это отвлекаться.

— Разве у вас нет никого, кто мог бы побыть с вами? Родственники, друзья?..

— Мне никто не нужен. Мне нужна только Пенни.

34

Кафе Dreambow

Эрикссон сидел в кресле-каталке. На коленях у эксперта лежали папка и большой конверт, доставленные в его палату, а у лица жужжал ручной вентилятор. Йона вез Эрикссона по больничному коридору.

Сухожилие бедняге сшили. Вместо гипса ногу фиксировало нечто вроде сапога, из которого торчали пальцы. Эрикссон бурчал, что если кто захочет посмотреть «Лебединое озеро», то пускай наденет ему на другую ногу пуант.

Йона дружелюбно кивнул двум старушкам, сидевшим на диване и державшимся за руки. Они фыркнули, зашептались и помахали ему, как школьницы.

— Утром в тот день, когда они собирались отплыть, — рассказывал Эрикссон, — Бьёрн купил на Центральном вокзале конверт и две марки. В его бумажнике нашли квитанцию из «Прессбюро». Бумажник остался на яхте, и я заставил вокзальную охрану переслать мне пленку с камер наблюдения. Без сомнения, тут речь о фотографии, про которую ты все время твердил.

— Значит, он ее кому-то отправил?

— У меня не получается разобрать, что он написал на конверте.

— Он мог отправить письмо на свой собственный адрес.

— Но его квартира сгорела дотла, там даже двери не осталось, — сказал Эрикссон.

— Свяжись с почтой.

Когда они въехали в лифт, Эрикссон принялся делать странные движения руками, словно плыл. Йона спокойно смотрел на него, не задавая вопросов.

— Ясмин говорит, мне это полезно, — объяснил Эрикссон.

— Ясмин?

— Мой инструктор по лечебной гимнастике… она похожа на кусочек пирожного, но такая строгая…

«Не болтайте, сядьте прямо, хватит ныть». Она даже назвала меня толстуном, — застенчиво улыбнулся Эрикссон. — Знаешь, сколько они учатся?

Они выехали из лифта и свернули в молитвенную комнату с гладким деревянным крестом на метровом возвышении и простым алтарем. На стене — драпировка с фигурой Христа в окружении светлых цветных треугольников.

Йона зашел в подсобку в коридоре и взял большую подставку с блокнотами и фломастерами. Вернувшись в молельную, он увидел, как Эрикссон ничтоже сумняшеся обрывает драпировку и вешает ее на крест, который он переставил в угол.

— Мы точно знаем, что цена этой фотографии — несколько человеческих жизней, — сказал Йона.

— Да, но вот почему?

Эрикссон пришпилил на стену выписки со счета Бьёрна Альмскуга, список телефонных звонков, копии автобусных билетов, квитанции из его бумажника и расшифровки оставленных голосовых сообщений.

— Скорее всего, фотография разоблачает кого-то, кто хотел бы остаться в тени, она должна содержать важную информацию вроде промышленных секретов. Какой-то конфиденциальный материал, — начал Йона и стал отмечать в блокноте время.

— Так, — согласился Эрикссон.

— А теперь попробуем найти фотографию, чтобы покончить с этим.

И комиссар, взяв фломастер, записал в большом блокноте:

06.40 Пенелопа уезжает из дома на такси.

06.45 Бьёрн является в квартиру Пенелопы.

06.48 Бьёрн покидает квартиру, забрав фотографию.

07.07 Бьёрн приходит на Центральный вокзал и отправляет фотографию.

Эрикссон откатился назад и посмотрел на пункты, одновременно обдирая обертку с шоколадки.

— Пенелопа Фернандес покинула телецентр и через пять минут позвонила Бьёрну, — сказал он, указывая на список звонков. — Ее проездной талон отмечен в метро в десять тридцать. В десять сорок пять позвонила младшая сестра, Виола. В это время Пенелопа, вероятно, уже была с Бьёрном на стоянке малых судов на Лонгхольмене.

— Но что же делал Бьёрн?

— Это нам и предстоит узнать, — довольным голосом сказал Эрикссон и вытер руки белым носовым платком.

Он подъехал к стене и ткнул пальцем в один из листков:

— Бьёрн выходит из квартиры Пенелопы, унося с собой фотографию. Тут же садится в метро и уже в семь минут восьмого покупает на «Т-Сентрален» конверт и две марки.

— И отправляет письмо, — прибавил Йона.

Эрикссон откашлялся и продолжил:

— Следующая отметка — трансакция по его «Визе», двадцать крон в интернет-кафе Dreambow на Ваттугатан в семь тридцать пять.

— Тридцать пять минут восьмого, — сказал Йона и занес интернет-кафе в свой список.

— Так. Ну и где у нас эта Ваттугатан?

— Узкая улочка в нижней части старого квартала Клараквартерен.

Эрикссон кивнул и стал рассуждать дальше:

— Думаю, с этим же билетом Альмскуг поехал до Фридхемсплан. Потому что потом у нас — телефонный звонок с его городского телефона, из квартиры на Понтоньяргатан 47. Звонил он отцу, Грегеру Альмскугу, звонок остался без ответа.

— Надо поговорить насчет этого с отцом.

— Следующий пункт — очередная отметка на проездном талоне, ровно в девять. Вероятно, он сел на «четверку» и отправился на Лонгсхольмен, на яхту.

Йона записал последние слова. Просмотрел свои записи, внимательно проверил схему утренних передвижений.

— Бьёрн торопился забрать фотографию, — медленно произнес он. — Но не хотел встречаться с Пенелопой утром, и ему пришлось ждать, когда она уедет. Потом он бросается в квартиру, срывает с двери фотографию, покидает квартиру и едет на вокзал, в «Прессбюро». Надо взглянуть на записи с камер видеонаблюдения.

— После «Прессбюро» Бьёрн отправляется в ближайшее интернет-кафе, — продолжил Эрикссон. — Там он оставался около получаса, после чего поехал…

— Вот оно, — перебил Йона и пошел к двери.

— Что?

— И у Пенелопы, и у Бьёрна есть дома интернет.

— Тогда зачем было идти в интернет-кафе? — спросил Эрикссон.

— Я еду туда.

35

Уничтоженные данные

На площади Брукенбергсторг комиссар Линна свернул на Ваттугатан позади театра «Стадстеатерн», остановил машину и вылез. Потом прошел в железную дверь без вывески и широкими шагами стал спускаться по пологому бетонному полу коридора.

В интернет-кафе Dreambow было очень спокойно. Полы недавно вымыты, в помещении — запах лимона и пластика. Светлые плексигласовые стулья возле небольших компьютерных столов. На экранах медленно плавали заставки — только они здесь и двигались.

Толстячок с торчащей черной бородой сгорбился над высокой стойкой, потягивая кофе из большой кружки с надписью «Леннарт — значит лев». Мешковатые джинсы, на кроссовке «Рибок» развязался шнурок.

— Мне нужен компьютер, — заговорил Йона, едва войдя в зал.

— Становитесь в очередь, — пошутил хозяин и широким жестом указал на пустые стулья.

— Особый компьютер, — продолжал Йона, блеснув глазами. — В прошлую пятницу тут был один мой друг, и мне нужен компьютер, за которым он сидел.

— Не знаю, можно ли…

Хозяин замолчал, когда Йона опустился на колено и завязал ему шнурок.

— Это важно.

— Я проверю записи за пятницу, — сказал хозяин. На щеках у него проступили красные пятна. — Как его зовут?

— Бьёрн Альмскуг.

— Номер пять, в углу. Можно взглянуть на ваше удостоверение?

Йона предъявил удостоверение. Хозяин с озадаченным видом записал имя и личный номер в конторскую книгу.

— Можете приступать.

— Спасибо, — добродушно отозвался Йона и направился к компьютеру.

Комиссар позвонил Юхану Йонсону — парнишке из отделения, занимавшегося компьютерными преступлениями.

— Подождите, — сказал хриплый полупридушенный голос, — я вдохнул обрывок салфетки. Сморкался и случайно втянул, когда захотелось чихнуть… нет, не могу объяснить. Кстати, а кто это звонит?

— Йона Линна, комиссар уголовной полиции.

— Во черт, привет, Йона, как здорово!

— Тебе уже явно получше.

— Все, я ее проглотил.

— Мне нужно посмотреть, что один парень делал на компьютере в прошлую пятницу.

— Say no more![21]

— Это срочно, я сейчас в интернет-кафе.

— Есть доступ к нужному компьютеру?

— Я за ним сижу.

— Уже проще. Попробуй зайти в историю посещений. Ее наверняка стерли, компьютеры обычно чистят после каждого клиента, но на жестком диске всегда что-нибудь остается. Надо только… а вообще, лучше и быстрее всего забрать блок и проверить жесткий диск программой, которую я разработал…

— Встретимся через пятнадцать минут в больнице Святого Йорана, в молельной. — Йона выключил компьютер, взял блок под мышку и направился к двери.

Человек с кофейной кружкой, раскрыв рот, посмотрел на него и попытался преградить путь.

— Компьютеры нельзя выносить…

— Он арестован, — беззлобно сказал Йона.

— А в чем его подозревают?..

Побледневший бородач уставился на комиссара. Йона помахал ему свободной рукой и вышел на залитую солнцем улицу.

36

Связь

Парковка перед больницей Святого Йорана раскалилась, воздух был пугающе душным.

Эрикссон маневрировал по молельной в своем кресле. Он установил работающую базовую станцию и теперь безостановочно названивал по трем разным телефонам.

Йона внес компьютер и поставил его на стул. На диванчике уже сидел Юхан Йонсон — двадцать пять лет, одет в черный, скверно сидящий спортивный костюм. Бритая голова, густые, сросшиеся на переносице брови. Молодой человек поднялся навстречу Йоне, пожал ему руку и передвинул со спины на живот сумку для ноутбука.

— Ei saa peittää[22], — сказал он и вынул плоский ноутбук.

Эрикссон взял термос и разлил фанту по ломким стаканчикам из серой бумаги.

— Обычно, когда жесткий диск сбоит, я его замораживаю на пару часов, — объяснил Юхан. — И подключаю только ATA / SATA. Все работают по-разному. У меня в Ibas есть кореш, который занимается дистанционным восстановлением данных — так он даже клиентов не видит, только вычищает всякое дерьмо прямо через специальную интернет-линию. Так можно восстановить бóльшую часть информации, но мне не нужна большая часть, мне нужно все — это мое, мое, каждая крошка, и тогда на помощь приходит программа под названием «Ангар-18»…

Он запрокинул голову и изобразил смех безумца-ученого:

— Ах-ха-ха-ха-ха-ха… Я сотворил ее сам. Программа — цифровой пылесос. Тащит в себя практически все и расписывает информацию по часам, с точностью до микросекунды.

Юхан уселся на алтарь и подключил один компьютер к другому. Его ноутбук тихонько заурчал. Юхан принялся в безумном темпе строчить команды, читать написанное на экране, прокручивать страницы и вводить новые команды.

— Сколько времени это займет? Много? — спросил Йона немного погодя.

— Не знаю, — пробормотал Юхан. — Не больше месяца.

Он буркнул что-то себе под нос, ввел новую команду и уставился на экран с проносящимися по нему цифрами.

— Я пошутил.

— Это я понял, — терпеливо ответил Йона.

— Через пятнадцать минут мы узнаем все, что удастся вытянуть, — пообещал Йонсон и глянул на клочок бумаги, на котором Йона написал число и время визита Альмскуга в интернет-кафе.

— Похоже, тут вычистили все одним махом. Это несколько усложняет дело…

На бледном от солнца экране появился фрагмент графического рисунка. Йонсон с отсутствующим видом сунул пакетик снюса за губу, вытер руки о штаны и стал ждать, одним глазом посматривая на экран.

— Здесь прибрали и навели порядок, — протяжно сказал он. — Но стереть все не удалось, тайн не останется… потому что «Ангар-18» найдет даже то, чего не существует.

В его компьютере вдруг что-то запищало. Молодой программист ввел какую-то команду, прочитал длинный столбец цифр. Снова защелкал клавишами, и писк прекратился.

— Что случилось? — спросил Йона.

— Ничего особенного. Просто заморочки с этими современными брандмауэрами, сандбоксами и поддельными антивирусами… Странно, что компьютер вообще работал, с таким-то количеством защит.

Йонсон покачал головой и слизнул табачную крошку с нижней губы.

— У меня никогда не было ни одной вирусной программы… Помолчи-ка, — оборвал он собственное словоизвержение.

Йона подошел ближе и заглянул ему через плечо.

— Ну-ка, ну-ка, — протянул программист, — так что у нас тут?

Молодой человек откинулся на спинку стула, потер шею, что-то настучал одной рукой, нажал Enter и улыбнулся сам себе.

— А у нас тут вот что, — проговорил он.

Йона и Эрикссон уставились на экран.

— Секундочку… все не так просто. Данные идут понемногу, мелкими фрагментами…

Йонсон прикрыл экран рукой и подождал. На экране медленно появлялись буквы и обрывки графики из интернета.

— Глядите, дверь приоткрывается… посмотрим, что Бьёрн Альмскуг делал на этом компьютере.

Эрикссон поставил свою коляску на тормоз и наклонился вперед, чтобы разглядеть что-нибудь на экране.

— Да здесь только какие-то черточки! — пожаловался он.

— Посмотри в углу.

В правом нижнем углу экрана повис разноцветный флажок.

— У него Windows. Очень оригинально…

— Хотмейл, — сказал Йона.

— Логин, — отозвался Йонсон.

— Становится интересно, — подхватил Эрикссон.

— Можешь прочитать? — спросил Йона.

— Система действует не очень… просто перемещается по времени. — Йонсон прокрутил колонки цифр вниз.

— Что там было? — показал Йона.

— Мы сейчас в папке отправленных писем.

— Он отправил письмо? — напряженно спросил комиссар.

На экране появились разрозненные обрывки рекламы дешевых туров… Милан, Нью-Йорк, Лондон, Париж. А в нижнем углу виднелись светло-серые циферки — время: 07.44.42 РМ.

— Так, кое-что есть, — обрадовался программист.

На экране его компьютера появился новый фрагмент:

ьте я иса ва

— Рекламная рассылка, — фыркнул Эрикссон. — Никто на такое не ведется. Я сам…

Он вдруг замолчал. Юхан осторожно прокрутил непонятные обрывки графики, резко остановился и с широкой улыбкой отъехал от компьютера.

Йона встал на его место, прищурился — ему мешал солнечный свет — и принялся читать. Посреди экрана значилось:

Карл Пальмкр

лал фот граф дьте я писал ва

Йона почувствовал, как волоски на шее встают дыбом. Дрожь прошла по спине. Пальмкруна, подумал комиссар, снова и снова перечитывая появившиеся на экране обрывки слов. Комиссар пригладил волосы и отошел к окну. Он попытался мыслить ясно и дышать спокойно. Мигрень дала о себе знать легким уколом и тут же отступила. Эрикссон не отрывался от экрана, ругаясь сквозь зубы.

— Ты уверен, что это написал Бьёрн Альмскуг? — спросил Йона.

— Наверняка, — ответил Йонсон.

— Точно?

— Если в указанное время за компьютером сидел он, то это его письмо.

— Да, значит, это его письмо, — согласился Йона. Его мысли уже неслись в другом направлении.

— Ну и ну, — прошептал Эрикссон.

Юхан уставился на фрагмент адреса crona@isp.se и хлебнул фанты прямо из термоса. Эрикссон подался вперед и на секунду прикрыл глаза.

— Пальмкруна, — сосредоточенно, как бы для себя сказал Йона.

— Да ну, что за ерунда, — заявил Эрикссон. — Причем здесь, на хрен, Пальмкруна?

Йона в задумчивости направился к двери. Молча вышел из молельной, молча оставил здание больницы и обоих коллег. Пересек парковку и, широко шагая, вышел на жгучее солнце, к своему черному «вольво».

37

В одной лодке

Йона быстро прошел по коридору к кабинету шефа. Комиссар собирался рассказать о том, что Бьёрн Альмскуг писал Пальмскруне. К его удивлению, дверь кабинета была распахнута. Карлос Элиассон выглянул в окно, после чего снова сел за стол.

— Она все еще здесь, — сообщил он.

— Кто?

— Мать этой девушки.

— Клаудия? — Йона тоже подошел к окну.

— Она там стоит уже час.

Йона выглянул, но Клаудии не увидел. Прошел какой-то папа в синем костюме, с королевской короной на голове. Папа вел девочку, одетую в розовое платье принцессы.

И тут, прямо напротив широких дверей Управления полиции, комиссар увидел ссутулившуюся женщину, стоявшую возле немытого пикапа «мазда». Клаудия Фернандес. Женщина стояла неподвижно, не отрывая взгляда от входа в Управление.

— Я вышел и спросил, кого она ждет. Подумал, что ты договорился с ней встретиться и забыл…

— Нет, — тихо ответил Йона.

— Она сказала, что ждет свою дочь, Пенелопу.

— Карлос, давай поговорим.

Однако Йона не успел приступить к рассказу о письме Альмскуга. В дверь легонько постучали, и вошел Вернер Санден, шеф отдела, ответственного за меры безопасности.

— Рад видеть, — произнес рослый гость, пожимая Карлосу руку.

— Здравствуй, здравствуй.

Вернер поздоровался с Йоной, потом быстро оглянулся и пробасил:

— Куда делась Сага?

Сага медленно вошла в кабинет. Ее хрупкая светлая фигурка словно бы отражала серебристое сияние аквариума.

— Я и не заметил, что ты отстала, — улыбнулся Вернер.

Карлос повернулся к Саге. Похоже, он сомневался, удобно ли это — пожать руку лесной фее, и потому ограничился тем, что отступил на шаг и сделал приглашающий жест.

— Добро пожаловать к нашему шалашу, — натужно-витиевато произнес он.

— Спасибо.

— С Йоной Линной вы уже знакомы.

Длинные волосы Саги блестели, но взгляд был жестким, а зубы крепко стиснуты. На лице выделялся белый шрам, пересекавший бровь.

— Чувствуйте себя как дома! — добавил Карлос. Ему почти удалось изобразить радушие.

Сага села на стул рядом с Йоной; держалась она скованно. Карлос выложил на стол блестящую папку, на которой значилось — «О совместной работе отделов полиции». Вернер в шутку по-ученически поднял руку, и в кабинете раздался его низкий голос:

— С формальной точки зрения расследование целиком принадлежит Службе безопасности. Но если бы не уголовная полиция и Йона Линна, мы бы так и топтались на месте.

Вернер указал на папку, и Сага покраснела до корней волос.

— Мы и с уголовной полицией не очень-то далеко продвинулись, — буркнула она.

— Что? — Вернер повысил голос.

— Йона всего лишь нашел отпечаток ладони и обрывок фотографии.

— И теперь у тебя… благодаря ему ты получила информацию о том, что Пенелопа Фернандес жива и ее преследуют. Я не утверждаю, что это исключительно его заслуга, но…

— Да фигня все это! — закричала вдруг Сага и сбросила бумаги на пол. — Какого черта мы сидим тут и его нахваливаем?! Ему вообще нечего там было делать, ему даже нельзя было знать, что Даниэль Марклунд…

— Но он уже это знает! — перебил Вернер.

— Это был засекреченный материал! — не унималась она.

— Тебе тоже не следовало там быть! — жестко сказал Вернер.

— Да, но тогда бы…

Сага внезапно замолчала.

— Теперь мы можем продолжить обсуждение? — спросил Вернер.

Сага с полминуты смотрела на шефа, потом повернулась к Карлосу:

— Извините. Мне очень стыдно, что я сорвалась.

Она нагнулась и принялась подбирать с пола разбросанные документы. Ее лоб покрылся злыми красными пятнами. Карлос попросил ее оставить бумаги лежать на полу, но Сага подобрала все, сложила по порядку и вернула на стол.

— Мне ужасно стыдно, простите, — повторила она.

Карлос кашлянул и медленно повернулся к ней:

— Мы все же надеемся, что вклад Йоны Линны… или как это еще можно назвать… позволит вам подключить комиссара к расследованию.

— Говоря серьезно, — сказала Сага Вернеру, — мне совершенно не хочется отзываться о ком-то плохо, но я не понимаю, почему надо вводить Йону в состав следственной группы. Он нам не нужен. Да, благодаря ему мы сдвинулись с мертвой точки, но…

— Я готов согласиться с Сагой, — вмешался Йона. — Я уверен, что вы нашли бы отпечаток руки и обрывок фотографии и без моей помощи.

— Возможно, — согласился Вернер.

— Я могу идти? — сосредоточенно спросила Сага у своего шефа и поднялась.

— Но вот чего вы точно не знаете, — настойчиво продолжал комиссар, — так это того, что в день убийства Виолы Бьёрн Альмскуг тайком связывался с Карлом Пальмкруной.

В кабинете воцарилась тишина. Сага снова тихо села на стул. Вернер подался вперед, дал мыслям улечься, откашлялся и спросил своим приятным низким голосом:

— Так что же, смерть Пальмкруны имеет какое-то отношение к гибели Виолы Фернандес?

— Йона? — вопросительно поинтересовался Карлос.

— Да, две эти смерти связаны.

— Все сложнее, чем мы думали, — почти прошептал Вернер. — Это же…

— Отличная работа, — несколько неестественно улыбаясь, похвалил Йону Карлос.

Сага Бауэр скрестила на груди руки и уставилась в пол. На ее лбу опять выступили красные пятна.

— Йона, — Карлос осторожно кашлянул, — я не могу действовать через голову Петтера, он все-таки руководит предварительным следствием. Но я могу, например, одолжить тебя Службе безопасности.

— Что скажешь, Сага? — спросил Йона.

— Это было бы замечательно, — быстро ответил Вернер.

— Руководитель расследования — я, — сообщила Сага, поднялась со стула и вышла.

Вернер извинился и последовал за ней.

Серые глаза Йоны холодно сверкнули. Карлос, по-прежнему сидевший на стуле, кашлянул и сказал:

— Она еще молодая, попробуй… я хочу сказать — не надо ее обижать. Позаботься о ней.

— По-моему, она сама вполне может о себе позаботиться, — сухо ответил комиссар.

38

Сага Бауэр

Сага Бауэр задумалась о деле Пальмкруны и успела увернуться только благодаря шестому чувству. Удар — низкий хук — пролетел над левым плечом, и тяжелая перчатка угодила Саге в ухо, задев щеку. Сага покачнулась. Защитный шлем съехал на сторону, она почти ничего не видела, но понимала, что сейчас удар повторится, поэтому опустила голову и обеими руками заслонила лицо. За мощным ударом последовал еще один, прямо в верхнее ребро. Сагу отшвырнуло назад, на канаты. Судья бросился к ней, но Сага уже крепко стояла на ногах. Она двинулась вбок, к центру ринга, одновременно успев оценить противницу. Светлана Кранс из Фальчёпинга, крепко сбитая женщина лет сорока, с эмблемой Guns N’Roses на покатом плече. Светлана дышала ртом и, топая, двигалась следом за Сагой, рассчитывая нокаутировать ее. Сага мягко отпрыгнула назад, закружилась, словно осенний лист по земле. Драться так просто, подумала она и вдруг ощутила, как сердце наполнилась радостью. Сага резко остановилась и улыбнулась так широко, что едва не потеряла капу. Она знала, что превосходит противницу, но, решив выиграть бой по очкам, не собиралась отправлять Светлану в нокаут; однако услышав, как приятель Светланы вопит: «Расквась ей морду, сучке блондинистой!», передумала.

Светлана быстро двинулась через ринг, ее правая рука была готова к удару — слишком готова. Кранс так увлеклась желанием одолеть Сагу, что больше не думала о том, что они — партнеры, а приготовилась закончить бой одним или несколькими прямыми ударами справа. Она решила, что Сага достаточно измотана и пробить ее оборону можно без труда. Но Сага была очень собрана. Она слегка пританцовывала на месте, ожидая, когда противница бросится на нее, даже подняла руки в перчатках к лицу, словно собираясь лишь защищаться. Выждав удобный момент, она, ловко двигаясь, ушла с линии нападения, оказалась сбоку и вложила всю силу инерции в один сокрушительный удар — прямо в солнечное сплетение.

Светлана согнулась пополам, Сага ощутила через перчатку ее ребра. Следующий удар оказался не очень: Сага попала по темени, зато третий был просто идеальным — снизу, прямо в зубы и очень сильным.

Голова Светланы мотнулась назад, брызнули пот и сопли. Вывалилась синяя капа. Колени Светланы подогнулись, она плашмя рухнула на пол, перекатилась и какое-то время лежала неподвижно.

После боя Сага стояла в женской раздевалке, чувствуя, как постепенно расслабляется тело. Во рту был странный привкус — смесь крови и клея. Сага зубами отодрала изоленту, закреплявшую шнуровку перчаток. Дверца ячейки с ее одеждой была открыта, замочек лежал на скамейке. Сага посмотрелась в зеркало и быстро вытерла слезы. В носу свербило и хлюпало после жестокого удара, которым она наградила противницу. В начале боя Сага думала о другом. О разговоре со своим шефом и шефом Государственной уголовной полиции и об их решении — чтобы она и Йона Линна работали вместе.

На дверце ячейки была наклейка «Сёдертелье Рокетс» с изображением ракеты, смахивавшей на разозленную акулу.

Непослушными руками Сага стащила с себя шорты, бандаж и трусы, черную майку и лифчик с защитной прокладкой. Дрожа от холода, прошла в выложенную кафелем душевую и встала под душ. На шею и спину полилась вода. Сага прогнала мысли о Йоне и несколько раз сплюнула в слив — слюна была смешана с кровью.

Когда Сага вернулась в раздевалку, там было уже человек двадцать — закончились занятия в группе восточной гимнастики. Сага не замечала, что женщины при виде ее ненадолго замирают и взгляд у них делается пустым. Сага Бауэр была очень красива. Ее красота смягчала, ослабляла смотрящего. Сага была в родстве с иллюстратором сказок Йоном Бауэром — может быть, поэтому, глядя на нее, люди начинали думать об эльфах и феях. Хорошенькое, с правильными чертами, ненакрашенное лицо, огромные глаза — голубые, как летнее небо. Рост — метр семьдесят, изящные руки и ноги, несмотря на крепкие мускулы и синяки. Большинство, наверное, сейчас приняли бы ее за балерину, а не за боксера элитного дивизиона и комиссара полиции.

У легендарного художника-иллюстратора Йона Бауэра было два брата, Яльман и Эрнст. Дедом Саги был младший, Эрнст. Она до сих пор помнила, как дедушка рассказывал о своем отце и как он горевал, когда его обожаемый старший брат Йон вместе с женой Эстер и маленьким сыном утонули ноябрьской ночью в озере Веттерн, всего в паре сотен метров от пристани Хестхольмена.

Через три поколения рисунки Йона Бауэра воплотились в реальности. Сага напоминала всем мерцающую принцессу Тувстарр, бесстрашно стоящую перед большими мрачными троллями.

Сага знала, что она отличный полицейский, хотя ей ни разу не довелось закончить расследование самой. Она привыкла, что ее отодвигают в сторону, привыкла, что ее отстраняют после того, как она отдаст делу несколько недель своей жизни, привыкла, что ее опекают и не допускают к оперативным мероприятиям.

Все это она знала. И ей это совсем не нравилось.

Сага успешно окончила Высшую полицейскую школу. Потом, уже в Службе безопасности, специализировалась на борьбе с терроризмом и успела дослужиться до комиссара, занимаясь и следственной, и оперативной работой. При этом Сага не прекращала учиться новому и уделяла много времени спорту. Ежедневные тренировки, не реже двух раз в неделю — боксерские поединки и еженедельно — учебная стрельба из «глока-21» и снайперской винтовки.

Жила Сага со Стефаном Юханссоном, пианистом джаз-группы «Ред Боп Лейбл», записавшей семь пластинок на «Эй-Си-Ти Мьюзик». Группе присудили «Грэмми» за пластинку печальных импровизаций «Год без Эсбьёрна»[23]. Вернувшись домой с работы или после тренировки, Сага ложилась на диван, грызла конфеты и смотрела кино с выключенным звуком, а Стефан часами разучивал пьесы или играл упражнения.

Сага вышла из здания клуба и увидела свою противницу — та поджидала ее возле бетонного цоколя.

— Вот, хотела поздравить и сказать спасибо за бой, — проговорила Светлана.

Сага остановилась.

— И тебе спасибо.

Светлана слегка покраснела:

— Ты классно дерешься!

— Ты тоже.

Светлана опустила глаза и улыбнулась. На парковке у входа, между подстриженных кубами кустов, валялся мусор.

— Ты на электричке? — спросила Сага.

— Да, мне пора.

Светлана взяла сумку, но не двинулась с места. Она хотела сказать что-то еще, но не решалась.

— Сага… — сказала она наконец. — Прости, мне так стыдно за моего парня. Не знаю, слышала ты его вопли или нет. Во всяком случае, больше он со мной не пойдет.

Светлана кашлянула и пошла прочь.

— Погоди, — позвала Сага. — Если хочешь, могу подбросить тебя до станции.

39

Как можно дальше

Пенелопа бежала вверх по склону. Она споткнулась о камни, скользнула вниз, оперлась на руку, что-то хрустнуло в плече и спине; Пенелопа увидела длинную царапину и часто задышала. Руку пронзила боль. Пенелопа задохнулась, закашлялась и посмотрела назад, вниз, в темноту между стволов, боясь снова увидеть того, кто гнался за ней.

Подбежал Бьёрн. Пот катился по его щекам, глаза были красными от напряжения и загнанными. Бормоча что-то, он помог ей встать, потом прошептал:

— Останавливаться нельзя.

Они больше не знали, где преследователь — гонится за ними по пятам или потерял след. Всего несколько часов назад они лежали на полу кухни, а человек в черном заглядывал в окно.

И вот они бегут вверх, уворачиваясь от сучьев, ощущая теплый аромат хвои, — бегут вперед, держась за руки.

В зарослях что-то треснуло, и Бьёрн вскрикнул от страха. Он дернулся в сторону, и ветка хлестнула его по лицу.

— Не знаю, надолго ли меня хватит, — просипел он.

— Не думай об этом.

Они одолели еще с сотню метров. Ступни и колени ныли. Беглецы продрались через густой подлесок, прошли по шуршащим листьям, вниз, в овраг, выбрались из бурьяна и оказались на гравийной дорожке. Бьёрн огляделся, прошептал «Идем!» и побежал на юг, к самой населенной части Шиннардаля. Дома, должно быть, были совсем близко. Пенелопа, спотыкаясь, двинулась за Бьёрном. Гравийная дорожка с торчащими между камешками стеблями травы шла посреди колеи, оставленной колесами, и огибала березовую рощу. Пенелопа с Бьёрном вдруг увидели между белыми стволами двух людей — девушку лет двадцати в короткой теннисной юбке и парня с красным мотоциклом. Пенелопа застегнула молнию на тесной куртке и попыталась дышать через нос, спокойнее.

— Здравствуйте, — сказала она.

Парень с девушкой воззрились ни них, и Пенелопа поняла почему — они с Бьёрном были в крови и грязи.

— Мы попали в аварию, — быстро проговорила она, судорожно дыша. — Одолжите, пожалуйста, телефон.

Бабочки-крапивницы пролетели над зарослями лебеды и хвоща и скрылись в овраге.

— Ладно. — Молодой человек достал телефон и протянул его Пенелопе.

— Спасибо. — Бьёрн взглянул на дорогу и дальше, в лес.

— А что случилось? — спросил парень.

Пенелопа не знала, что отвечать. Она тяжело сглотнула, и по грязным щекам полились слезы.

— Несчастный случай, — объяснил Бьёрн.

— Я ее узнала, — объявила девушка в теннисной юбке. — Во черт, мы же ее видели по телику.

— Кого?

— Эту, которая обгадила наш экспорт.

Пенелопа попыталась улыбнуться ей, одновременно набирая номер матери. Руки слишком дрожали, она нажала не ту кнопку и начала заново. Девица зашептала что-то на ухо своему приятелю.

В лесу опять треснула ветка, и Пенелопе показалось, что она видит кого-то между деревьями. Она не сразу поняла, что ей померещилось, и успела подумать: преследователь сейчас обнаружит их, он шел за ними от самого дома. Руки до того дрожали, что, прижимая телефон к уху, она боялась уронить аппарат.

— Вот что я тебе скажу, — сухо обратилась к Пенелопе девушка. — По-твоему, те, кто работает изо всех сил, по шестьдесят часов в неделю, должны платить за тех, кто не желает работать, а только торчит перед телевизором?

Пенелопа не понимала, что у девушки на уме, почему она разозлилась, она не могла сосредоточиться на ее вопросах, не могла сообразить, при чем тут все это. Мысли неслись по кругу, Пенелопа снова принялась высматривать черную фигуру между деревьями и тут услышала в телефоне гудки — далекие, прерываемые потрескиванием.

— Работать что, невыгодно? — В голове девушки зазвучало раздражение.

Пенелопа взглянула на Бьёрна, надеясь, что он ей поможет, скажет девице что-нибудь, что ей понравится. Вздохнула, когда из трубки послышался голос матери:

«Это Клаудия. Сейчас я не могу вам ответить, но если вы оставите сообщение, я перезвоню, как только смогу…».

Слезы полились по щекам, колени подогнулись — так ужасно она устала. Пенелопа подняла руку, чтобы девушка поняла, что она, Пенелопа, не может сейчас говорить с ней.

— Мы покупаем телефоны на заработанные деньги, — заявила девица. — Заработай сама и купи себе телефон…

В трубке затрещало, связь была плохая. Пенелопа чуть отошла, но стало еще хуже, телефон икнул, стало тихо — Пенелопа не поняла, прервалась связь или нет, и заговорила:

— Мама, мне нужна помощь. За мной гонится…

Девица вдруг выругалась, выхватила у нее из рук телефон и отдала парню.

— Найди себе работу, — сказал он.

Пенелопа покачнулась, растерянно взглянула на парочку. Девушка уже сидела на мотоцикле позади парня, обхватив его за пояс.

— Пожалуйста, — просила Пенелопа, — нам правда нужно…

Ее голос потонул в треске мотоцикла, из-под заднего колеса полетели камешки — мотоцикл тронулся с места. Бьёрн закричал: «Подождите!» Они побежали за парочкой, но мотоцикл исчез в направлении Шиннардаля.

— Бьёрн… — Пенелопа остановилась.

— Бежим!

Пенелопа едва дышала; она смотрела на дорогу, думая, что они совершают ошибку. Бьёрн остановился, посмотрел на нее, задыхаясь, постоял, уперев руки в колени, потом пошел.

— Подожди. Он угадал, что мы собираемся делать, — серьезно сказала Пенелопа. — Надо придумать что-то еще.

Бьёрн пошел медленнее, обернулся и посмотрел на нее, однако не остановился.

— Нам надо найти помощь, — сказал он.

— Не сейчас.

Бьёрн вернулся к Пенелопе и взял ее за плечи.

— Пенни, до ближайшего дома — минут десять, ты дойдешь, я тебе помогу…

— Придется вернуться в лес, — перебила она. — Я знаю, что это правильно.

Пенелопа стащила с волос ленту, бросила на дорогу, а сама свернула прямо в лес, прочь от домов.

Бьёрн еще раз взглянул на дорогу и последовал за Пенелопой, перепрыгнув овражек. Пенелопа слышала за собой его дыхание. Бьёрн нагнал ее и взял за руку.

Они бежали бок о бок, не слишком быстро, но с каждой минутой удаляясь от дороги, уходя все дальше от людей и помощи.

Внезапно путь им преградила полоска воды метров в сорок шириной. Беглецы, задыхаясь, перешли речушку вброд — вода доходила им до бедер.

Оказавшись на другом берегу, они снова побежали. Обувь промокла насквозь.

Через десять минут Пенелопа перешла на шаг. Остановилась, сдерживая дыхание, подняла глаза и оглянулась. В первый раз ее оставило леденящее ощущение того, что преследователь где-то рядом. Бьёрн вытер рот рукой и подошел к ней.

— Когда мы были в доме… зачем ты сказала этому, чтобы он входил? — спросил он.

— Иначе он просто открыл бы дверь и вошел. А приглашения войти он не ожидал.

— Но…

— Он всегда на шаг впереди. Мы напуганы, а он знает, как ведут себя испуганные люди.

— Они вряд ли станут кричать «Входите!». — На лице Бьёрна появилась усталая улыбка.

— Поэтому нам нельзя в Шиннардаль. Надо все время менять направление, бежать в лес, в никуда.

— Верно.

Пенелопа взглянула на его измученное лицо, на пересохшие белые губы.

— Нужно продолжать, пока хватает сил. Думать по-другому… не пытаться выбраться с острова на большую землю, а забраться в шхеры, подальше от материка.

— Так уж точно никто не станет делать.

— Ты продержишься еще немного? — тихо спросила Пенелопа.

Бьёрн кивнул, и они побежали в чащу, все дальше и дальше от дороги, домов и людей.

40

Преемник

Аксель Риссен медленно расстегнул на накрахмаленных манжетах запонки и положил их в бронзовую раковину на бюро. Запонки достались ему в наследство от отца, адмирала Риссена, но рисунок на них был вполне гражданский — орденский знак, изображавший перекрещенные пальмовые веточки.

Риссен посмотрелся в зеркало, висящее рядом с дверью гардеробной. Распустил галстук, потом прошел на другую половину комнаты и сел на кровать. В радиаторе зашумело; Акселю показалось, что он уловил фрагмент мелодии, звучащей за стеной.

Музыка доносилась с половины младшего брата. Скрипка, подумал Аксель и тут же в уме продолжил музыкальную фразу. Где-то в себе он услышал Баха — Первую соль-минорную сонату для скрипки, первую часть, адажио, но гораздо медленнее, чем в распространенных трактовках. Аксель слышал внутренним слухом не только мелодическую линию; он наслаждался каждым обертоном, каждым звуком, который издавала случайно задетая струна.

Его пальцы задрожали, когда изменился темп, рукам страстно хотелось взять скрипку. Когда-то, давным-давно, музыка струилась и через его пальцы, текла по струнам, по грифу.

Зазвонил телефон, и музыка в голове Акселя замолчала. Он поднялся с кровати и потер глаза. Как же он устал. Как будто не спал последние несколько недель.

Определитель номера доложил, что звонят из правительственной канцелярии. Аксель откашлялся и спокойно произнес в трубку:

— Аксель Риссен.

— Меня зовут Йорген Грюнлихт. Я председатель правительственной Комиссии по вопросам внешней политики. Вероятно, о Комиссии вы слышали.

— Добрый вечер.

— Прошу прощения за поздний звонок.

— Я еще не ложился.

— Мне говорили, что вы могли бы… — Йорген Грюнлихт немного помолчал, потом продолжил: — У нас только что закончилось экстренное совещание. Мы приняли решение пригласить вас на должность генерального директора Агентства по контролю за экспортом оружия.

— Понимаю.

В трубке стало тихо. Потом Грюнлихт торопливо сказал:

— Полагаю, вам известно, что случилось с Карлом Пальмкруной.

— Я читал в газетах.

Грюнлихт тихонько кашлянул и что-то неразборчиво пробормотал. Аксель понял его, только когда тот заговорил громче:

— Вы в курсе нашей деятельности и теоретически могли бы — если примете наше предложение — в скором времени приступить к работе.

— Мне нужно закончить дела в ООН.

— Есть проблемы? — забеспокоился Грюнлихт.

— Нет.

— Конечно, вы должны ознакомиться с условиями, но, уверяю вас, нет ничего, что мы не могли бы обсудить. Не стану скрывать — нам очень хочется, чтобы вы вошли в нашу команду.

— Я хотел бы подумать над предложением.

— Мы можем встретиться завтра утром?

— Это настолько срочно?

— Обычно мы стараемся не торопиться, — принялся объяснять Грюнлихт, — но учитывая происшедшее… Мы уже получили от министра торговли несколько напоминаний касательно одного затянувшегося дела.

— Какого дела?

— Ничего особенного… речь идет о разрешении на экспорт. Предварительное решение — положительное, Совет по контролю за экспортом все проверил, документы об отправке товара готовы, но Пальмкруна не успел их подписать.

— А был должен?

— Только генеральный директор может одобрить экспорт военных материалов или продукции двойного назначения, — пояснил Грюнлихт.

— Но ведь правительство само дает добро на подобные сделки?

— Лишь в том случае, если генеральный директор Агентства принял решение передать дело правительству.

— Понимаю.

Одиннадцать лет проработал Аксель Риссен инспектором по контролю за военными материалами в прежней системе, в министерстве иностранных дел, до того как к нему начали обращаться из органа ООН под названием UNODA — Управление ООН по вопросам разоружения. Сейчас он был чем-то вроде старшего консультанта в экспертно-аналитическом отделе. Риссену исполнился всего пятьдесят один год, подернутые сединой волосы были еще густы. Черты лица симметрично-неброские. После отпуска в Капстадене он загорел. Там он арендовал яхту и в одиночку ходил под парусом вдоль головокружительно крутого берега.

Аксель прошел в библиотеку, сел в кресло, закрыл глаза (под веками ощущалось жжение) и задумался о смерти Пальмкруны — о том, что директор Агентства ушел из жизни, писали в «Дагенс Нюхетер». Трудно было понять, что именно случилось, но в статье содержался намек на странную внезапность этой смерти — во всяком случае, Пальмкруна не был болен. Аксель подумал, что все эти годы они с Пальмкруной довольно часто встречались. К ним обоим обращались как к экспертам, когда речь шла о подготовке решения, предваряющего заключение риксдага об объединении Комиссии по надзору за продукцией военного назначения и правительственной Комиссии по контролю за военным экспортом в единый орган — Агентство по контролю за экспортом оружия.

И вот Пальмкруна умер. Аксель мысленно увидел длинного бледного человека с коротким военным ежиком, человека, окруженного ореолом одиночества.

На Акселя накатило беспокойство. Почему здесь так тихо? Он поднялся и выглянул в общий коридор этажа, прислушался.

— Беверли? — негромко окликнул он. — Беверли?

Беверли не отвечала. Акселю стало страшно. Он быстро прошел по комнатам и спустился в холл, собираясь взять пиджак и отправляться на поиски, как вдруг услышал Беверли — она что-то напевала, выходя босиком из кухни. Когда девушка увидела его встревоженное лицо, ее глаза расширились.

— Аксель, — произнесла она своим тонким голоском, — ты чего?

— Я волновался. Вдруг ты ушла, — пробормотал он.

— В этот опасный мир, — улыбнулась Беверли.

— Я только говорю, что не стоит доверять всем подряд.

— Я и не доверяю всем подряд. Просто смотрю на людей, на свет, — объяснила девушка. — Если вокруг них есть свет — я понимаю, что они хорошие.

Аксель не знал, что ответить, и сказал только, что купил ей чипсы и большую бутылку фанты.

Беверли как будто не услышала его. Аксель попытался угадать, о чем она думает. Определить по ее лицу, не становится ли она беспокойной, подавленной или замкнутой.

— Мы поженимся, правда? — спросила Беверли.

— Правда, — соврал Аксель.

— Но из-за цветов я начинаю думать про мамины похороны и вспоминаю папино лицо, когда…

— Значит, обойдемся без цветов.

— Хотя ландыши я люблю.

— Я тоже, — слабо отозвался Аксель.

Беверли радостно покраснела, и Аксель услышал, как она притворно зевает — для него.

— Как спать хочется, — сказала она и уже из коридора спросила: — Хочешь спать?

— Нет, — сказал себе Аксель, но поднялся и пошел следом за Беверли.

Он шел по комнатам с ощущением, что его собственное тело пытается остановить его. Он чувствовал себя неуклюжим и странно медлительным, идя за Беверли по коридору, по мраморному полу, поднимаясь по лестнице, минуя два салона и комнаты, где привык приходить в себя по вечерам.

Беверли была худенькой и маленькой, она не доставала Акселю до груди. Волосы у нее на голове уже начали отрастать после того, как на прошлой неделе она побрилась наголо. Беверли быстро обняла его. У нее изо рта приятно пахло карамелью.

41

Бессонница

Аксель Риссен встретил Беверли Андерссон за десять месяцев до этой ночи. Причиной всему была жестокая бессонница — после одного события тридцатилетней давности Акселю было трудно засыпать. Он жил на снотворном и спал искусственным сном без сновидений, сном, не дающим отдыха.

Но — спал.

Чтобы спать и дальше, пришлось увеличить дозу. От таблеток в голове висел сонный туман, в котором тонули все мысли. Аксель пристрастился к лекарству и стал смешивать капли с дорогим выдержанным виски. Однажды брат нашел его, к тому времени уже лет двадцать усиленно употреблявшего виски со снотворным, в холле. Аксель был без сознания, из носа текла кровь.

В больнице Каролинского института диагностировали далеко зашедший цирроз.

Хроническое поражение клеток оказалось столь обширным, что Акселя поставили в очередь на трансплантацию печени сразу после обязательного обследования. Но у Акселя была нулевая группа крови и довольно редкий тип тканей, что катастрофически сокращало число возможных доноров.

Младший брат был готов отдать часть собственной печени, но он страдал сердечной аритмией и не перенес бы сложной операции.

Надежда найти донора была почти неосуществимой, но при отказе от алкоголя и снотворного у Акселя был шанс выжить. При приеме равных доз конакиона, индерала и спиронолактона печень функционировала, и он мог жить вполне нормальной жизнью.

Проблема была в том, что пропал сон. Теперь Аксель спал не больше часа за ночь. Он лег в Центр нарушений сна в Гётеборге, ему сделали полисомнограмму и поставили диагноз «бессонница». Так как снотворные были исключены, Аксель стал искать спасения в разных техниках сна, медитировать, попробовал гипноз и аутотренинг. Ничего не помогало.

Через четыре месяца после катастрофы с печенью у него выдался период, когда он бодрствовал девять суток подряд и пережил психический срыв.

Аксель добровольно лег в психиатрический Центр Сердца святой Марии.

Там-то он и встретил Беверли, которой тогда было четырнадцать лет.

Аксель, как обычно, лежал в своей палате без сна. Было часа три ночи и совершенно темно, когда Беверли открыла дверь. Она была беспокойным духом, walker’о м, бродившим по ночам по коридорам Центра.

Может быть, она просто искала с кем остаться.

Когда девушка вошла, бессонница уже довела Акселя до отчаяния. Беверли остановилась перед ним, длинная ночная рубашка волочилась по полу.

— Я увидела, что здесь горит свет, — прошептала девушка. — Этот свет идет от тебя.

И забралась к нему в кровать. Аксель, измотанный недосыпанием, не знал, что делает, обнял ее — слишком крепко — и прижал к себе.

Она ничего не сказала, просто лежала рядом.

Аксель вцепился в тщедушное тельце девочки, прижался лицом к ее шее — и вдруг провалился в сон.

Провалился в сны, в сонную воду.

В первый раз это продлилось всего несколько минут, но потом Беверли приходила к нему каждую ночь.

Он прижимал ее к себе — и засыпал весь в поту.

Его нервозность растаяла, как туман от дыхания на стекле, а Беверли прекратила бродить по коридорам.

Аксель Риссен и Беверли Андерссон решили выписаться из Центра. То, что происходило дальше, было результатом отчаянного молчаливого соглашения между ними.

Оба понимали, что истинная причина должна оставаться тайной. Внешне все выглядело так: Беверли получила от отца разрешение жить в специально отведенной ей комнате в доме Акселя Риссена в ожидании места в студенческом общежитии.

Сейчас Беверли Андерссон исполнилось пятнадцать, и ей поставили диагноз «расстройство границ «я»». Она не знала, что такое остановиться в отношениях с другими людьми, у нее отсутствовала способность соблюдать границы. Отсутствовал инстинкт самосохранения.

Раньше девушек вроде Беверли запирали в желтые дома, принудительно стерилизовали или лоботомировали, опасаясь их не поддающейся контролю сексуальности и излишне свободного образа жизни.

В наше время девушки, подобные Беверли, оказываются в гостях у негодяев или безоглядно доверяют тем, кто совсем не желает им добра.

Однако Беверли повезло: она встретила Акселя Риссена. Он то и дело повторял себе: я не педофил, я не причиняю ей зла, не продаю за деньги. Она нужна мне только ради сна, ради того, чтобы не пойти на дно.

Беверли часто говорила о том, что когда она станет совершеннолетней, он женится на ней.

Аксель позволял девочке мечтать о свадьбе — это доставляло ей удовольствие и делало спокойной. Он убеждал себя, что таким образом защищает Беверли от внешнего мира, но сознавал, что использует ее. Ему было стыдно, но он не мог найти выхода. Аксель панически боялся бессонницы.

Беверли показалась в дверях, изо рта торчала зубная щетка. Девушка кивнула на три скрипки, висевшие на стене, и спросила:

— Почему ты не играешь?

— Не могу, — улыбнулся Аксель.

— Они висят просто так? Тогда отдай их кому-нибудь, кто играет.

— Я люблю эти скрипки. Это подарок Роберта.

— Ты почти никогда не рассказываешь про брата.

— Это сложно…

— У него мастерская, он делает скрипки, — подсказала девушка.

— Да, Роберт делает скрипки… и играет в камерном оркестре.

— А он может сыграть на нашей свадьбе? — спросила Беверли и вытерла зубную пасту с углов рта.

Аксель посмотрел на нее и сказал, надеясь, что девушка не заметит неестественного выражения у него на лице:

— Прекрасная мысль.

Накатила усталость, разлилась по всему телу, сковала мозг. Аксель прошел мимо девушки в спальню и опустился на край кровати.

— Ужасно хочется спать…

— Так жалко тебя, — серьезно сказала Беверли.

Аксель покачал головой, чувствуя, что сейчас заплачет:

— Мне просто нужно поспать.

Он встал и достал розовую хлопчатобумажную рубашку.

— Беверли, надень, пожалуйста, вот это.

— Если хочешь.

Она остановилась, рассматривая большую, написанную маслом картину Эрнста Биллгрена, изображавшую одетую лису. Лиса сидела в кресле в гостиной дома, похожего на крепость.

— Жуткая картина, — сказала Беверли.

— Правда?

Она кивнула и начала раздеваться.

— Ты не могла бы переодеться в ванной?

Беверли пожала плечами; когда она стащила с себя розовый топ, Аксель встал, чтобы не видеть, как она оголится окончательно. Он подошел к картине с лисой, посмотрел на нее, потом снял и поставил на пол изображением к стене.

* * *

Аксель спал крепким тяжелым сном, лицо пошло морщинами, зубы стиснуты. Он крепко прижимал к себе девушку. Внезапно Аксель проснулся, выпустил ее и судорожно глотнул воздуха, как тонущий. Он весь взмок, сердце колотилось от страха. Аксель зажег ночник. Беверли спала безмятежно, как ребенок — рот раскрыт, лоб влажный.

Аксель снова вспомнил Пальмкруну В последний раз они встречались в Дворянском собрании. Пальмкруна напился и вел себя несколько агрессивно, хныкал об эмбарго ООН на поставку оружия и закончил словами, потрясшими слушателей:

«Если все катится к чертям, не страшно стать вторым Альгерноном — лишь бы ночной кошмар не стал реальностью».

Аксель потушил свет и лег поудобнее, размышляя о словах Пальмкруны «не страшно стать вторым Альгерноном». Что он имел в виду? На что намекал? Действительно ли он так сказал?

«Лишь бы ночной кошмар не стал реальностью».

Судьба Карла-Фредерика Альгернона была для Швеции загадкой. Альгернон до последнего дня жизни служил в министерстве иностранных дел инспектором по надзору за экспортом военной продукции. Как-то в январе он встретился с руководителем концерна «Нобель Индастриз» Андерсом Карлбергом и рассказал о своем тогдашнем расследовании, указав, что одно из подразделений концерна занимается контрабандой оружия в страны Персидского залива. В тот же день, чуть позже, Карл-Фредерик Альгернон выпал из поезда метро, несшегося к станции «Т-Сентрален».

Мысли Акселя, все более смутные, текли дальше, вращаясь вокруг обвинений в контрабанде оружия и во взяточничестве, предъявленных акционерному обществу «Буфорс». Перед внутренним взглядом предстала картина: человек в плаще спиной вперед падает из летящего стрелой поезда.

Медленно-медленно падает человек; развеваются полы плаща.

Потом Аксель попал под действие мягкого дыхания Беверли и успокоился. Он повернулся к ней и обнял ее маленькое тело.

Когда он подвинул девушку к себе, она вздохнула.

Аксель крепко обнимал Беверли; сон собирался, как облака, мысли редели и уплывали.

Остаток ночи он спал чутко и проснулся около пяти от того, что судорожно стиснул худенькие плечи Беверли. Ее короткие волосы щекотали ему губы; Акселю остро хотелось принять снотворное.

42

Агентство по контролю за экспортом оружия

Было шесть часов утра, когда Аксель вышел на террасу, которую делил с братом. В восемь он встречается с Йоргеном Грюнлихтом в кабинете Карла Пальмкруны в Агентстве по контролю за экспортом оружия.

Воздух уже прогрелся, но было еще не знойно. Младший брат, Роберт, раскрыл двери своей террасы и сидел в шезлонге. Роберт еще не побрился и просто сидел, свесив руки и созерцая по-утреннему влажную листву каштана.

— Доброе утро, — сказал он.

Аксель кивнул, не глядя на брата.

— Я наладил скрипку Фиорини[24] для Чарльза Гриндирка, — объявил Роберт, пытаясь завязать разговор.

— Он будет счастлив, — вполголоса сказал Аксель.

Роберт поднял на него глаза:

— Нервничаешь?

— Немного, если честно. Похоже, мне предстоит сменить работу.

— Что ж, почему бы и нет, — рассеянно отозвался Роберт.

Аксель посмотрел на дружелюбное лицо брата, на глубокие морщины, голое темя. Подумал, что их отношения могли бы сложиться совсем по-другому.

— Как сердце? — спросил он. — Пока не остановилось?

Роберт схватился рукой за грудь:

— Пока еще нет…

— Отлично.

— А как твоя бедная печень?

Аксель пожал плечами и повернулся к дому.

— Вечером мы играем Шуберта, — сказал Роберт.

— Хорошо вам.

— Я подумал — может, ты…

Роберт замолчал, поглядел на брата и сменил тему:

— Девочка из комнаты наверху…

— Да… Беверли.

— Как долго она будет жить здесь? — Роберт прищурился.

— Не знаю. Я разрешил ей пожить у меня, пока она не найдет место в студенческом общежитии.

— Верно. Ты всегда опекал раненых пчелок, лягушек и…

— Она — человек, — оборвал Аксель.

Он открыл высокие двери террасы; его отражение скользнуло по выпуклому стеклу. Спрятавшись за гардиной, он наблюдал за Робертом: тот поднялся с шезлонга, почесал живот и стал спускаться с лестницы, которая вела с террасы позади дома к маленькому саду и ателье. Когда Роберт скрылся из виду, Аксель вернулся к себе и принялся осторожно будить Беверли, все еще спавшую с открытым ртом.

* * *

Агентство по контролю за экспортом оружия — государственное учреждение, основанное в 1996 году. Оно занимается всем, что связано с экспортом оружия и продукцией двойного назначения.

Офисы Агентства расположены на пятом этаже розоватого здания — дома номер девяносто по Кларабергсвиадуктен.

Выйдя из лифта, Алекс увидел, что Йорген Грюнлихт из министерства иностранных дел уже ждет его у больших стеклянных дверей. Грюнлихт нетерпеливо кивнул, хотя было только без двух минут восемь, сунул магнитную карту в щель, набрал код и впустил Акселя. Грюнлихт оказался долговязым человеком с пигментацией на лице — крупными белыми пятнами, которые светились на красноватой коже странным узором.

Они прошли в кабинет Пальмкруны — угловое помещение с двумя большими окнами, из которых открывался вид на бегущие на юг дороги позади Центрального вокзала, на озеро Клара и темную махину ратуши.

Несмотря на примечательный адрес, в помещениях Агентства было нечто аскетичное. На полу — пластиковое покрытие, простая, без затей, белая сосновая мебель. Как будто служащие напоминают себе, что экспорт оружия — дело с моральной точки зрения сомнительное, подумал Аксель и вздрогнул.

Странно и жутко было очутиться в кабинете Пальмкруны так скоро после его смерти.

От ламп дневного света в потолке исходил высокий звук — будто кто-то ткнул клавишу фортепиано и неприятная нота все тянется и тянется. Аксель вдруг вспомнил, что слышал подобный долгий звук во время исполнения Первой сонаты Джона Кейджа.

Грюнлихт закрыл дверь и пригласил Акселя располагаться. Несмотря на приветливую улыбку, он выглядел напряженно.

— Хорошо, что вы смогли прийти так быстро. — И Грюнлихт протянул Акселю папку с контрактом.

— Конечно, — улыбнулся Аксель.

— Садитесь, читайте. — Грюнлихт сделал жест по направлению к письменному столу.

Аксель сел на жесткий стул, положил папку перед собой и поднял глаза:

— Я просмотрю ее и сообщу о своем решении на следующей неделе.

— Это весьма выгодная сделка, но предложение не будет ждать нас вечно.

— Я помню, что вы торопитесь.

— Правление очень хочет видеть вас на посту генерального директора. Ваша карьера, репутация — лучшей кандидатуры не найдешь… но мы не можем допустить, чтобы дело простаивало.

Аксель раскрыл папку, пытаясь прогнать неприятное чувство, что его заманивают в ловушку. Грюнлихта что-то подгоняло — что-то странное, не дававшее ему покоя.

Если Аксель подпишет контракт, он — генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия. Он единолично будет принимать решения о шведском экспорте вооружения. В ООН Аксель работал над разоружением очагов войны, над снижением поставок конвенционного оружия и с удовольствием продолжил бы заниматься тем же в качестве главы Агентства.

Аксель внимательно прочитал договор, который оказался хорошим, даже слишком хорошим. Читая, Аксель несколько раз покраснел.

— Добро пожаловать в команду, — улыбнулся Грюнлихт и протянул ему ручку.

Сказав «спасибо», Аксель поставил в договоре свою подпись и поднялся; повернулся спиной к Грюнлихту и посмотрел в окно. Увидел три короны ратуши — они почти исчезли в солнечном мареве.

— Отсюда неплохой вид, — проговорил Грюнлихт. — Лучше, чем из моего кабинета в министерстве.

Аксель повернулся к нему.

— В настоящий момент у вас на руках три контракта, из которых кенийский — самый срочный. Сделка крупная и очень важная. Советую просмотреть этот контракт не откладывая, лучше всего — прямо сейчас. Карл успел проделать всю подготовительную работу, так что…

Грюнлихт замолчал, подтолкнул документы к Акселю и посмотрел на него со странным блеском в глазах. У Акселя появилось чувство, что Грюнлихт сейчас силой втиснет ручку ему в пальцы и будет водить его рукой по бумаге.

— Я уверен, что вы станете прекрасным преемником Карла.

Не дожидаясь ответа, он похлопал Акселя по плечу и быстро пошел к выходу. В дверях он обернулся и коротко сказал:

— Встреча с рабочей группой — сегодня в три часа.

Аксель остался в кабинете один. Вокруг него сгустилась глухая тишина. Он снова сел за стол и просмотрел документы, которые Карл Пальмкруна оставил неподписанными. Документы оказались проработаны тщательно и очень подробно. Контракт касался поставки миллиона с четвертью единиц боеприпасов 5.56 × 4.45 мм в Кению. Агентство по контролю за экспортом проголосовало «за», предварительное заключение Пальмкруны было положительным, да и акционерное общество «Силенсиа Дефенс» — серьезное уважаемое предприятие.

Но поставки не могли начаться до тех пор, пока генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия не даст своего разрешения на сделку.

Аксель откинулся на спинку стула. Он снова вспомнил непонятные слова Пальмкруны об Альгерноне, о том, что не страшно умереть, лишь бы ночные кошмары не стали реальностью.

43

Клон

Йоран Стуне улыбнулся Йоне, достал из сумки конверт, открыл его и вытряхнул затребованный ключ в сложенную горстью руку. Сага Бауэр все еще стояла у дверей лифта, опустив глаза. Все трое находились на этаже Карла Пальмкруны, в доме номер два по Гревгатан.

— Наши эксперты прибудут завтра, — сказал Стуне.

— Во сколько? — спросил Йона.

— Сага, во сколько?

— Я думаю, мы…

— Думаешь? — оборвал Йоран. — Ты должна точно знать, во сколько.

— В десять, — тихо ответила Сага.

— Ты передала, что я лично хочу, чтобы они начали с компьютера и телефона?

— Да, сказала, что…

Йоран жестом велел ей замолчать — у него зазвенел телефон. Йоран ответил, спустился на несколько ступенек и встал в нише у окна с красными и коричневыми стеклами, чтобы поговорить.

Йона повернулся к Саге и спросил вполголоса:

— Разве не ты руководишь предварительным следствием?

Сага покачала головой.

— А что случилось?

— Не знаю, — устало ответила она. — Вечно одно и то же. Йоран вообще не имеет к этому отношения, он никогда не занимался борьбой с террористами.

— И что ты собираешься предпринять?

— Ничего…

Сага замолчала — Стуне закончил разговор и поднимался к ним. Сага протянула руку за ключом от двери Пальмкруны:

— Ключ.

— Что?

— Расследование веду я.

— Ну, и как тебе это нравится? — рассмеялся Стуне, поворачиваясь к комиссару.

— Йоран, ты ни в чем не виноват, — начал Йона. — Но я только что с собрания, там были наши шефы. Они решили, что я буду работать вместе с Сагой Бауэр.

— Ну ладно, пускай тоже войдет.

— В качестве руководителя расследования, — пояснила Сага.

— Хотите от меня отделаться? Да что вообще происходит? — изумился Стуне, пытаясь выдавить улыбку.

— Если хочешь, идем с нами, — спокойно сказал Йона.

Сага вынула ключ из руки Йорана.

— Я звоню Вернеру. — Стуне зашагал вниз по лестнице.

Сага и Йона услышали, как он звонит шефу и как его голос становится все раздраженнее. Под конец он так завопил в трубку «б…ство!», что по подъезду пошло эхо.

Сага подавила улыбку, сунула ключ в замок, два раза повернула и открыла тяжелую дверь.

Полицейское ограждение убрали, когда стало ясно: преступления не было. Предварительное следствие прекратили сразу же, как только был готов отчет патологоанатома Нильса Олена; каждый пункт этого отчета подтверждал предположение комиссара Линны о самоубийстве. Карл Пальмкруна повесился у себя дома на бельевой веревке, закрепленной на крюке от люстры. Исследование места преступления прекратили, а анализы отпечатков и прочего, взятые на месте преступления и отправленные в Государственную криминалистическую лабораторию в Линчёпинг, так и не были сделаны.

Однако теперь выяснилось, что за день до того, как Пальмкруна повесился, Бьёрн Альмскуг написал ему письмо.

Вечером того же дня на яхте Альмскуга убили Виолу Фернандес.

Бьёрн — вот нить, связывающая два преступления. Две смерти — самоубийство и несчастный случай. Если бы яхта затонула, никто так и не узнал бы, что они связаны между собой.

В прихожей стало ясно: почта не приходила. В квартире пахло душистым мылом. Сага с Йоной прошли по просторным комнатам. В окна лился солнечный свет. Сияла красная черепица дома на другой стороне Гревгатан. Из эркера можно было взглянуть на блестящую гладь залива Нюбрувикен.

Метки, расставленные экспертами, убрали, пол под крюком в пустом салоне чисто вымыли.

Комиссар с Сагой медленно шли по скрипящему паркету. Удивительно, но в жилище Пальмкруны больше не ощущалось, что здесь кто-то повесился.

Квартира вовсе не казалась необитаемой. Йона и Сага подумали об одном и том же. Большие, почти без мебели комнаты были полны домашнего спокойствия.

— Она все еще ходит сюда, — вдруг сказала Сага.

— Точно, — отозвался комиссар и улыбнулся. Домработница. Она была здесь, убрала, проветрила, забрала почту, перестелила постель…

Когда кто-то внезапно умирает, такое поведение не так уж необычно. Нелегко смириться с мыслью о том, что жизнь изменилась, и вместо того, чтобы принять перемены, люди цепляются за привычное поведение.

Прозвенел дверной звонок. Сага немного встревожилась, но пошла за Йоной в прихожую.

Человек с бритой головой, одетый в черный мешковатый комбинезон, успел уже открыть входную дверь.

— Йона велел бросить гамбургер и ехать прямо сюда, — объяснил Юхан.

— Это Юхан Йонсон из IT-отдела, — объяснил комиссар.

— Йо-она ме-ечет стрел-лы, — проговорил Юхан с утрированным финским акцентом. — Дорога может свернуть в сторону, комиссар — никогда.

— Это Сага Бауэр, комиссар Службы безопасности, — представил Йона.

— Поболтаем или косячок? — спросил Йонсон.

— Перестаньте, — оборвала его Сага.

— Надо посмотреть компьютер Пальмкруны. Это долго?

Все трое двинулись к кабинету. По дороге Юхан спросил:

— То, что мы найдем, можно будет использовать как доказательство?

— Да.

— Значит, вы хотите, чтобы я клонировал компьютер?

— А сколько времени это займет?

— Успеешь рассказать пару анекдотов Службе безопасности. — Йонсон остановился.

— Да что с вами? — разозлилась Сага.

— А вы с кем-нибудь встречаетесь? — смущенно улыбаясь, спросил Юхан.

Сага посмотрела ему в глаза и серьезно кивнула. Юхан опустил взгляд, что-то пробормотал и скрылся в кабинете Пальмкруны.

Йона одолжил у Саги перчатки и приоткрыл щель почтового ящика, однако там не оказалось ничего особенного — пара писем из банка и от аудитора, письмо из правительственной канцелярии, результаты обследования у вертебролога больницы «Софиахеммет»[25] и протокол заседания жилищного кооператива.

Они вернулись в комнату, где, когда Пальмкруну нашли мертвым, играла музыка. Йона сел на диван и осторожно повел рукой перед тонкими голубоватыми лучами, идущими от музыкального центра. Из динамиков неожиданно полилась музыка — скрипичное соло. Виртуоз выводил высокую воздушную мелодию со страстностью нервной птицы.

Йона посмотрел на часы, оставил Сагу возле музыкального центра и вышел в кабинет. Йонсона там не было. Программист сидел на кухне, на столе перед ним стоял плоский ноутбук.

— Ну как? — спросил Йона.

— Что?

— Скопировал компьютер Пальмкруны?

— Все готово. Это — компьютер-клон, — ответил молодой человек с таким видом, словно не вполне понял вопрос.

Комиссар обошел стол и посмотрел на экран.

— Перейди, пожалуйста, к почте.

Юхан сказал «та-дам!» и открыл программу.

— Посмотрим переписку за последнюю неделю.

— Начнем с входящих?

— Да-да. С них.

— Как думаешь, я понравился Саге? — вдруг спросил Юхан.

— Нет.

— Любовь начинается со ссоры.

— Попробуй дернуть ее за косичку, — посоветовал Йона и указал на экран.

Йонсон открыл папку входящих и провел рукой по губам.

— Jackpot-voitto, — объявил он.

Комиссар увидел три письма с обратным адресом skuns@hotmail.com и прошептал:

— Открой.

Юхан щелкнул по первому, и письмо Бьёрна Альмскуга развернулось на весь экран.

— Jesus Christ Superstar, — тихо протянул Юхан и отъехал в сторону.

44

Письмо

Комиссар прочитал письмо, немного постоял без движения, открыл оба других, перечитал их дважды и пошел к Саге, все еще сидевшей перед музыкальным центром.

— Нашли что-нибудь? — спросила она.

Йона кивнул:

— Второго июня на электронную почту Карла Пальмкруны пришло письмо от шантажиста, Бьёрна Альмскуга, отправленное с анонимного адреса.

— Значит, все сводится к шантажу, — вздохнула Сага.

— Не уверен, — мотнул головой Йона и стал рассказывать о последних днях Карла Пальмкруны.

Пальмкруна вместе с Джеральдом Джеймсом из Научно-технического совета уехал на военную фабрику «Силенсиа Дефенс» в Тролльхеттене. Письмо Альмскуга он прочитал, видимо, только вернувшись вечером домой, так как ответил лишь в 18.25. В своем письме Пальмкруна предупреждал шантажиста о серьезных последствиях. На следующий день около полудня Пальмкруна отправил шантажисту еще одно письмо, по которому было видно, как он подавлен. После этого он, вероятно, приделал петлю к крюку от люстры и попросил домработницу оставить его. Когда она ушла, Пальмкруна включил музыку в салоне, поставил «дипломат» стоймя, взобрался на него, надел петлю на шею и перевернул портфель ногой. Сразу после смерти несчастного пришло второе письмо от Альмскуга, а на следующий день — третье.

Комиссар разложил на столе все пять писем по порядку; Сага встала рядом и начала читать переписку.

Первое письмо Бьёрна Альмскуга. Среда, второе июня, 11.37:

Уважаемый г-н Пальмкруна,

настоящим письмом сообщаю, что стал обладателем оригинала фотографии весьма щекотливого содержания. На ней вы сидите в частной ложе и пьете шампанское вместе с Рафаэлем Гуиди. Я знаю, что фотография может доставить вам неприятности, и готов продать ее вам за один миллион крон. Как только вы переведете указанную сумму на транзитный счет № 837–9 222701730, фотография будет выслана вам, а вся информация о нашей переписке — уничтожена.

С уважением, Скунс.

Ответ Карла Пальмкруны. Среда, второе июня, 18.25:

«Я не знаю, кто вы, но знаю одно: вы не понимаете, во что ввязались. Вы не имеете ни малейшего представления о положении дел.

Предупреждаю вас, что это очень опасно, и умоляю: пожалуйста, отдайте мне фотографию, пока не поздно».

Второе письмо Карла Пальмкруны. Четверг, третье июня, 14.02:

Слишком поздно. Нам обоим вынесен смертный приговор.

Третье письмо Бьёрна Альмскуга. Четверг, третье июня, 16.02:

Я отступаюсь от своих требований и готов отдать вам фотографию.

Третье письмо Бьёрна Альмскуга. Пятница, пятое июня, 07.45:

Уважаемый г-н Пальмкруна,

я выслал фотографию. Пожалуйста, забудьте,

что я когда-либо писал вам.

С уважением,

Скунс.

Сага дважды перечитала письма, серьезно взглянула на Йону и объявила, что теперь суть трагедии ей ясна:

— Бьёрн Альмскуг хочет продать Пальмкруне некую компрометирующую фотографию. Очевидно, что Пальмкруна верит в существование фотографии. Так же очевидно, что фотография эта гораздо опаснее, чем полагает Бьёрн. Пальмкруна предупреждает Бьёрна. У него и в мыслях нет предлагать деньги, но он, кажется, уверен, что само существование фотографии грозит опасностью им обоим.

— И что, по-твоему, происходит дальше?

— Пальмкруна ждет ответа — по электронной или по обычной почте. Не дождавшись, отправляет второе письмо, в котором предсказывает, что они оба — и он, и Бьёрн — погибнут.

— А потом вешается, — дополнил комиссар.

— Явившись в интернет-кафе и прочитав второе письмо Пальмкруны — «Слишком поздно. Нам обоим вынесен смертный приговор», — Бьёрн пугается и пишет в ответ, что готов отдать фотографию без денег.

— Не зная, что Пальмкруна уже мертв.

— Именно. Уже слишком поздно, и что бы он ни сделал — все будет напрасно.

— Бьёрн как будто запаниковал после второго письма Пальмкруны. Отказался от шантажа… теперь он хочет только одного — убраться подальше.

— Но проблема в том, что фотография находится в квартире Пенелопы.

— И он может забрать ее, только когда Пенелопа уедет в телецентр, — продолжал комиссар. — Он ждет на улице, видит, как Пенелопа садится в такси, бросается в дом, где на лестнице встречает девочку, вбегает в квартиру, срывает фотографию с двери, спускается в метро, посылает фотографию Пальмкруне. Отправляет ему электронное сообщение, едет к себе домой на Понтоньяргатан, хватает сумку, садится на автобус до Сёдермальма и торопится в Лонгхольмен, где стоит его яхта.

— Так почему ты думаешь, что это нечто большее, чем обычный шантаж?

— Квартира Бьёрна сгорела дотла примерно через три часа после его ухода. Пожарные уверены, что пожар начался из-за забытого соседкой утюга, но…

— Когда я занялась этим делом, то перестала верить в случайные совпадения.

— Я тоже, — улыбнулся Йона.

Они еще раз просмотрели переписку, и комиссар указал на оба письма Пальмкруны:

— Вероятно, между первым и вторым письмом Пальмкруна с кем-то поговорил. Первое письмо содержит предупреждение. Во втором говорится «уже поздно». И он, и шантажист погибнут. Думаю, что, получив письмо с требованием денег, Пальмкруна кому-то позвонил. Он смертельно испугался, но надеялся на помощь. И только когда понял, что его не спасут, написал второе письмо, в котором просто констатировал свою и шантажиста скорую гибель.

— Надо засадить кого-нибудь за список его звонков, — сказала Сага.

— Эрикссон уже занимается этим.

— Что еще?

— Надо проверить человека, которого Бьёрн упоминает в первом письме.

— Рафаэля Гуиди? — удивилась Сага.

— Ты про него знаешь?

— Все зовут его «Архангел Рафаил». Итальянский бизнесмен, заключает сделки на поставку оружия в Африку и на Ближний Восток.

— Торговля оружием, — пробормотал Йона.

— Рафаэль основал компанию в тридцать лет и построил настоящую империю, но он вряд ли замешан в нашем деле. У Интерпола никогда ничего на него не было. Попадал под подозрение, но не более.

— То, что Карл Пальмкруна и Рафаэль встречались, это странно? — спросил Йона.

— Наоборот. Это была часть работы Пальмкруны, даже учитывая, что ему вряд ли стоило пить с Гуиди шампанское.

— Но из-за этого не кончают с собой и из-за этого не убивают, — заметил комиссар.

— Конечно, нет.

— Значит, фотография заключает в себе нечто более серьезное, нечто опасное.

— Если Бьёрн отправил фотографию Пальмкруне, она должна быть где-то в квартире.

— Я заглядывал в почтовый ящик, но…

Комиссар внезапно замолчал. Сага вопросительно взглянула на него, и комиссар сказал:

— В ящике были только личные письма. Ни рекламы, ни счетов. Кто-то сортирует все, что приходит на его адрес.

45

Автострада

У Эдит Шварц, домработницы, не было телефона. Жила она милях в семи к северу от Стокгольма, возле Нивсты. Йона молча сидел рядом с Сагой, которая не спеша вела машину по Свеавеген. Они выехали из города через Норртулл и поехали по автостраде, миновав съезд к Каролинской больнице.

— Служба безопасности закончила работать на месте преступления в квартире Пенелопы, — говорила Сага. — Я просмотрела материалы. В них нет ничего, что указывало бы на связь Фернандес с левыми экстремистами. Наоборот. Пенелопа держится от них подальше, она убежденный пацифист и не согласна с методами левых. И я посмотрела то, что у нас есть на Бьёрна Альмскуга. Работает в «Дебасер» на Медбургарплатсен, политически неактивен, хотя однажды его задержала полиция. На уличном празднике, который организовала Reclaim the City.

Теперь машина ехала быстрее. За окном промелькнули черная ограда Северного кладбища и густая зелень Хагапаркена.

— Я просмотрела наш архив, — задумчиво сказала Сага, — все, что у нас есть на левых и правых экстремистов Стокгольма… просидела почти всю ночь. На материалах, конечно, гриф секретности, но тебе нужно знать, что Служба ошиблась: Пенелопа и Бьёрн не замешаны ни в диверсиях, ни в чем-либо подобном. Они почти до смешного невинны.

— Значит, по этому следу ты больше не идешь?

— Да. Мы расследуем дело, которое лежит совсем в другом поле, далеко от экстремизма, что левого, что правого… и, возможно, выходит за рамки деятельности и Службы, и уголовной полиции. Смерть Пальмкруны, пожар в квартире Бьёрна, смерть Виолы и так далее… мы имеем дело с чем-то, что не имеет отношения к уличным боям.

Сага замолчала, а комиссару вспомнилась домработница — как она посмотрела ему в глаза и спросила, сняли ли они Пальмкруну.

«Что значит ‘сняли’?» — «Извините, я всего лишь домработница. Я думала…»

Он тогда спросил, не видела ли она чего-нибудь странного. Женщина ответила: «Петлю на крюке от люстры в салоне».

«Вы видели петлю?» — «Естественно».

Естественно, подумал Йона и взглянул на автостраду. Справа тянулась красная ограда, защищавшая от шума частные домики и футбольное поле. Это «естественно», уверенно произнесенное домработницей, крепко засело у комиссара в голове и звучало снова и снова. Он вспомнил, какое у нее было лицо, когда он объявил, что ей придется пойти в полицию. Она не разволновалась, как он ожидал, а лишь кивнула.

Они проехали Ротебру, где нашли пролежавшие в земле десять лет останки Юхана Самюэльссона. Тело обнаружили в саду Лидии Эверс, когда искали Беньямина, сына Эрика-Марии Барка[26]. Тогда была зима, сейчас зелень ковром покрывала бурые от ржавчины рельсы, парковки и землю до таунхаусов и частных домов.

Йона позвонил Натану Поллоку в Комиссию по расследованию убийств. После двух гудков послышался слегка гнусавый голос:

— Натан.

— Вы с Томми Кофоэдом осматривали круги следов под телом Пальмкруны.

— Расследование закрыто, — ответил Поллок, и Йона услышал, как он что-то печатает на компьютере.

— Да, но теперь…

— Знаю, — перебил Поллок. — Я говорил с Карлосом, он рассказывал о твоих подвигах.

— Ты можешь еще раз посмотреть, что там со следами?

— Как раз смотрю.

— Отлично, — обрадовался Йона. — Когда будет готово?

— Уже готово. Следы принадлежат Пальмкруне и его помощнице по хозяйству — Эдит Шварц.

— Других следов нет?

— Нет.

Сага гнала машину со скоростью 140 километров в час; они ехали на север по шоссе Е4.

…Йона с Сагой сидели в управлении полиции, слушали запись допроса Эдит Шварц и одновременно читали рукописные заметки Йона Бенгтссона.

Сейчас комиссар прокручивал беседу с Эдит Шварц в голове. После обычных формальностей Бенгтссон объяснил, что полиция не считает, что было совершено преступление, но он надеется, что госпожа Шварц поможет пролить свет на обстоятельства гибели Карла Пальмкруны. Потом стало тихо; из вентиляционной системы доносился слабый шелест, поскрипывал стул, ручка царапала по бумаге. В протоколе Бенгтссон написал, что он предпочел дожидаться первых слов Эдит, так как женщина выказывала совершенное безразличие к происходящему.

Прошло больше двух минут, прежде чем Эдит заговорила. Две минуты — это очень долго для человека, сидящего за столом напротив полицейского в полной тишине.

— Господин Пальмкруна снял плащ? — наконец спросила Эдит.

— Почему вы об этом спрашиваете? — доброжелательно отозвался Бенгтссон.

Эдит снова замолчала. Оба ничего не говорили с полминуты, потом Йон первым нарушил тишину:

— На нем был плащ, когда вы видели его в последний раз?

— Да.

— Вы говорили комиссару Линне, что видели, как с потолка свисает веревка с петлей.

— Да.

— Как вы думаете, зачем она там оказалась?

Эдит не ответила.

— Как долго она там висела? — спросил Йон.

— Со среды, — спокойно ответила Эдит.

— Итак, вы увидели веревку с петлей вечером второго июня, потом поехали домой. На следующее утро, третьего июня, вернулись, опять увидели петлю, поговорили с Пальмкруной, ушли, вернулись пятого июня в половине третьего… и встретили комиссара Линну.

В расшифровке было написано, что Эдит пожала плечами.

— Попробуйте рассказать об этих днях собственными словами, — попросил Бенгтссон.

— Я поднялась к господину Пальмкруне в шесть часов утра в среду. Мне разрешено пользоваться ключами только по утрам, потому что Пальмкруна спит до половины седьмого. Он всегда встает в одно и то же время, не залеживается, даже по воскресеньям. Я смолола кофе, отрезала два куска хлеба, намазала их маслом «Бреготт» сильного соления, положила сверху два ломтика печеночного паштета с трюфелями, маринованные огурцы и рядом — ломтик сыра «чеддер». Накрыла стол накрахмаленной скатертью и поставила летний сервиз. Подготовила утренние газеты — из них надо убирать рекламные и спортивные вкладки, а сгиб должен быть слева.

Эдит исключительно подробно рассказала о приготовлении телячьих отбивных в сливочном соусе, имевшем место в среду, и о приготовлениях к обеду следующего дня.

Добравшись до момента своего возвращения в четверг с продуктами на выходные, она снова умолкла.

— Понимаю, что вам нелегко, — сказал Бенгтссон, помолчав, — но я слушал все, что вы говорили. Вы рассказали о среде и четверге, вспомнили каждую деталь, однако никак не упомянули о внезапном уходе Карла Пальмкруны из жизни.

Эдит, молчала, никак не реагируя на его слова.

— Я вынужден просить вас снова вспомнить этот день, — терпеливо продолжал Бенгтссон. — Когда вы звонили в дверь, вы уже знали, что Карл Пальмкруна мертв?

— Нет.

— Разве вы не спросили комиссара Линну «он еще висит?»? — Йон слегка повысил голос.

— Спросила.

— Вы уже видели Пальмкруну мертвым?

— Нет.

— Что за ерунда, — явно рассердился Йон. — Разве нельзя просто рассказать, что вы знаете? Что заставило вас спросить, сняли Пальмкруну или нет? Вы спросили об этом! Зачем вы спрашивали, если не знали, жив он или нет?

В отчете Бенгтссон написал, что, к сожалению, допустил ошибку, позволив Эдит спровоцировать себя уклончивыми ответами, и что его брань подействовала на женщину, как рогатина на медведя.

— Меня в чем-то обвиняют? — сухо спросила она.

— Нет.

— Тогда мы закончили.

— Нам бы очень помогло, если бы вы…

— Я ничего больше не помню! — заявила Эдит и встала.

Йона глянул на Сагу. Та сидела, не отрывая взгляда от убегающей под колеса машины дороги и мчащейся впереди тяжелой фуры.

— Я все думаю про допрос домработницы, — начал он.

— Я тоже.

— Йон на нее разозлился, решил, что она сама себе противоречит. Он утверждал, что, звоня в дверь, она уже знала о смерти Пальмкруны.

— Верно, — согласилась Сага, не глядя на комиссара.

— Но она говорила правду. Она не знала, что Пальмкруна умер. Предполагала, но не знала наверняка. Потому и отказалась отвечать.

— Эдит Шварц — непростая женщина.

— По-моему, она хочет что-то скрыть от нас, но так, чтобы не пришлось врать, — заключил Йона.

46

Фотография

Комиссар с Сагой не знали, удастся ли им выжать из Эдит Шварц какие-нибудь полезные для следствия сведения, но надеялись, что она сможет привести их к фотографии. Тогда этот эпизод можно было бы закрыть.

Сага включила правый поворотник, съехала с автострады и сбросила скорость. Теперь они ехали по шоссе № 77, по виадуку под автострадой, по направлению к Нивсте, однако вскоре свернули на узкую гравийную дорогу и поехали параллельно автостраде.

На окраине пашни виднелся невысокий еловый лесок. Каменный забор возле коллектора удобрений в одном месте разрушился, жестяная крыша покосилась. — Вроде приехали, — сказала Сага, взглянув на навигатор.

Они медленно подкатили к ржавому засову на ограде и остановились. Шум с автострады в этом месте ощущался как безжизненный изменчивый гул.

Метрах в двадцати виднелся одноэтажный дом из грязного кирпича, с наглухо закрытыми ставнями и поросшей мохом цементной плиткой на крыше.

Когда они подходили к дому, послышался странный свистяще-воющий звук.

Сага взглянула на Йону, и они осторожно двинулись к входной двери. За домом что-то лязгнуло, и металлическое завывание послышалось снова.

Звук быстро приближался — и вот к ним кинулась большая собака. Она, раскрыв пасть, остановилась на задних лапах в метре от Саги. Потом ее дернуло назад; собака припала на передние лапы и зло залаяла. Огромная овчарка с неопрятной шерстью. Потом собака мотнула головой и отбежала в сторону; стало видно, что ее поводок привязан к длинному тросу. Когда овчарка бегала, трос натягивался, свистя и позванивая.

Собака повернулась и кинулась на Йону; поводок удержал ее и дернул назад. Собака зашлась было лаем, но замолчала, как только из дома раздался женский голос:

— Нильс!

Собака заскулила и заходила кругами, поджав хвост. В доме скрипнул пол, и вскоре дверь открылась. Собака кинулась за дом, оставляя за собой свистящий звук. Эдит вышла на крыльцо в сиреневом махровом халате в катышках и взглянула на гостей.

— Нам нужно поговорить с вами, — сказал комиссар.

— Я уже рассказала все, что знаю.

— Можно войти?

— Нет.

Комиссар заглянул ей за спину, в темноватый дом. В прихожей было полно кастрюль и тарелок, на полу — серый шланг пылесоса, одежда, обувь и ржавые банки из-под консервированных крабов.

— Можно и здесь остаться, — покладисто сказала Сага.

Йона раскрыл блокнот и стал задавать вопросы, чтобы проверить детали, которые он слышал в записи допроса. Это обычный способ обнаружить ложь или искажения: нелегко держать в памяти все детали, которые ты выдумал.

— Что Пальмкруна ел в среду?

— Телячьи котлеты в сливочном соусе.

— С рисом? — уточнил Йона.

— С картошкой. С вареной картошкой, как всегда.

— Во сколько вы пришли на работу в четверг?

— В шесть.

— Почему вы в четверг рано ушли из квартиры Пальмкруны?

— Он отпустил меня на выходные.

Комиссар взглянул ей в глаза, не зная, как перейти к самому важному.

— В среду Пальмкруна уже повесил веревку с петлей?

— Нет.

— Нашему коллеге, Йону Бенгтссону, вы говорили, что повесил, — заметила Сага.

— Нет.

— У нас есть запись допроса… — начала было Сага со сдерживаемым раздражением, но тут же осеклась.

— Вы что-нибудь спрашивали у Пальмкруны про петлю? — продолжал Йона.

— Мы не обсуждали друг с другом личные дела.

— Разве не странно оставлять кого-то в доме, где с потолка свисает веревка с петлей? — поинтересовалась Сага.

— Не могу сказать, что я бы с удовольствием осталась посмотреть, что будет, — усмехнулась Эдит.

— Понимаю, — спокойно согласилась Сага.

Тут Эдит в первый раз взглянула на девушку повнимательнее. Не испытывая неловкости, медленно рассмотрела ее волосы лесной феи с разноцветными лентами, ненакрашенное лицо, линялые джинсы и кроссовки.

— И все-таки. — Сага явно устала. — Нашему коллеге вы сказали, что видели петлю в среду. А мне сейчас говорите совершенно противоположное.

Йона заглянул в блокнот и перечитал, что ответила Эдит на вопрос Саги о веревке.

— Эдит, — сказал он, — мне кажется, я понял.

— Отлично, — тихо отозвалась женщина.

— Вы ответили «нет» на вопрос, повесил ли Пальмкруна веревку с петлей в среду, потому что веревку повесил не он.

Пожилая женщина сурово посмотрела на него и хрипло сказала:

— Он попробовал, но у него не получилось. Зимой ему сделали операцию, и спина у него гнулась с трудом… Поэтому он попросил меня привязать веревку.

Стало тихо. Деревья неподвижно стояли в солнечном свете.

— Так значит, это вы в среду прикрепили веревку с петлей к крюку? — спросил Йона.

— Он приготовил ее, сделал узел и держал лестницу, а я полезла привязывать.

— После этого вы убрали лестницу и вернулись к своим обычным обязанностям, а в среду вечером помыли посуду после ужина и ушли домой.

— Да.

— Вернулись на следующий день утром. Вошли, как обычно, приготовили завтрак и накрыли на стол.

— Откуда вы знали, что он уже не висел в петле? — вмешалась Сага.

— Я убиралась в малом салоне, — ответила Эдит, и нечто вроде язвительной улыбки на секунду появилось на ее испитом лице.

— Вы уже говорили, что Пальмкруна позавтракал как обычно. Но в это утро он не поехал на работу.

— Он просидел в музыкальной комнате не меньше часа.

— Слушал музыку?

— Да.

— Перед обедом он кому-то звонил, разговор был недолгий, — сказала Сага.

— Про это я не знаю, он сидел в кабинете с закрытой дверью. Но перед тем как сесть за стол, а на обед был тушеный лосось, он попросил меня заказать такси на два часа.

— Он собирался ехать в аэропорт Арланда? — уточнил Йона.

— Да.

— Пальмкруна куда-нибудь звонил без десяти два?

— Да. Он уже надел плащ и разговаривал в прихожей.

— Вы не слышали, что именно он говорил? — спросила Сага.

Эдит постояла, почесала свой пластырь и взялась за дверную ручку.

— Умереть — это не самое страшное, — тихо сказала она.

— Я спросила — не слышали ли вы, что именно он говорил.

— Прошу прощения, — коротко сказала Эдит и собралась закрыть дверь.

— Подождите, — попросил Йона.

Дверь неожиданно осталась полуоткрытой; хозяйка глядела на комиссара через щель, но шире дверь не открывала.

— Вы успели сегодня рассортировать почту Пальмкруны? — спросил Йона.

— Естественно.

— Принесите, пожалуйста, все, кроме рекламы.

Эдит кивнула, закрыла дверь и вскоре вернулась с синим пластмассовым ведерком, полным конвертов и бумаг. Комиссар забрал ведерко, сказав «спасибо».

Эдит закрыла и заперла дверь. Через несколько секунд снова засвистел поводок. Подходя к машине, комиссар с Сагой услышали у себя за спиной злобный лай.

Сага завела мотор и тронула машину с места. Йона надел резиновые перчатки и стал рыться в почте; наконец он вытащил белый конверт с написанным от руки адресом, вскрыл его и осторожно вынул фотографию, которая стоила жизни двум людям.

47

Четвертый

Сага свернула на обочину и остановила машину. Высокая трава заглядывала в окошко. Йона сидел неподвижно, рассматривая фотографию.

Что-то заслоняло верх картинки, но в остальном она была на удивление четкой. Вероятно, фотоаппарат был спрятан, снимок делали тайком.

На снимке четыре человека стояли в просторной ложе концертного зала. Трое мужчин и женщина. Лица были отчетливо видны. Один отвернулся, но лицо все же не было скрыто.

Шампанское в ведерке, накрытый стол — можно есть, беседовать и слушать музыку.

Йона сразу узнал Пальмкруну с конусом бокала в руке, а Сага — двоих из трех оставшихся.

— Это Рафаэль Гуиди, торговец оружием, о котором говорится в письме шантажиста, — она указала на мужчину с жидкими волосами. — Тот, который отвернулся, — это Понтус Сальман, директор «Силенсиа Дефенс».

— Оружие, — тихо сказал Йона.

— «Силенсиа Дефенс» — серьезное предприятие.

В свете софитов на сцене за спиной собравшихся в частной ложе был виден струнный квартет — две скрипки, альт и виолончель. Все музыканты — мужчины, сидят полукругом, лицом друг к другу, лица спокойные, сосредоточенные. Рассмотреть их глаза невозможно. То ли музыканты смотрят в ноты из-под полуопущенных век, то ли с закрытыми глазами слушают чужие партии.

— Кто эта женщина, четвертая? — спросил Йона.

— Минутку, — задумчиво сказала Сага. — Знакомое лицо, но… вот черт…

Сага замолчала, пристально глядя на лицо женщины.

— Надо узнать, кто она.

— Надо.

Сага тронула машину с места. Поворачивая на шоссе, она быстро сказала:

— Агата аль-Хайи. Военный советник президента Омара аль-Башира.

— Судан.

— Да.

— И давно она служит военным советником?

— Пятнадцать лет, может, больше. Не помню.

— Так что же там особенное на фотографии?

— Не знаю, пока не знаю. Я хочу сказать… в том, что эти четверо встретились и обсуждают возможность заключить сделку, нет ничего странного, — начала рассуждать Сага. — Наоборот. Такие встречи — в порядке вещей. Пожалуй, даже лучший способ что-то сделать. Встретиться, рассказать о планах и, может быть, попросить у Пальмкруны предварительное решение.

— А положительное предварительное решение означает, что Агентство скорее всего даст окончательное разрешение на экспорт?

— Именно. Решение директора Агентства — показатель.

— Разве Швеция продает оружие Судану? — спросил Йона.

— Нет, вряд ли. Надо поговорить с каким-нибудь специалистом по этому региону. Раньше, я знаю, Китай и Россия были самыми крупными поставщиками, но не уверена, что и сейчас так. В Судане с 2005 года мир, значит, с этого времени рынок полностью открыт.

— Так что же это за фотография? Почему Пальмкруна из-за нее покончил с собой? Единственное, что мы пока видим — это что он встречался в ложе вот с этими людьми.

Они в молчании ехали на юг по пыльному шоссе. Комиссар рассматривал фотографию. Перевернул ее, посмотрел на оборванный уголок и задумался, потом спросил:

— Так значит, фотография сама по себе совершенно не опасна?

— По-моему, нет.

— А вдруг Пальмкруна решил, что человек, сделавший эту фотографию, может раскрыть его тайну, и потому покончил с собой? Может быть, фотография — это просто предупреждение? Может быть, Пенелопа и Бьёрн важнее фотографии?

— Ни фига мы не знаем.

— Почему, кое-что знаем, — не согласился Йона. — Беда в том, что нам не удается соединить фрагменты, которые мы успели найти. Мы можем пока только догадываться, какое именно задание дали ликвидатору. Но похоже, что он искал фотографию, чтобы уничтожить ее, и что он убил Виолу Фернандес, думая, что она — Пенелопа.

— Фотографию вполне могла сделать Пенелопа. Но «гроб» не удовлетворился тем, что просто убил женщину.

— Вот и я начинаю так думать. Мы не знаем, что за чем следует… Фотография ли приведет нас к фотографу, которого считают безусловной угрозой? Или фотограф — к фотографии, которую считают безусловной угрозой?

— Первой целью ликвидатора стала квартира Бьёрна.

С полчаса, до самого полицейского управления на Кунгсхольмене, они ехали в молчании, потом Йона принялся снова рассматривать фотографию. Четыре деловых человека в ложе, еда, четверо музыкантов на сцене у них за спиной, инструменты, тяжелый занавес, бутылка шампанского, высокие бокалы.

— Смотрю я на фотографию, — сказал Йона, — вижу четыре лица… и думаю: один из тех, кто находится в этой ложе, стоит за убийством Виолы Фернандес.

— Согласна. Пальмкруна мертв, так что его можно исключить. Остаются трое… двух из которых мы не сможем допросить, они для нас вне досягаемости.

— Надо разговорить Сальмана, — заключил Йона.

— Вызовем его на допрос?

48

Венец

Дозвониться до «Силенсиа Дефенс» оказалось нелегко. Все доступные телефонные номера вели в один и тот же лабиринт тонального набора и автоответчиков. Но в конце концов Сага нашла выход: нажала девятку и «звездочку» и позвонила в отдел продаж. Ее соединили с секретарем отдела. Сага пропустила мимо ушей вопросы секретарши и сразу перешла к делу. Секретарша помолчала, потом объяснила Саге, что та набрала неверный номер и что время, отведенное для телефонных звонков, закончилось.

— Пожалуйста, перезвоните завтра утром с девяти до одиннадцати…

— Передайте Понтусу Сальману, что сегодня в два часа дня к нему приедут из Службы безопасности, — перебила Сага.

В трубке послышалось тихое пощелкивание — секретарша что-то набирала на компьютере.

— К сожалению, он весь день на совещании.

— Но не в два часа, — сказала Сага помягче.

— И в два тоже, он…

— Потому что иначе я сама его сейчас отыщу! — снова перебила Сага.

— Я передам ваше пожелание.

— Большое спасибо. — Сага попрощалась и через стол взглянула на Йону.

— В два? — спросил он.

— Да.

— Томми Кофоэд хочет посмотреть на фотографии. Заглянем к нему после обеда, перед тем как ехать.

Пока комиссар обедал с Дисой, эксперты из уголовной полиции портили фотографию.

Лицо одного из четырех человек расплылось, и его стало невозможно опознать.

* * *

На кухне у Йоны Диса тихо улыбнулась, выложив рис из кастрюли. Протянула тарелку с рисом Йоне и стала смотреть, как он смачивает руки, чтобы проверить, достаточно ли рис остыл и можно ли начинать лепить из него шарики.

— Тебе известно, что в Сёдермальме есть собственная голгофа? — спросила она.

— Голгофа? Это разве не?..

— Голгофа, как в Иерусалиме, — кивнула Диса, открыла кухонный шкафчик, достала два бокала и налила белого вина в один и воды — в другой.

У Дисы было умиротворенное лицо. Веснушки стали ярче, растрепанные волосы заплетены в нетугую косу. Йона вымыл руки и взял чистое полотенце. Диса обняла его. Он зарылся лицом в ее волосы, вдохнул ее запах, почувствовал, как ее теплые руки гладят его по спине и затылку.

— Может, попробуем? — прошептала она. — Ведь можно же просто попробовать?

— Диса… — тихо ответил он.

Она крепко-крепко прижала его к себе и тут же высвободилась из его объятий.

— Иногда ты меня просто бесишь, — буркнула она и отвернулась.

— Я такой, какой есть.

— Хорошо все-таки, что мы не живем вместе, — перебила она и вышла.

Йона услышал, как она заперлась в ванной. Ему хотелось пойти за ней, постучать в дверь, но он знал, что Дису нужно ненадолго оставить в покое. Поэтому он продолжил готовить. Положил на ладонь кусочек рыбы, полил васаби.

Через несколько минут дверь ванной открылась и Диса вернулась в кухню. Встала в дверях, наблюдая, как Йона готовит суши.

— Помнишь, — посмеиваясь, сказала она, — как твоя мама всегда вытаскивала лосося из суши, жарила, а потом снова совала в рис?

— Да.

— Я начну накрывать?

— Если хочешь.

Диса перенесла тарелки и палочки для еды в большую комнату, встала у окна и посмотрела на Валлингатан. Деревья светились светлой летней зеленью. Ее взгляд соскользнул с красивых домов квартала возле гостиницы «Норра Банторгет», где Йона жил уже год.

Диса расставила приборы на молочно-белом столе, вернулась на кухню и выпила вина. Оно потеряло терпкость — слишком долго простояло в тепле. Диса подавила желание сесть на лакированный деревянный пол и спросить, нельзя ли им пообедать на полу, руками, забравшись под стол. Вместо этого она объявила:

— Мне сделали предложение.

— Предложение?

Диса кивнула. Ей на мгновение захотелось одновременно и позлить Йону, и не делать этого.

— Расскажи, — спокойно попросил Йона и понес поднос с суши в большую комнату.

Диса снова взяла бокал и легко сказала:

— Ну, один человек из музея полгода назад спросил меня, не поужинаю ли я с ним как-нибудь вечером.

— Неужели в наше время еще так делают? Приглашают дам на ужин?

Диса усмехнулась:

— Ревнуешь?

— Не знаю… немножко. — Йона подошел к ней. — Приятно, когда приглашают на ужин.

— Приятно.

Диса запустила пальцы в его густые волосы.

— Он красивый? — спросил Йона.

— Ну… довольно красивый, да.

— Здорово.

— Но он мне не нужен, — рассмеялась Диса.

Йона не ответил. Он отвернулся и замер.

— Ты знаешь, чего я хочу, — ласково сказала Диса.

Комиссар вдруг странно побледнел, на лбу выступили крупные капли пота. Он медленно поднял взгляд на Дису; что-то стало с его глазами — они сделались черными, бездонными, смотрели тяжело.

— Йона, — поспешно сказала она, — давай забудем. Прости…

Йона открыл рот, словно желая что-то сказать, шагнул к ней, и у него подогнулись колени.

Диса закричала, взмахнула рукой, бокал полетел на пол.

Она опустилась на пол рядом с Йоной, обняла его и зашептала, что все скоро пройдет.

Через минуту-другую по лицу Йоны скользнула тень, и выражение боли стало таять, словно его снимали слой за слоем.

Диса подмела осколки, потом оба в молчании сели за стол.

— Ты не принимаешь лекарство, — констатировала Диса.

— Я от него сплю на ходу. А мне нужно думать. Именно сейчас мне необходимо мыслить ясно.

— Ты обещал принимать таблетки.

— Обязательно буду, — согласился комиссар.

— Ты же сам знаешь, как опасно не лечиться, — прошептала она.

— Я начну пить таблетки, как только раскрою это дело.

— А если не раскроешь?

* * *

Издалека Музей северных стран напоминает безделушку слоновой кости, но на самом деле он построен из песчаника и известняка. Изящная мечта о временах Ренессанса, множество зубцов, башен и башенок. Музей был призван прославлять независимость северных народов, но когда его открывали дождливым днем лета 1907 года, союз с Норвегией уже распался, а король был при смерти.

Йона быстро прошел через огромный холл музея. Поднявшись по лестнице, он сначала долго стоял, глядя в пол и собираясь с мыслями, а потом медленно двинулся вдоль освещенных витрин. Взгляд ни за что не цеплялся. Йона просто шел мимо с отсутствующим видом, погрузившись в свои мысли.

Хранитель уже ждал его возле одной из витрин.

Комиссар сел и стал рассматривать похожий на сложенные ладони саамский свадебный венец с восемью зубцами. Венец мягко золотился в освещенной витрине. В ушах у комиссара зазвучал голос, перед глазами встало лицо, улыбавшееся ему, когда он в тот день сидел за рулем. Шел дождь, и лужи сияли на солнце, словно их подсвечивали из-под земли. Комиссар обернулся, чтобы проверить, хорошо ли сидится Люми на заднем сиденье.

Венец, сплетенный как будто из светлых веток, кожи или волос. Обещание любви и радости. Глядя на него, комиссар вспоминал серьезный рот своей жены, ее волосы цвета песка, падавшие ей на лицо.

— Ну, как дела?

Йона с изумлением посмотрел на хранителя. Тот работал здесь уже давно. Человек средних лет, с бородкой; он все время тер глаза, от чего те были красными.

— Трудно сказать, — промямлил Йона и встал.

Когда он уходил из музея, в памяти ощущением потери держалось воспоминание о маленькой руке Люми. Он просто обернулся проверить, хорошо ли ей сидеть, — и вдруг почувствовал ее прикосновение.

49

Неясное лицо

Йона с Сагой ехали в головной офис «Силенсиа Дефенс», говорить с Понтусом Сальманом. С собой они везли фотографию, испорченную техниками-криминалистами. Оба молчали, направляясь по семьдесят третьей дороге, грязной колеей бежавшей вниз, к Нюнесхамн.

Два часа назад комиссар рассматривал замечательно четкое изображение четырех человек в ложе: Рафаэль — спокойное лицо и жидкие волосы; Пальмкруна — расслабленная улыбка и очки в металлической оправе; Понтус Сальман — благовоспитанный мальчик; Агата аль-Хайи — морщины на щеках, тяжелый умный взгляд.

— Мне вот что пришло в голову… — заговорил Йона, взглянув на Сагу. — Если мы подпортим фотографию, изменим картинку так, чтобы Сальмана стало трудно рассмотреть…

Он замолчал и погрузился в размышления.

— И чего мы этим добьемся? — спросила Сага.

— Он не знает, что у нас есть четкий оригинал, так?

— Может не знать. Он наверняка предположит, что мы постарались улучшить изображение, а не наоборот.

— Именно. Мы сделали все, чтобы идентифицировать четырех человек на фотографии, но нам удалось определить только троих. Четвертый отвернулся, и лица вообще не видно.

— То есть мы должны дать ему возможность солгать? Солгать и сказать, что это не он, что он никогда не встречался ни с Пальмкруной, ни с аль-Хайи и Рафаэлем.

— Потому что если Сальман начнет отрицать, что был на встрече, значит, сама встреча — предмет весьма деликатный.

— И если он начнет врать, то угодит в ловушку.

Сразу за Ханденом они свернули на дорогу, ведущую к Юрдбру, и въехали в промышленную зону, окруженную тихим лесом.

Главный офис «Силенсиа Дефенс» оказался безликим бетонным зданием и имел вид стерильный, почти девственный.

Йона внимательно оглядел серую махину, скользнул взглядом по черным окнам с тонированными стеклами и в который раз подумал о фотографии — четыре человека в ложе, о фотографии, положившей начало цепи насилия, фотографии, погубившей девушку и ставшей причиной материнского горя. Может быть, Пенелопу Фернандес и Бьёрна Альмскуга тоже убили из-за фотографии. Комиссар вышел из машины. При мысли о Понтусе Сальмане — человеке с загадочного снимка, сидящем сейчас в этом здании, — он стиснул зубы.

Фотографию скопировали, оригинал отправили в Линчёпинг, в Государственную криминалистическую лабораторию. Томми Кофоэд искусственно состарил копию, у нее не хватало одного уголка, на остальных были видны следы липкой ленты. Кофоэд сделал так, чтобы лицо и рука Сальмана попали в тень, как будто в момент съемки он двигался.

Сальман должен поверить, что ему — именно ему — удалось остаться неузнанным. Ничто не может связать его с Рафаэлем Гуиди, Карлом Пальмкруной и Агатой аль-Хайи. Чтобы остаться в стороне, Сальману надо только отрицать, что он — это он. Не узнать себя на размытой фотографии — это не преступление, не помнить, что встречал тех или иных людей, — тоже.

Комиссар двинулся к крыльцу.

Если он станет отпираться, мы поймем, что он лжет, хочет что-то утаить.

Было жарко, душно.

Проходя в тяжелые сверкающие двери, Сага серьезно кивнула Йоне.

А если Сальман начнет врать, подумал Йона, мы позаботимся о том, чтобы он врал и дальше, пока не увязнет окончательно.

Они вошли в просторный прохладный холл.

Когда Сальман взглянет на снимок и скажет, что никого не узнает, мы ответим: жаль, что вы не смогли помочь нам, продолжал размышлять комиссар. Встанем, как будто собрались уходить, но задержимся и попросим его в последний раз посмотреть на фотографию через увеличительное стекло. Техник сделал так, чтобы на пальце был виден перстень-печатка. Спросим Сальмана, не узнает ли он одежду, ботинки. Может быть — перстень на мизинце. Ему, конечно, и тут придется сказать «нет, не узнаю», и его очевидная ложь даст нам повод забрать его в полицию на допрос, повод надавить на него.

Позади стойки дежурного была красная эмблема с названием предприятия и логотипом — стилизованной змеей и рунической надписью.

— «Он сражался, пока у него было оружие», — прочитал Йона.

— Ты читаешь руны? — скептически осведомилась Сага.

Комиссар указал на табличку со шведским текстом и повернулся к дежурному. За стойкой сидел бледный мужчина с тонкими сухими губами.

— К Понтусу Сальману, — коротко сказал Йона.

— Вы договаривались о встрече?

— На два часа.

Дежурный порылся в бумагах и что-то там вычитал.

— Да, верно, — тихо произнес он и поднял взгляд. — Понтус Сальман оставил сообщение о том, что не сможет встретиться с вами.

— Мы не получали этого сообщения, — сказала Сага. — Нам нужна помощь Сальмана, чтобы…

— Мне очень жаль.

— Позвоните ему и скажите, что произошла накладка, — предложила Сага.

— Я поищу его, но он вряд ли… он сейчас на совещании.

— На четвертом этаже, — вмешался Йона.

— На пятом, — машинально поправил дежурный.

Сага уселась в кресло. Солнце светило в большие окна и огнем горело у нее в волосах. Комиссар остался стоять, а дежурный приложил трубку к уху и отметил какой-то номер в компьютере. Гудок следовал за гудком; дежурный с сожалением покачал головой.

— Ну ладно, — сказал вдруг Йона. — Застанем его врасплох.

— Врасплох? — с сомнением переспросил дежурный.

Йона открыл стеклянную дверь, ведущую в коридор, и улыбнулся:

— Мы поднимаемся. Предупреждать Сальмана не обязательно.

На лице молодого дежурного выступили красные пятна. Сага вскочила и последовала за Йоной.

— Подождите, — повысил голос дежурный, — я проверю…

Однако Сага с Йоной уже шли по коридору. Войдя в лифт, Сага нажала кнопку пятого этажа; двери закрылись, и лифт беззвучно поехал вверх.

Когда двери открылись, перед ними стоял Понтус Сальман. Он оказался человеком лет сорока с неподвижным, несколько изможденным лицом.

— Добро пожаловать, — негромко сказал он.

— Спасибо.

Сальман окинул своих гостей взглядом и констатировал:

— Комиссар и сказочная принцесса.

Идя за ним по длинному коридору, Йона снова задумался о том, как сработает ловушка с затененным лицом на фотографии.

Комиссара вдруг пробрал озноб — словно Виола Фернандес в эту минуту открыла глаза в своем морозильном ящике в морге и выжидательно уставилась на него.

В коридоре были тонированные темные окна, отчего создавалось ощущение, что время остановилось. Кабинет Сальмана оказался просторным, с письменным столом из вяза и светло-серыми мягкими стульями вокруг черного стеклянного стола.

Все уселись в кресла. Сальман безрадостно улыбнулся, сложил кончики пальцев и спросил:

— О чем вы хотели поговорить?

— Вам известно, что Карл Пальмкруна из Агентства по контролю за экспортом оружия погиб? — начала Сага.

Сальман кивнул раз, другой:

— Самоубийство, насколько я слышал.

— Расследование не закончено, — спокойно сказала Сага. — Сейчас мы изучаем фотографию, которую нам удалось найти, и нам очень хотелось бы установить, кто именно стоит возле Пальмкруны на этой фотографии.

— Трое видны хорошо, но четвертый вышел нечетко, — пояснил Йона.

— Мы хотели бы, чтобы на фотографию взглянули ваши сотрудники, вдруг кто-нибудь узнает его. Одна рука, например, отчетливо видна.

— Понимаю. — Сальман выпятил губы.

— Может быть, кто-то узнает фигуру. Во всяком случае, попытаться стоит.

— Мы уже ездили в «Патриа»[27] и «Сааб Буфорс Динамикс»[28], но никто не опознал этого человека, — посетовал комиссар.

Изможденное лицо Сальмана ничего не выражало. Йона подумал — не принимает ли он таблетки, которые придают ему спокойствия и уверенности в себе. Во взгляде Сальмана было что-то странно безжизненное, отсутствовала связь между эмоциями и мимикой; нечто ускользающее в самой сути этого человека придавало его лицу отстраненное выражение.

— Вероятно, для вас это важно. — Сальман положил ногу на ногу.

— Важно, — подтвердила Сага.

— Так можно наконец взглянуть на эту примечательную фотографию? — равнодушно-легко спросил Сальман.

— Кроме Пальмкруны, мы опознали торговца оружием Рафаэля Гуиди, — пустился в объяснения Йона, — и Агату аль-Хайи, она военный советник президента аль-Башира… но четвертого человека пока не установили.

Йона достал папку, вытащил из пластикового кармашка фотографию. Сага указала на фигуру с затененным лицом, стоящую у барьера ложи. Йона заметил, каким острым стал ее взгляд. Сага готова была ловить каждое изменение мимики, каждое нервное подергивание, когда Сальман начнет врать.

Сальман облизал губы, побледнел, потом улыбнулся, постучал по фотографии пальцем и сказал:

— Это же я!

— Вы?

— Да! — Он рассмеялся так, что стали видны резцы — как у ребенка.

— Но…

— Мы встречались во Франкфурте, — с довольной улыбкой продолжал Сальман. — Слушали замечательный… я сейчас не помню, что играли, Бетховена, кажется…

Комиссар попытался осмыслить это неожиданное признание. Он кашлянул и уточнил:

— Вы уверены?

— Да.

— Ну вот все и выяснилось, — тепло сказала Сага, ничем не выдав, что они с Йоной просчитались.

— Наверное, мне стоит перейти в Службу безопасности, — пошутил Сальман.

— Можно спросить, по поводу чего была встреча? — поинтересовался комиссар. Сальман рассмеялся:

— Конечно. Снимок сделали весной 2008 года. Мы обсуждали отправку боеприпасов в Судан. Агата аль-Хайи представляла суданское правительство. Нужно было стабилизировать регион после заключения мира в две тысячи пятом году. Мы уже давно вели переговоры, но после того, что там произошло летом две тысячи девятого, все пошло прахом. Нас это потрясло, понимаете… Разумеется, после случившегося мы разорвали все сделки с Суданом.

Комиссар посмотрел на Сагу — он понятия не имел, что произошло летом две тысячи девятого года. Лицо Саги было совершенно нейтральным, и он решил ни о чем подобном не спрашивать, а вместо этого поинтересовался:

— Сколько раз вы встречались?

— Была только эта встреча. Так что тот факт, что директор Агентства по контролю за экспортом оружия выпил бокал шампанского, может и удивить.

— Вы так думаете? — подняла брови Сага.

— Праздновать-то было нечего… но, может быть, ему просто хотелось пить, — улыбнулся Сальман.

50

Убежище

Пенелопа и Бьёрн не знали, сколько времени они провели в молчании, прячась в глубокой расщелине. До самой ночи они просидели скорчившись в тени сломанной сосны.

У них больше не осталось сил бежать; тело не отдыхало. Беглецы немного поспали, по очереди охраняя друг друга.

Прежде преследователь предвидел каждый их шаг, но теперь ощущение его близкого присутствия пропало, он до странного долго не давал о себе знать. Тянущее ощущение в спине, леденящее чувство того, что кто-то дышит в затылок, исчезло, как только беглецы сошли с ведущей к жилому району дороги, сделав ненадежный выбор — повернуть в лес, прочь от людей и большой земли.

Пенелопа так и не поняла, удалось ли ей оставить сообщение у матери на автоответчике.

Скоро кто-нибудь найдет яхту Бьёрна, думала она. И тогда полиция примется искать их.

Единственное, что им нужно, — сидеть в укрытии, чтобы преследователь не нашел их первым.

Покатую горку покрывал зеленый мох, но в расщелине были одни голые камни, из некоторых сочилась вода.

Пенелопа и Бьёрн слизывали эту воду и снова заползали в тень. Днем было жарко, они, задыхаясь, сидели без движения, но к вечеру, когда горячее солнце скрылось за деревьями, оба уснули.

В сонном сознании Пенелопы перепутались сны и воспоминания. Она услышала, как Виола играет «Ты мигай, звезда ночная» на детской скрипочке с клеевыми метками аппликатуры, потом увидела, как сестра, втянув щеки перед зеркалом, накладывает на веки розовые тени.

Проснувшись, Пенелопа тяжело перевела дух.

Бьёрн сидел, обхватив руками колени, и дрожал.

На исходе третьей ночи они не выдержали. Голодные, ослабевшие, они выбрались из убежища и пошли дальше.

Ранним утром Бьёрн и Пенелопа добрались до берега. Красные солнечные лучи, пробивавшиеся через длинные облака, были похожи на сияющее шоссе без обочины. Вода на рассвете была тихая и светлая. По водной глади бок о бок плыли два лебедя-шипуна. Они скользили прочь от берега, медленно гребя лапками.

Бьёрн протянул руку, чтобы помочь Пенелопе спуститься к воде. Внезапно ноги у него подкосились от усталости, он покачнулся, скользнул вниз, оперся о камень и снова выпрямился. Пенелопа, уставившись перед собой пустым взглядом, сняла кроссовки, связала их шнурками и повесила себе на шею.

— Давай, — прошептал Бьёрн. — Мы переплывем. Не думай, просто плыви.

Пенелопе захотелось попросить его подождать, она сомневалась, хватит ли у нее сил, но Бьёрн уже спускался к воде. Пенелопа, дрожа от холода, посмотрела на противоположный берег, на остров в Стокгольмских шхерах.

Она тоже вошла в воду, ощущая, как холод охватывает лодыжки. Потом бедра. Дно было каменистым и скользким; очень скоро стало глубоко. Пенелопе не хватило времени на сомнения; она просто скользнула в воду вслед за Бьёрном.

Руки болели, одежда намокла и отяжелела; Пенелопа плыла к другому берегу. Бьёрн был уже далеко впереди.

Пенелопа плыла из последних сил. Каждое движение причиняло боль, мышцы требовали одного — отдыха.

Остров Чюммендё виднелся вдалеке полоской песка. Пенелопа бессильно шевелила ногами, с трудом продвигаясь вперед и поднимая голову над водой. Внезапно ее ослепили первые солнечные лучи, появившиеся над деревьями, они ударили прямо в глаза, и Пенелопа остановилась. Судороги не было, однако руки отказались двигаться. Девушка пробыла без движения всего несколько секунд, но намокшая одежда успела утянуть ее под воду, прежде чем руки снова стали слушаться. Переводя дыхание, Пенелопа поняла, как испугалась — адреналин подскочил, она часто дышала и сбилась с курса, вокруг было бесконечное море. Не зная, что делать, она закружилась в воде, сумела удержаться от крика и наконец заметила голову Бьёрна — метрах в пятидесяти впереди. Пенелопа поплыла дальше, не зная, дотянет ли до острова.

Кроссовки, висевшие на шее, мешали плыть; она попыталась избавиться от них, но шнурки зацепились за нательный крест. Тонкая цепочка порвалась, и распятие исчезло в воде вместе с кроссовками.

Она поплыла дальше, чувствуя, как колотится сердце, и понимая, что Бьёрн уже выбирается на берег.

В глаза попала вода; Пенелопа проморгалась и увидела, что Бьёрн стоит на берегу. Вместо того чтобы спрятаться, он оглядывался на нее. Преследователь мог сейчас находиться на северном берегу острова Урнё, стоять где-нибудь у них за спиной и смотреть на остров в бинокль.

Движения Пенелопы становились все более медленными и вялыми, она ощущала тяжесть и усталость в ногах — по мышцам распространялась молочная кислота. Плыть было тяжело, последний отрезок казался непреодолимым. У Бьёрна были испуганные глаза; когда она подплывала к берегу, он вошел в воду навстречу ей. Пенелопа готова была сдаться, но продолжала упорно грести — и наконец почувствовала под ногами дно. Бьёрн схватил ее за руку и потащил за собой, вверх по каменистому берегу.

— Давай спрячемся, — задыхаясь, проговорила Пенелопа.

Бьёрн помог ей пробраться сквозь ветки. Пенелопа не чувствовала ног и так замерзла, что вся тряслась. Они бежали все глубже в лес и остановились только тогда, когда море скрылось из виду. Опустились на мох и кусты черники, обнялись и сидели так, пока не восстановилось дыхание.

— У нас ничего не выйдет, — заплакала Пенелопа.

— Мы поможем друг другу.

— Я замерзла, нужно достать сухую одежду. — Пенелопа, стуча зубами, прижалась к Бьёрну.

Наконец они поднялись. Пенелопа оперлась на Бьёрна, и оба на негнущихся ногах пошли через лес. Промокшие кроссовки Бьёрна хлюпали при каждом шаге. Голые ступни Пенелопы светились белым на земле. Холодные мокрые штаны свисали с нее мешком. Оба молча двигались на восток, прочь от Урнё. Через двадцать минут они добрели до противоположного берега. Солнце уже стояло высоко, гладкое море ослепительно сияло. Воздух прогрелся. Пенелопа остановилась перед теннисным мячиком, лежавшим в высокой луговой траве. Желто-зеленый мячик показался ей предметом из другого мира.

Пенелопа подняла глаза и увидела дом. Почти полностью скрытый кустами сирени маленький красный домик с красивой верандой, выходящей к морю. Шторы во всех окнах были опущены, в беседке висел гамак без подушек. Лужайка заросла травой, надломленные ветви старой яблони нависали над дорожкой, выложенной светло-серой плиткой.

— Дома никого нет, — прошептала Пенелопа.

Они подкрались поближе, готовые услышать собачий лай или сердитый окрик. Заглянули в щель между шторами, пошли дальше и осторожно толкнули входную дверь. Дверь оказалась запертой, и Пенелопа заозиралась.

— Нам надо войти, отдохнуть, — сказал Бьёрн. — Придется разбить окно.

Возле стены стоял глиняный горшок, в котором рос кустик с мелкими бледно-зелеными листочками. Нагнувшись, чтобы вытащить из горшка камень, Пенелопа ощутила сладкий аромат лаванды. «Камень» оказался пластмассовым, внизу была крышка. Пенелопа открыла ее, вытащила ключ и положила «камень» назад, в горшок.

Они отперли дверь и вошли в прихожую с сосновым полом. Пенелопа чувствовала, как у нее дрожат ноги, вот-вот подогнутся. Она нашарила опору. Стены были оклеены обоями с крупным бархатистым рисунком. Пенелопа устала и проголодалась; дом казался ей сказочным, как пряничный домик. По всей прихожей висели застекленные фотографии с подписями — автографы и добрые пожелания, написанные золотистым гелем или черной тушью. На Бьёрна и Пенелопу смотрели знакомые лица телеведущих: Сиверт Эхольм, Бенгт Бедруп, Кьелль Лённо, Арне Хегерфорс, Магнус Херенстам, Малена Иварссон, Якоб Далин.

Бьёрн и Пенелопа, тревожно озираясь, миновали прихожую, гостиную и оказались в кухне.

— Лучше тут не задерживаться, — прошептала Пенелопа.

Бьёрн подошел к холодильнику и открыл дверцу. На полках оказалось полно еды. Значит, они ошиблись, думая, что хозяева покинули дом. Бьёрн вытащил сыр, полбатона салями и пакет молока. Пенелопа нашла в буфете длинный батон и пачку кукурузных хлопьев. Беглецы торопливо порвали хлеб руками, поделили сыр и принялись запихивать в рот огромные куски, с трудом пережевывая хлеб. Бьёрн большими глотками пил молоко из пакета, оно текло у него по подбородку и шее. Пенелопа грызла салями и хлопья, потом тоже отхлебнула молока, поперхнулась, закашлялась и снова стала пить. Они испуганно улыбались друг другу, то и дело поглядывали в окно и снова ели. Немного погодя беглецы успокоились.

— Сначала найдем одежду, — предложила Пенелопа.

Бродя по дому в поисках одежды, они испытали странно-щекочущее чувство — как будто согрелись от еды. Телу стало легче двигаться, сердце сильно билось, ныл живот, кровь быстрее бежала по жилам.

В просторной спальне со стеклянными дверями, выходящими на беседку в сиреневых кустах, обнаружился гардероб с зеркальными дверцами. Пенелопа подбежала к нему и откатила дверь.

— Это еще что?

Шкаф оказался набит поразительной одеждой. Золотые пиджаки, черные корсеты, расшитые блестками, желтый смокинг и пышный меховой жакет до пояса. Пенелопа с удивлением рылась в грудах плавок-стрингов — прозрачных, в тигриную полоску, в камуфляжных пятнах; попадались даже вязанные крючком мужские трусы.

Она открыла вторую дверцу. Нашла одежду попроще — свитера, пиджаки, брюки, быстро выбрала подходящее. Поколебавшись, стащила с себя насквозь мокрые штаны, трусики, тесную куртку и грязный лифчик.

И вдруг увидела себя в зеркале. Разноцветные синяки по всему телу, волосы свисают черными прядями, на лице ссадины, на лодыжках царапины и синяки; из раны над коленом все еще течет кровь, бедра расцарапаны после падения с обрыва.

Пенелопа натянула на себя какие-то мятые брюки, футболку с надписью «Ешьте больше каши» и вязаный свитер. Свитер оказался ей велик и доставал до колен. Стало еще теплее, телу захотелось расслабиться. Пенелопа вдруг заплакала, но быстро успокоилась, вытерла слезы и пошла в прихожую, чтобы найти обувь. Отыскала синие резиновые сапоги и вернулась в спальню. Там Бьёрн натягивал на мокрые грязные ноги сиреневые бархатные штаны. Израненные, все в земле ступни выглядели чудовищно; там, где Бьёрн ходил, на полу оставались кровавые следы. Бьёрн нашел себе синюю футболку и узкий синий кожаный пиджак с широкими лацканами.

Пенелопа вдруг снова заплакала, слезы лились ручьем, выплескивались из нее — она слишком устала, у нее не хватало сил удерживать плач. В этих слезах был весь ужас панического бегства.

— Что же это такое? — стонала она.

— Не знаю…

— Мы не видели его лица. Что ему нужно? Ну что?! Ничего не понимаю. Почему он за нами гонится? Почему он хочет убить нас?

Она вытерла слезы рукавом и продолжала:

— Я думаю… мне кажется… а вдруг Виола сделала какую-нибудь глупость? Потому что, знаешь, ее парень, Сергей, ну, с которым она порвала… вдруг он бандит. Я знаю, что он работал охранником.

— Пенни…

— Я хотела сказать — Виола, она такая… может, она сделала что-то, чего не следовало делать.

— Нет, — прошептал Бьёрн.

— Почему «нет», мы же ничего не знаем. Не надо меня утешать.

— Я должен…

— Он… человек, который преследует нас… может, он просто хочет нам что-то сказать. Я знаю, что это не так, я просто подумала… я уже не знаю, что думать.

— Пенни, — серьезно сказал Бьёрн. — Это я во всем виноват.

Он посмотрел на Пенелопу. Вокруг его глаз лежали темные круги, на бледных щеках проступили красные пятна.

— Что? Что ты такое говоришь?.. — тихо спросила она.

Бьёрн тяжело сглотнул и продолжил:

— Пенни, я сделал кое-что такое, что оказалось глупой и страшной ошибкой.

— Что ты сделал?

— Фотография. Все это — из-за фотографии.

— Какая фотография? Та, с Пальмкруной и Рафаэлем Гуиди?

— Да. Я написал Пальмкруне. Рассказал про снимок, сказал, что хочу денег, но…

— О боже, — вдруг прошептала Пенелопа.

Она попятилась, уставясь на Бьёрна, и перевернула столик, на котором стояли стакан с водой и радиочасы.

— Пенни…

— Молчи, — громко перебила она. — Я вообще не понимаю, о чем ты. О чем ты, черт тебя подери, говоришь?! Как ты… как… Ты что, свихнулся? Ты требовал денег у Пальмкруны? Ты воспользовался…

— Ну послушай же! Я знаю, что виноват, знаю. Он получил снимок, я отправил ему фотографию.

Он замолчал. Пенелопа пыталась осмыслить его слова. Мысли заметались. Пенелопа отказывалась понять то, в чем только что признался Бьёрн.

— Это же мой снимок, — медленно проговорила она, пробуя собраться с мыслями. — Он может оказаться важным. Может быть, он действительно важный. Мне прислал его человек, который не назвал себя — может быть, этот человек что-то знает…

— Я только хотел сделать так, чтобы не пришлось продавать яхту, — прошептал Бьёрн. Казалось, он готов заплакать.

— Я все равно не понимаю… Ты отправил фотографию Пальмкруне?

— Мне пришлось, Пенни. Я понял, что сделал глупость… мне пришлось отдать ему фотографию.

— Но… она нужна мне. Ты что, не понимаешь? А вдруг тот, кто мне ее прислал, захочет забрать ее? Речь идет о важных вещах, о шведском экспорте оружия. Речь не о твоих деньгах, Бьёрн, тут все по-серьезному.

Пенелопа в отчаянии посмотрела на него, потом заговорила, и ее голос становился все пронзительнее:

— Речь идет о людях, о человеческих жизнях. Я не знала, что ты такой. Я тебя избить готова, я больше не могу.

— Пенни, я же не знал. Откуда мне было знать? Ты мне ничего не говорила, просто сказала, что этому снимку Пальмкруна не обрадуется. Ты не говорила, что…

— Какая теперь разница.

— Я просто подумал…

— Хватит! — выкрикнула она. — Мне не нужны твои оправдания, ты — шантажист, жадный гаденыш, мы больше не знакомы.

Некоторое время они молча стояли друг против друга. Над водой с криком пролетела чайка, потом ее крик звенящим эхо подхватили другие.

— Нам пора, — вяло сказал Бьёрн.

Пенелопа кивнула и в следующую секунду услышала, как открылась входная дверь. Оба, не глядя друг на друга, попятились в спальню. Кто-то вошел, послышались шаги. Бьёрн хотел открыть дверь веранды, но она оказалась заперта. Пенелопа отодвинула задвижки на окне, но бежать было уже поздно.

51

Победитель

Пенелопа перевела дух. В дверях спальни стоял какой-то мужчина. Бьёрн озирался в поисках чего-нибудь, чем можно защититься.

— Какого черта вы здесь делаете? — хрипло спросил мужчина.

Пенелопа сообразила: это не преследователь. Вероятно, явился хозяин дома. Низенький, слегка полноватый человек. Его лицо почему-то казалось Пенелопе знакомым, словно она знала его уже много лет.

— Наркоманы? — с интересом осведомился хозяин.

Пенелопа вдруг сообразила, кто это. Они влезли в дом к Оссиану Валленбергу. Десять лет назад он был настоящей телезвездой. Валленберг вел развлекательные передачи, которые показывали в конце недели — «Золотая пятница», «Выше крыши», «Вечер со львом». Викторины, призы, спрятанные за сверкающими окошками, и широкие жесты. Каждая «Золотая пятница» заканчивалась тем, что Оссиан поднимал своего гостя на руках. Покрасневшее улыбающееся лицо. Пенелопа вспомнила картинку из детства — Оссиан Валленберг поднимает мать Терезу. Хрупкая старушка казалась насмерть перепуганной. Валленберг был известен своими золотистыми волосами, экстравагантными нарядами, а также изощренной стервозностью.

— С нами произошел несчастный случай, — пояснил Бьёрн. — Нужно вызвать полицию.

— Понятно, — равнодушно отозвался Валленберг. — К сожалению, у меня только мобильный телефон.

— Дайте позвонить, пожалуйста. Это срочно.

Оссиан достал телефон, посмотрел на него — и выключил.

— Что вы делаете?! — воскликнула Пенелопа.

— Пошла ты! Что хочу, то и делаю.

— Но нам правда очень нужно одолжить у вас телефон.

— Тогда вам придется ввести мой пин-код, — улыбнулся Валленберг.

— Зачем вы так с нами?

Валленберг прислонился к косяку и с минуту смотрел на них.

— Надо же, наркоманы. Вломились ко мне, маленькому.

— Мы не…

— Да кто вам поверит, — оборвал Оссиан.

— Давай плюнем, — сказала Пенелопа Бьёрну.

Ей хотелось выбраться отсюда, но Бьёрн еле стоял на ногах. Щеки и губы у него побелели, он обеими руками опирался о стену.

— Нам жаль, что мы к вам влезли, — сделал еще одну попытку Бьёрн. — Мы заплатим за то, что взяли, но сейчас нам очень нужен ваш телефон, ситуация ужасная…

— Как тебя зовут? — улыбаясь перебил Оссиан.

— Бьёрн.

— Тебе очень идет этот пиджак, Бьёрн, а галстуков ты разве не заметил? Там есть подходящий.

Валленберг подошел к гардеробу, вытащил синий кожаный галстук того же оттенка, что и пиджак, и медленно завязал его у Бьёрна на шее.

— Позвоните в полицию сами, — предложила Пенелопа. — Скажите, что к вам влезли двое грабителей и вы застали их на месте преступления.

— Не смешно, — угрюмо отозвался Оссиан.

— Так чего же вы хотите? — напряженно спросила она.

Валленберг отступил на пару шагов и начал придирчиво рассматривать непрошеных гостей.

— Она мне не нравится, — сообщил он Бьёрну. — Ты в моем пиджаке сама элегантность. А она в этом мерзком свитере вылитая сова Хельга[29]. И на шведку не похожа…

— Перестаньте, — попросил Бьёрн.

У Оссиана стало злое лицо. Он подошел к Бьёрну и замахнулся, делая вид, что сейчас ударит его кулаком в лицо.

— Я знаю, кто вы, — сказала Пенелопа.

— Вот и отлично, — усмехнулся Оссиан.

Бьёрн вопросительно посмотрел на нее, потом на хозяина дома. Пенелопе стало дурно. Она села на кровать и постаралась дышать спокойно.

— Погодите, — сказал Оссиан. — Ты тоже… я видел тебя по телевизору. Я тебя узнал.

— Я участвовала в теледебатах.

— А теперь ты умерла, — с улыбкой закончил Валленберг.

От этих странных слов ее тело напряглось, как струна. Пенелопа старалась понять, что он имел в виду, одновременно ища куда бежать. Бьёрн съехал по стене на пол. Он весь побелел и явно потерял дар речи. Пенелопа сказала:

— Если вы не хотите помочь, мы попросим кого-нибудь еще…

— Я хочу помочь, а то как же! — перебил Оссиан.

Он вышел в прихожую, вернулся с пакетом, вытащил из него пачку сигарет и вечернюю газету. Швырнул газету на кровать и ушел на кухню с пакетом и сигаретами. На первой полосе Пенелопа увидела свое лицо. Фотографии покрупнее изображали Виолу и Бьёрна. Над фотографией Виолы значилось «погибла», над их с Бьёрном — «не найдены».

«Трагедия на борту яхты. Полиция опасается, что трое человек погибли», — гласил заголовок.

Пенелопа представила себе мать — смертельно напуганную, обессилевшую от слез. Вот она стоит неподвижно, обхватив себя за плечи, как в тюрьме.

Скрипнул пол — Валленберг вернулся в спальню.

— Сыграем в игру. Викторина! — с энтузиазмом объявил он.

— Что значит?..

— Черт, ну что может значить слово «викторина»?

— Викторина? — с неуверенной улыбкой повторил Бьёрн.

— Ты не знаешь, что такое викторина?

— Знаю, но…

Пенелопа смотрела на Валленберга, понимая, насколько они уязвимы, пока никто не знает, что они живы, пока никто не знает, где они и что с ними. Он мог бы убить их — ведь все и так уже уверены, что они мертвы. Пенелопа сказала:

— Он хочет посамоутверждаться.

— Если мы согласимся играть, вы дадите нам телефон и пин-код? — спросил Бьёрн.

— Если выиграете. — У Валленберга заблестели глаза.

— А если проиграем? — спросила Пенелопа.

52

Предложение

Аксель Риссен подошел к окну столовой, остановился и поверх розовых кустов взглянул на железную ограду, на улицу и лестницу церкви Энгельбректа[30].

Поставив на договоре свою подпись, он в тот же миг унаследовал все рабочие дела и обязательства Карла Пальмкруны.

Аксель улыбнулся тому, как неожиданно повернулась жизнь, — и вдруг сообразил, что забыл про Беверли. В животе немедленно заныло от беспокойства. Однажды она сказала, что ей надо в магазин, но когда через четыре часа она не вернулась, Аксель сдался и отправился на поиски. Два часа спустя он нашел ее в каком-то флигеле возле Обсерватории. У Беверли был обескураженный вид, от нее пахло спиртным; нижнее белье отсутствовало. Кто-то склеил ей волосы жвачкой.

Беверли объяснила, что встретила в парке мальчишек:

— Они бросались камнями в раненого голубя. Я подумала, что если дать им денег, они перестанут. Но у меня было всего двенадцать крон. Этого не хватило. Они хотели, чтобы я еще кое-что сделала. Сказали, что если я этого не сделаю, они растопчут голубя.

Она умолкла, на глазах выступили слезы.

— Я не хотела, — прошептала она. — Но мне было так жалко голубя.

Аксель взял телефон и набрал номер Беверли.

Слушая гудки, он смотрел на улицу, на здание, которое раньше принадлежало китайскому посольству, и на темный дом, где помещалась штаб-квартира католической организации «Опус Деи».

Братья Аксель и Роберт Риссены делили большой дом на Брагевеген. В этом элитном районе, между Эстермальмом и Васастаном, все дома обманчиво похожи, словно братья.

Резиденция Риссенов состояла из двух просторных трехэтажных зданий с общей стеной.

Отец братьев, Эрлуфф Риссен, умерший двадцать лет назад, служил послом сначала в Париже, потом в Лондоне, а дед, Торлейф Риссен, был выдающимся пианистом, выступавшим в бостонском «Симфони-Холле» и в Обществе любителей музыки в Вене. Благородное семейство Риссен состояло по большей части из дипломатов и музыкантов филармонии. Две профессии, которые в основе своей очень похожи друг на друга: обе требуют отличного слуха и абсолютной преданности делу.

Супруги Алиса и Эрлуфф Риссен заключили странное, но логичное соглашение. Они почти сразу решили, что старший сын, Аксель, посвятит себя музыке, а младший, Роберт, пойдет по стопам отца и станет дипломатом. Но когда Аксель совершил роковую ошибку, все пришлось переиначить. В семнадцать лет Аксель оставил занятия музыкой. Его отправили в военную школу, а музыкальную карьеру передали Роберту. Аксель принял наказание. Он счел его заслуженным и с тех пор не брал скрипку в руки.

После случившегося, после того черного дня тридцать четыре года назад, мать порвала с Акселем. Она не захотела говорить с ним, даже лежа на смертном одре.

После девяти гудков в трубке наконец послышался кашель Беверли.

— Алло.

— Ты где?

— Я…

Она куда-то отвернулась, и Аксель не услышал продолжения.

— Не слышу, — сказал он. Из-за сильного волнения его голос прозвучал хрипло и напряженно.

— Ты сердишься?

— Скажи наконец, где ты, — взмолился Аксель.

— Ты чего? — спросила она смеясь. — Я здесь, у себя. Это плохо?

— Я просто начал волноваться.

— Да ну, я всего-то смотрю передачу про Викторию.

Беверли отключилась. По неопределенным интонациям ее голоса Аксель угадал: беспокойство девушки никуда не делось.

Он посмотрел на телефон, размышляя, не позвонить ли еще раз. Трубка вдруг зажужжала, и он ответил:

— Риссен.

— Это Йорген Грюнлихт.

— Здравствуйте, — несколько удивленно отозвался Аксель.

— Как прошла встреча с рабочей группой?

— Думаю, с пользой.

— Надеюсь, вы всерьез занимались кенийским вопросом.

— И вопросом о голландских покупателях. На повестке было много всего, и я понял, что не буду принимать решения, пока не разберусь…

— Так что там с Кенией? — перебил Грюнлихт. — Вы до сих пор не подписали разрешение на экспорт? У меня тут Сальман интересуется, какого рожна вы тянете?! Это дьявольски важная сделка, с которой мы и так запаздываем. Агентство уже дало ей положительную оценку, процесс запущен. Товар произведен, его привезли из Тролльхеттена в Гётеборг, владелец завтра приводит в гавань контейнерное судно из Панамы. В течение дня оно разгружается и на следующий день будет готово принять наш груз.

— Йорген, я все понимаю. Я посмотрел документы, и конечно… естественно, я подпишу, но я только что вступил в должность, и мне важно во всем досконально разобраться.

— Я сам занимался этой сделкой, — резко сказал Йорген, — и не усмотрел никаких неясностей.

— Да, но…

— Где вы сейчас?

— Дома, — удивленно ответил Аксель.

— Я пошлю к вам курьера, — сухо сказал Йорген. — Пусть он подождет, а вы подпишете контракт. Так мы не потеряем время.

— Нет, я посмотрю его завтра.

Через двадцать минут Аксель вышел в прихожую, чтобы встретить курьера. Аксель был обеспокоен агрессивной настойчивостью Грюнлихта, но не видел причины задерживать сделку.

53

Подпись

Аксель открыл дверь и поздоровался с курьером. Вместе с приятно прохладным вечерним воздухом в дом потекла гудящая музыка. Выпускной в Архитектурном институте.

Аксель взял папку и почему-то смутился при мысли, что он станет подписывать контракт при посыльном, словно стоит на него чуть надавить — и он тут же сделает что угодно.

— Дайте мне пару минут, — попросил Аксель и оставил курьера в холле.

Он миновал нижнюю библиотеку и направился на кухню. Прошел мимо сверкающих поверхностей из темного камня, черных блестящих шкафчиков, подошел к двойному холодильнику с мороженицей. Достал бутылочку минеральной воды, выпил, ослабил узел галстука, уселся за высокую барную стойку и раскрыл папку.

Все было в порядке и выглядело безупречно, все приложения на месте, заключение Совета по контролю за экспортом, классификация товара, предварительное решение, копии в Консультативный совет министерства иностранных дел и уведомление о предложении.

Аксель просматривал документы — разрешение на экспорт, окончательное решение об экспорте — и наконец дошел до строки, где генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия должен был поставить свою подпись.

И тут его прошиб озноб.

Многомиллионная сделка, очень важная для торгового баланса Швеции, рутинное дело, которое затянулось из-за самоубийства Карла Пальмкруны. Аксель понимал, что Сальман оказался в трудной ситуации; если дело еще затянется, его предприятие рискует потерять этот контракт.

В то же время Аксель понимал: на него давят, чтобы он одобрил поставку боеприпасов в Кению, не давая ему возможности лично гарантировать правильность решения.

Аксель кое-что решил для себя и тут же почувствовал облегчение.

Он посвятит этому делу ближайшие несколько дней и подпишет разрешение на экспорт.

Он это сделает, обязательно сделает, но не сейчас. Грюнлихт и прочие будут злиться, раздражаться — наплевать. Решения принимает он, Риссен, он — генеральный директор Агентства по контролю за экспортом оружия.

Аксель взял ручку и там, где ожидалась его подпись, нарисовал улыбающуюся рожицу с «пузырем», как в комиксах.

Потом, сделав серьезное лицо, вернулся в прихожую, передал папку курьеру и поднялся в салон. Интересно, Беверли и правда наверху или просто не решилась сказать, что удрала?

Что если она незаметно выскользнула и потерялась?

Аксель взял пульт и запустил сборник ранних песен Дэвида Боуи.

Музыкальный центр напоминал слабо светящийся стеклянный слиток. Беспроводной, динамики встроены в стены и не видны.

Аксель подошел к серванту, открыл выгнутые стеклянные дверцы и посмотрел на блестящие бутылки.

Поразмыслил, взял бутылку виски — «Хазелберн», произведение вискарни «Спрингбэнк Дистиллери». «Дистиллери» — это в Шотландии, в районе Кэмпбелтауна. Аксель был там; он вспомнил столетний чан с выжимками — этот чан все еще использовался. Изношенный, выкрашенный в алый цвет и даже без крышки.

Аксель вытащил пробку и вдохнул аромат виски: насыщенно-земляной и темный, как грозовое небо. Он снова заткнул бутылку пробкой, медленно поставил бутылку на полку и услышал, что случайный выбор включил песню с пластинки Hunky Dory.

— But her friend is nowhere to be seen. Now she walks through her sunken dream, to the seat with the clearest view, and she’s hooked to the silver screen, — пел Дэвид Боуи.

В доме брата хлопнула дверь. Аксель выглянул в широкое панорамное окно, выходящее в тесный садик. Подумал, не зайдет ли Роберт к нему, и в дверь тут же постучали.

— Входи! — крикнул он брату.

Роберт открыл дверь и вошел в салон с озабоченным лицом.

— Ты, конечно, слушаешь всякий хлам, чтобы позлить меня, но…

Аксель улыбнулся и запел вместе с Боуи:

— Take a look at the Lawman, beating up the wrong guy. Oh man! Wonder if he’ll ever know: he’s in the best selling show…

Брат сделал несколько танцевальных па, потом подошел к открытому серванту и посмотрел на бутылки.

— Угощайся, — сухо пригласил Аксель.

— Хочешь взглянуть на моего Штроссера? Я выключу ненадолго…

Аксель пожал плечами. Роберт нажал на паузу, и музыка плавно утихла.

— Ты уже закончил с ним?

— Всю ночь сидел, — с широкой улыбкой сообщил Роберт. — Сегодня утром натянул струны.

Братья замолчали. Когда-то давным-давно их мать решила, что Аксель станет знаменитым скрипачом. Алиса Риссен сама была профессиональным музыкантом, десять лет играла вторую скрипку в оркестре Королевской оперы. Она не скрывала, что первенец, Аксель, — ее любимчик.

Все пошло прахом, когда Аксель учился в Высшей музыкальной школе и вышел в финал конкурса имени Йохана Фредрика Бервальда[31] для молодых солистов. Этот конкурс считался игольным ушком, сквозь которое молодой скрипач мог пролезть прямо в мировую музыкальную элиту.

После конкурса Аксель покончил с музыкой и перешел в Военную академию Карлберг. Его младшему брату, Роберту, пришлось занять в семье место музыканта. Как и многие окончившие Королевскую музыкальную школу, Роберт не стал звездой. Он играл в камерном ансамбле, а самое главное — приобрел репутацию прекрасного скрипичного мастера, и заказы к нему шли со всех концов света.

— Покажи мне скрипку, — помолчав, попросил Аксель.

Роберт кивнул и принес инструмент — изящную скрипку, покрытую огненно-красным лаком и с полосатой, как тигровая шкура, кленовой нижней декой.

Он остановился напротив брата и заиграл переливчатый пассаж из Бартока. Акселю нравился этот композитор. Барток открыто противостоял нацистам и был вынужден покинуть Венгрию. Он был композитором-философом, иногда ему удавалось передать другим короткие мгновения счастья. Чуть печальная народная музыка звучит среди развалин, оставшихся после катастрофы, подумал Аксель. Роберт закончил играть.

— Хорошо звучит, — одобрил Аксель. — Только надо передвинуть душку, потому что выходит глуховато…

Лицо брата сделалось холодным, замкнутым. Роберт сухо пояснил:

— Даниэль Штроссер сказал, что… он хочет, чтобы скрипка звучала так. Чтобы у скрипки был голос, как у молодой Биргит Нильссон.

— Тогда надо было сдвинуть душку очень основательно, — улыбнулся Аксель.

— Ты не понимаешь, я только хотел…

— А так все изумительно, — поспешил сказать Аксель.

— Ты же слышал, как она звучит — сухо, резко…

— Я не хотел тебя обидеть, — невозмутимо продолжил Аксель. — Я просто сказал, что в звуке есть что-то неживое…

— Неживое? На скрипке будет играть знаток Бартока, — взорвался Роберт. — Мы говорим о Бартоке, а Барток несколько отличается от Боуи.

— Наверное, слух меня подвел.

Роберт открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверь постучала его жена Анетта, и он осекся.

Анетта улыбнулась, увидев мужа со скрипкой.

— Ты проверял скрипку Штроссера? — энергично спросила она.

— Да, — резко ответил Роберт, — но Акселю не понравилось.

— Неправда, — запротестовал Аксель. — Я абсолютно уверен, что заказчик будет доволен. И говорил об этом. Наверное, просто у меня в голове…

— Не слушай его, он ничего не понимает, — раздраженно перебила Анетта.

Роберт хотел уйти и увести жену с собой, чтобы избежать скандала. Но Анетта не собиралась оставлять Акселя в покое.

— Признайся, ты просто хотел придраться, — сварливо сказала она.

— Я не придирался, хотя душка…

— Ты когда в последний раз брал скрипку в руки? Тридцать, сорок лет назад? Еще мальчишкой. По-моему, ты должен извиниться.

— Не обращай внимания, — посоветовал Роберт.

— Извинись! — настаивала Анетта.

— Ладно. Прошу прощения. — Аксель почувствовал, что краснеет.

— За свое вранье. Ты соврал, потому что завидуешь Роберту, завидуешь похвалам, которые достанутся его новой скрипке.

— Да-да, прости, я соврал.

Аксель снова включил музыку — довольно громко. Сначала зазвучала простенькая перекличка двух гитар, и певец словно бы искал мелодию, слабо повторяя: Goodbye love, goodbye love…

Анетта буркнула что-то о бездарности Акселя; Роберт попросил ее прекратить и увел из комнаты. Аксель еще прибавил громкость; ударные и бас направили вывернутую наизнанку музыку в нужное русло: Didn’t know what time it was, the lights were low oh oh. I leaned back on my radio oh oh…

Аксель закрыл глаза, чувствуя, как горит темнота под веками. Он очень устал. Иногда ему удавалось поспать полчаса, иногда он не спал вообще, даже если рядом лежала Беверли. В такие ночи он отбрасывал одеяло, садился на застекленной веранде, уставившись в сад, на прекрасные деревья, освещенные влажным рассветным светом. Разумеется, Аксель Риссен понимал, где кроется корень его бед. Аксель закрывал глаза и возвращался мыслями к тем нескольким дням, которые изменили его жизнь.

54

Викторина

Пенелопа и Бьёрн переглянулись. У обоих был усталый и сосредоточенный вид. За закрытой дверью Валленберг запел «Хотите увидеть звезду», подражая Царе Леандер[32]. При этом он переставлял мебель.

— Мы можем с ним справиться, — прошептала Пенелопа.

— Наверное.

— Давай попробуем!

— А потом? Что мы будем делать потом? Пытать, чтобы выведать пин-код?

— Он скажет его нам, как только увидит, что мы сильнее.

— А если не скажет?

Пенелопа снова пошатнулась от слабости, однако, подойдя к окну, вялыми непослушными пальцами попыталась все же справиться с задвижками. Она посмотрела на свои руки, освещенные солнцем. Грязь под сломанными ногтями, серые от земли и грязи пальцы покрыты засохшей кровью.

— Нас тут никто не спасет, надо выбираться. Если мы опять окажемся на берегу, то…

Пенелопа замолчала и посмотрела на Бьёрна. Он сгорбился на кровати в чужом синем кожаном пиджаке.

— Ладно, — сказал он. — Давай.

— Я тебя не брошу.

— Пенни, я не могу, — проговорил Бьёрн, не глядя на нее. — Ноги. Я не смогу бежать. Может, пройду с полчаса. Кровь еще даже не остановилась.

— Я тебе помогу.

— Может, на острове больше нет телефонов, мы же не знаем.

— Я не собираюсь участвовать в его тошнотворных…

— Пенни, мы… нам надо дозвониться в полицию. Нам нужен его телефон.

Широко улыбаясь, Оссиан распахнул дверь. Он нарядился в леопардовый пиджак и такую же юбочку. Изящным движением хозяин указал Пенелопе и Бьёрну на огромный диван. Шторы были задернуты, а мебель Валленберг сдвинул к стенам, чтобы в комнате можно было двигаться свободно. Оссиан вышел под свет двух торшеров и повернулся.

— Дорогие телезрители, в веселье время летит быстро, — заговорил он и подмигнул. — Пора начинать нашу «Викторину». Приветствую приглашенных телезвезд! Сегодня наши гости — коммунистка-мокрощелка и ее малолетний любовник. Спросите меня — и я скажу: «Весьма негармоничная пара». Мегера и юноша с накачанными бицепсами.

Оссиан рассмеялся и напружинил мускулы перед воображаемой камерой.

— Итак! — провозгласил Валленберг и затрусил на месте. — Прыгнем выше крыши! Все пристегнулись? Предлагаю вам… «Правду и молчание»[33]! Оссиан Валленберг бросает вызов — Ведьме и Красавчику!

Оссиан положил на пол пустую винную бутылку и раскрутил ее. Бутылка описала несколько кругов вокруг своей оси, а потом застыла, указывая на Бьёрна.

— Красавчик! — с улыбкой завопил Оссиан. — Сначала снимем стружку с Красавчика! А вот и вопрос. Ты готов говорить правду и ничего, кроме правды?

— Готов, — вздохнул Бьёрн.

У Оссиана на кончике носа выступил пот. Открыв конверт, шоумен громко прочитал:

— О чем ты думаешь, когда трахаешь Ведьму?

— Здорово, — буркнула Пенелопа.

— Если я отвечу, то получу телефон? — сосредоточенно спросил Бьёрн.

Оссиан по-детски надул губы и покачал головой.

— Нет, но если публика поверит тебе, ты заработаешь первую цифру пин-кода.

— А если я выберу молчание?

Пенелопа взглянула на Бьёрна, стоящего в ярком свете торшеров — грязное лицо, щетина, волосы висят сосульками. В ноздрях черно от засохшей крови, вокруг уставших глаз — красные круги.

— Когда мы с Пенелопой занимаемся любовью, я думаю о ней, — тихо ответил Бьёрн.

Оссиан заулюлюкал, изображая недовольство, и протрусил под свет «юпитеров».

— Какая же это правда! — воскликнул он. — Даже и близко — нет. Никто из публики не поверит, что ты думаешь о Ведьме, когда спишь с ней. Отнимаю у Красавчика одно, два, три очка.

Он снова раскрутил бутылку, и она почти сразу остановилась, указывая в этот раз на Пенелопу.

— О-о-о! — возопил Валленберг. — Фирменное блюдо! И что это значит? Да, именно! Переходим прямо к молчанию! Наше блюдо — не какое-нибудь порошковое картофельное пюре с дешевой приправой. Возьмемся же за него! Открою окошко и послушаю, что прошепчет бегемот.

Оссиан взял со стола темного бегемота из лакированного дерева, поднес его к уху, послушал и кивнул.

— Ты имеешь в виду Ведьму? — спросил он и снова прислушался. — Я понял, господин бегемот. Огромное спасибо.

Валленберг аккуратно поставил статуэтку на место и, улыбаясь, повернулся к Пенелопе.

— Ведьма потягается с Оссианом! Тема — «стриптиз»! Если она сможет зажечь публику лучше, чем Оссиан, то получит все цифры пин-кода. А иначе Красавчику придется пнуть ее в задницу изо всех сил.

Оссиан с места прыгнул к музыкальному центру, нажал на кнопку, и через секунду зазвучала Te a c h Me Tiger.

— Однажды я предложил это состязание Лое Фалькман[34], — театрально прошептал Оссиан, раскачивая бедрами в такт музыке.

Пенелопа поднялась с дивана, сделала шаг вперед и осталась стоять — в резиновых сапогах, брюках в тонкую полоску и большом вязаном свитере.

— Вы что, хотите, чтобы я разделась? — спросила она. — Ради этого все и затеяли? Чтобы увидеть меня голой?

Оссиан прекратил подпевать, остановился, разочарованно скривился и холодно посмотрел на Пенелопу.

— Если бы мне было интересно поглядеть на щелку заезжей проститутки, я бы вышел в интернет.

— А какого хрена тебе тогда интересно?

Оссиан отвесил ей затрещину. Пенелопа покачнулась, едва не упала, но удержалась на ногах.

— Повежливее, ты! — мрачно велел он.

— Ладно.

Валленберг принялся с усмешкой объяснять:

— Я — человек, который играет с телезнаменитостями… а тебя я успел увидеть по телевизору… до того как переключился на другой канал.

Пенелопа смотрела в его красное от злости лицо.

— Так вы не дадите нам телефон?

— Я пообещал, правила есть правила. Вы получите телефон, если я получу то, что хочу.

— Вы знаете, что мы в безвыходном положении, и пользуетесь этим…

— Да, именно так! — закричал Валленберг.

— Ладно, черт с вами, договорились. Мы немножко изображаем стриптиз, и я получаю телефон.

Повернувшись спиной к Оссиану, она стащила с себя свитер и футболку. В ярком свете выделялись царапины на лопатках и бедрах, синяки и грязь. Пенелопа повернулась и обеими руками прикрыла грудь.

Бьёрн захлопал и засвистел; вид у него был подавленный. Лицо Валленберга блестело от пота; он взглянул на Пенелопу и тоже встал на освещенное место перед Бьёрном. Вильнул бедрами и неожиданно сорвал с себя леопардовую юбочку, раскрутил ее, пропустил между ног, а потом швырнул в Бьёрна.

Послал ему воздушный поцелуй и изобразил, что подносит к уху телефонную трубку.

Бьёрн снова захлопал в ладоши и засвистел погромче, поглядывая, как Пенелопа берет из подставки возле камина чугунную кочергу.

Совок для золы закачался и слабо звякнул о большие клещи.

Оссиан плясал в своих сияющих пайетками золотых трусах.

Пенелопа, обеими руками держа кочергу, приближалась к Оссиану сзади. Тот продолжал крутить бедрами перед Бьёрном.

— На колени, — прошипел он. — На колени, Красавчик!

Пенелопа замахнулась тяжелой кочергой и изо всех сил ударила его по ноге. Раздался чмокающий звук, и Оссиан, заорав, упал навзничь. Он схватился за ляжку и, мыча, завертелся от боли. Пенелопа подошла к музыкальному центру, четырьмя основательными ударами разнесла его на куски, и наконец стало тихо.

Теперь Валленберг лежал неподвижно, быстро дыша и постанывая. Пенелопа подошла к нему; Оссиан испуганно уставился на нее. Пенелопа стояла над поверженным врагом, медленно раскачивая тяжелую чугунную кочергу.

— Господин бегемот нашептал мне, что ты должен отдать нам телефон и сказать пин-код, — спокойно произнесла она.

55

Полицейский

В доме Оссиана Валленберга было жарко и давяще душно. Бьёрн то и дело подходил к окну и смотрел на воду и мостки. Пенелопа сидела на диване с телефоном в руке и ждала, когда ей перезвонят из полиции. В участке приняли звонок о помощи и обещали связаться с ней, когда катер морской полиции будет на подходе. Хозяин сидел в кресле с большим стаканом виски в руках и наблюдал за ними. Он принял болеутоляющее и приглушенным голосом сообщил, что выживет.

Сигнал телефона стал слабее, но все еще хорошо ловился. Очень скоро позвонят из полиции. Пенелопа откинулась на спинку дивана. Чудовищная духота. От пота футболка промокла насквозь. Пенелопа закрыла глаза и вспомнила Дарфур, жару в автобусе по дороге в Куббум — Пенелопа ехала присоединиться к Джейн Одуйя и группе Action Contre la Faim.

Она уже шла к баракам, где размещалась администрация движения, как вдруг остановилась. Пенелопа увидела детишек, игравших в странную игру. Они лепили глиняные фигурки прямо на дороге, а потом ждали, когда какая-нибудь машина их раздавит. Пенелопа незаметно подошла поближе, чтобы разобраться в игре. Когда очередная фигурка оказывалась раздавлена, дети хохотали:

— Я убил еще одного! Дядьку!

— А я убил фора!

Какой-то мальчишка выбежал на дорогу и быстро поставил две фигурки. Большую и маленькую. Когда маленькая исчезла под колесами телеги, мальчишка торжествующе завопил:

— Сдох! Ублюдок сдох!

Пенелопа подошла к детям и спросила, во что они играют, но они не ответили, а просто разбежались. Пенелопа стояла и смотрела на обломки глины, лежащие на выжженной докрасна земле.

Форы — народ, давший имя провинции Дарфур. Древнее африканское племя, которое исчезает из-за террора джанджавида[35].

Африканцы традиционно занимаются земледелием, и между ними и кочевыми племенами с незапамятных времен происходят столкновения. Но настоящей причиной резни оказалась нефть. На земле, населенной старыми африканскими племенами, нашли нефть, и понадобилось побыстрее убрать их поселения из нефтеносных районов.

Так как на бумаге гражданская война закончилась, джанджавиды просто продолжили свои рейды, насилуя женщин, убивая мужчин и мальчиков и сжигая поселения дотла.

Пенелопа посмотрела вслед детишкам и собралась уже унести последние фигурки с дороги, когда кто-то позвал ее:

— Пенни! Пенни!

Она испуганно дернулась, обернулась и увидела Джейн Одуйя. Пенелопа помахала подруге. Джейн была полной и невысокой, ходила в застиранных джинсах и желтой куртке. Пенелопа едва узнала ее. Всего за несколько лет лицо Джейн стало морщинистым и постарело.

— Джейн!

Подруги крепко обнялись.

— Лучше не разговаривай с мальчишками, — проворчала Джейн. — Они как все остальные. Ненавидят нас потому, что мы черные… в голове не укладывается. Ненавидят черную кожу.

Джейн и Пенелопа пошли к лагерю беженцев. Люди собирались группками, ели, пили. Запах пригоревшего молока мешался с вонью отхожих мест. Везде виднелись синие пластиковые покрывала ООН, их использовали повсюду — в качестве занавесок и простыней, для защиты от ветра. Сотни белых палаток Красного Креста выгибались под ветром, продувавшим лагерь.

Пенелопа вошла следом за Джейн в медицинскую палатку. Солнечный свет, проходя сквозь белую ткань, становился серым. Через пластиковое окошко Джейн заглянула в хирургическое отделение.

— Мои медсестры стали опытными хирургами, — спокойно сказала она. — Самостоятельно проводят ампутации и операции попроще.

Двое мальчишек лет тринадцати внесли в палатку большую картонку с бинтами, марлей и пластырями и осторожно поставили ее возле других коробок. После этого мальчишки подошли к Джейн; та поблагодарила их и попросила помочь только что пришедшим женщинам — им нужна была вода, чтобы промыть раны.

Мальчишки ушли и вскоре вернулись, таща большие пластиковые бутыли с водой.

— Они служили в арабской милиции. — Джейн кивнула на мальчишек. — Но теперь стало спокойнее. Стрелять нечем, оружия нет — жизнь кое-как выровнялась. Люди не очень понимают, что им делать, так что многие начали помогать нам. У нас школа для мальчиков — там в классе есть несколько ребят из милиции.

Лежавшая на койке девушка застонала; Джейн поспешила к ней, погладила по лбу и щекам. На вид девушке не было и пятнадцати; она была на последних сроках беременности, одна нога ампутирована.

Пенелопа весь день работала бок о бок с Джейн, делала, что велят, не задавая вопросов, ни о чем не говоря — просто старалась, чтобы медицинские знания и способности Джейн принесли максимальную пользу. Старалась спасти как можно больше людей.

Красивый чернокожий мужчина лет тридцати с мускулистыми руками почти подбежал к Джейн с маленькой белой коробочкой.

— Еще тридцать доза антибиотик, — улыбаясь, сказал он.

— Точно?

Он кивнул, все так же улыбаясь.

— Молодец!

— Я немного надавил на Росс. Он обещал, что передать нам ящик с тонометры на этой неделе.

— Это Грей, — сказала Джейн. — Вообще он учитель, но без него я тут не справлюсь.

Пенелопа протянула мужчине руку и встретила его веселый лукавый взгляд.

— Пенелопа Фернандес.

— Тарзан, — представился он и несильно пожал ей руку.

— Когда он пришел сюда, то захотел, чтобы его звали Тарзаном, — рассмеялась Джейн.

— Тарзан и Джейн, — опять улыбнулся мужчина. — Я — ее Тарзан.

— По-настоящему его зовут Грейсток. Но все остальные решили, что Грейсток — это не выговорить, так что приходится ему зваться Греем.

На углу палатки вдруг загудел грузовик, и они все втроем выбежали наружу. Вокруг ржавой машины стояла туча красноватой пыли. В открытом кузове лежали семеро человек с огнестрельными ранами. Грузовик привез их с запада, из деревни, где возле колодца возникла перестрелка.

Остаток дня делали неотложные операции. Один из раненых умер. В какой-то момент Грей остановил Пенелопу и протянул ей бутылку воды. Пенелопа измученно помотала головой, но он спокойно улыбнулся и сказал:

— Успеешь выпить.

Она поблагодарила, выпила воды, а потом помогала ему укладывать одного из раненых на койку.

Вечером Пенелопа и Джейн сидели на веранде жилого барака и ужинали. Обе измучились. Было все еще очень тепло. Подруги болтали и поглядывали на дорогу между домами и палатками, на людей, занимавшихся вечерними делами. На лагерь опускалась темнота.

И одновременно с темнотой ширилась угрожающая тишина. Сначала Пенелопа слышала, как люди расходятся по палаткам, слышала шорох из сортиров, слышала, как кто-то крадется в темноте. Но вскоре стало тихо, даже дети не плакали.

— Они боятся, что сюда ворвутся джанджавиды, — объяснила Джейн, собирая тарелки.

Подруги вошли в барак, заперли входную дверь и задвинули засов, вымыли посуду. Пожелали друг другу спокойной ночи, и Пенелопа отправилась в гостевую комнату в конце коридора.

Два часа спустя она вдруг проснулась, словно ее тряхнули за плечо. Пенелопа легла спать одетой и теперь лежала, вслушиваясь в величественную ночь Дарфура. Она и сама не могла сказать, что ее разбудило. Сердце уже начинало биться спокойнее, как вдруг на улице послышался крик. Пенелопа подошла к зарешеченному окошку и выглянула. Луна освещала улицу. Где-то продолжался громкий нервный разговор. Посреди улицы шли трое подростков. Они явно служили в джанджавидской милиции. У одного в руках был револьвер; мальчишки кричали что-то о мертвых рабах. Пожилой африканец, который обычно жарил над огнем батат и продавал его по две монеты за штуку, сидел на своем одеяле перед кладовкой. Мальчишки подошли к старику и стали плевать в него. Потом самый маленький поднял револьвер и выстрелил старику в лицо. Эхо от выстрела разнеслось между домами. Мальчишки завопили, похватали батат, несколько штук съели, а остальное бросили в пыль на земле возле убитого.

Они пошли по улице, оглядываясь и тыча пальцами в направлении барака, где жили Пенелопа и Джейн. Пенелопа вспомнила, как задержала дыхание, услышав, как они топочут по веранде, возбужденно переговариваются и колотят кулаками в дверь.

Пенелопа задохнулась и открыла глаза. Кажется, она задремала на диване у Оссиана Валленберга.

Прогремел гром — глухо, с треском. Небо потемнело.

Бьёрн стоял у окна, Оссиан тянул свой виски.

Пенелопа взглянула на телефон. Никто не звонил.

Морской полиции уже пора быть здесь.

Гром прогремел ближе. Свет погас, вентилятор на кухне перестал жужжать — произошел обрыв линии. По крыше и подоконнику застучало, и вдруг полил дождь.

Сигнал мобильного телефона пропал окончательно.

Молния осветила комнату, и тут же оглушительно грохнуло.

Пенелопа откинулась на спинку, слушая дождь, вдыхая прохладный воздух, снова задремала, но проснулась — Бьёрн что-то сказал.

— Что? — спросила она.

— Катер. Полицейский катер.

Пенелопа подбежала к окну. Вода как будто кипела под струями ливня. Большой катер уже подходил к причалу. Пенелопа взглянула на телефон. Сигнал все еще не ловился.

— Скорее, — позвал Бьёрн.

Он пытался отпереть дверь террасы. Руки дрожали. Катер приближался, взвыла сирена.

— Не подходит, — нервно сказал Бьёрн. — Не тот ключ.

— Какая жалость, — ухмыльнулся Оссиан и вытащил связку ключей. — Наверное, он здесь.

Бьёрн схватил ключ, вставил его в скважину, повернул; послышался металлический щелчок — задвижка замка отошла.

В струях ливня трудно было рассмотреть катер; он уже начал отплывать от причала, когда Бьёрн наконец открыл дверь.

— Бьёрн! — закричала Пенелопа.

Мотор затарахтел; катер оставлял за собой белый пенный след. Бьёрн замахал руками и со всех ног побежал через дождь по дорожке, ведущей вниз по склону.

— Эй, на катере! — кричал он. — Мы здесь!

Насквозь промокший Бьёрн сбежал на причал; грохотал мотор, рывками вращались винты. На корме стоял чемоданчик для оказания первой помощи. В окне Бьёрн разглядел полицейского. Молния опять осветила небо. Оглушительно грохнул гром. Полицейский в окне как будто говорил по рации. Дождевые брызги отскакивали от крыши катера. Волны плескали на берег. Бьёрн кричал и махал руками изо всех сил. Катер плавно развернулся и левым бортом пристал к причалу.

Бьёрн схватился за мокрые перила и прыгнул на палубу, сбежал в нижний коридор и оказался у металлической двери. Катер качнулся. Бьёрн споткнулся, открыл тяжелую дверь и шагнул через порог.

Сладкий металлический запах, похожий на запах мазута и пота, наполнял рубку.

Загорелый полицейский лежал на полу с размозженной головой. Глаза широко открыты. Под ним растекалась лужа почти черной крови. Бьёрн тяжело задышал и зашарил взглядом по темной рубке — полицейское снаряжение, дождевики, журнал о серфинге. Сквозь грохот мотора Бьёрн расслышал голос. Оссиан Валленберг вопил что-то, идя по дорожке. Он, постоянно оступаясь, приближался к причалу; над головой у него был желтый зонтик. У Бьёрна застучало в висках; он понял, что ошибся, попал в ловушку. Увидел кровавые отпечатки на стекле и стал нащупывать дверную ручку. Лестница, ведущая к каюте, скрипнула; Бьёрн обернулся. Из темноты выходил преследователь. Теперь он был в полицейской форме; лицо внимательное, почти любопытное. Бьёрн понял, что бежать поздно. Чтобы защититься, он схватил с полки отвертку. Преследователь взялся за перила, спустился в рулевую, мигнул от яркого света, потом перевел взгляд на окно, за которым виднелся берег. Дождевые капли стучали по стеклу. Бьёрн быстро повернулся. Он нацелился отверткой в сердце, выставил ее перед собой — и не понял, что происходит. Просто рука вдруг задрожала и утратила чувствительность от косого встречного удара. Руки как будто больше не было. Отвертка упала на пол и закатилась за алюминиевый ящик с инструментами. Преследователь продолжал держать Бьёрна за безжизненную руку, потом дернул его к себе, перевернул, пнул под колени и направил так, что жертва повалилась лицом прямо на основание руля. От удара затылок сломался с глухим хрустом. Бьёрн ничего не почувствовал — только увидел странные искры, сноп огоньков, поднимавшихся из темноты — медленно и призывно. Лицо Бьёрна дрогнуло, и через несколько секунд он был уже мертв.

56

Вертолет

Пенелопа стояла у окна. Снова полыхнула молния, над морем раскатился гром. За окном лило. Бьёрн поднялся на борт полицейского катера и пропал в рулевой рубке. Вода вспенивалась под потоками ливня. Пенелопа смотрела, как Оссиан тащится к морю, раскрыв над головой желтый зонтик. Металлическая дверь рубки открылась, и на палубу вышел полицейский в форме. Полицейский спрыгнул на причал и пришвартовал катер.

Пенелопа поняла, кто это, лишь когда полицейский стал подниматься по дорожке.

Он, не отвечая на приветствие Оссиана, тяжело ударил его в челюсть левой рукой.

Пенелопа сама не заметила, как выронила телефон.

От резкого удара «полицейского» голова Оссиана мотнулась в сторону. Желтый зонтик упал на землю и покатился вниз. Все произошло в несколько секунд. Почти не останавливаясь, преследователь свободной рукой вытащил короткий нож, еще немного повернул Оссиану голову и молниеносно ударил его в шею, прямо в основание черепа. Словно ужалила змея. Оссиан упал на землю уже мертвым.

Преследователь в полицейской форме большими шагами приближался к дому. Бледный свет молнии вдруг озарил его лицо, и Пенелопа встретила его взгляд через дождь. До того, как снова стало темно, она успела заметить на его лице обеспокоенность. Усталые печальные глаза и рот с глубоким шрамом наискосок. Загремел гром. Мужчина не останавливаясь шагал к дому. Пенелопа замерла у окна. Она часто дышала, но не двигалась с места — ее как будто парализовало.

Дождь все так же барабанил по подоконнику и стеклу. Внешний мир странным образом отдалился. За спиной у идущего по дорожке человека вдруг вспыхнул другой, абсолютно желтый свет. Над полицейским катером, словно огненный дуб, вырос столб пламени. Металлические детали взлетели в воздух. Столб увеличивался, пульсируя оранжевым. Волны жара подожгли камыш и причал. Грохот взрыва докатился до дома.

Оконное стекло треснуло от края до края, и Пенелопа наконец очнулась. Дождевые потоки низвергались в черный дым, клубившийся над остатками катера за спиной у преследователя. Тот большими шагами приближался к дому. Пенелопа пробежала через комнату, перелезла через отодвинутое кресло, вышла в холл с надписанными фотографиями, открыла дверь и побежала через сырую запущенную лужайку. Поскользнулась и побежала дальше под дождем, подальше от дома, по тропинке, вокруг березовой рощи, через луг… Ей навстречу попалась семья с детьми, все в оранжевых надувных жилетах, в плащах и с удочками. Пенелопа просто пробежала через группку людей, стремясь дальше, к воде. Она задыхалась, хватала ртом воздух, ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она остановилась, не зная, куда метнуться, потом заползла за сарайчик. Там ее вырвало в крапиву, и она зашептала «Патер ностер». Гром гремел уже в отдалении. Пенелопа тряслась всем телом, но все-таки поднялась и вытерла рукавом дождевые капли, повисшие на ресницах. Осторожно выглянула за угол, на луг. Преследователь как раз огибал березовую рощу; остановился возле семьи, и родители тут же показали, куда бежала Пенелопа. Она снова спряталась за сарай, прокралась вниз и помчалась вдоль кромки воды, по берегу. Там, где она ступала по песку, ее следы светились белым. Затем — по понтонному мосту, лишь бы уйти подальше. Внезапно она услышала треск вертолетных лопастей. С моста Пенелопе было видно, как преследователь бежит по роще к берегу. Со спасательного вертолета по канату спустился человек в оранжевом, он встал далеко на понтоне, вокруг плескалась вода. Пенелопа подбежала к нему по скользкому мосту, он велел ей остановиться, закрепил на ней спасательные ремни и сделал знак пилоту. Они вместе сделали шаг, пролетели над самой водой и поднялись вверх и в сторону. Последним, что Пенелопа увидела на берегу, прежде чем его закрыли деревья, был преследователь, опустившийся на колено. Возле него лежал черный рюкзак. Преследователь медленно собирал винтовку. Больше Пенелопа его не видела. Только частые зеленые деревья. Под ее ногами торопилась назад водная поверхность. Внезапно она услышала короткий хлопок и одновременный треск наверху. Трос дернуло, и Пенелопу замутило. Мужчина у нее за спиной что-то крикнул пилоту. Их рвануло в другую сторону, вертолет резко сменил курс, и Пенелопа поняла, что случилось. Преследователь с берега застрелил пилота. Ни о чем не думая, она открутила предохранительный болт на пряжке, открыла замочек, выпуталась из ремней и спрыгнула вниз. Пока она летела по воздуху, вертолет потерял высоту и начал переворачиваться. Трос со спасателем опасно завертелся. Раздался оглушительный треск, потом послышался двойной хлопок — у вертолета отвалился пропеллер. Пенелопа пролетела метров десять, потом долго с гулким бульканьем погружалась в холодную воду, а потом началось движение наверх.

Пенелопа оттолкнулась ногами, выплыла, набрала в легкие воздуха, огляделась и направилась прочь от острова, в открытое море.

57

Непогода

Йона с Сагой вышли из здания «Силенсиа Дефенс».

Они готовили Сальману ловушку, но тот удивил их: немедленно узнал себя и рассказал, что фотографию сделали весной 2008 года в концертном зале во Франкфурте.

Сальман объяснил, что он и люди на фотографии обсуждали отправку боеприпасов в Судан. Контракт был давным-давно подписан, но летом 2009 года от него пришлось отказаться. Сальман, видимо, считал, что Йона с Сагой понимают, на что он намекает.

По его словам, это была единственная встреча с суданской стороной, а потом переговоры пришлось прервать.

— Ты поняла, о чем говорил Сальман? — спросил Йона. — Что там с девятым годом?

Перед поворотом на Нюнесвеген Сага достала телефон и позвонила своему сослуживцу Симону Лоуренсу.

— Я так понимаю, ты звонишь не по пустякам, — растягивая слова, сказал Симон.

— У тебя на столе карта Африки. Так что ты наверняка в курсе, что произошло в Судане в две тысячи девятом году.

— Откуда вдруг такой вопрос?

— После этого Швеция почему-то перестала поставлять оружие в Судан.

— Ты что, газет не читаешь?

— Читаю, — тихо ответила Сага.

— В июле 2009 года Международный уголовный суд в Гааге выдал ордер на арест президента Судана Омара аль-Башира.

— Президента?

— Да.

— Впечатляет.

— Его обвинили в грабежах, насилии, принудительном переселении, пытках, убийствах и истреблении трех этнических групп в Дарфуре. Он сам всем этим хвастался.

— Понятно.

Затем Лоуренс коротко обрисовал ситуацию в Судане.

— Так что там было? — спросил Йона.

— Гаагский международный суд выдал ордер на арест президента аль-Башира, — объяснила Сага и со значением посмотрела на комиссара.

— Я не знал.

— В две тысячи четвертом ООН ввела эмбарго на поставку оружия джанджавиду и прочим военизированным группировкам Дарфура.

Теперь они ехали по Нюнесвеген, на север. Летнее небо потемнело и как будто стало ниже.

— Продолжай.

— Президент аль-Башир все время отрицал связи с джанджавидской милицией. А после эмбарго ООН сделки можно было заключать только с правительством Судана и больше ни с кем.

— Потому что правительство не связано с милицией Дарфура?

— Именно. В 2005 году воюющие заключили Найвашское соглашение, которое означало конец гражданской войны в Африке. Теперь ничто не мешало продавать шведское оружие суданской армии. И роль Пальмкруны сводилась к тому, чтобы решать, насколько такие поставки соответствуют политике безопасности Швеции.

— Но международный уголовный суд, видимо, решил по-другому, — хрипло сказал Йона.

— Совершенно по-другому… Суд усмотрел прямую связь между президентом и вооруженной милицией. Его хотели посадить за насилие, применение пыток и геноцид.

— Что было потом?

— В апреле аль-Башир все еще был президентом, а Судан даже не думал подчиняться Гааге. Но на сегодняшний день любые поставки оружия в Судан запрещены окончательно, и также запрещено вести дела с Омаром аль-Баширом и Агатой аль-Хайи.

— Как и говорил Сальман, — заметил Йона.

— Поэтому они разорвали договор.

— Нам необходимо найти Пенелопу Фернандес, — сказал комиссар. Первые капли дождя упали на ветровое стекло.

Машина въехала под ливень, видимость сразу ухудшилась. По стеклам лило, над крышей машины грохотал гром. На шоссе Йоне пришлось сбросить скорость до пятидесяти километров. Стало темно, иногда небо освещалось разрядами далеких молний. «Дворники» мотались туда-сюда.

У Йоны вдруг ожил телефон. Петтер Неслунд, непосредственный начальник, нервно сообщил, что двадцать минут назад полицейская станция приняла тревожный звонок от Пенелопы Фернандес.

— Почему мне ничего не сказали?

— Я решил, что будет лучше отправить туда морскую полицию, ребята уже в пути. Еще я запросил у морских спасателей вертолет, чтобы побыстрее доставить Фернандес домой.

— Отлично, — одобрил комиссар. Сага вопросительно взглянула на него.

— Я знаю, ты захочешь поговорить с Фернандес и Альмскугом, как только их привезут.

— Конечно.

— Я позвоню тебе, когда узнаю, в каком они состоянии.

— Спасибо.

— Ребята из морской полиции будут у острова через… Погоди, там что-то случилось. Подожди секунду.

Петтер отложил телефон, и Йона услышал, как он с кем-то разговаривает. Голос Петтера становился все взволнованнее. Наконец Неслунд закричал: «А вы ищите, ищите!» — после чего снова взял трубку и угрюмо сказал:

— Мне пора.

— Что там? — спросил Йона.

Громовой разряд грохнул и с треском раскатился над машиной.

— Мы не можем связаться с полицейскими на катере. Они не отвечают. Это все чертов Лэнс, он должен был проверить волну.

— Слушай, Петтер, — серьезно сказал Йона, — сейчас надо действовать очень быстро. Мне кажется, катер захватили…

— Тебе теперь все равно…

— Замолчи и слушай. Боюсь, наши коллеги из морской полиции убиты. У тебя есть несколько минут, чтобы собрать группу и взять на себя руководство операцией. Звони в Комиссию по расследованию убийств по одному телефону и Бенгту Улоффсону — по другому, найди две группы спецназовцев. И потребуй у ближайшей флотилии военный вертолет.

58

Наследник

Гроза накрыла Стокгольм. Гремел гром, небо озарялось внезапными вспышками, дождь лил как из ведра, барабанил в окна большой квартиры Карла Пальмкруны. Томми Кофоэд и Натан Поллок снова начали прерванное техническое обследование.

Было так темно, что им пришлось зажечь свет.

В одном из высоких, до потолка, шкафов в гардеробной Пальмкруны, под шеренгой серых, синих и черных костюмов, Поллок увидел светлую кожаную папку.

— Томми, — позвал Поллок.

Вошел ссутуленный хмурый Кофоэд.

— Что?

Натан легонько похлопал по папке рукой в перчатке и сказал:

— Думаю, мы тут что-нибудь найдем.

Они подошли к высокой и глубокой оконной нише, Поллок бережно расстегнул клапан и раскрыл папку.

— Давай, — прошептал Кофоэд.

Поллок осторожно поднял тонкий первый лист, на котором значилось: «Последняя воля Карла Пальмкруны».

Читали в тишине. Документ был подписан первого марта, три года назад. В завещании Пальмкруна оставлял все имущество своему единственному сыну — Стефану Бергквисту.

— Что еще за Стефан Бергквист? — спросил Кофоэд, когда они дочитали завещание. — Насколько я знаю, у Пальмкруны не было ни родни, ни друзей. У него никого не было.

— Стефан Бергквист живет в Вестеросе… если верить этому документу, — заметил Поллок. — Вестерос, Решюльгатан, одиннадцать…

Поллок вдруг осекся, поднял глаза и сказал:

— Он еще совсем мальчик. Согласно личному коду, ему всего шестнадцать лет.

Завещание было заверено адвокатом Пальмкруны из фирмы «Висельгреен и сыновья». Поллок полистал приложение, уточнявшее, чем владеет Пальмкруна. Четыре пенсионных фонда, сданный в аренду лес — всего два гектара, садик в Сёрмланде, который вот уже десять лет как сдавался внаем, и дорого заложенная квартира в доме номер два по Гревгатан. По-настоящему ценным имуществом был счет в «Чартеред Банк» в Джерси. Сальдо Пальмкруны составляло почти девять миллионов евро.

— Похоже, Стефан стал состоятельным человеком, — сказал Поллок.

— Ага.

— Но почему?..

Томми пожал плечами:

— Некоторые вообще завещают все своей собачке или тренеру по гимнастике.

— Я ему позвоню.

— Мальчику?

— А что еще прикажешь делать?

Поллок вытащил телефон, набрал номер, попросил, чтобы его соединили со Стефаном Бергквистом, проживающем в Вестеросе, в доме номер одиннадцать по Решюльгатан, узнал, что по тому же адресу живет Сив Бергквист — вероятно, мать мальчика. Натан смотрел на проливной дождь и на переполненные желоба.

— Сив Бергквист, — надломленным голосом ответила женщина.

— Меня зовут Натан Поллок, я комиссар уголовной полиции… вы — мать Стефана Бергквиста?

— Да, — прошептала женщина.

— Я могу поговорить с ним?

— Что?

— Вам не о чем беспокоиться, мне только надо спросить…

— Убирайтесь к черту! — закричала женщина и бросила трубку.

Поллок снова набрал номер, но ему не ответили. Он посмотрел на блестящий тротуар и опять позвонил.

— Микке, — раздался холодный мужской голос.

— Меня зовут Натан Поллок, я…

— Какого черта вам надо?

Натан услышал, как в комнате плачет женщина; она что-то сказала мужчине, и он ответил, что разберется.

— Нет, я сама…

Мужчина положил трубку на стол, послышались шаги.

— Алло, — тихо произнесла женщина.

— Простите, мне нужно…

— Стефан умер, — зло сказала женщина. — Зачем? Зачем вы звоните и заявляете, что вам нужно с ним поговорить? Я не могу…

Она зарыдала в трубку, что-то упало на пол, загремело.

— Простите, — сказал Поллок, — я не знал, я…

— Я не могу, — плакала женщина, — я больше не могу.

Послышались шаги, мужчина снова взял трубку и сказал:

— Все, хватит.

— Подождите, — торопливо попросил Поллок. — Вы можете рассказать, что случилось? Это важно.

Томми, внимательно слушавший разговор, смотрел на Натана. Тот кивал чьему-то голосу в телефонной трубке, бледнел и дергал себя за серебряно-седой хвостик.

59

Смысл жизни

По коридору управления, в котором собрались полицейские, разливалась тревога. Все нетерпеливо ждали новых сообщений. Сначала исчезла связь с полицейским катером, потом был потерян контакт со спасательным вертолетом.

Наверху, в уголовном отделе, Йона в своем кабинете читал открытку, которую Диса прислала ему с конференции на Готланде. «Предсказываю: в скором будущем вы получите любовное письмо от таинственной обожательницы. Целую. Диса». Йона прикинул в уме, удалось ли ей найти открытку, от которой его точно передернет. Он стиснул зубы и перевернул карточку. На картинке красовались тисненые слова Sex on the beach, а под ними — белый пудель в солнечных очках и розовом бикини. Собака сидела в шезлонге, перед ней стоял высокий бокал с красным коктейлем.

В дверь постучали. Улыбка Йоны угасла, когда он встретил серьезный взгляд Поллока.

— Карл Пальмкруна завещал все своему сыну, — начал Натан.

— Я думал, у него нет родных.

— Мальчик погиб. Ему было всего шестнадцать, вчера произошел несчастный случай.

— Вчера? — повторил Йона.

— Стефан Бергквист пережил своего отца на три дня, — медленно произнес Натан.

— Что с ним случилось?

— Я не очень понял — что-то с его мотоциклом. Я запросил предварительный отчет…

— Что тебе пока известно?

Долговязый седой Поллок уселся на стул.

— Я провел несколько туров переговоров с его матерью, Сив Бергквист, и ее приятелем Микке Юханссоном… Выяснилось, что Сив одно время заменяла секретаршу Пальмкруны, когда он служил в Четвертой военной флотилии. У них была короткая связь. Сив забеременела. Когда она сказала об этом Пальмкруне, тот предложил аборт. Сив вернулась в Вестерос, родила и всем твердила, что отец неизвестен.

— Стефан знал, что Карл Пальмкруна — его отец?

Натан покачал головой. Он вспомнил слова матери: «Я говорила Шмелю, что его папа умер, умер еще до того, как Шмель родился».

В дверь постучали. Вошла Анья Ларссон и положила на стол только что распечатанный, еще теплый, отчет.

— Несчастный случай, — сказала Анья, не вдаваясь в объяснения, и вышла.

Йона взял папку и стал читать отчет, начав с заключения криминалистов. Из-за высокой температуры смерть наступила не от отравления угарным газом, а от ожогов. Еще у живого, у Стефана кожа полопалась, как от глубоких порезов, а мышцы сморщились. Череп и кости треснули от жара. Патологоанатом зафиксировал ожоговые гематомы, скопление крови между черепом и твердой мозговой оболочкой: кровь у несчастного буквально закипела.

— Ужас, — буркнул комиссар.

Пожарным пришлось нелегко — от заброшенного склада, где нашли Стефана, почти ничего не осталось. Все было покрыто тлеющим пеплом: черные металлические части и колючие останки обуглившегося тела, скорчившегося возле двери. Предварительная версия полиции основывалась на показаниях единственного свидетеля, машиниста, вызвавшего пожарную команду. По результатам экспертиз выходило, что шестнадцатилетний Стефан Бергквист находился в сарае, когда его мотоцикл неудачно упал и заблокировал дверь. Крышка бензобака оказалась закрыта плохо, и бензин вытек. Отчего загорелся бензин — из отчета было неясно. Скорее всего, от сигареты.

— Пальмкруна умирает, — задумчиво сказал Поллок. — Оставляет все свое состояние сыну — и через три дня сын тоже умирает.

— Все переходит матери?

— Да.

Оба замолчали. В коридоре послышались медленные неуверенные шаги, и в кабинет вошел Томми Кофоэд.

— Я открыл сейф Пальмкруны, — хмуро сказал он. — Там ничего не было, только вот это.

У него в руках появилась книжка в красивом кожаном переплете.

— Что это? — спросил Поллок.

— Автобиография. Для людей его класса — обычное дело.

— В смысле — дневник?

Кофоэд пожал плечами.

— Скорее — скромные мемуары, не для публикации. Так, добавить кое-что к семейной истории. Написаны от руки… Начинаются генеалогической таблицей, изложена карьера отца, потом печальное описание собственных школьных лет, экзамены, военная служба и карьера в министерстве иностранных дел… Сделал несколько неудачных вложений, финансовые дела сильно ухудшились, продавал землю и имущество. Все описано очень сухо…

— А сын?

— Связь с Сив Бергквист коротко характеризуется как несчастный случай. — Томми глубоко вздохнул. — Но Пальмкруна довольно скоро начал упоминать в дневнике о Стефане, а в последние восемь лет и вовсе писал только о нем. Он наблюдал жизнь мальчика на расстоянии, знал, в какую школу тот ходит, знал о его увлечениях, друзьях. Несколько раз упоминал, что наследство надо восстановить. Он как будто копил деньги, чтобы положить их на счет сына. Под конец Пальмкруна писал лишь о том, что хочет встретиться с сыном, когда тому исполнится восемнадцать. Писал, что надеется, что сын его простит, что они наконец, после стольких лет, познакомятся. Только об этом и думал… А теперь оба погибли.

— Кошмар какой, — пробормотал Поллок.

— Как ты сказал? — Йона вскинул на него взгляд.

— Я говорю: какой-то дурной сон, — удивленно ответил Поллок. — Пальмкруна был готов на все ради сына — а сын пережил отца всего на три дня. Он даже не узнал, кто его отец.

60

Еще чуть-чуть

Когда Аксель вошел в спальню, Беверли уже лежала в кровати. Прошлой ночью он проспал всего два часа, и от усталости у него кружилась голова.

— Сколько времени Эверту сюда ехать? — ясным голосом спросила Беверли.

— Твоему папе? Часов шесть.

Она встала и пошла к двери.

— Ты куда? — спросил Аксель.

Беверли обернулась:

— Я подумала — может, он сидит в машине, ждет меня.

— Ты же знаешь, он не ездит в Стокгольм.

— Я просто выгляну в окно. На всякий случай.

— Можно позвонить ему. Давай позвоним?

— Я уже звонила.

Аксель протянул руку и осторожно погладил ее по щеке. Беверли снова села на кровать.

— Ты устал? — спросила она.

— Чувствую себя больным.

— Хочешь, поспим вместе?

— Да. Пожалуйста.

— Наверное, папа поговорит со мной завтра утром, — тихо сказала она.

Аксель кивнул:

— Утро вечера мудренее.

Большие глаза Беверли засияли, и она показалась Акселю еще моложе, чем была.

— Тогда ложись, — предложила она. — Ложись, Аксель, и ты сможешь уснуть.

Он устало мигнул ей. Беверли осторожно улеглась на свою сторону кровати. От ее ночной рубашки пахло хлопком. Когда Аксель лег рядом с ней, ему захотелось заплакать. Захотелось сказать, что он найдет ей психолога, поможет выбраться из этой беды, что все пойдет на лад, все всегда идет на лад.

Он бережно обнял ее за плечо, другую руку положил ей на живот; когда он привлек ее к себе, она что-то пробормотала. Аксель прижался лицом к ее шее, влажно задышал ей в волосы. Обнял крепче. Через минуту услышал, что ее дыхание стало легким. Оба лежали неподвижно, обоим было жарко, они вспотели — но Аксель не выпускал ее из объятий.

* * *

Утром Аксель встал рано. Он проспал четыре часа; болели мышцы. Аксель постоял у окна, любуясь темными гроздьями сирени.

Входя в свой новый кабинет, он все еще чувствовал себя замерзшим и усталым. Вчера он едва не подписал контракт мертвеца. Готов был отдать свою честь в руки повешенного, положиться на его мнение и отказаться от своего собственного.

Приняв решение подождать, Аксель почувствовал огромное облегчение, хотя рисовать рожицу в договоре было, конечно, глуповато.

Аксель понимал, что в ближайшие дни должен одобрить отправку оружия в Кению. Он открыл папку с материалами и стал читать об обороте шведских товаров в Африке.

Через час дверь в кабинет Риссена распахнулась; Грюнлихт вошел, придвинул стул к столу и сел. Он открыл папку, вынул контракт, пролистал его до того места, где должна была стоять подпись, и встретился глазами с Акселем.

— Доброе утро, — сказал Аксель.

Грюнлихт невольно улыбнулся — рожица с торчащими волосами напоминала самого Акселя, а в пузыре, нарисованном возле рта, как раз и было написано «Доброе утро!».

— Доброе утро.

— Пока еще рано, — объяснил Аксель.

— Я понял. Никто не собирается на вас давить, хотя, если честно, мы немного торопимся. Мне опять звонил министр торговли, из «Силенсиа Дефенс» звонят по нескольку раз в день. Но знаете, я вас понимаю. Вы здесь человек новый… хотите все делать как следует.

— Именно.

— Это неплохо. А если вы почувствуете себя неуверенно, то в любой момент сможете передать дело правительству.

— Я вполне уверен в себе. Просто я еще не готов давать оценку.

— Ясно… с их точки зрения, дело тянется по-дурацки долго.

— Я отложу прочие вопросы. Могу пока сказать, что договор выглядит прекрасно. Я не собираюсь советовать «Силенсиа Дефенс» отменять погрузку товара, но я еще не готов дать свое заключение.

— Я передам сторонам, что вы настроены положительно.

— Да, можете передать… если я не обнаружу ничего, на что придется обратить особое внимание.

— Не обнаружите. Я сам читал все документы.

— Значит, договорились, — мягко сказал Аксель.

— Ну, не буду мешать. — Йорген встал со стула. — Когда примерно вы будете готовы?

Аксель снова посмотрел на папку с документами:

— Рассчитывайте на пару дней. Может быть, мне придется самому запросить информацию из Кении.

— Конечно, — улыбнулся Грюнлихт и вышел.

61

То, о чем он всегда думал

Уже в девять Аксель вышел из здания Агентства — он собрался работать дома и забрал с собой все материалы, касавшиеся экспорта. От усталости ему было зябко и хотелось есть; Аксель завернул в «Гранд-Отель» и купил бранч на двух персон. Дома он понес купленное на кухню. Беверли сидела на столе и листала журнал «Амелия. Свадебные наряды».

— Хочешь есть? — спросил Аксель.

— Не знаю, хочу ли я белое платье на свадьбу. Может, бледно-розовое…

— Мне нравится белое, — промямлил Аксель.

Аксель поставил завтрак на поднос, и они поднялись в салон, где было высокое окно и стоял небольшой красный гарнитур в стиле рококо. Они сели возле восьмиугольного столика восемнадцатого века. Столешница свидетельствовала о тогдашнем пристрастии к инкрустациям: сад с павлинами и женщина, играющая на китайской цитре.

Аксель поставил на стол семейный фарфор с серебряным гербом, положил серые льняные салфетки, достал тяжелые бокалы. Налил в бокал Беверли кока-колы, а в свой — минеральной воды, бросил туда дольку лимона.

У Беверли тонкая шейка и милый подбородок. Короткая стрижка подчеркивала плавную округлость затылка. Беверли выпила кока-колу и вяло потянулась. Красивое детское движение. Аксель подумал, что так же она будет потягиваться, когда станет взрослой женщиной; может быть, это движение останется у нее до старости.

— Расскажи еще про музыку, — попросила Беверли.

— На чем мы остановились? — Аксель направил пульт на стереосистему.

Из динамиков зазвучала удивительно чувственная «Алина» Арво Пярта. Играл Александер Мальтер. Аксель опустил глаза. В его стакане быстро поднимались вверх пузырьки, и ему вдруг страшно захотелось, чтобы он снова мог пить, как раньше. Шампанское к спарже, а потом — пропаван и стезолид перед сном.

Аксель налил Беверли еще кока-колы. Она взглянула на него и тихо сказала «спасибо». Аксель засмотрелся в ее большие темные глаза и не заметил, как газировка перелилась через край бокала и вспенилась на столешнице. Китайский рисунок потемнел, словно на солнце набежало облако, от сырости парк с павлинами заблестел.

Аксель поднялся и увидел отражение Беверли в окне. Увидел линию подбородка и вдруг понял, что она похожа на Грету.

Поразительно, как он раньше этого не замечал.

Акселю захотелось повернуться и выбежать из комнаты, из дома, но он заставил себя принести тряпку. Сердце тем временем успокоилось.

Беверли напоминала Грету больше, чем просто портретным сходством.

Аксель остановился и провел по губам дрожащими пальцами.

Он думал о Грете каждый день. Он пытался не думать о ней каждый день.

Его преследовали те дни — та неделя до финала конкурса.

Это было тридцать четыре года назад. Все в его жизни тогда померкло, он был так молод — всего семнадцать лет, но многое уже осталось позади.

62

Сладкий сон

Конкурс Йохана Фредрика Бервальда, без сомнения, самый престижный в Северной Европе конкурс юных скрипачей. Благодаря ему очень многие виртуозы попали прямо в ослепительный свет рампы и завоевали мировую известность. На этот раз в финал вышли всего три солиста. В каждом из шести туров перед молчаливым жюри играло все меньше конкурсантов, но финал должен был проходить перед многочисленной публикой в Концертном зале, вместе с концертом, на котором дирижировал Герберт Блумстедт[36]. Концерт собирались показывать по телевизору.

В музыкальных кругах сенсацией стали два финалиста — Аксель Риссен и Грета Стирнлоод из Королевской высшей музыкальной школы. Третьим финалистом был Широ Сасаки из Японии.

Для Алисы Риссен, профессиональной скрипачки, не сделавшей блестящей карьеры, успех ее сына Акселя был невероятным триумфом. Особенно с учетом того, что директор школы несколько раз жаловался ей, что Аксель начал пропускать занятия, стал рассеянным и небрежным.

После того как Аксель с Гретой прошли в третий тур, их освободили от занятий, чтобы они могли посвящать все свое время репетициям. За время конкурса молодые люди познакомились, радовались успехам другого, а перед самым финалом начали встречаться дома у Акселя, чтобы помогать друг другу.

На последнем этапе конкурсанты должны были исполнить пьесу, выбранную самостоятельно или по совету преподавателя.

Аксель и его младший брат Роберт обитали в семи комнатах большого дома в Леркстадене. Аксель занимался не слишком усердно. Он больше любил поиграть на скрипке, посмотреть новые пьесы, испробовать звучание, какого раньше не слышал; иногда он засиживался со скрипкой глубоко за полночь и пробовал струны, пока кончики пальцев не начинали гореть.

Оставался всего один день. Завтра Акселю и Грете предстояло играть на финальном концерте. Аксель сидел и смотрел на конверты пластинок, разбросанных по полу возле проигрывателя. Дэвид Боуи — Space Oddity, Alladin Sane и Hunky Dory.

Мама постучала в дверь и вошла с бутылкой кока-колы, двумя бокалами с кусочками льда и дольками лимона. Аксель немного удивленно сказал «спасибо», взял поднос и поставил его на журнальный столик.

— Я думала, вы занимаетесь. — Алиса огляделась.

— Грета пошла домой обедать.

— Но ты мог бы позаниматься один.

— Я подожду ее.

— Аксель, завтра финал. — Алиса села рядом с сыном. — Я занимаюсь не меньше восьми часов в день, а случалось работать и по десять.

— Да у меня весь день — меньше десяти часов. Остальное время я сплю, — отшутился Аксель.

— Аксель, у тебя талант.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Но таланта недостаточно. Одного таланта ни для чего недостаточно.

— Мама, я вкалываю как ненормальный, — соврал Аксель.

— Поиграй мне, — попросила мать.

— Нет, — быстро сказал он.

— Я понимаю, что мама — не учитель, но ты мог бы принять мою помощь, сейчас она тебе пригодится, — терпеливо продолжала Алиса. — Когда я слушала тебя в последний раз, а это было два года назад, на рождественском концерте, никто не понял, что ты играешь…

— Cracked Actor Боуи.

— Незрело… но очень впечатляюще, для пятнадцатилетнего, — призналась она и протянула руку, чтобы погладить сына. — Но завтра…

Аксель уклонился от материнской руки:

— Не надо.

— Позволь узнать, какую пьесу ты выбрал?

— Классическую, — широко улыбнулся он.

— Слава богу.

Аксель пожал плечами, стараясь не встречаться глазами с матерью. Когда в дверь позвонили, он молча вышел из комнаты и сбежал вниз по ступенькам.

Уже смеркалось, но свет, падавший из окон, отражался от снега и не давал темноте сгущаться. Грета в шерстяном пальто и берете стояла на крыльце. На шее полосатый шарф, щеки покраснели от мороза, волосы рассыпались по плечам, и в них полно снежинок. Войдя, Грета осторожно положила футляр со скрипкой, сняла пальто, расшнуровала черные ботинки и достала тапочки из сумки на длинном ремне.

Алиса спустилась поздороваться. Она была очень оживлена, ее щеки порозовели от радости:

— Как хорошо, что вы помогаете друг другу. Будь построже с Акселем, а то он только делает вид, что работает.

— Я уже заметила, — засмеялась Грета.

Грета Стирнлоод была дочерью промышленника, державшего большой пакет акций, среди прочего — в «Сааб Сканиа»[37] и «Эншильда Банкен»[38]. Грета росла с отцом — родители развелись, когда она была совсем маленькой, и с тех пор девочка не видела свою мать. Отец очень рано — может быть, еще до ее рождения, — решил, что дочь станет скрипачкой.

Когда они поднялись в музыкальную студию Акселя, Грета подошла к роялю. Блестящие локоны рассыпались по плечам. На девушке была белая блузка и юбка из шотландки, синий вязаный жилет и полосатые колготки.

Она достала скрипку из футляра, закрепила подбородник, хлопчатобумажной тряпкой стерла остававшуюся на струнах канифоль, приготовила смычок и поставила ноты на пюпитр. Быстро проверила, не расстроился ли инструмент от холода и перепада влажности.

Потом они приступили к занятиям. Грета играла как всегда, полузакрыв глаза, обратив взгляд внутрь себя. Длинные ресницы бросали трепещущие тени на цветущее лицо. Аксель сразу узнал пьесу: первая партия Пятнадцатого струнного квартета Бетховена. Серьезная глубокая тема.

Аксель слушал, улыбаясь и думая, как музыкальна Грета. Искренность ее интерпретаций внушала ему уважение.

— Прекрасно, — сказал он, когда она закончила.

Грета перевернула нотный лист и подула на ноющие пальцы.

— Трудно решить… это папа выбрал, что мне играть. Он сказал, чтобы я играла Тартини, скрипичную сонату соль-минор.

Она замолчала, взглянула в ноты, посчитала шестнадцатые и пропела про себя сложное легато.

— Но я чувствую себя неуверенно.

— Можно послушать?

— У меня плохо получается. — Грета покраснела.

Она с напряженным лицом сыграла последнюю фразу — прекрасную и печальную, но к концу потеряла темп, в том месте, где высокие звуки должны были взметнуться тревожным пламенем.

— Черт, — прошептала она и сунула скрипку под мышку, чтобы отдохнуть. — Я нагоняла после болезни, работала как зверь. Надо было больше учить шестнадцатые и триоли…

— А мне понравилось это покачивание. Как будто ты наклонила большое зеркало.

— Я сыграла неверно, — перебила она и покраснела еще сильнее. — Извини, но ты просто хочешь быть любезным. Так не пойдет, я должна играть правильно. Идиотизм — я вчера весь вечер не могла решить, должна ли я выбрать пьесу полегче или бросить все силы на сложную.

— Ты же можешь сыграть обе.

— Нет, это рискованно. Дай мне несколько часов — часа три, и я, может быть, завтра поставлю на Тартини.

— Ты не можешь выбрать Тартини только потому, что твой папа решил…

— Но ведь он прав.

— Нет, — сказал Аксель и медленно свернул косяк.

— Я могу сыграть ту, что полегче. Но ее, боюсь, будет недостаточно. Все зависит от того, что выберете вы с тем японским парнем.

— Нельзя так думать.

— А как можно? Я еще ни разу не видела, как ты занимаешься. Что ты будешь играть? Ты хотя бы решил?

— Равеля.

— Равеля? Не занимавшись? — рассмеялась Грета и спросила: — А если серьезно?

— «Цыган» Равеля — и ничего другого.

— Аксель, прости, но это же безумие, сам понимаешь. Сложная пьеса, очень быстрый темп. Ты слишком самонадеян.

— Я хочу играть, как Перлман, но не торопясь… потому что на самом деле здесь не нужен быстрый темп.

— Аксель, в этой пьесе быстрый темп обязателен, — улыбнулась Грета.

— Да, если ты заяц и за тобой гонятся… а волк может позволить себе никуда не бежать.

Грета утомленно взглянула на него:

— Где ты это вычитал?

— Приписывают Паганини.

— Ясно. Ну, тогда меня беспокоит только мой японский соперник. — Грета положила скрипку на плечо. — Ты не занимаешься, Аксель, и ты не сможешь сыграть «Цыган».

— «Цыгане» не такая трудная пьеса, как считается, — сказал Аксель, зажигая папиросу.

— Ну-ну, — улыбнулась Грета и снова заиграла.

Однако она быстро прервалась и серьезно посмотрела на него.

— Так ты будешь играть Равеля?

— Да.

Грета стала еще серьезнее.

— Ты меня обманывал? Тайком разучивал пьесу четыре года или как?

— Я решил только что. Когда ты спросила.

— Ну ты и дурак!

— Меня не волнует, буду я первым или последним. — Аксель улегся на диван.

— А меня волнует, — просто сказала Грета.

— Знаю, но так круг возможностей расширяется.

— Это не по мне.

Грета снова заиграла Тартини, на этот раз лучше, но все равно прервалась и стала отрабатывать сложное место.

Аксель зааплодировал, поставил пластинку Боуи The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars и опустил иглу. Снова лег, закрыл глаза и запел:

— Ziggy really sang, screwed up eyes and screwed down hairdo. Like some cat from Japan, he could lick’em by smiling. He could leave’em to hang…

Грета поколебалась, отложила скрипку, подошла к нему и взяла у него папиросу. Несколько раз затянулась, закашлялась и снова отдала ему.

— Глупый ты, — и вдруг провела пальцем по его губам.

Она наклонилась и хотела поцеловать его в губы, но промахнулась и попала в щеку, прошептала «прости» и снова поцеловала. Дальше они целовались — осторожно, ищуще. Аксель стащил с Греты жилет, ее наэлектризованные волосы тихо затрещали. Коснулся ее щеки, Грета шлепнула его по руке. Оба нервно улыбнулись друг другу и снова поцеловались. Аксель расстегнул пуговицы белой отглаженной блузки, чувствуя маленькие груди Греты через простенький лифчик. Грета помогла ему снять футболку. Длинные волнистые волосы девушки пахли снегом и зимой, но ее тело было горячим, словно только что испеченный хлеб.

Они перешли в спальню и опустились на кровать. Дрожащими руками Грета сняла юбку с запáхом и, придерживая трусики, стащила толстые полосатые колготки.

— Ты чего? — прошептал он. — Хочешь идти до конца?

— Не знаю… а ты?

— Не хочу, — улыбнулся он.

— Я просто немножко волнуюсь, — серьезно сказала Грета.

— Ты же старше.

— Вот именно. Тебе всего семнадцать, так что это немного непристойно, — улыбнулась она.

Сердце Акселя тяжело забилось, когда он стаскивал с нее трусики. Грета лежала неподвижно, а он целовал ее живот, маленькие груди, шею, подбородок, губы. Осторожно раздвинул ноги и лег сверху, почувствовал, как она медленно сжимает его бедра ногами. Когда Аксель скользнул в нее, ее щеки запылали. Она прижимала его к себе, гладила по шее, спине и тихо вздыхала каждый раз, как он погружался в нее.

Потом они, задыхаясь, затихли — голые, в горячем поту — и лежали, крепко обняв друг друга, с закрытыми глазами. Вскоре оба уснули.

63

Конкурс Йохана Фредрика Бервальда

Когда Аксель проснулся в день, в который ему суждено было потерять все, уже рассвело. Они с Гретой не задернули шторы — просто уснули в одной постели и проспали всю ночь, обняв друг друга, уставшие и счастливые.

Аксель вылез из постели и посмотрел на Грету — она спала с совершенно спокойным лицом, завернувшись в толстое одеяло. Он остановился перед зеркалом, недолго порассматривал свое голое семнадцатилетнее тело, а потом направился в музыкальную студию. Постоял у двери спальни, подошел к роялю и вынул скрипку из футляра. Положил ее на плечо, шагнул к окну и посмотрел на зимнее утро: ветер сдувал снег с крыши, и снег летел длинной вуалью. Аксель по памяти заиграл «Цыган» Мориса Равеля.

Пьеса начиналась печальной румынской мелодией, медленной и насыщенной, но потом темп убыстрялся. Мелодия становилась ускоряющимся эхом себя самой, словно секундное искристое воспоминание о летней ночи.

Она летела вперед.

Аксель играл, потому что был счастлив, не думая — просто позволив пальцам плескаться, танцевать в подвижном журчащем ручье.

Он улыбнулся, вспомнив картину, висевшую в салоне у дедушки. Тот утверждал, что это лучшая версия «Водяного» Эрнста Юсефсона[39]. Ребенком Аксель любил истории об этом существе, которое топило людей, заманивая их своей чудесной игрой на скрипке.

Акселю пришло в голову, что он сейчас похож на Водяного — нагой юноша сидит в воде и играет на скрипке. Но в отличие от Водяного с картины Юсефсона Аксель был счастлив.

Смычок летал по струнам все быстрее, пока темп не сделался головокружительным. Аксель не обращал внимания на то, что конский волос развязался и свисал с порожка.

Так и надо играть Равеля, подумал он. Счастливо, без экзотики. Равель — композитор счастья, композитор молодости.

Аксель дал последним звукам подрожать в скрипке и унестись, словно легкому снежку с крыши за окном. Опустил смычок и собрался поклониться зиме, когда кожей почувствовал движение у себя за спиной.

Он обернулся и увидел Грету, стоявшую в дверях. Она прижала к себе одеяло и смотрела на Акселя странно темными глазами.

Он встревожился и серьезно взглянул ей в лицо:

— Что с тобой?

Грета не ответила, только тяжело сглотнула. Две большие слезы скатились по ее щекам.

— Грета, что такое?

— Ты говорил, что не репетировал, — вяло сказала она.

— Нет, я… Я имел в виду, что мне легко разучить новую пьесу.

— Поздравляю.

— Это не то, что ты думаешь.

Она покачала головой.

— Как я могла быть такой дурой!

Аксель отложил скрипку и смычок, но Грета вернулась в спальню и закрыла дверь. Он натянул джинсы, висевшие на спинке стула, подошел к двери и постучал.

— Грета? Можно войти?

Грета не ответила. Аксель почувствовал, как внутри растет черный тяжелый ком беспокойства. Вскоре девушка вышла, полностью одетая. Глядя в пол, она положила свою скрипку в футляр и оставила Акселя одного.

* * *

Концертный зал был полон. Грета играла первой. Проходя мимо Акселя, она не взглянула на него, не сказала «привет». На Грете было темно-синее бархатное платье и простая подвеска-сердечко.

Алекс ждал, сидя с полузакрытыми глазами в ложе. В зале стояла тишина, только иногда что-то слабо вздыхало за пыльным пластмассовым вентилятором. В ложу вошел Роберт.

— Не с мамой сядешь? — спросил Аксель.

— Я волнуюсь… не могу смотреть, когда ты играешь. Лучше посижу тут, подожду.

— Грета уже начала?

— Да. Здорово играет.

— Какую пьесу она выбрала? Не Тартини?

— Нет, что-то из Бетховена.

— Ясно, — промямлил Аксель.

Братья замолчали. Через несколько минут в дверь постучали. Аксель поднялся и открыл женщине, которая сообщила, что скоро его очередь.

— Удачи, — пожелал Роберт.

— Спасибо. — И Аксель, взяв скрипку и смычок, пошел за женщиной по коридору.

Со стороны сцены послышались громкие аплодисменты; Аксель успел заметить, как Грета с отцом торопливо входят в свою ложу.

Коридор кончился. Теперь Аксель ждал за боковой кулисой, когда конферансье объявит его выход. Услышав свое имя, юноша вышел под свет прожекторов и улыбнулся публике. Когда он объявил, что будет играть «Цыган» Равеля, по залу прокатился вздох.

Аксель положил скрипку на плечо и поднял смычок. Заиграл печальное вступление, а потом взвинтил темп до невероятного. Публика задержала дыхание. Аксель сам слышал, что играет блестяще, но на этот раз мелодия не бурлила, как вода в источнике. Не было больше счастья; теперь он играл, как настоящий Водяной. Играл с обжигающей, лихорадочной тоской. Отыграв три минуты так, что мелодия сыпалась ночным дождем, он вдруг намеренно сбился, потерял темп, слегка сфальшивил и оборвал мелодию.

В зале воцарилась тишина.

— Прошу прощения, — прошептал Аксель и спустился со сцены.

Публика вежливо похлопала. Алиса поднялась со своего места, пошла следом за сыном и остановила его.

— Иди сюда, мой мальчик. — Она положила руки ему на плечи, погладила по щеке и сказала тепло и торопливо-взволнованно: — Невероятно. Лучшая трактовка, какую мне доводилось слышать.

— Прости, мама.

— Нет, — ответила она, повернулась и вышла из зала.

Аксель направился в ложу за одеждой, но его остановил прославленный дирижер Герберт Блумстед.

— Ты играл очень хорошо, пока не сделал вид, что сфальшивил, — вполголоса сказал он.

* * *

Когда Аксель вернулся, дом отозвался тишиной. Был уже поздний вечер. Аксель поднялся в чердачный этаж, прошел через музыкальную студию в спальню и закрыл дверь. В голове все еще звучала музыка. Аксель снова слышал, как он разложил мелодию на звуки, как внезапно потерял темп и оборвал пьесу.

Он обрывал музыку снова и снова.

Аксель лег в кровать и уснул. Рядом с ним лежал скрипичный футляр.

Утром Акселя разбудил телефонный звонок.

Кто-то прошел по столовой, пол тихо скрипнул.

Через некоторое время послышались шаги — сначала по лестнице, потом по этажу. Мать вошла к Акселю в спальню без стука и серьезно сказала:

— Сядь.

Аксель взглянул на нее и испугался. У Алисы посерело лицо, щеки были мокрыми.

— Мама, что…

— Замолчи, — тихо перебила она. — Я только что говорила с директором школы, он…

— Он меня ненавидит, потому что…

— Помолчи! — Алиса повысила голос.

Стало тихо. Мать поднесла дрожащую руку ко рту; слезы текли по щекам.

— Грета, — наконец сказала она. — Грета покончила с собой.

Аксель смотрел на мать, пытаясь понять, что она говорит.

— Но я…

— От стыда, — перебила Алиса. — Вы должны были готовиться к финалу, ты обещал, но я знала, я же знала… Лучше бы она не приходила сюда… Аксель, я не утверждаю, что ты виноват, нет. Она сама себя подвела, она просто не выдержала…

— Мама, я…

— Молчи, — снова перебила Алиса. — Теперь все кончено.

Мать вышла. В каком-то шумящем тумане Аксель встал с постели, пошатнулся, открыл скрипичный футляр, вынул изящный инструмент и с размаху швырнул его на пол. Гриф отлетел, куски деревянного корпуса посыпались вокруг развязавшихся струн. Аксель наступил на инструмент, и обломки разлетелись по комнате.

— Аксель, что ты делаешь?!

Роберт ворвался в спальню и попытался остановить брата, но Аксель оттолкнул его. Роберт ударился спиной о большой шкаф, но снова кинулся на приступ:

— Аксель ты сфальшивил, ну и что? Я слышал Грету, она тоже сыграла неверно. Со всяким может…

— Заткнись! — заорал Аксель. — И никогда больше не говори мне о ней!

Роберт посмотрел на него, потом молча развернулся и вышел. Аксель продолжал топтать обломки; вскоре уже невозможно было угадать, что когда-то они были скрипкой.

Конкурс Йохана Фредрика Бервальда выиграл Широ Сасаки из Японии. Грета выбрала несложное произведение Бетховена, но все равно сыграла неважно. Придя домой, она приняла огромную дозу снотворного, заперлась у себя в комнате и легла в постель. Девушку нашли только на следующее утро — она не спустилась к завтраку.

Воспоминание потонуло, как подводный город, в иле и водорослях, уплыло из мыслей. Аксель взглянул на Беверли, которая смотрела на него большими глазами Греты. Увидел тряпку у себя в руке, лужицу на столе, блестящую инкрустацию — женщина играет на цитре.

Свет из окна упал на круглый затылок Беверли, когда девушка повернулась и стала рассматривать скрипки, висящие на стене.

— Вот бы мне научиться играть на скрипке!

— Можем пройти курс вместе, — улыбнулся Аксель.

— Мне бы этого очень хотелось, — серьезно ответила она.

Аксель бросил тряпку на стол и почувствовал, как где-то внутри поднимается усталость. Звуки рояля разносились по комнате. Пианист играл без левой педали, и звуки мечтательно перетекали один в другой.

— Аксель, бедный, ты хочешь спать, — сказала Беверли.

— Мне надо работать, — пробормотал он, больше себе самому.

— А вечером? — И Беверли поднялась.

64

Лифт идет вниз

Йона сидел у себя в кабинете и читал автобиографию Карла Пальмкруны. В записи пятилетней давности говорилось о том, как Пальмкруна ездил в Вестерос, где его сын заканчивал школу. Ученики собрались на школьном дворе под зонтиками и пели «Цветения время приходит», а отец стоял в отдалении. Пальмкруна описывал белые джинсы и белую джинсовую куртку сына, его длинные светлые волосы и что «мальчик потер нос и глаза, отчего я заплакал». Пальмкруна вернулся в Стокгольм с твердым решением: сын достоин всего, что он сделал до сих пор, и всего, что ему еще суждено сделать.

Зазвонил телефон, и Йона тут же снял трубку. Петтер Неслунд звонил из головного фургона, направлявшегося на Даларё.

— Я только что связался с вертолетчиками! — возбужденно выкрикнул он. — Сейчас они летят над заливом Эштавикен, и Пенелопа Фернандес — с ними.

— Она жива? — Йона почувствовал, как его переполняет чувство облегчения.

— Когда ее заметили, она плыла посреди моря.

— Как она? Нормально?

— Похоже, да. Сейчас ее везут в больницу Сёдермальма.

— Это слишком опасно, — неожиданно сказал комиссар. — Лучше пусть везут ее сюда, в полицейское управление. Мы привезем врачей из Каролинского института.

Он услышал, как Петтер велит кому-то связаться с вертолетом, и спросил:

— О других что-нибудь известно?

— Там черт знает что! Йона, мы потеряли людей. Вообще все страшно глупо.

— Бьёрн Альмскуг?

— Его еще не нашли… невозможно получить какую-то информацию, мы ничего пока не знаем.

— Преступник исчез?

— Мы скоро его возьмем, остров маленький. Ребята из спецназа работают и на земле, и в воздухе, сюда идут катера береговой охраны и морской полиции.

— Блестящая операция.

— Думаешь, мы его не поймаем?

— Если вы не взяли преступника прямо на месте, значит, его уже нет на острове.

— Это что, мой просчет?

— Петтер, — спокойно и доброжелательно сказал Йона, — если бы не ты, Пенелопа Фернандес была бы уже мертва… а без нее у нас не было бы ни связи с фотографией, ни свидетеля.

Через час двое врачей из Каролинского института обследовали Пенелопу Фернандес в бронированном кабинете под зданием Управления полиции. Ей перевязали раны, дали транквилизаторы и ввели препараты, компенсирующие потерю необходимых веществ и жидкости.

Неслунд доложил шефу государственной уголовной полиции Карлосу Элиассону, что останки их коллег, Леннарта Юханссона и Йорана Шёдина, идентифицировали. В обломках полицейского катера был найден еще один труп — вероятнее всего, Бьёрна Альмскуга. Оссиана Валленберга обнаружили мертвым возле собственного дома; в настоящее время водолазы направляются к месту крушения вертолета, принадлежавшего морским спасателям. Петтер считал, что все трое членов экипажа погибли.

Полиция пока не задержала преступника, но Пенелопа Фернандес жива.

Флаг перед полицейским управлением приспустили до половины флагштока — в знак траура; комиссар окружной полиции Маргарета Виддинг и шеф государственной уголовной полиции Карлос Элиассон провели короткую пресс-конференцию в зале возле стеклянной стены на нижнем этаже.

Комиссар Йона Линна не участвовал в конференции. Он вместе с Сагой Бауэр вошел в лифт и опустился на самый нижний этаж, чтобы встретиться с Пенелопой Фернандес. Пора было разгадывать загадки, пора было узнать, что стоит за всем происшедшим.

65

Глаза, которые видели все

На глубине пяти этажей под самым современным корпусом полицейского управления располагаются две квартиры, восемь гостевых комнат и два спальных помещения. Их построили, чтобы гарантировать руководству полиции безопасность во время кризисных ситуаций, военного положения и катастроф. Десять лет назад в гостевых комнатах жили свидетели, в адрес которых приходили угрозы.

Пенелопа лежала на койке, чувствуя, как похолодела рука — раствор из капельницы начали вводить быстрее.

— Это дополнительное питание, чтобы восполнить потерю жидкости и поддержать организм, — объяснила врач, Даниэлла Рикардс.

Она мягко поясняла свои действия, закрепляя катетер на руке Пенелопы.

Раны Пенелопы промыли и перевязали, поврежденную ступню зашили и взяли в гипс, ссадины на спине промыли и заклеили пластырем, а на глубокую рану на бедре пришлось наложить восемь швов.

— Мне нужно дать вам морфин, обезболивающее.

— Мама, — прошептала Пенелопа и облизала губы. — Я хочу поговорить с мамой.

— Понимаю-понимаю. Я передам.

Горячие слезы потекли по щекам Пенелопы, затекли в волосы, в уши. Она услышала, как Даниэлла просит медсестру подготовить инъекцию морфина-скополамина.

Комната была похожа на обычную больничную палату, только, может быть, лучше обустроенную. На тумбочке стояла ваза с простым букетом, на крашенных желтой краской стенах висели светлые картины. Симпатичная березовая полочка уставлена потрепанными книгами. Здесь у людей находилось время почитать, это ясно. Окна не было, но за драпировкой, изображавшей шторы, горела лампа. Так людей отвлекали от мысли, что они глубоко под землей.

Даниэлла ласково сказала, что они на время оставят Пенелопу, но что если понадобится помощь, можно нажать на светящуюся кнопку.

— Кто-нибудь все время будет находиться рядом на случай, если вам что-то понадобится или просто для компании, — добавила она.

Пенелопа осталась в светлой комнате одна. Она закрыла глаза; теплый покой от морфина волнами расходился по телу, погружая ее в приятный сон.

Раздался тихий хруст — это женщина в черном никабе растоптала две глиняные фигурки, высохшие на солнце. Девочка и ее младший брат под ее сандалиями обратились в обломки и пыль. Женщина с закрытым лицом несла на спине тяжелую корзину зерна и не заметила, что делает. Двое мальчишек засвистели и захохотали, завопили, что дети рабов сдохли и что остались только несколько младенцев, и что всех фуров надо перебить.

Пенелопа прогнала картинку из Куббума. Перед тем как уснуть, она ощутила на себе тонны камней, глины, земли, бетона. Она словно провалилась прямиком в недра земли и все падала, падала, падала…

* * *

Пенелопа проснулась и не смогла открыть глаза, тело отяжелело от морфина. Она вспомнила, что лежит на койке в бронированной комнате, глубоко под зданием полицейского управления. Не надо больше ни от кого убегать. За облегчением нахлынули волны боли и тоски. Пенелопа не знала, сколько времени проспала; ей показалось, что она сейчас снова провалится в забытье, но все же открыла глаза.

Она открыла глаза, но в подземной комнате стояла непроглядная чернота.

Пенелопа моргнула, но ничего не увидела. Даже светящейся кнопки возле кровати. Наверное, отключили электричество. Пенелопа чуть не закричала, но заставила себя замолчать, когда стукнула дверь, ведущая в коридор. Пенелопа уставилась в темноту, слушая, как бухает сердце. Тело кололо, каждый мускул был напряжен. Кто-то дотронулся до ее волос. Почти незаметно. Она лежала неподвижно, чувствуя, что кто-то стоит рядом с ней и гладит ее по волосам, тихо-тихо. Пальцы медленно перебирают ее локоны. Пенелопа начала было молиться, но тут неизвестный крепко схватил ее за волосы и сдернул Пенелопу с кровати. Пенелопа закричала, когда ее швырнули прямо в стену — так, что раскололось стекло на картине и опрокинулась капельница. Пенелопа мешком упала на пол, вся в осколках. Человек в черном не выпускал ее волосы; он дернул ее назад, перевернул, с размаху прижал ее лицо к заднему колесику кровати и рывком выхватил нож с черным лезвием.

Пенелопа проснулась от того, что упала на пол. Открылась дверь, вбежала медсестра. Горел свет, и Пенелопа поняла, что ей привиделся кошмар. Ей помогли снова лечь, медсестра успокаивающе заговорила с ней и закрепила высокие боковины кровати, чтобы Пенелопа больше не падала.

Теперь Пенелопу прошиб ледяной пот; она не могла шевельнуться, по рукам побежали мурашки. Пенелопа просто лежала на спине, зажав в пальцах тревожную кнопку, и таращилась в потолок. В дверь постучали. Молодая женщина с разноцветными лентами в волосах вошла и посмотрела на нее с дружелюбной серьезностью. У нее за спиной стоял высокий мужчина со светлыми взъерошенными волосами и открытым правильным лицом.

— Меня зовут Сага Бауэр, — представилась женщина, — я из Службы безопасности. А это мой коллега из уголовной полиции, Йона Линна.

Пенелопа смотрела на них, не меняя выражения лица. Потом опустила глаза и посмотрела на руки, заклеенные пластырем, на ссадины и синяки, на катетер в сгибе локтя.

— В последние дни вам пришлось пережить страшные вещи, мы очень сочувствуем вам, — начала женщина. — И понимаем — вам хочется, чтобы вас оставили в покое. Но нам придется поговорить с вами в ближайшие дни, а первый вопрос мы должны задать прямо сейчас.

Сага Бауэр взяла стул, стоящий у письменного столика, и села рядом с койкой.

— Он ведь все еще ищет меня, да? — помолчав, спросила Пенелопа.

— Здесь надежно, здесь вы в безопасности.

— Скажите, что он мертв.

— Пенелопа, мы должны…

— Вы не смогли остановить его, — еле слышно сказала Пенелопа.

— Мы обязательно его схватим, — пообещала Сага. — Помогите нам.

Пенелопа тяжело вздохнула и закрыла глаза.

— Вам будет нелегко, но нам необходимо получить ответ на некоторые вопросы, — продолжала Сага. — Вам известно, почему все это произошло?

— Спросите у Бьёрна, — пробормотала Пенелопа. — Может, он знает.

— Что-что?

— Я говорю — спросите у Бьёрна, — прошептала Пенелопа и медленно открыла глаза. — Спросите Бьёрна, может быть, он знает.

Наверное, на Пенелопе после леса еще остались пауки и насекомые, они побежали по ее телу, она с ожесточением принялась чесать лоб… но тут Сага мягко остановила ее руку.

— За вами гнались, — сказала она. — Я даже представить себе не могу, насколько вам было страшно, но все же — смогли бы вы узнать своего преследователя? Вы встречались с ним раньше?

Пенелопа едва заметно покачала головой.

— Мы так и думали. А какие-нибудь приметы — татуировка, что-нибудь необычное?

— Нет, — прошептала Пенелопа.

— Но вы, надеюсь, поможете нам составить фоторобот? Чтобы начать искать его через Интерпол, нужно не так уж много.

Человек из уголовной полиции подошел к Пенелопе. Удивительно светлые серые глаза походили на камушки, брошенные в ручей.

— Мне показалось, что вы только что покачали головой, — спокойно сказал он. — Когда Сага спросила, не встречались ли вы раньше с преследователем. Верно?

Пенелопа кивнула.

— Значит, вы должны были видеть его. Потому что иначе откуда вам знать, что вы не встречались с ним раньше.

Пенелопа уставилась прямо перед собой. Она вспомнила, как двигался убийца — так, словно у него море времени, но с какой же пугающей быстротой все происходило! Увидела, как он целится, а она висит на спасательном тросе, спущенном с вертолета. Увидела, как он поднимает винтовку и стреляет. Без спешки, не суетясь. Она снова видела его лицо, освещенное молниями, вспомнила, как они смотрели друг другу прямо в глаза.

— Я понимаю, что вы напуганы, — продолжал Йона. — Но…

Он замолчал — вошедшая медсестра сообщила, что им пока не удалось связаться с матерью Пенелопы.

— Ее нет дома, она не отвечает…

Пенелопа хныкнула и отвернулась, спрятав лицо в подушку. Медсестра успокаивающе положила руку ей на плечо.

— Я не хочу, — заплакала Пенелопа. — Не хочу…

Вбежала еще одна медсестра, на ходу говоря, что ей пора вводить успокоительное.

— Пожалуйста, выйдите, — торопливо сказала она Саге и Йоне.

— Мы вернемся попозже, — пообещал Йона. — Я узнаю, где ваша мама. Я все устрою.

Пенелопа перестала плакать, но все еще дышала прерывисто. Она слышала, как медсестра готовит лекарство, и думала, что комната напоминает каземат. Её мать ни за что не захочет прийти сюда. Она сжала зубы, пытаясь удержать слезы.

На какой-то миг Пенелопе показалось, что она вспомнила свои первые годы жизни. Запах пропотевших грязных тел отбросил ее назад, в камеру, где она родилась, в свет лампы, которая раскачивалась над головами заключенных, к воспоминанию о том, как мать поднимает ее и передает кому-то, кто тут же начинает баюкать ее, а мать куда-то уводят охранники.

66

Без Пенелопы

Приехав на Даларё, Клаудия Фернандес вышла из автобуса возле «Странд Отеля». Вдалеке трещал вертолет и выли сирены. Прочесывание местности еще не закончилось, полицейские продолжали поиски. В море виднелись полицейские катера. Клаудия огляделась. Ни парома у пристани, ни автомобилей в порту.

— Пенелопа! — крикнула она в никуда. — Пенелопа!

Она понимала, что выглядит странно, но теперь в ее жизни осталась только Пенелопа.

Клаудия пошла вдоль воды. Трава была сухой, бурой, везде валялся мусор. Вдали кричали чайки. Клаудия побежала, но надолго ее не хватило, пришлось снова перейти на шаг. На склоне теснились необитаемые домики. Клаудия остановилась возле таблички со словами «Частное владение», написанными белой краской. Вышла на бетонную пристань, взглянула на высокие скалы. Безлюдно, подумала она и снова повернула к порту. Какой-то мужчина, спускавшийся по дорожке, помахал ей. Темная фигура в развевающейся куртке. Клаудия моргнула на солнечный свет. Мужчина что-то крикнул. Клаудия озадаченно смотрела на него. Он ускорил шаг, и она наконец разглядела его приветливое лицо.

— Клаудия Фернандес? — окликнул он.

— Это я. — Клаудия обернулась к нему.

— Меня зовут Йон Бенгтссон, — сказал он, подходя к ней, — меня прислал Йона Линна. Он сказал, что вы, скорее всего, здесь.

— Зачем он вас прислал? — слабо спросила Клаудия.

— Ваша дочь жива.

Клаудия посмотрела на Бенгтссона. Тот повторил:

— Пенелопа жива, — и улыбнулся ей.

67

Куда идут деньги

В полицейском управлении все были взвинчены, почти озлоблены. Последние события очень напоминали убийство полицейского в Малександере в 1999 году и позапрошлогодние зверства Юсефа Эка. Газеты писали о трагедии в шхерах, называли преступника мясником; журналисты строили версии и пытались выжать что-нибудь из своих источников в полиции.

В кабинете руководителя уголовной полиции Карлоса Элиассона собрались Вернер Санден из Службы безопасности, комиссар уголовной полиции Петтер Неслунд и руководитель спецгруппы Бенни Рубин. Ждали также Натана Поллока и Томми Кофоэда из Комиссии по расследованию убийств.

Йона с Сагой шли по коридору, рассуждая, сможет ли Пенелопа Фернандес помочь им продвинуться дальше.

— Думаю, она скоро заговорит, — предположил комиссар.

— Не уверена. Как бы она не закрылась окончательно.

Анья Ларссон вышла из своего кабинета и встала в коридоре, несчастными глазами глядя на Йону с Сагой. Йона, завидев ее, широко улыбнулся, помахал и вошел в зал заседаний. Увидеть, как Анья сложила большие и указательные пальцы в сердечко, Йона уже не успел.

Комиссар с Сагой закрыли за собой дверь и тихо поздоровались со всеми, кто уже сидел за столом.

— Начну с того, что версия о левоэкстремистском покушении больше не рассматривается, — объявила Сага.

Вернер что-то прошептал Поллоку.

— Не рассматривается, верно? — громче повторила Сага.

Вернер поднял на нее глаза и кивнул:

— Верно.

— Начните с самого начала, — попросил Карлос.

— Хорошо… Пенелопа Фернандес — активный борец за мир и председатель Шведского общества мира и арбитража. Состоит в связи с Бьёрном Альмскугом, который работает барменом в клубе «Дебасер» на Медбургар-платсен. Фернандес проживает в доме номер три по Санкт-Паульсгатан, адрес Альмскуга — Понтоньяргатан, сорок семь. В квартире Пенелопы Фернандес на стеклянной двери между прихожей и гостиной прикреплена некая фотография.

Сага нажала несколько кнопок на своем компьютере, и на стене появилось изображение.

— Снимок сделан весной две тысячи восьмого года во Франкфурте.

— Пальмкруну мы узнали, — сказал Карлос.

— Итак. — Сага стала указывать поочередно на людей, сидящих в ложе. — Это Понтус Сальман, директор предприятия по производству оружия «Силенсиа Дефенс». А этот человек — Рафаэль Гуиди собственной персоной. Известный торговец оружием, долго поддерживал отношения с… в соответствующих кругах его прозвали Архангелом, дела ведет в основном в Африке и на Ближнем Востоке.

— А дама, значит, на десерт? — поинтересовался Бенни Рубин.

— Это Агата аль-Хайи, — без тени улыбки ответила Сага. — Военный советник суданского правительства, тесно связана с президентом Омаром аль-Баширом.

Бенни с размаху хлопнул ладонями по столу и оскалил зубы, встретив раздраженный взгляд Поллока. Карлос спросил:

— У них это принято? Встречаться вот так?

— Думаю, да. На этой встрече обсуждалась большая поставка произведенного по лицензии оружия для суданской армии. Сделку признали не противоречащей политике безопасности, и она состоялась бы, если бы Международный уголовный суд в Гааге не выдал ордер на арест президента аль-Башира.

— В две тысячи девятом? — уточнил Поллок.

— Это я пропустил, — признался Карлос.

— Об этом не очень писали. Президента хотели арестовать за непосредственное участие в пытках, насилии и геноциде в Дарфуре.

— Значит, сделка не состоялась, — констатировал Карлос.

— Не состоялась.

— А фотография? С ней-то что? Ничего? — спросил Вернер. Сага ответила:

— Кажется, Пенелопа Фернандес не считала ее опасной, иначе не повесила бы на дверь.

— И в то же время эта фотография — не вполне пустяк. Фернандес держала ее на виду, — заметил Карлос.

— Мы точно не знаем. Может быть, снимок был для Пенелопы только напоминанием о том, как все устроено на самом деле. Внизу — несколько борцов за мир, а на вершине сильные мира сего отмечают удачные сделки шампанским.

— Мы надеемся, что скоро сможем услышать Пенелопу Фернандес, но почти уверены, что Бьёрн Альмскуг подставил ее, — вмешался Йона. — Возможно, он знал о фотографии больше, чем Пенелопа. Или просто решил использовать выпавший шанс. Второго июня Бьёрн отправляет с анонимного адреса из интернет-кафе сообщение, пытаясь шантажировать Карла Пальмкруну. Письмо стало началом короткой переписки: Бьёрн пишет, что понимает, что существование фотографии неудобно Пальмкруне и что он готов продать ее за один миллион крон.

— Типичное вымогательство, — буркнул Поллок. Сага продолжила:

— Бьёрн, говоря о фотографии, употребляет слово «неприятности». Это заставляет нас сомневаться в том, что он понимал, насколько серьезно Пальмкруна воспримет его угрозу.

— Бьёрн полагал, что контролирует ситуацию, — заметил Йона. — Так что он весьма удивился, прочитав ответ Пальмкруны с предостережениями. Пальмкруна пишет Бьёрну, что тот не знает, во что ввязался, и под конец предлагает прислать ему фотографию, пока не поздно.

Йона выпил воды.

— А каков общий тон письма? — вдруг спросил Натан Поллок. — Ты говоришь, что письмо было серьезным. А агрессивным оно было?

Йона покачал головой и раздал копии переписки.

— Нет, не похоже. Просто очень серьезное и мрачное.

Томми Кофоэд прочитал письма, кивнул, потер свои рябые щеки и что-то записал.

— Что было потом?

— Перед тем как уйти домой в среду, домработница помогла Пальмкруне привязать веревку с петлей к крюку.

Петтер усмехнулся:

— Почему вдруг?

— Потому что ему прооперировали спину и он не мог привязать веревку сам, — объяснила Сага.

— Вот как! — Карлос слегка растянул губы.

— На следующий день, примерно в обед… видимо, после того, как принесли почту, — продолжал Йона, — Пальмкруна позвонил в Бордо…

— Отследить номер пока не удалось, — вставила Сага.

— Это мог быть номер коммутатора, а дальше звонок пошел в другую страну, другую часть мира или вернулся назад, в Швецию, — сказал Йона. — В любом случае речь идет об очень коротком разговоре, сорок три секунды. Может быть, Пальмкруна просто оставил сообщение. Вероятно, он говорил о фотографии, о содержании письма от шантажиста и просил помощи.

— Через несколько минут домработница Пальмкруны звонит в «Такси Стокгольм» и заказывает для Пальмкруны машину на два часа в аэропорт Арланда. Ровно через час пятнадцать после состоявшегося короткого разговора звонит телефон. Пальмкруна уже успел надеть плащ и ботинки, но все же берет трубку и отвечает. Звонок из Бордо. С того номера, на который он звонил. Этот разговор длится две минуты. Пальмкруна отправляет шантажисту последнее письмо следующего содержания:

«Слишком поздно. Нам обоим вынесен смертный приговор». Домработница получает короткий отпуск, платит шоферу такси (машина уже прибыла) и отправляется домой. Не сняв плаща, Пальмкруна идет в салон, ставит свой «дипломат» вертикально, взбирается на него и вешается.

За столом воцарилась тишина.

— Но это еще далеко не конец истории, — медленно произнес Йона. — Телефонный звонок Пальмкруны привел в движение некую… Короче говоря, понадобился устранитель проблем, ликвидатор с международной репутацией. Киллера отправили замести следы и разобраться с фотографией.

— Как часто… я имею в виду — в Швеции… происходят заказные убийства? — скептически осведомился Карлос. — Видимо, на кону стоят очень большие деньги, если понадобилось принимать меры такого рода?

Йона невыразительно посмотрел на него:

— Да.

— Скорее всего, Пальмкруна прочел письмо своему телефонному собеседнику. В письме содержался банковский счет, указанный Бьёрном, — сказала Сага.

— Выследить кого-то по банковскому счету не особенно трудно, — пробурчал Вернер.

— Примерно в то время, когда Пальмкруна переворачивал портфель, Бьёрн Альмскуг появился в интернет-кафе Dreambow, — продолжал Йона. — Зашел в свою анонимную почту и увидел, что от Пальмкруны пришли два письма. Он, конечно, надеялся, что Пальмкруна написал «я готов заплатить миллион за фотографию». Вместо этого первое письмо содержало предупреждение Пальмкруны, а во втором, коротком, сообщалось, что уже слишком поздно и что они оба погибнут.

— И вот они погибли, — произнес Поллок.

— Можно только догадываться, как испугался Бьёрн, — сказала Сага. — Он же не был опытным шантажистом. Просто воспользовался шансом, когда шанс подвернулся.

— И что дальше?

Петтер смотрел на них с раскрытым ртом. Карлос налил ему водички.

— Бьёрн раскаялся. Он решил отправить фотографию Пальмкруне и прикинуться, будто ничего не было. Но Пальмкруна уже был мертв, когда Бьёрн писал ему и обещал отказаться от денег и переслать фотографию, — сказал Йона.

— Сложность была в том, что фотография висела на двери в доме Пенелопы, — подхватила Сага. — А она о шантаже ничего не знала.

— Альмскуг должен был завладеть фотографией так, чтобы Пенелопа не узнала о его делишках, — кивнул Кофоэд.

— Мы не знаем, как он собирался объяснять Пенелопе исчезновение фотографии, — с улыбкой сказала Сага. — Наверное, он запаниковал, хотел отменить сделанное, надеялся, что все рассосется, пока они будут скрываться на яхте в шхерах.

Йона поднялся и подошел к окну. Какая-то женщина с ребенком на руках толкала перед собой тележку, полную пакетов с продуктами.

— На следующее утро Пенелопа садится в такси и едет в телецентр, чтобы участвовать в дебатах, — продолжила Сага. — Едва она уезжает, Бьёрн пробирается в ее квартиру, срывает фотографию, бросается на станцию метро «Слюссен», приезжает на Центральный вокзал, покупает конверт и марку в «Прессбюро», отправляет Пальмкруне злосчастный снимок, бежит в интернет-кафе и пишет Пальмкруне последнее письмо — о том, что фотография отослана. Потом возвращается домой, хватает вещи свои и Пенелопы и отправляется к месту стоянки своей яхты, на Лонгхольмен. Когда Пенелопа заканчивает дела в студии, она садится в метро на станции «Карлаплан» и, вероятно, едет прямиком до «Хорнстулля», откуда проходит последний отрезок пути до Лонгхольмена пешком. К этому времени ликвидатор уже навестил квартиру Бьёрна и устроил поджог, который полностью уничтожил весь этаж.

— Но я же смотрел отчет… Следователь пришел к выводу, что причиной пожара стал забытый утюг в соседней квартире, — вмешался Петтер.

— Все верно, — подтвердил Йона, а Сага добавила:

— Точно так же взрыв газа должен был стать причиной пожара в квартире Пенелопы.

— Ликвидатор рассчитывал замести следы, — продолжал Йона. — Не найдя фотографии в квартире Бьёрна, он спалил ее дотла и последовал за Бьёрном на яхту. Чтобы найти фотографию. Чтобы убить Бьёрна и Пенелопу и представить дело так, будто они погибли при крушении яхты. Однако преступник не знал, что планы в последнюю минуту изменились и что сестра Пенелопы, Виола, тоже окажется там.

Йона умолк; перед глазами снова возникла мертвая девушка. Юное красивое лицо. Красная отметина на груди.

— Думаю, было так. Молодые люди причалили к какому-нибудь острову в заливе Святой Девы неподалеку от Даларё, — продолжал он. — И Пенелопа успела зачем-то сойти на берег до появления «гроба». Когда убийца оказался на яхте, ему на глаза попалась Виола. Думая, что это Пенелопа, он утопил девушку в бадье и посадил на кровать в форпике. Дожидаясь Бьёрна, он, вероятно, обыскивает яхту и, не найдя фотографии, готовит взрыв. У вас на столе доклад Эрикссона. Мы пока не знаем в точности, что случилось, но Пенелопе с Бьёрном каким-то образом удалось уйти от «гроба».

— А яхту с мертвой Виолой они бросили.

— Мы не знаем, как они бежали, но в понедельник они появились на Чюммендё.

Бенни дернул углом рта:

— В доме Оссиана Валленберга? Какой же он был классный. Но, конечно, эта страна его не оценила.

Карлос тихо кашлянул и долил себе кофе.

— Когда ликвидатор понял, что упустил Пенелопу и Бьёрна, он отправился в квартиру Пенелопы — искать фотографию, — продолжил комиссар, никак не отреагировав на замечание Бенни. — Но туда неожиданно явились мы с Эрикссоном и помешали ему. Я понял, что мы имеем дело с «гробом», ликвидатором, устранителем проблем международного класса, только когда сам столкнулся с ним.

— Скорее всего он сумел вторгнуться в наши системы — прослушивать переговоры по полицейскому радио и так далее, — заметила Сага.

— И именно поэтому он настиг Бьёрна и Пенелопу на Чюммендё? — спросил Петтер.

— Мы не знаем, — сказал Йона. — В любом случае он действовал очень быстро. Вероятно, вернулся на Даларё за Пенелопой сразу после нашей с ним стычки в доме Фернандес.

— Значит когда я говорил с морской полицией, он уже был на месте. — Петтер потянулся через стол и исправил что-то в повестке дня.

— И? — спросил Карлос.

— Реконструкция событий только началась, — пояснил Петтер. — Убийца сумел захватить катер морской полиции. Он убивает Леннарта Юханссона и Йорана Шёдина, приплывает на Чюммендё, убивает Бьёрна Альмскуга и Оссиана Валленберга, взрывает катер, преследует Пенелопу и сбивает вертолет спасательной службы.

— И скрывается, — вздохнул Карлос.

— Но благодаря блестящему руководству Петтера Неслунда Пенелопу Фернандес удалось спасти, — закончил Йона. Поллок заинтересованно повернулся к Петтеру.

— Развитие событий надо будет расследовать детально, — угрюмо сказал Петтер, хотя все же не смог скрыть удовольствия от похвалы. Кофоэд уныло улыбнулся:

— Это займет черт знает сколько времени.

— Ну а что с фотографией? Она же должна что-то означать, — напомнил Карлос.

— Какая-то идиотская фотография, — вздохнул Петтер.

— Из-за нее погибли семь человек, — серьезно напомнил Йона. — И будут еще жертвы, если мы не…

Он замолчал, посмотрел в окно, а потом сказал:

— Может быть, фотография — это замок, к которому требуется ключ.

— И какой же?

— Фотограф, — ответила Сага.

— Снимок сделала Пенелопа Фернандес? — поинтересовался Поллок.

— Если да, то это объясняет охоту на нее! — воскликнул Карлос чуть громче, чем хотел.

— Вот именно, — протянула Сага.

— Что не так? — спросил Бенни.

— Йона не верит, будто фотографию сделала Пенелопа, — сказала Сага.

Карлос стиснул зубы и уставился в стол; он счел за лучшее промолчать.

— Разумеется, Пенелопа сейчас в состоянии шока, так что мы пока не выяснили, какую роль она сыграла в этом деле, — прибавила Сага.

Натан Поллок кашлянул и пустил по кругу копии завещания Пальмкруны.

— У Пальмкруны был счет в банке Джерси, — сообщил он.

— Налоговый рай, — кивнул Неслунд и вытащил изо рта пакетик снюса. Вытер большой палец о стол, не замечая недовольного взгляда Карлоса. Вернер спросил:

— Можно узнать, сколько денег на его счете?

— Получить доступ к трансакциям невозможно, — ответил Йона. — Но, согласно его собственному завещанию, речь идет о девяти миллионах евро. Дела Пальмкруны шли неважно, и неясно, как он смог заработать такую сумму законно. Мы связались с «Трансперенси Интернешнл», международной организацией, которая борется с коррупцией, но у них нет данных о Пальмкруне или еще о ком-нибудь из Агентства по контролю за экспортом оружия. Ни намека. Все, что есть на счете, Пальмкруна завещал шестнадцатилетнему мальчику по имени Стефан Бергквист, который оказался его сыном, сыном, с которым он так и не встретился… мальчик погиб в огне в Вестеросе всего через три дня после того, как Пальмкруна покончил с собой.

— Стефан так и не узнал, кто его настоящий отец, — добавила Сага.

— В предварительном полицейском заключении говорится о несчастном случае, — заметил Карлос.

— Да, но кто-нибудь из нас верит, что пожар, который погубил сына Пальмкруны через три дня после самоубийства последнего, — случайность? — спросил Йона.

— Но это же идиотизм! — У Неслунда запылали щеки. — Зачем кому-то убивать сына Пальмкруны, который его даже не видел? О чем вообще речь?!

— Мы постоянно возвращаемся к Пальмкруне. — Йона постучал пальцем по изображению улыбающегося человека на фотографии. — Он есть на снимке, он подвергся шантажу, его нашли повешенным, его сын погиб, и у него на счету — девять миллионов евро.

— Деньги — это всегда интересно, — заметила Сага.

— Но мы уже проверили его жизнь, — сказал Поллок. — У него не было ни семьи, ни увлечений, он не вкладывал деньги, не покупал акции…

— Если говорить о миллионах на счете, то их приход должен быть как-то связан с его должностью генерального директора Агентства по контролю за экспортом оружия.

— Он мог вести дела через подставных лиц, — предположил Вернер.

— Или все-таки брать взятки, — заметила Сага.

— Follow the money[40], — прошептал Поллок.

— Надо поговорить с человеком, занявшим место Пальмкруны, — Акселем Риссеном. — Йона поднялся. — Если с делами Пальмкруны что-то обстояло не так, Риссен уже должен был это обнаружить.

68

Есть что отпраздновать

Уже на приличном расстоянии от Высшей технической школы было слышно, как трубят трубы, верещат свистульки, глухо стучат большие барабаны. Вниз по Оденгатан шла демонстрация — молодежь лет семнадцати, с антифашистскими символами. Молодые люди несли транспаранты, из которых становилось ясно: демонстранты протестуют против того, как полицейские из Службы безопасности обошлись с членами Бригады. В воздухе развевался кусок яркой ткани с изображениями радуги, серпа и молота. Демонстранты скандировали чистыми юными голосами:

— От Службы несет фашизмом! В правительстве — террористы!

Возбужденные выкрики, несшиеся с Оденгатан, затихли, когда Йона с Сагой свернули на идиллическую Брагевеген, крутую дугу, которая тянулась до самой церкви Энгельбректа. Они уже связались с Агентством по контролю за экспортом оружия и узнали, что сегодня во второй половине дня генеральный директор работает дома.

По левую руку располагался красивый особняк, где в двух отделенных друг от друга двухэтажных квартирах жили братья Риссен. Мощный фасад из темного, «ручной» выделки кирпича, витражные окна, искусная резьба и покрытые патиной медные детали на эркере и трубах.

Йона с Сагой подошли к темно блестевшей входной двери с массивной табличкой, на которой значилось имя Акселя Риссена. Сага нажала кнопку звонка. Через минуту тяжелая дверь отворилась, и на пороге возник высокий загорелый мужчина с открытым приветливым лицом.

Сага представилась, сказав, что она комиссар Службы безопасности, и коротко объяснила, зачем они приехали. Аксель Риссен внимательно прочитал ее удостоверение и поднял глаза:

— Не знаю, смогу ли я быть вам полезен…

— И все же нам приятно заглянуть к вам на огонек, — объявил Йона.

Аксель удивленно посмотрел на него, но потом улыбнулся, оценив шутку, и провел их в светлый холл с высоким потолком. На Акселе были синие брюки, голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, на ногах — тапочки. Хозяин дома достал еще две пары из низенького блестящего шкафчика и предложил их гостям.

— Давайте устроимся в оранжерее, там обычно прохладнее.

Йона и Сага следом за Акселем прошли через обширный этаж, миновав широкую лестницу красного дерева с резными панелями и два больших салона.

Оранжерея оказалась чем-то вроде большой застекленной терраcы, выходящей в сад, где высокая живая изгородь давала зеленую тень и образовывала подвижную стену из листьев. Ничем не пахнущие орхидеи и душистая зелень аккуратными рядами стояли на медном столике и облицованных кафелем поверхностях.

— Пожалуйста, садитесь. — Аксель приглашающим жестом указал на стулья. — Я как раз собирался выпить чаю с кексами и был бы очень рад, если бы вы составили мне компанию.

— Кексов я не ела с тех пор, как ездила в Эдинбург шлифовать английский, — улыбнулась Сага.

— Значит, пьем чай, — удовлетворенно сказал Аксель и вышел.

Он вернулся через пару минут, неся металлический поднос. Поставил на стол чайник, блюдце с дольками лимона, сахарницу. Горячие кексы лежали в льняной салфетке рядом с масленкой. Аксель аккуратно расставил чашки и блюдца, подал ложечки, положил к каждому прибору льняную салфетку и разлил чай.

Из дома через стены доносилась еле слышная скрипичная музыка.

— Расскажите, чем я могу вам помочь? — попросил Аксель.

Сага осторожно поставила чашку, кашлянула и чистым голосом начала:

— Нам нужно задать вам несколько вопросов об Агентстве по контролю за экспортом оружия, и мы надеемся, что вы нам поможете.

— Разумеется. Но тогда я должен позвонить и убедиться, что все в порядке, — дружелюбно объяснил Аксель и достал мобильный телефон.

— Конечно, — ответила Сага.

— Простите, я забыл, как вас зовут.

— Сага Бауэр.

— Сага Бауэр, позвольте мне взять ваше удостоверение.

Сага протянула ему удостоверение, и Аксель вышел. Они услышали, как он с кем-то говорит; потом Аксель вернулся и, сказав «спасибо», вернул удостоверение.

— В прошлом году Агентство выдавало разрешения на экспорт оружия в ЮАР, Намибию, Танзанию, Алжир и Тунис, — продолжила Сага как ни в чем не бывало. — Боеприпасы для тяжелых пулеметов, противотанковых орудий разной степени тяжести, детали для гранат…

— А также истребители «Грипен», — добавил Аксель. — У Швеции давние торговые отношения с этими странами.

— Но не с Суданом?

Аксель снова взглянул Саге в глаза. На его лице появилось подобие улыбки:

— С Суданом — вряд ли.

— Я имела в виду ордер на арест президента аль-Башира.

— Я понял, — хрипло ответил Аксель. — Сделка с Суданом была бы совершенно немыслимой, у нас такое называется «непреодолимое препятствие». Здесь нечего обсуждать.

— Вероятно, вы уже просмотрели некоторые решения, принятые Пальмкруной, — продолжила Сага.

— Естественно.

— Вы не заметили ничего странного?

— Что значит «странного»?

— Я про решение, которое привлекло бы ваше внимание, — пояснила Сага и отпила чаю.

— А есть причина думать, что нечто подобное имеется?

— Об этом мы и хотели вас спросить, — улыбнулась она.

— Тогда мой ответ — «нет».

— Документы за какое время вы успели просмотреть?

Йона слушал, как Сага со знанием дела задает вопросы о классификации, предварительном разрешении и разрешении на экспорт, и наблюдал за спокойным, внимательным лицом Акселя Риссена. Неожиданно скрипка зазвучала снова. Играли где-то в доме, музыка лилась из открытого окна в сад. Мазурка, печальные высокие звуки. Мелодия резко оборвалась, началась снова, снова затихла, потом продолжилась.

Йона слушал музыку и думал о фотографии — четыре человека в частной ложе. Он рассеянно порылся в портфеле, где держал копию фотографии.

Он подумал о Пальмкруне — как тот свисал с потолка с петлей на шее, о завещании и о смерти сына Пальмкруны.

Сага кивнула в ответ на что-то сказанное Акселем. Зеленая тень, похожая на смычок, дрожала у Акселя на лице — что-то отражалось от стоящего на столе медного подноса.

Пальмкруна моментально понял, что все серьезно, рассуждал Йона. Ему хватило одного упоминания в письме шантажиста о том, что его, Пальмкруну, сфотографировали с торговцем оружием Рафаэлем Гуиди. Карл Пальмкруна ни секунды не сомневался в подлинности фотографии.

Возможно, он уже знал о ее существовании.

Или осведомленность шантажиста о встрече в ложе сама по себе была доказательством того, что фотография существует. Иначе шантажист бы просто не знал о ней.

Аксель долил чаю Саге. Она промокнула уголок рта.

Не сходится, подумал комиссар.

Понтус Сальман сумел точно определить время встречи. Фотография как будто не показалась ему поводом для беспокойства.

Так почему фотография оказалась столь серьезной в глазах Пальмкруны?

Аксель с Сагой обсуждали, как влияет на политику безопасности введение или отмена эмбарго.

Йона кашлянул, чтобы они думали, будто он следит за разговором. Однако сейчас его больше интересовала фотография.

Стол в частной ложе накрыт на четыре персоны, на снимке — четыре человека. Это значит, что пятый — тот, кто держал фотоаппарат, — не принадлежал к числу гостей, его не собирались приглашать к столу, не предложили бы бокал шампанского.

Установи этого пятого — и ты получишь ответы на многие вопросы.

Надо сделать так, чтобы Пенелопа Фернандес поскорее заговорила, подумал комиссар. Даже если фотографировала не она, у нее может быть ключ к разгадке.

Йона мысленно вернулся к людям на снимке: Карл Пальмкруна, Рафаэль Гуиди, Агата аль-Хайи и Понтус Сальман.

Когда они с Сагой ездили к Сальману, тот узнал себя на фотографии. По его мнению, примечательного в ней было только то, что Пальмкруна не отказался от шампанского, хотя праздновать на этой — первой — встрече было пока нечего.

А если все-таки было что праздновать?

Сердце забилось быстрее.

Что если в следующий момент все четверо подняли бокалы и поздравили друг друга?

Понтус Сальман нашел на фотографии себя и рассказал о том, что предшествовало встрече, о времени и месте.

Время, подумал Йона. Снимок могли сделать в другое время.

Мы знаем только то, что сказал Сальман. Что встреча имела место во Франкфурте весной 2008 года.

Нам нужно помощь Пенелопы Фернандес.

Йона посмотрел на свои руки, лежащие на портфеле, и подумал: нельзя ли опознать музыкантов на фотографии, ведь их лица хорошо видны? Кто-нибудь мог бы их узнать.

А если мы установим музыкантов, то сможем подтвердить или опровергнуть время встречи. Четверо музыкантов, квартет.

Может быть, эти четверо играли вместе всего однажды. Тогда можно было бы гарантированно установить точное время.

Естественно, сказал себе комиссар. Вот что надо сделать. Оставить Сагу с Акселем Риссеном, самому поехать в управление и поговорить с Неслундом. Если определить, из каких музыкантов состоит квартет, это даст точное время встречи.

Комиссар увидел, как Сага улыбается Акселю Риссену, спрашивая его о состоянии американской оборонной промышленности. Она назвала два новых гигантских концерна — «Рейтеон» и «Локхид Мартин».

Из открытого окна снова послышалась скрипичная музыка. На этот раз играли более быструю пьесу. Мелодия резко оборвалась, потом зазвучала снова, словно скрипач пробовал разные смычки.

— Кто это играет? — Йона встал.

— Мой брат Роберт, — немного удивленно ответил Аксель.

— Ясно. Он скрипач?

— Гордость семьи…но в первую очередь он скрипичный мастер, он сейчас дома, в своем ателье с той стороны.

— Как вы думаете, я мог бы спросить у него кое-что?

69

Квартет

Комиссар шагал рядом с Акселем по мраморным плиткам террасы. Густо пахло сиренью. Аксель постучал в дверь ателье. Музыка прекратилась, и дверь открыл мужчина средних лет, с жидкими волосами и красивым умным лицом. Когда-то он был худощавым, но с возрастом стал полнеть.

— С тобой хочет поговорить полиция, — сурово сказал Аксель. — Тебя подозревают в нарушении общественного спокойствия.

— Готов подписать любое признание, — отшутился Роберт.

— Это мне нравится, — заметил Йона.

— Еще что-нибудь?

— У нас есть несколько нераскрытых дел.

— Я безусловно виновен.

— Очень любезно с вашей стороны. — Йона пожал Роберту руку. — Йона Линна, уголовная полиция.

— Так что произошло? — улыбаясь спросил Роберт.

— Мы расследуем случай внезапной смерти бывшего генерального директора Агентства по контролю за экспортом оружия. Поэтому я приехал поговорить с вашим братом.

— Я знаю о Пальмкруне не больше, чем писали в газетах.

— Можно войти? Это ненадолго.

— Конечно.

— Я вернусь к вашей коллеге, — сказал Аксель и закрыл за Йоной дверь.

В студии был косой низкий потолок, отчего она походила на чердак. Ее как будто встроили в чердак, откуда вниз, в мастерскую, вела деревянная лакированная лестница. Комиссару в нос ударила густая смесь запахов свеженапиленного дерева, резины и терпентина. Везде части скрипок, бруски отборного дерева, резные завитки, особые инструменты — рубанки размером с винную пробку и изогнутые ножи.

— Я слышал, как вы играли, — заговорил Йона.

Роберт кивнул и жестом указал на красивейшую скрипку.

— Надо было поправить звук.

— Вы создали ее сами?

— Да.

— Неимоверно красивая.

— Спасибо.

Роберт взял скрипку и протянул ее Йоне. Сияющий инструмент был почти невесомым. Йона повернул скрипку, понюхал ее.

— Лак — мой секретный состав, — сообщил Роберт и положил скрипку в футляр, обитый изнутри винно-красной тканью.

Комиссар, открыв портфель, вынул из пластикового кармашка фотографию, которую Бьёрн Альмскуг прислал Пальмкруне.

— Пальмкруна, — сказал Роберт.

— Да. А людей на заднем плане, музыкантов, не узнаете?

Роберт еще раз посмотрел на фотографию и кивнул.

— Это Мартин Бивер, — указал он. — Кикуэи Икеда… Исомура и Клайв Гринсмит, виолончель.

— Знаменитые музыканты?

Роберт невольно улыбнулся вопросу:

— Почти легендарные… Токийский струнный квартет.

— Токийский струнный квартет. Эти четыре человека — постоянный состав?

— Да.

— И они всегда играют вместе?

— Уже очень давно. Они хорошо сыгрались.

— Вы не видите на снимке ничего необычного?

Роберт некоторое время внимательно рассматривал фотографию, потом сказал:

— Нет.

— Они играют не только в Токио?

— Они играют по всему миру, но инструменты принадлежат японскому фонду.

— Это обычная практика?

— Да, когда дело касается особенных инструментов. — Роберт посерьезнел. — А те, что вы видите на снимке, без сомнения относятся к числу самых благородных и известных в мире.

— Понятно.

— Квартет Паганини, — пояснил Роберт.

— Квартет Паганини, — повторил Йона и снова посмотрел на лица музыкантов.

Дерево темно поблескивало, черные костюмы исполнителей отражались в полировке.

— Инструменты создал Страдивари, — рассказывал Роберт. — Самый старый инструмент — «Десен», эта скрипка сделана в 1680 году… на ней играет Кикуэи Икеда. Мартин Бивер играет на скрипке, которую передал Паганини граф Коцио ди Салабуэ.

Роберт помолчал, вопросительно глядя на Йону, тот кивнул ему, и Роберт продолжил:

— Все четыре инструмента принадлежали Никколо Паганини — не знаю, как много вам о нем известно. Паганини был скрипачом-виртуозом, композитором… писал произведения, которые считались нелепыми, поскольку их невозможно было сыграть — до тех пор, пока Паганини сам не брал в руки скрипку. Только через сто лет после его смерти музыканты научились исполнять его произведения… а некоторые его пассажи до сих пор кажутся технически невозможными… есть много баек о скрипичных дуэлях Паганини.

— Токийский квартет часто играет на этих инструментах?

— Да. Они дают восемь-девять концертов в месяц.

Он замолчал. Йона еще раз посмотрел на фотографию, где на заднем плане сидели на сцене четверо, посмотрел на инструменты.

— Как по-вашему, когда сделана эта фотография?

— Ей не больше десяти лет. Я хочу сказать — судя по виду Мартина Бивера. Я его встречал пару раз.

— А нельзя ли установить время, если определить место?

— «Альте Опер» во Франкфурте.

— Вы уверены?

— Они играют там каждый год. Иногда несколько раз в год.

— Perkele, — буркнул Йона.

Должно было найтись что-то, что помогло бы точно установить время съемки и либо разнести в прах, либо подтвердить слова Понтуса Сальмана.

Йона собрался было убрать фотографию, думая, что Пенелопа, вероятно, единственный человек, который может пролить свет на эту историю.

Он снова взглянул на снимок, на одного из скрипачей, на движение смычка, высоко взлетевший локоть, поднял глаза и посмотрел на Роберта:

— Во время гастролей они играют одно и то же?

— Одно и то же? Нет… они переиграли все квартеты Бетховена, а уже одно это означает довольно разнообразный репертуар. Но они исполняют и много другого, иногда Шуберта и Бартока. И Брамса, это я точно знаю. Список длинный… Дебюсси, Дворжак, Гайдн, много Моцарта и Равеля… и так далее, и так далее.

Йона поднялся, глядя перед собой, прошелся по студии и повернулся к Роберту.

— У меня возникла такая мысль, — начал он с неожиданным энтузиазмом. — Можно ли, посмотрев на руки музыкантов на фотографии… можно ли определить, какое именно произведение они исполняли, если присмотреться как следует?

Роберт открыл рот, потом закрыл, покачал головой, но все же с улыбкой взглянул на фотографию еще раз. На сцене «Альте Опер» в ярком свете играл Токийский струнный квартет. Узкое лицо Клайва Гринсмита казалось странно хрупким, большой лоб блестел. Кикуэи Икеда взял высокую ноту — мизинец левой руки прижал струну на скрипичном грифе.

— К сожалению, невозможно, это могут быть… какие угодно звуки, как я и говорил…

— Но если взять увеличительное стекло… Можно увидеть пальцы, струны, шейки инструментов…

— Теоретически — да, но…

Он вздохнул и покачал головой.

— Вы не знаете никого, кто мог бы помочь мне? — продолжал Йона. В его голосе отчетливо звякнуло упрямство. — Музыканта или преподавателя Высшей музыкальной школы, который мог бы проанализировать фотографию?

— Если бы я…

— Так можно определить произведение или нет? — настаивал комиссар.

— Нет. Серьезно. — Роберт пожал плечами. — Если даже Аксель не сумел, то, думаю, это вообще невозможно.

— Аксель? Ваш брат?

— Разве вы не показывали ему фотографию? — удивился Роберт.

— Нет.

— Вы же говорили с ним.

— Не о музыке. Ведь музыкант — вы, — улыбнулся Йона.

— И все же поговорите с ним.

— Зачем?..

Йона замолчал — в дверь мастерской постучали. Вошла Сага Бауэр; в ее светлых волосах сияло солнце.

— Аксель здесь? — спросила она.

— Нет.

— Еще уголовные полицейские? — улыбаясь, осведомился Роберт.

— Служба безопасности, — холодно пояснила Сага.

Молчание начинало затягиваться, казалось, Роберт был не в силах отвести глаз от Саги. Он не мог наглядеться на нее, на ее большие, неправдоподобно синие глаза и очаровательный нежно-розовый рот.

— Я не знал, что в Службе безопасности есть отдел, где служат феи. — Его рот невольно растянулся в широкой улыбке, но в следующий момент Роберт попытался вести себя серьезнее: — Простите, я не то хотел сказать. Но вы так похожи на фею или принцессу Бауэра.

— Внешность обманчива, — сухо заметила Сага.

— Роберт Риссен, — и Роберт протянул руку.

— Сага.

70

Ощущение

Йона с Сагой вышли из дома Риссенов и сели в машину. У Саги зажужжал телефон; она взглянула на сообщение и улыбнулась.

— Обедать буду дома, — объявила она и тут же покраснела.

— Сколько сейчас?

— Половина двенадцатого. Ты останешься на работе?

— Нет, поеду с другом на «обеденный концерт» в «Сёдра Театерн».

— Ты не мог бы тогда подбросить меня до Сёдера? Я живу на Бастугатан.

— Если хочешь, могу довезти тебя прямо до дома.

…Йона направился к ателье младшего брата, Роберта Риссена, а Сага осталась с Акселем. Он как раз рассказывал о своей карьере в ООН, когда у него зазвонил телефон. Аксель взглянул на дисплей, извинился и вышел. Сага осталась сидеть и ждать, но через пятнадцать минут отправилась на поиски. Не найдя Акселя, она заглянула в ателье Роберта. Дальше они искали уже втроем и в конце концов констатировали, что Аксель покинул дом.

— А чего ты хотел от брата Акселя? — спросила Сага.

— У меня появилось ощущение… — начал Йона.

— Вау, — буркнула Сага. — Ощущение.

— Видишь ли… Мы показывали фотографию Сальману. Он узнал себя, без утайки рассказал о встрече во Франкфурте, о торговых переговорах с правительством Судана и о том, что все торговые связи были разорваны, когда Гаагский суд принял решение об аресте…

У комиссара проснулся телефон. Он взял трубку и, не отрывая взгляда от дороги, произнес:

— Быстро ты.

— Время сходится, — сообщила Анья. — Токийский струнный квартет играл в «Альте Опер», когда Понтус Сальман был во Франкфурте.

— Понятно.

Он слушал, кивал и отвечал, а Сага смотрела на него. Когда он закончил, она спросила:

— Значит, Сальман говорил правду?

— Не знаю.

— Но время подтвердилось?

— Подтвердилось только то, что Сальман ездил во Франкфурт и что Токийский квартет играл в «Альте Опер»… но Сальман был во Франкфурте не один раз, а квартет играет в «Альте Опер» не реже раза в год.

— Ты хочешь сказать, что он врал насчет времени, хотя ты только что получил подтверждение его слов?

— Нет, но… не знаю, я же сказал — это просто ощущение. Причина соврать была бы очень существенной, если он и Пальмкруна встречались с Агатой аль-Хайи уже после выдачи ордера на арест.

— Тогда это было бы преступление. Черт, это же все равно что продать оружие напрямую дарфурской милиции. Нарушение международных законов…

— Мы поверили Сальману, когда он показал на снимке себя, — продолжал Йона. — Но то, что он сказал правду, не означает, что он вообще говорил только правду.

— Это и есть твое «ощущение»?

— Нет. Что-то было в голосе Сальмана… когда он сказал, что единственный примечательный момент — это то, что Пальмкруна не отказался от шампанского.

— Потому что отмечать было нечего.

— Да, так он и говорил, но что-то мне подсказывает, что для праздника был повод. Они поднимали бокалы за то, что сумели договориться.

— Ни один факт не подтверждает твоих предположений.

— Ты только вспомни эту фотографию, — настойчиво продолжал Йона. — Настроение людей в ложе… их лица просто сияют — контракт подписан.

— Даже если и так, без Пенелопы Фернандес мы не сможем точно установить время.

— Что говорят ее врачи?

— Что мы очень скоро сможем побеседовать с ней, но что она все еще психически не восстановилась.

— Мы понятия не имеем, что ей известно.

— И как нам, черт возьми, продолжать расследование?

— Фотография, — быстро сказал Йона. — На заднем плане видны четыре музыканта. Если бы можно было по положению их рук понять, что они играют, мы смогли бы установить точное время.

— Йона, — вздохнула Сага. Комиссар в ответ улыбнулся. — Совершенно завиральная мысль, ты же сам понимаешь.

— Роберт сказал, что теоретически это возможно.

— Придется подождать, пока Пенелопе не станет лучше.

— Я позвоню. — Йона достал телефон, набрал номер в управлении полиции и попросил, чтобы его соединили с кабинетом U-12.

Сага смотрела на его безмятежное лицо.

— Меня зовут Йона Линна, я…

Он замолчал, потом по его лицу расплылась широкая улыбка.

— Конечно, я узнал и вас, и ваше красное пальто. — На том конце что-то ответили. — Да, но… Я подумал — может, вы предложите гипноз?

Сага услышала, как врач рассмеялась шутке.

— Нет, — сказал комиссар. — Но если серьезно — нам очень, очень надо поговорить с ней.

Его лицо помрачнело.

— Я понимаю, но… хорошо бы вам все же убедить ее… Ладно, мы разберемся… До свидания.

Комиссар нажал «отбой», одновременно поворачивая на Белльмансгатан.

— Я говорил с Даниэллой Рикардс, — пояснил он Саге.

— Что она сказала?

— Она думает, что через пару дней мы сможем допросить Пенелопу, но что сначала нужно подыскать ей новое жилье — Пенелопа отказывается оставаться в подземном помещении…

— Ничего более надежного у нас нет.

— Но она не хочет там оставаться.

— Придется объяснить ей, что в других местах ей жить опасно.

— Она это знает лучше нас.

71

Семь миллионов комбинаций

Диса с Йоной сидели друг напротив друга за столиком в зале «Мосебакке Этаблисман»[41]. Солнечный свет широким потоком лился в зал через огромные окна, выходящие на Старый город, Шеппсхольмен[42] и искрящуюся воду. Салака с картофельным пюре и протертая с сахаром брусника уже были съедены, и теперь на столе стояли кружки с некрепким пивом. На небольшой эстраде сидел за черным роялем Роналд Браутигам, а Изабель ван Кёлен подняла правый локоть — смычок заканчивал движение по струнам.

Мелодия взвилась, звуки скрипки задрожали, дождались фортепианной партии, и пьеса закончилась громко, переливчато.

После концерта Йона с Дисой вышли из ресторана на площадь и остановились.

— Так что там с Паганини? — спросила Диса и поправила комиссару воротничок. — Ты опять говорил о Паганини.

Йона мягко поймал ее руку.

— Я просто хотел встретиться с тобой…

— Чтобы мы опять поругались из-за того, что ты не принимаешь лекарство?

— Нет, — серьезно ответил Йона.

— А ты пьешь таблетки?

— Скоро начну. — В голосе Йоны прозвучало нетерпение.

Диса ничего не сказала, просто посмотрела на него светло-зелеными глазами. Потом глубоко вздохнула и предложила:

— Давай пройдемся. Концерт был дивный. Музыка сливалась со светом, да так плавно. Я думала, что Паганини обычно играют… знаешь, с акробатической ловкостью и быстро… Как-то я слушала «Каприс номер пять» в Грёна-Лунд, играл Ингви Мальмстин.

Взявшись за руки, они прошли по набережной Слюссен и спустились к набережной Шеппсбрун. Йона спросил:

— Как по-твоему, можно по расположению пальцев на скрипке определить пьесу?

— В смысле — не слыша, что играют?

— По фотографии.

— Примерно можно, я думаю… зависит от того, насколько хорош музыкант.

— А насколько точно можно определить?

— Если это важно, я могу спросить Кая.

— Кая?

— Кая Самюэльссона, музыковеда. Я ходила с ним в школу вождения, но вообще знаю его через папу.

— Можешь позвонить прямо сейчас?

— Ладно. — Диса приподняла бровь. — Значит, ты хочешь, чтобы я позвонила ему прямо сейчас?

— Да.

Диса выпустила его руку, взяла телефон, полистала список контактов и позвонила профессору.

— Это Диса, — улыбаясь сказала она. — Я звоню посреди обеда?

Йона услышал оживленный мужской голос. После дежурной болтовни Диса спросила:

— Послушайте, у меня есть хороший друг, и он просил меня задать вам один вопрос.

Она посмеялась какой-то шутке, а потом перешла к делу:

— Можно ли определить, какие ноты играет скрипач… нет-нет… я хочу сказать — по положению пальцев.

Диса слушала ответ, наморщив лоб. Откуда-то из переулков Старого города донесся марш.

— Хорошо. Кай, знаете что, пусть лучше он сам поговорит с вами.

И Диса молча протянула телефон Йоне.

— Йона Линна.

— О котором Диса столько рассказывает, — весело подхватил Кай Самюэльссон.

— У скрипки всего четыре струны, — начал комиссар. — Вероятно, на них можно сыграть не так много нот…

— Что значит «сыграть»? — поинтересовался профессор.

— Самый низкий звук — на неприжатой струне соль, — спокойно сказал комиссар. — А есть ведь и самый высокий звук…

— Верно, — перебил профессор. — Французский ученый Мерсенн издал в 1636 году книгу «Универсальная гармония». В этой работе он пишет, что лучшие скрипачи способны сыграть на неприжатой струне почти октаву. Это означает, что диапазон возрастает от соль малой октавы до ми третьей октавы… что дает нам в общей сложности тридцать четыре звука на хроматической шкале.

— Тридцать четыре звука, — повторил Йона.

— Но если мы перейдем к музыке более близкой к нашему времени, — оживленно продолжил Самюэльссон, — то исполнение на неприжатой струне расширилось за счет новой аппликатуры… и еще при наших подсчетах следует учесть, что теперь скрипач может добраться до ля третьей октавы, так что хроматическая шкала разрастается до тридцати девяти звуков.

— Продолжайте, — попросил комиссар. Диса остановилась возле галереи, в витрине которой было выставлено несколько разрозненных неясных картин.

— А когда Рихард Штраус в 1904 году пересмотрел берлиозовский трактат об инструментовке, для оркестрового скрипача стала считаться максимально возможной четвертая октава. То есть сорок девять звуков.

Кай Самюэльссон посмеялся в трубку над выжидательным молчанием Йоны.

— До верхней границы очень далеко, — пояснил он. — К тому же сюда надо прибавить еще целый регистр флажолетов и четвертьтонов.

Комиссар с Дисой прошли мимо новенькой ладьи викингов у Дворцового причала и приближались к Королевскому саду.

— А на виолончели? — нетерпеливо перебил Йона.

— Пятьдесят восемь.

Диса нетерпеливо глянула на него и указала на кафе под открытым небом.

— Меня интересует вот что. Если вы посмотрите на достаточно четкую фотографию четырех музыкантов, две скрипки, альт и виолончель, — продолжал комиссар, — сможете ли вы только по положению пальцев на струнах и шейках инструментов определить, что именно они исполняют?

Самюэльссон без раздумий отозвался:

— Это может быть что угодно, вариантов — не одна тысяча…

Диса пожала плечами и пошла дальше, не глядя на Йону.

— Семь миллионов комбинаций, — уточнил Самюэльссон, подумав.

— Семь миллионов, — повторил Йона.

Самюэльссон снова замолчал.

— Но на фотографии, о которой я говорю, — Йона продолжал гнуть свое, — отчетливо видны пальцы и струны, так что огромное количество комбинаций можно исключить…

— Давайте я взгляну на эту вашу фотографию, — сказал профессор. — Но я не собираюсь угадывать ноты.

— А что же…

— А теперь представьте себе, Йона Линна, — радостно говорил Самюэльссон, — представьте себе, что вам удалось установить примерную комбинацию нот. Как вы собираетесь искать их среди тысяч струнных квартетов Бетховена, Шуберта, Моцарта…

— Видимо, это невозможно.

— Если серьезно — то да, невозможно.

Йона сказал «спасибо» и закончил разговор. Диса ждала, сидя на бордюре фонтана. Он сел рядом, и Диса потерлась щекой о его плечо. Обнимая ее, Йона вдруг вспомнил слова, которые Роберт Риссен сказал о брате: «Если даже Аксель не сумел, то, думаю, это вообще невозможно».

72

Загадка

Йона быстро шагал вверх по Брагевеген. Со стороны Немецкой школы доносились детский смех и крики.

Комиссар позвонил в дверь Акселя и услышал, как звонок мелодично отозвался где-то в глубине дома. Йона немного подождал, а потом решил обойти дом кругом. Вдруг послышался неприятный пронзительный визг. Звук струнного инструмента. В тени оливкового дерева, на мраморных плитах террасы стояла девочка со скрипкой. Девочке было лет пятнадцать. Очень коротко стриженные волосы, руки в татуировках. Возле девочки стоял Аксель Риссен; он кивал и с интересом слушал, как она возит смычком по струнам. Похоже, девочка взяла скрипку в руки в первый раз. Может быть, это дочка Акселя или внучка — Аксель не отрываясь смотрел на нее с нежной заинтересованностью.

Смычок косо прошел по струнам, послышался тягучий визг.

— Очень жестко, — объявила девочка, видимо, поясняя, отчего вышло так неблагозвучно.

Она улыбнулась и осторожно вернула скрипку Акселю.

— Игра на скрипке требует слуха, — ласково сказал Аксель. — Прислушиваешься, слышишь музыку внутри себя и просто делаешь так, чтобы она зазвучала вовне.

Он положил скрипку на плечо и заиграл вступление к «Сегидилье» из «Кармен», прервался и стал показывать девочке скрипку.

— Сейчас я натяну струны не очень тщательно, вот так и вот так, — сказал он и принялся крутить колки.

— Зачем?

— Теперь скрипка расстроена, — пояснил Аксель. — И если бы я просто упражнялся, разучивал аппликатуру — так же, как я играл только что, — оно звучало бы вот так.

Он снова заиграл «Сегидилью». Звук был чудовищный, почти невыносимый.

— Прекрасно, — рассмеялась девочка.

— Но если послушать струны, — сказал он и нажал струну «ми», — слышишь? Низковато, но это неважно, это можно исправить, если взять звук повыше на грифе.

Аксель положил скрипку на плечо и опять заиграл вступление на ненастроенной скрипке, странно прижимая струны пальцами — и совершенно чисто. «Сегидилья» вдруг зазвучала превосходно.

— Ты колдун, — засмеялась девочка и захлопала в ладоши.

Комиссар поздоровался и пожал руку сначала Акселю, потом девочке. Он смотрел на Акселя и на ненастроенную скрипку, которую тот держал в руках.

— Впечатляет.

Аксель проследил за его взглядом и покачал головой.

— Я не играл тридцать четыре года, — сказал он странным голосом.

— Вы ему верите? — спросил Йона девочку. Та кивнула и загадочно ответила:

— Разве вы не видите свет?

— Беверли! — предостерегающе произнес Аксель.

Девочка с улыбкой взглянула на него и скрылась между деревьями.

Комиссар кивнул Акселю:

— Мне нужно поговорить с вами.

— Прошу прощения, что я так внезапно пропал. — Аксель стал настраивать скрипку. — Мне пришлось срочно уехать по делу.

— Ничего страшного. Я просто заехал к вам еще раз.

Аксель не отрываясь смотрел на девочку, которая рвала на тенистой лужайке какие-то невзрачные цветы.

— Дома есть ваза? — спросила она.

— На кухне.

Девочка унесла в дом свой букетик — отцветшие одуванчики, белые шарики семян.

— Ее любимые цветы, — сказал Аксель и прислушался к струне «соль», подкрутил колок и отложил скрипку на мозаичный столик.

— Взгляните, пожалуйста, вот на это, — попросил Йона, доставая фотографию.

Они сели за стол. Аксель вытащил из нагрудного кармана очки и принялся внимательно рассматривать фотографию.

— Когда ее сделали? — быстро спросил он.

— Мы не знаем. Предположительно — весной 2008 года.

— Та-ак, — протянул Аксель. Он явно успокоился.

— Вы узнаете людей на фотографии? — тихо спросил Йона.

— Разумеется. Пальмкруна, Понтус Сальман, Рафаэль Гуиди и… Агата аль-Хайи.

— Если честно, я приехал, чтобы попросить вас посмотреть на музыкантов на заднем плане.

Аксель вопросительно глянул на комиссара и снова стал рассматривать фотографию.

— Токийский струнный квартет… таланты, — произнес он нейтральным тоном.

— Да, но меня интересует… я подумал: может ли знающий человек определить… определить по фотографии, какое произведение они играют?

— Интересный вопрос.

— Можно ли хотя бы предположить, более или менее точно? Кай Самюэльссон в этом сомневается, а ваш брат Роберт, взглянув на снимок, сказал, что это совершенно невозможно.

Йона наклонился к собеседнику, и глаза на попавшем в тень лице смягчились и потеплели:

— Ваш брат твердо сказал: если вы не справитесь с этой задачей, остальным это тем более не под силу.

Аксель вдруг улыбнулся:

— Он правда так сказал?

— Да. Но я не понял, что он имел в виду…

— Я тоже, — признался Аксель.

— И все же я хотел бы, чтобы вы рассмотрели фотографию под увеличительным стеклом.

— Вы полагаете, что таким образом можно точно установить время встречи людей на снимке? — Аксель снова посерьезнел.

Йона кивнул, достал из портфеля лупу и протянул Акселю:

— Вам нужно посмотреть на их пальцы.

Йона молча наблюдал за тем, как Аксель рассматривает фотографию. Если снимок сделан до того, как в июле 2009 года против суданского президента Омара аль-Башира было выдвинуто обвинение, то предчувствие завело Йону совсем не туда. Но если фотография сделана уже после выдачи ордера, то комиссар прав и речь идет о преступлении.

— Да, я вижу пальцы, — медленно произнес Аксель.

— А вы сможете определить, какие ноты берут музыканты? — вполголоса спросил комиссар.

Аксель вздохнул, протянул фотографию с лупой Йоне и вдруг пропел четыре такта. Тихо, но отчетливо. Немного прислушался к себе, взял с мозаичного стола скрипку и небрежно сыграл две высоких трели.

Комиссар встал.

— Развлекаетесь?

Риссен взглянул ему в глаза:

— Мартин Бивер играет «до» третьей октавы, Кикуэи — «до» второй. У Кацухиде Исомуры пауза, а Клайв играет четырехзвучное пиццикато. Все это я и спел — ми большой октавы, ля большой октавы, ля малой октавы и до-диез первой октавы.

Йона записал и спросил:

— Насколько точна ваша догадка?

— Это не догадка.

— А как часто встречается такая последовательность нот? Я хочу сказать… Получится ли, исходя из этих звуков, очертить круг произведений, которые мог бы исполнять Токийский квартет в момент, когда была сделана фотография?

— Такой звукоряд есть только в одном месте.

— Откуда вы знаете?

Аксель внимательно посмотрел на него. Тень от листьев подрагивала на стеклах его очков.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Конечно, я слышал далеко не все, что они играют…

Аксель виновато пожал плечами.

— Но вы хотите сказать, что сможете по последовательности нот определить произведение? — настаивал комиссар.

— Такая последовательность есть только в одном известном мне отрывке. Сто пятьдесят шестой такт в первой партии Второго струнного квартета Белы Бартока.

Он снова положил скрипку на плечо.

— Tranquillo… музыка становится чудесно-спокойной, как плеск волн. Послушайте первые такты, — попросил он и заиграл.

Пальцы двигались нежно, звуки вибрировали, мягко покачиваясь, светлые, плавные. Сыграв четыре такта, Аксель остановился.

— Звуки двух скрипок следуют друг за другом, одни и те же звуки, но в разных октавах, — пояснил он. — Это почти невыносимо прекрасно, но диссонирует с виолончельными аккордами ля-мяжор… хотя этот диссонанс не воспринимается, потому что скрипичные мелодии — что-то вроде переходной партии…

Он прервался, замолчал и отложил скрипку.

Йона посмотрел на него и тихо спросил:

— Вы абсолютно уверены, что музыканты на снимке играют струнный квартет Бартока?

— Да.

Йона сделал несколько шагов по террасе, остановился под гроздьями сирени, прятавшимися в листве. Он сказал себе: я услышал, что хотел. Теперь я могу точно установить время встречи.

Комиссар улыбнулся, постаравшись скрыть улыбку, обернулся, взял из вазы на мозаичном столике красное яблоко и встретил удивленный взгляд Акселя.

— Значит — «да»? — снова спросил он. — Вы точно уверены?

Аксель кивнул. Йона отдал ему яблоко, извинился, достал из кармана пиджака телефон и позвонил Анье.

— Анья, у меня сейчас мало времени…

— Мы можем сходить в баню в выходные, — перебила она.

— Мне нужна твоя помощь.

— Знаю, — фыркнула Анья.

Йона постарался унять волнение в голосе:

— Ты можешь проверить репертуар Токийского струнного квартета за последние десять лет?

— Уже проверила.

— Посмотри, пожалуйста, когда они за эти десять лет играли в «Альте Опер» во Франкфурте.

— Они там каждый год выступают, иногда — несколько раз в год.

— Они когда-нибудь играли там Второй струнный квартет Белы Бартока?

После минутного размышления Анья ответила:

— Да, один раз играли. Опус номер семнадцать.

— Опус номер семнадцать, — повторил Йона, встретился взглядом с Акселем, и тот кивнул в ответ.

— А что? — спросила Анья.

— Когда? — сосредоточенно спросил Йона. — Когда именно они играли Бартока?

— Тринадцатого ноября две тысячи девятого года.

— Точно?

Люди на фотографии встретились через четыре месяца после того, как был выдан ордер на арест суданского президента, подумал комиссар. Сальман солгал. Они встретились в ноябре две тысячи девятого. Вот почему случилось все, что случилось. Кто-то погиб, кому-то, может быть, еще суждено погибнуть.

Йона протянул руку и дотронулся до лиловых соцветий сирени. Где-то в соседнем саду что-то жарили на гриле. Комиссар подумал, что надо связаться с Сагой Бауэр, рассказать ей об открытии.

— Это все? — спросила Анья.

— Да.

— А волшебное слово?

— Конечно-конечно, прости… Kiitokseksi saat pusun, благодарю и целую, — сказал Йона и отключился.

Сальман наврал, снова подумал он. Когда Сальман встречался с Пальмкруной, Гуиди и Агатой аль-Хайи, полное эмбарго на ввоз оружия уже вовсю действовало. Все сделки такого рода были запрещены, ни исключений, ни лазеек.

Но Агата аль-Хайи хотела купить оружие, а остальные хотели заработать деньги. Им дела не было до прав человека или международных законов.

Понтус Сальман хладнокровно солгал насчет времени встречи. Решил, что неожиданная правда, подмешанная в объяснения, скроет ложь. Он без колебаний признает, что присутствует на снимке, — и мы успокоимся и проглотим ложь насчет времени встречи.

Перед глазами у комиссара встал Понтус Сальман — серо-бледное неподвижное лицо с глубокими морщинами. Сальман хорошо разыграл откровенность, когда указывал на себя и называл время.

Контрабанда оружия, прошептал кто-то в голове у комиссара. Все вертится вокруг контрабанды оружия — фотография, шантаж и убийства.

Он увидел, как Сага Бауэр поднимается после свидетельства Сальмана и отпечатки всех пяти ее пальцев остаются на столешнице, как туманное напоминание.

В июле 2009 года Гаагский уголовный суд выдал ордер на арест президента Судана Омара аль-Башира за непосредственное участие в геноциде трех этнических групп Дарфура. После этого были остановлены все до той поры изобильные поставки оружия из-за границы. У суданской армии остались лишь собственные пулеметы и автоматы, которые очень скоро пришли в негодность. Первой ощутила нехватку оружия, конечно, дарфурская милиция. И Карл Пальмкруна, Понтус Сальман, Рафаэль Гуиди и Агата аль-Хайи поставили себя над международными законами. Они встретились в ноябре, хотя о том, что президент участвовал в резне, стало известно за четыре месяца до этого.

— Вы что-нибудь узнали? — Аксель поднялся.

— Что?

— Удалось установить точное время?

— Да, — коротко ответил Йона.

Аксель попытался заглянуть ему в глаза.

— Что-то не так? — спросил он.

— Мне пора, — пробормотал комиссар.

— Неужели они встретились уже после выдачи ордера на арест аль-Башира? Нет, он не мог так поступить. Если это правда, я должен знать!

Йона взглянул Акселю в лицо. Спокойные глаза блестели.

73

Последний вопрос

Сага Бауэр, закрыв глаза, лежала на светлом потертом коврике. Стефан медленно целовал ее спину. Светлые волосы Саги сияющим ореолом рассыпались по ковру. Горячее лицо Стефана терлось о ее кожу.

Продолжай, подумала она.

Губы Стефана щекотали ей спину между лопатками. Сага заставляла себя лежать спокойно, вздрагивая от удовольствия.

Из динамиков лился эротический дуэт Карла Унандера-Шарина — виолончель и меццо-сопрано. Обе партии ритмично наплывали друг на друга, словно медлительные блики в темном ручье.

Сага лежала неподвижно, ощущая, как нарастает возбуждение. Она дышала полуоткрытым ртом и время от времени облизывала губы.

Руки Стефана скользнули ей на талию, обняли бедра и приподняли ее легко, как перышко.

Ни один мужчина не касался меня так ласково, подумала Сага и улыбнулась.

Стефан посмотрел на нее, и она развела ноги. Внутри стало горячо, вздулось ядро влажно-скользкого, ритмично стучащего жара.

Она сама услышала, как застонала, ощутив тяжесть мужчины.

Он осторожно перевернул Сагу. На ее животе отпечатались полоски от ковра.

— Продолжай, — прошептала она.

— Иначе ты меня пристрелишь.

Она кивнула и открыто, счастливо улыбнулась. Черные волосы Стефана закрыли его лицо, короткий хвостик лег ей на грудь.

— Ну, давай же, — позвала Сага.

Она прижала губы Стефана к своим, поцеловала, ощутила его язык, горячий и влажный.

Стефан стянул с себя брюки и голый лег на нее. Сага согнула ноги, чувствуя, как он вторгается в нее, протяжно застонала и быстро задышала, когда они на мгновение замерли. От близости захватывало дух. Мягкие толчки. Медленно двигались худые бедра Стефана. Сага водила пальцами по его лопаткам, пояснице, ягодицам.

Вдруг зазвенел телефон. Ну конечно, успела подумать Сага. Спокойная мелодия Blue Jeans Blues доносилась из кучи одежды на диване, из-под рубашки, трусов, джинсов с вывернутыми штанинами.

— Пускай звонят, — прошептала она.

— Это твой рабочий телефон.

— Наплевать. Ничего важного, — пробормотала Сага и хотела обнять его покрепче.

Но Стефан встал на колени и порылся в карманах ее джинсов. Телефона он не нашел, и блюз продолжал приглушенно звучать. Наконец Стефан перевернул штаны и просто вытряхнул телефон на пол. Аппарат замолчал.

Тихий сигнал возвестил, что оставлено голосовое сообщение.

* * *

Двадцать минут спустя Сага уже рысью бежала по коридору уголовного отдела. Концы ее волос были влажными — принимать душ пришлось быстро. Она все еще ощущала зуд неудовлетворенного желания. Трусы и джинсы сидели как-то не так.

Подбегая к кабинету Йоны, Сага успела заметить круглое вопросительное лицо Аньи Ларссон. Он уже ждал ее, стоя посреди кабинета с фотографией в руке. Сага встретила его ледяной острый взгляд, и по ее спине пополз неприятный холодок.

— Закрой дверь.

Сага тут же закрыла дверь и повернулась к Йоне. Она быстро, тихо дышала.

— Аксель Риссен помнит всю музыку, какую ему доводилось слышать, каждый звук, сыгранный на любом инструменте в симфоническом оркестре…

— Объясни?..

— Он сумел рассмотреть, какое произведение исполнял квартет, когда был сделан снимок. Второй струнный квартет Белы Бартока.

— Ладно, ты оказался прав, — быстро сказала Сага. — Определить пьесу получилось, но…

— Фотографию сделали тринадцатого ноября две тысячи девятого года, — неожиданно жестко перебил комиссар.

— Значит, эти сволочи вели дела с Суданом уже после того, как аль-Баширу предъявили обвинение, — сосредоточенно сказала Сага.

— Да.

— Они знали, что оружие пойдет в Дарфур, — прошептала она.

Йона кивнул и двинул желваками.

— Пальмкруна не должен был находиться в этой ложе, — сказал он. — Сальман не должен был там находиться. Никто не должен был там быть.

— Но вот они все, на фотографии. — Сага с трудом сдерживала рвение. — Рафаэль Гуиди провернул отличную сделку с Суданом.

— Да. — Комиссар посмотрел в голубые, как летнее небо, глаза Саги.

— Самая крупная рыба, как всегда, оказалась самой гнусной, — констатировала Сага. — Сколько раз об этом говорили, большинство обо всем догадывается… но самые главные преступники вечно уходят от наказания.

Они молча рассматривали лица четырех человек в ложе «Альте Опер», шампанское и музыкантов со старинными инструментами Паганини.

— Значит, мы разгадали первую загадку. — Сага перевела дух. — Фотография сообщила нам о попытке Судана купить оружие, несмотря на запрет.

— Пальмкруна был там. Деньги на его счете, безусловно, взятка, — медленно проговорил Йона. — Но в то же время… Пальмкруна так и не дал согласия на экспорт оружия в Судан, так что…

Он резко замолчал — в кармане пиджака вдруг зажужжал телефон. Йона коротко поговорил и взглянул на Сагу.

— Это Аксель Риссен, — сказал он. — Утверждает, что понял, о чем говорит фотография.

74

Продуманный план

На заднем дворе Финской церкви одиноко сидел, положив локти на поднятые колени, железный мальчик сантиметров пятнадцати в высоту. В трех метрах от мальчика стоял, прислонившись к стене охряного цвета, Аксель Риссен и ел лапшу из картонного стаканчика. Рот у него был набит, и когда он увидел, как Йона с Сагой входят в калитку, то помахал им палочками.

— Так что же вы поняли? — спросил Йона.

Аксель кивнул, поставил стаканчик с лапшой на подоконник церкви, вытер рот салфеткой и пожал руку Саге, потом комиссару.

— Вы сказали, что поняли, о чем фотография, — напомнил Йона.

Аксель опустил глаза, тяжело вздохнул, потом снова посмотрел на них.

— Кения, — сказал он. — Четверо в ложе пили шампанское, потому что договорились насчет большой поставки оружия в Кению.

Он замолчал.

— Продолжайте, — попросил Йона.

— Кения покупает миллион с четвертью единиц произведенных по лицензии боеприпасов калибра 5.56 × 45 миллиметров.

— Для автоматических карабинов, — прокомментировала Сага.

— Партия отправляется в Кению, — тяжело продолжал Аксель, — но не Кения получит оружие. Оно пойдет дальше — в Судан, дарфурской милиции. Я вдруг все понял. Совершенно очевидно, что оружие предназначено для отправки в Судан — ведь покупателя представляет Агата аль-Хайи.

— А при чем тут Кения? — спросил Йона.

— Смотрите: четверо в ложе встретились уже после того, как был выдан ордер на арест президента аль-Башира. Второй струнный квартет Бартока исполнялся всего один раз. Поставки в Судан запрещены — в Судан, но не в Кению, страну, граничащую с Суданом на юге.

— Почему вы в этом так уверены? — поинтересовалась Сага.

— После самоубийства Карла Пальмкруны я унаследовал его дела. Свое последнее дело он не довел до конца. Я обещал сегодня подписать разрешение на экспорт, — сосредоточенно ответил Аксель.

— То же оружие, та же сделка. После того как в Гааге выдали ордер на арест президента, стороны просто вычеркнули «Судан» и вписали «Кения», — сделала вывод Сага.

— Абсолютно очевидно.

— До того, как кто-то сфотографировал тех, кто пришел на встречу, — уточнил Йона.

— Когда Пальмкруна покончил с собой, рабочая группа была уже готова. Видимо, все думали, что он успел подписать разрешение на экспорт.

— Ну и огорчились же они, когда поняли, что он ничего не подписал, — улыбнулся комиссар.

— Сделка повисла в воздухе, — прибавила Сага.

— Меня взяли на эту должность очень быстро, — продолжал Аксель. — Просто втиснули ручку мне в пальцы, чтобы заставить подписать контракт.

— Но?

— Я хотел составить собственное суждение.

— И вы его составили.

— Да.

— Все выглядело законно? — спросила Сага.

— Да… я пообещал подписать контракт. И я бы его непременно подписал, если бы не увидел фотографию и не связал ее с Кенией.

Все трое молча смотрели на железного мальчика, самую маленькую скульптуру в Стокгольме. Йона протянул руку и погладил мальчика по маленькой голове. После целого дня на солнце металл был теплым, как живое тело.

— Сейчас товар грузят на судно в Гётеборге, — тихо сказал Аксель.

— Я поняла. Но без разрешения на экспорт…

— …оружие не покинет Швецию, — быстро закончил Аксель.

— Вы сказали — от вас ждут, что вы сегодня подпишете разрешение, — напомнил комиссар. — Вы можете как-нибудь задержать дело? Для нашего расследования очень важно, чтобы вы ничего никому не сообщали.

— Они не собираются просто сидеть и ждать.

— Скажите, что вы еще не вполне готовы, — предложил Йона.

— Хорошо, хотя это будет сложно. Сделка и так задерживается из-за меня, но я попытаюсь.

— Здесь дело не только в расследовании, но и в вашей безопасности, — пояснил комиссар.

Аксель улыбнулся и скептически спросил:

— Думаете, мне будут угрожать?

Йона улыбнулся в ответ и ответил:

— Они ждут положительного решения. Если вы скажете «нет», люди потеряют огромные вложения. Я и представить себе не могу, какие взятки пришлось дать правильным людям в Кении, чтобы они закрыли глаза на сделку.

— Я не смогу тянуть с разрешением до бесконечности. Понтус Сальман целый день пытается связаться со мной. Это большие люди в военной промышленности, у меня не выйдет дурачить их, — сказал Аксель, и в этот момент зазвонил его мобильный телефон.

Он быстро глянул на дисплей и чертыхнулся:

— Проклятье, кажется, это снова Сальман.

— Ответьте, — велел Йона.

— Ладно.

— Я звонил вам несколько раз, — процедил Сальман. — Погрузка закончена, простой в гавани стоит денег, владелец судна тоже пробовал дозвониться до вас. Кажется, они так и не получили разрешения на экспорт.

— Сожалею, — ответил Аксель и оглянулся на Йону с Сагой. — Мне не хватило времени, чтобы прочитать…

— Я разговаривал с правительственной канцелярией. Вы должны были подписать контракт сегодня.

Аксель поколебался, его мысли неслись сразу в разных направлениях. Больше всего ему хотелось просто оборвать разговор, но он тихо кашлянул, извинился и соврал:

— Возникли вопросы по еще одной сделке.

Аксель сам услышал, насколько фальшиво прозвучал его голос. Он уже готов был сказать правду — что никакого разрешения не будет, потому что речь идет о контрабанде оружия в Дарфур.

— А у меня сложилось впечатление, что дело решится самое позднее сегодня. — Сальман не скрывал раздражения.

— Это ваши риски.

— В каком смысле?

— Без разрешения на экспорт судно не сможет покинуть порт.

— Но ведь мы уже… Простите.

— Вы получили разрешение на производство боеприпасов, вы получили предварительное разрешение, я тоже склонен решить вопрос положительно, но это пока все.

— Слишком многое поставлено на карту, — сказал Сальман уже миролюбивее. — Что мне передать судовладельцу? Вы можете сказать приблизительно, насколько все затянется? Хозяину надо знать, сколько еще времени судно простоит в порту, это вопрос логистики.

— Я по-прежнему не против сделки, но мне нужно в последний раз просмотреть все документы. Я дам вам знать, когда закончу.

75

Приманка

Сага Бауэр пятьдесят минут прыгала через скакалку в гимнастическом зале, когда хмурый сослуживец подошел к ней и спросил, как она себя чувствует. Лицо у нее было потным и сосредоточенным, но ноги как будто неподвижно висели над быстро пролетающей скакалкой.

— Ну чего ты себя так истязаешь, — сказал он.

Сага продолжила скакать, стиснув зубы.

Через двадцать пять минут в зал явился Йона. Он подошел к Саге и уселся на покосившуюся скамейку возле штанги.

— Вот суки, — сказала Сага, не переставая прыгать. — Собираются закачать оружие в Дарфур, а мы ни черта не можем сделать.

— Во всяком случае мы теперь знаем, в чем суть, — спокойно заметил Йона. — Знаем, что они пытаются протащить оружие через Кению.

— И что нам делать?! — Сага не останавливалась. — Притащить сюда эту сволочь Сальмана? Связаться с Европолом насчет Гуиди?

— Мы пока ничего не можем доказать.

— Это дело огромно, оно гораздо больше, чем видится. Даже нам не хочется, чтобы оно оказалось настолько велико, — рассуждала Сага, а скакалка то и дело взлетала у нее над головой и со щелканьем задевала пол. — От Швеции в нем замешаны Карл Пальмкруна, Понтус Сальман… Рафаэль Гуиди — гигант… да еще кто-то из правительства Кении, иначе сделка сразу была бы невозможной… а может, и кто-то из нашего правительства…

— Мы не сможем добраться до всех, — констатировал Йона.

— Закрыть дело было бы самим ловким выходом.

— Так и поступим.

Сага посмеялась шутке и продолжала прыгать, сцепив зубы.

— Вероятно, Пальмкруна брал взятки не один год, — задумчиво сказал комиссар. — Но, получив письмо от Бьёрна Альмскуга, испугался, что празднику конец… позвонил кому-то, я думаю — Рафаэлю… Однако во время разговора понял, что его сдали… и что и он сам, и фотография сделались проблемой. Он стал проблемой для людей, которые вложили деньги в сделку. Они были не готовы терять вложения и рисковать собой ради Пальмкруны.

— Вот почему он покончил с собой. — И Сага запрыгала еще быстрее.

— Итак, его нет… остались только фотография и шантажист.

— И они наняли киллера международного уровня, — задыхаясь, проговорила Сага.

Йона кивнул. Сага начала прыгать, сильно поджимая ноги.

— Если бы Виола не присоединилась к ним в последнюю минуту, он убил бы Бьёрна и Пенелопу и потопил бы яхту, — рассуждал комиссар.

Сага еще ускорила темп, а потом остановилась и, тяжело дыша, сказала:

— Мы бы… мы бы списали все на несчастный случай. Он забрал бы фотографию, удалил всю информацию из компьютеров — и никаких следов не осталось бы. Вообще никаких.

— По-моему, он не боится, что его раскроют. Просто он практичный. Проблемы проще решать, если полиция не сует в них нос, но как раз на проблемах он концентрируется… иначе зачем ему поджигать квартиры. Поджог притягивает внимание, но «гроб» хочет все сделать основательно, он предпочитает основательность всему остальному.

Сага стояла согнувшись, уперевшись руками в бедра, с ее лица капал пот.

— Ясно же, что рано или поздно мы связали бы пожары с затонувшей яхтой. — Она разогнулась.

— Но к тому времени заказ был бы уже выполнен, все следы и все свидетели ликвидированы.

— А теперь и фотография, и Пенелопа у нас, — улыбнулась Сага. — Устранитель проблем не устранил проблему.

— Пока не устранил…

Сага слабо ткнула боксерскую грушу, словно испытывая ее, и задумчиво посмотрела на комиссара.

— Когда я училась, нам показывали фильм об ограблении банка, где ты обезвредил грабителя при помощи нестреляющего пистолета.

— Мне повезло.

— Ага.

Йона рассмеялся; Сага шагнула к нему, попробовала удар ногой, обошла комиссара и остановилась. Протянула руки, глядя ему в глаза, и поманила его к себе. Ей хотелось побороться с ним. Йона понял шутку и, улыбаясь, взмахнул рукой, изображая Брюса Ли. Покачал головой, не спуская взгляда с Саги.

— Я видел, как ты двигаешься.

— Значит, в курсе, — коротко отозвалась Сага.

— Двигаешься быстро, и, может быть, первый удар будет удачным, но потом…

— Потом я исчезаю, — вставила она.

— Хорошая тактика…

Сага снова поманила его, на этот раз с нетерпением.

— Но ты… — Йона вдруг охрип, — ты вроде бы бьешь слишком резко.

— Нет.

— Что ж, попробуй, сама поймешь, — спокойно предложил комиссар.

Сага махнула ему рукой, но комиссар, не обращая на нее внимания, повернулся и пошел к двери. Сага быстро двинулась за ним, догнала и ударила правым хуком. Йона дернулся — удар пришелся по голове. Словно продолжая это движение, он легко развернулся, выхватил пистолет, тут же пнул Сагу под колени и повалил.

— Я хотела кое-что сказать!

— Например, что я был прав.

— Не воображай. — Сага встала, сердито сверкнув глазами.

— Когда бьют слишком сильно…

— Я не била сильно. Я именно что притормозила, потому что мне в голову пришла одна важная мысль.

— Я понял.

— Наплевать мне, что ты там понял! Но я придумала, что Пенелопу нужно использовать как приманку.

— Ты это о чем?

— Я вспомнила, что она перебирается в другое жилье, и прямо перед тем, как я тебя ударила, мне в голову пришла идея. Я притормозила, потому что тебя нельзя было вырубать — нам надо поговорить.

— Ну говори, — беззлобно согласился комиссар.

— Я сообразила, что Пенелопа все равно будет приманкой для ликвидатора, хотим мы того или нет. Она будет притягивать его.

Йона перестал улыбаться и только задумчиво кивал.

— Продолжай.

— Мы не знаем, слушает ли «гроб» наши радиосообщения, если ему, как говорят, RAKEL не помеха… но, похоже, слушает, потому что он нашел Пенелопу на Чюммендё.

— Похоже на то.

— Так или иначе, но он ее найдет, я уверена. И его не остановит, что она под защитой полиции. Мы сделаем все, чтобы сохранить в тайне место, где она живет, но ведь защищать ее, не переговариваясь по рации, невозможно.

— Значит, он ее найдет.

— Вот об этом я и подумала… Пенелопа станет приманкой, вопрос только в том, будем мы готовы, когда он явится, или нет. Естественно, ее будут защищать как обычно, но если отправить туда оперативную спецгруппу, то, может быть, нам удастся взять нашего ликвидатора.

— Верно-верно… правильно мыслишь.

76

Безопасная квартира

Карлос, Сага и Йона торопливо прошли по длинному коридору, ведущему во владения Службы безопасности. Вернер Санден уже ждал их, сидя на мягком диване. Когда они вошли, он, не тратя времени на приветствия, заговорил, едва они успели закрыть за собой дверь:

— Мы подключили Клару Улофсдоттер из Международной ассоциации прокуроров… Это большое подспорье для уголовной полиции и Службы безопасности, но кого хоть вы ловите?

— Мы мало что знаем, — вздохнула Сага. — Мы даже не знаем, работает ли преступник в одиночку или нет. Он может оказаться из профессионалов бельгийских или бразильских, или бывшим кагэбистом, он вообще мог заявиться из любой страны бывшего Восточного блока.

— Прослушивать наши радиопереговоры не так уж и сложно, — заметил Карлос.

— «Гроб», конечно, знает, что Пенелопу Фернандес охраняют и проникнуть к ней будет трудно, — сказал Йона. — Но иногда двери все же открываются, телохранители теряют бдительность, Пенелопе нужно приносить еду, она будет встречаться с матерью, психологом, Никласом Дентом, он будет составлять психологический профиль преступника…

Йона замолчал — у него зазвонил телефон. Комиссар торопливо глянул на высветившийся номер, но отвечать не стал.

— Конечно, мы в первую очередь защищаем Пенелопу, — сказала Сага. — Но при этом еще получаем возможность взять человека, который убил нескольких наших коллег.

— Я не стану напоминать, насколько он опасен, — добавил Йона. — Ни с кем опаснее мы еще не сталкивались.

* * *

Охраняемая квартира располагалась в доме номер один по Стургатан; окна выходили на Сибюллегатан и площадь Эстермальмсторг. Ближайший жилой дом находился метрах в ста, а то и дальше.

Сага Бауэр придерживала дверь, а доктор Даниэлла Рикардс осторожно выводила Пенелопу из сине-серого полицейского автобуса. Их окружали вооруженные полицейские из Службы безопасности.

— Это самое надежное наземное жилище во всем Стокгольме, — объясняла Сага.

Пенелопа никак не отозвалась на ее слова. Она просто шла за Даниэллой к лифту. По всему подъезду, на всех лестничных площадках были расположены скрытые камеры. В лифте Сага продолжала:

— Мы установили датчики движения, новейшую сигнализацию и два телефона, соединенных напрямую с центром связи.

На третьем этаже Пенелопу провели в мощную бронированную дверь, и девушка оказалась в своеобразной прихожей, где сидел телохранитель в форме. Сага открыла еще одну дверь, и все вошли внутрь.

— Квартира полностью защищена от пожаров. Автономное энергоснабжение, собственная вентиляционная система, — продолжала Сага.

— Здесь вы в безопасности, — подхватила Даниэлла.

Пенелопа подняла голову и посмотрела на врача пустым взглядом. Помолчала, потом почти беззвучно проговорила:

— Спасибо.

— Если хотите, я могу остаться.

Пенелопа помотала головой, и Даниэлла вышла из квартиры следом за Сагой.

Пенелопа тщательно заперла за ними дверь и встала перед окном с пуленепробиваемым стеклом. Окно выходило на Эстермальмсторг. Что-то вроде пленки на стекле делало окно непрозрачным для тех, кто смотрел с улицы. Пенелопа выглянула в окно. Она подумала, что среди людей, ходивших по площади, наверняка есть переодетые полицейские.

Она осторожно подвинулась. В комнате не было слышно уличных звуков.

Вдруг в дверь позвонили.

Пенелопа дернулась; сердце тяжело заколотилось.

Она подошла к двери и нажала кнопку монитора. Женщина-полицейский, сидевшая в тамбуре возле квартиры, посмотрела в камеру и объяснила, что к Пенелопе пришла мать.

— Пенни, Пенни! — беспокойно звала Клаудия, стоявшая за спиной у женщины.

Пенелопа со щелчком отперла замок, открыла тяжелую стальную дверь и сказала:

— Мама. — Ей казалось, что ее голос не проникает сквозь плотную тишину, царящую в квартире.

Пенелопа впустила мать, снова заперла замок, но так и осталась стоять перед дверью, пощипывая губы и чувствуя, что начинает дрожать. Она постаралась сделать лицо бесстрастным.

Она коротко посмотрела на мать, избегая ее взгляда. Пенелопа знала: мать явилась обвинять ее. Ведь она, Пенелопа, не уберегла сестру.

Клаудия осторожно шагнула в коридор и выжидательно огляделась.

— Они заботятся о тебе, Пенни?

— Все нормально.

— Тебя обязаны защищать.

— Меня и защищают. Здесь безопасно.

— Этого достаточно, — почти беззвучно сказала Клаудия.

Пенелопа проглотила слезы. Почувствовала спазм и боль в горле.

— Столько всего нужно сделать, — продолжала мать, отвернувшись. — Я… я не могу понять, просто не могу осознать, что надо устраивать похороны Виолы.

Пенелопа медленно кивнула. Мать вдруг протянула руку и коснулась ее щеки. Пенелопа невольно дернулась, и мать быстро отвела руку.

— Полицейские говорят, что скоро все кончится, — проговорила Пенелопа. — Они собираются схватить того человека… который… убил Виолу и Бьёрна.

Клаудия кивнула и повернулась к дочери. Ее лицо было беззащитно-открытым; Пенелопа с изумлением увидела, что мать улыбается.

— Ты жива, — сказала Клаудия. — Ты есть у меня. Все остальное не имеет значения. Только это…

— Мама.

— Девочка моя.

Клаудия снова протянула руку. На этот раз Пенелопа не отшатнулась.

77

Группа специального назначения

Йенни Йоранссон, шеф оперативной группы специального назначения, сидела на третьем этаже дома номер четыре «А» по Нюбругатан и ждала. Шли часы, никто ни о чем не докладывал. Все было тихо. Она взглянула вниз, на площадь, потом вверх, на крышу над квартирой Пенелопы, выглянула на крышу дома номер двадцать семь по Сибюллегатан. С крыши взлетели голуби.

Там Сонни Янссон. Наверняка передвигается по позиции и спугнул птиц.

Йенни связалась с ним, и он подтвердил, что переместился, чтобы заглянуть в квартиру.

— Мне показалось, что я видел драку, но там играют в Wii. Стоят перед экраном и машут руками.

— Возвращайся на место, — сухо сказала Йенни.

Она взяла бинокль и снова всмотрелась в темный участок между киоском и вязом — участок, который вызывал у нее беспокойство.

Еще один спецназовец, Блумберг, одетый в коричневый тренировочный костюм, бегал по Сибюллегатан. Он вызвал Йенни по рации и напряженно сказал:

— Я что-то вижу на кладбище возле церкви.

— Что именно?

— Кто-то движется под деревьями, метрах в десяти от ограды.

— Держи участок под контролем. Будь осторожен.

Блумберг пробежал мимо Военного музея и медленно потрусил на кладбище. Летняя ночь была теплой, зеленой. Блумберг бесшумно двинулся по обочине гравийной дорожки, подумал было, что надо остановиться где-нибудь и притвориться, что он делает растяжку, но все-таки пошел дальше. Еле слышно шелестели листья. Ветки казались тенями на фоне светлого неба, между надгробиями держались сумерки. Внезапно Блумберг заметил чье-то лицо, почти у земли. Девушка лет двадцати. Выкрашенные в красный цвет волосы взъерошены, рюкзак защитного цвета валяется возле головы. Девушка блаженно улыбалась, а другая девушка стаскивала с нее свитер, целуя ей грудь.

Блумберг осторожно попятился и доложил Йенни:

— Ложная тревога. Просто парочка.

Прошло три часа. Блумберг продрог; похолодало, земля покрылась росой. Блумберг сделал круг и оказался прямо перед женщиной средних лет, с увядшим лицом. Она казалась вдребезги пьяной и стояла пошатываясь, держа на сворке двух пуделей. Собаки с энтузиазмом принюхивались, они рвались вперед, но хозяйка сердито дергала их назад.

Вдоль ограды кладбища шла женщина, одетая как стюардесса, колесики ее синего чемодана стучали по асфальту. Женщина равнодушно взглянула на Блумберга; тот сделал вид, что не заметил ее, хотя они работали вместе уже семь лет.

Мария Ристонен с чемоданом направилась дальше, к входу в метро, чтобы проверить, что за человек прячется там за дверями. Она подходила все ближе, одинокий стук ее каблуков отдавался между стен. Чемодан наехал на бордюр и покосился; женщине пришлось остановиться. Мария внимательно разглядывала человека в метро. Хорошо одет, но выражение лица очень странное. Как будто что-то ищет; он нервно взглянул на женщину. Сердце Марии тяжело заколотилось, она повернулась и услышала в наушнике голос шефа группы, Йенни Йоранссон:

— Блумберг тоже его видит, он уже на подходе. Дождись Блумберга, Мария. Дождись Блумберга.

Мария поправила чемодан, но дальше тянуть было нельзя, и она пошла к входу. Пытаясь идти как можно медленнее, «стюардесса» приближалась к человеку с нервным лицом. Ей придется пройти мимо него, а потом оказаться к нему спиной. Чем ближе она подходила, тем старательнее человек прятался. Он сунул руку за пазуху. Мария почувствовала, как подскочил адреналин в крови, когда человек вдруг шагнул ей навстречу и вынул предмет, который до этого прятал под плащом. У него за спиной Блумберг вскинул оружие, готовясь выстрелить, но остановился — Йенни крикнула ему в наушник, что это ложная тревога, человек в метро безоружен, в руке у него всего лишь бутылка пива.

— С-сука, — прошипел человек и облил Марию пивом.

— О боже, — вздохнула в наушнике Йенни. — Мария, иди к метро.

Ночь продолжалась без событий: закрылись последние клубы… показались одинокие собачники и собиратели бутылок… пропали… им на смену явились газетчики, новые собачники и утренние бегуны. Йенни Йоранссон начинала томиться — ее должны были сменить в восемь часов. Она еще раз взглянула на церковь Хедвиг-Элеоноры, на непрозрачные окна Пенелопы Фернандес, посмотрела вниз, на Стургатан, потом в сторону дома приходского священника, где вырос Ингмар Бергман. Йенни сунула в рот никотиновую жвачку и стала изучать площадь, лавочки в парке, деревья, скульптуру — мужчина и женщина, широко расставив ноги, держат на плечах огромный кусок мяса.

Внезапно Йенни почудилось движение у высокой железной решетки в дверях большого крытого рынка Эстермальма. Было темно, но слабые отсветы на стекле заслонило быстрое движение. Йенни вызвала Карла Швирта. Швирт сидел с двумя мешками пустых банок на скамейке между деревьями там, где раньше был вход в Народный театр.

— Ни черта не вижу, — признался он.

— Оставайся на месте.

Йенни подумала: может быть, пусть Блумберг оставит свой пост у церкви и пробежится к парку Хумлегорден, проконтролирует, что там и как.

Она снова посмотрела на двери. Там как будто кто-то сидел, согнувшись у темной решетки. Таксист-бомбила, нарушив правила, свернул на Нюбругатан. Йенни схватила бинокль и ждала, пока свет автомобильных фар скользил по красной кирпичной стене рынка. Свет упал на дверь, но Йенни ничего не увидела. Машина остановилась, потом дала задний ход.

— Придурок, — пробормотала Йенни, когда он заехал колесом на тротуар.

Внезапно свет фар упал на витрину чуть в стороне и отразился прямо в двери.

Возле высокой решетки кто-то был.

Йенни понадобилась всего секунда, чтобы понять: у прятавшегося возле двери человека было оружие, и он отлаживал прицел.

Йенни быстро отложила бинокль и вызвала по рации полицейский центр связи.

— Состояние боевой готовности, я вижу оружие, — почти закричала она. — Армейское оружие с прицелом, мужчина в дверях большого крытого рынка… Повторяю: снайпер на первом этаже, угол квартала, перекресток между Нюбругатан и Хюмлегордсгатан!

Человек прятался за дверями, у самой решетки. Он внимательно изучил пустую площадь, подождал, пока собиратель банок наконец уберется со скамейки, однако, поняв, что тот собрался заночевать в парке, решил не обращать на него внимания. Под покровом темноты он вытащил складной приклад со смягчающей отдачу насадкой для Modular Sniper Rifle — полуавтоматической винтовки песочного цвета. Дальность боя — почти два километра, боеприпасы — для снайперской стрельбы. Человек спокойно прикрутил титановый глушитель, вставил магазин и опустил треногу.

Вчера вечером он зашел в здание рынка перед самым закрытием, спрятался на складе, дождался, когда рынок закроется и по помещениям пройдет охрана. Когда стало темно и тихо, он выбрался в вестибюль.

Отключив сигнализацию на высоких и широких внутренних дверях, он прошел к внешним, с основательной решеткой.

За решеткой было много места, и снайпер сидел там как в маленькой комнате, защищенный со всех сторон. При этом пространство перед ним хорошо просматривалось. Если он будет сидеть спокойно, его никто не заметит. Если кто-нибудь подойдет к дверям, он просто отвернется в темноту.

Снайпер развернул дуло винтовки в сторону дома, где находилась Пенелопа Фернандес, навел на окна электрооптический инфракрасный прицел. Он действовал медленно и методично. Снайпер ждал долго; приближалось утро, и очень скоро ему придется покинуть укрытие. Тогда он дождется следующей ночи. Снайпер знал: рано или поздно жертва подойдет к окну взглянуть на площадь, уверенная, что покрытые пленкой стекла защищают ее.

Он навел прицел, и тут на него упал свет автомобильных фар. Снайпер ненадолго отвернулся, а потом снова принялся наблюдать за окнами квартиры. Почти сразу его приборы уловили тепловое излучение за темным окном. Изображение оказалось слабым и зернистым — мешали расстояние и бронированное стекло. Этого снайпер не учел. Он попробовал закрепить расплывчатые контуры изображения и найти центр. Бледно-розовая тень сделалась бледно-лиловой, с провалами, истончилась, потом снова стала плотной.

Внезапно прямо перед ним, на площади, что-то произошло: двое полицейских в штатском побежали к нему, на бегу выдергивая пистолеты из нательной кобуры.

78

Перестрелка

Пенелопа проснулась рано. Она долго лежала, пытаясь снова уснуть, но потом все же встала и поставила чайник. Такой уровень охраны полиция сможет поддерживать всего несколько дней, думала Пенелопа. Потом это станет нерентабельно. Если бы преступник не убил нескольких полицейских, спецгруппы вообще бы здесь не было. Не нашлось бы средств.

Пенелопа сняла закипевший чайник с плиты, налила воды в заварочный чайник, опустила в него два пакетика лимонного чая. Взяла чайник и чашку с собой в темную гостиную, поставила поднос в нишу, зажгла лампу с зеленым стеклянным абажуром, висевшую в окне, и выглянула на пустынную площадь.

Вдруг по брусчатке внизу пробежали два человека, упали и остались лежать неподвижно. Пенелопа насторожилась и быстро выключила свет. Лампа закачалась, постукивая по стеклу. Пенелопа снова выглянула — и тут же отшатнулась от окна. Полицейские из оперативной группы бежали по Нюбругатан; Пенелопа увидела вспышку у входа в торговый центр, и в ту же секунду по окну словно шлепнули мокрой тряпкой. Пуля прошила стекло со специальным покрытием и ударила в стену за спиной Пенелопы. Пенелопа бросилась на пол и поползла в сторону. Осколки стекла от лампы валялись на полу, но Пенелопа даже не заметила, что порезала ладони.

Стива Биллгрена совсем недавно перевели со спокойной работы в оперативную группу Специального отдела уголовной полиции. Сейчас он сидел на пассажирском сиденье рядом со своим непосредственным начальством, Мирой Карлссон, в машине «альфа», полицейском автомобиле без мигалки и надписи «полиция», медленно катившем вверх по Хюмлегордсгатан. Стив еще никогда не был на задержании, но часто представлял себе, как будет действовать. При мысли о задержании преступника ему делалось тревожно, особенно с тех пор, как на прошлой неделе его подружка вышла из ванной и с улыбкой показала ему тест на беременность.

Стив устал после футбольного матча; боль от непривычной физической нагрузки отдавалась тяжестью в мускулах ног.

Откуда-то донеслись глухие хлопки. Мира глянула в боковое окно и буркнула:

— Это что еще за…

И тут же замолчала — чей-то голос в рации прокричал, что на Эстермальмсторг застрелили двух полицейских и что группа номер пять должна подойти со стороны Хюмлегордсгатан.

— Мы его засекли, — громко сказал оперативный координатор из Службы безопасности. — Черт, в рынке четыре входа…

— Вы уверены? — перебила Йенни Йоранссон.

— Одна дверь на Нюбругатан, одна — на углу и две на Хюмлегордсгатан.

— Пришлите подкрепление, побольше людей! — прокричал кому-то Брулин.

— Мы уже запросили план рынка.

— Отправить группы один и два к передним дверям! — закричал другой голос. — Вторая группа входит, первая — контролирует двери.

— Быстрее, быстрее!

— Группа номер три — к боковым проходам, поддерживает четвертую группу, — сосредоточенно распоряжалась Йенни. — Пятая группа уже получила приказ войти в рынок. Придется привлечь полицейских в «альфе», они там, поблизости.

Руководитель оперативного центра Рагнар Брулин вызывал «альфу». Стив беспокойно глянул на Миру и ответил. Нервный голос Брулина велел ехать до Майорсгатан и дожидаться дальнейших указаний. Брулин коротко объяснил, что район проведения операции расширился и, вероятно, им придется оказать группе номер пять огневую поддержку.

Руководитель несколько раз повторил, что положение очень серьезное, что подозреваемый преступник находится в крытом рынке.

— Черт, — прошептал Стив. — На хрена меня сюда понесло…

— Успокойся, — велела Мира.

— Моя девушка беременна, я узнал это на прошлой неделе, я стану папой.

— Поздравляю.

Стив тяжело дышал и грыз ноготь большого пальца, уставясь перед собой. В боковое окошко Мира увидела, как трое тяжеловооруженных полицейских бегут от площади вниз по Хюмлегордсгатан.

Полицейские остановились возле первого бокового входа в рынок и выломали решетку. Двое сняли с предохранителей автоматы с лазерным прицелом и вошли. Третий побежал ко второму боковому входу и перелез через решетку.

Стив Биллгрен перестал грызть ноготь и совершенно побелел, когда Брулин снова вызвал их машину:

— Патрульная «альфа», прием!

— Ответь, — сказала Мира.

— «Альфа», машина «альфа», — нетерпеливо вызывал начальник центра.

— Прием!

— «Альфа» на месте, — через силу доложил Стив.

— Мы не успеваем переместить людей, — почти кричал Брулин. — Идем на штурм прямо сейчас, а вы поддержите группу номер пять. Повторяю, мы идем на штурм, вы поддерживаете пятую группу. Все понятно?

— Да, — выдавил Стив, чувствуя, как колотится сердце.

— Проверь оружие, — напряженно распорядилась Мира.

Как в дурном сне, он вытащил служебный пистолет, вынул магазин и проверил патроны.

— Почему…

— Иди. — Мира нервничала.

Стив замотал головой, забормотал:

— Он шлепает полицейских, как мух…

— Быстро! — жестко велела она.

— Я стану папой… может, надо было…

— Я сама пойду, — перебила Мира. — Встань за машиной, не спускай глаз с двери, будь на связи и приготовься к штурму.

Мира Карлссон сняла свой «глок» с предохранителя и вылезла из машины, не глядя на напарника. Она добежала до ближайшей двери с выломанной решеткой, быстро заглянула внутрь и отступила. На верхней ступеньке ее уже ждал полицейский из пятой группы. Мира перевела дух, чувствуя, как страх сковывает тело, и шагнула в узкие двери. За дверью было темно; из помещения под рынком пованивало отбросами. Полицейский взглянул Мире в глаза и жестами велел ей следовать за ним и обеспечивать линию огня справа. Он выждал несколько секунд, потом показал на пальцах обратный отсчет: три, два, один. С замкнутым сосредоточенным видом он повернулся к зданию рынка, вбежал внутрь и укрылся за прилавком. Мира вошла следом и внимательно изучила коридор, ведущий вправо; там никто не двигался. Полицейский прижался к огромному, как капот автомобиля, прилавку с сыром и, тяжело дыша, переговаривался со штабом. Перед ним на полу дрожала красная точка лазерного прицела от его автомата. Мира двинулась к прилавку справа, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Серая тень упала из окошка в потолке, до которого было метров двадцать. Мира вскинула пистолет и увидела за углом блестящие поверхности из нержавеющей стали. В холодильной витрине лежал огромный пласт говяжьего филе. Среди отражений что-то задвигалось, задрожало. Мире смутно привиделась тонкая фигура с раскинутыми крыльями. Ангел смерти, успела подумать она. На темных стенах замигали огоньки — стреляли из автомата с глушителем.

Стив Биллгрен стоял, пригнувшись, за полицейской машиной с пуленепробиваемыми окнами и дверями. Его «зиг-зауэр» лежал на капоте, и Стив переводил взгляд с одного бокового входа на другой. Вой сирен приближался сразу с нескольких сторон. На площади перед главным входом собирались тяжеловооруженные полицейские. Внезапно из здания рынка донеслись короткие хлопки пистолетных выстрелов. Стив дернулся и стал молиться, чтобы с ним ничего не случилось. Он подумал: убегу. Просто убегу и больше не буду полицейским.

79

Когда это случилось

Йона проснулся в своей квартире на Валлингатан. Он открыл глаза и взглянул в светлое небо раннего лета. Комиссар никогда не задергивал шторы — ему нравился естественный свет.

Было раннее утро.

Комиссар повернулся на другой бок, собираясь снова заснуть, и тут зазвонил телефон.

Еще не ответив, даже не сев в кровати, комиссар уже понял, что случилось. Он снял трубку; слушая четкий доклад, он открыл сейф и достал оружие — серебристый «смит-и-вессон». Подозреваемый находился в крытом рынке Эстермальма; полицейские пошли на штурм, не имея хоть сколько-нибудь продуманного плана.

Тревогу объявили всего шесть минут назад; тогда же преступник скрылся в глубине здания рынка. Теперь оперативный штаб пытался организовать штурм, оцепить расширившийся район и перемещать группы полицейских, не упуская при этом из виду квартиру Пенелопы Фернандес.

Новая группа проникла в здание через вход на Нюбругатан. Сразу за дверями полицейские свернули налево, мимо магазинчика, где продавался шоколад, и продолжили двигаться между столиками рыбного ресторана, среди перевернутых стульев, витрин-холодильников с омарами и палтусом на колотом льду. Быстрые шаги полицейских отдавались по всему помещению; люди пригнувшись побежали вперед, рассредоточились, укрылись за колоннами. Вдруг далеко в темноте послышались стоны. Кто-то лежал там, за мясным прилавком — тяжело раненный, в луже собственной крови.

Свет с летнего неба начинал пробиваться сквозь закопченные окна в потолке. У Миры быстро билось сердце. Только что прозвучали два тяжелых выстрела, за ними последовали четыре быстрых выстрела из пистолета, потом снова — два из тяжелого оружия. Один полицейский молчал, второй кричал, что ранен в живот, что ему нужна помощь.

— Кто-нибудь меня слышит? — стонал он.

Мира заметила отражение в стекле — фигура двигалась за стойкой, на которой висели фазаньи тушки и оленина. Мира знаком показала коллеге, что рядом кто-то есть — перед ними и чуть в стороне. Тот вызвал штаб и тихо спросил, есть ли в среднем проходе полицейские. Мира вытерла потные руки, снова взяла пистолет, следя за странными движениями темной фигуры, и стала осторожно приближаться к ней, прижимаясь боком к прилавку с зеленью. В нос лез запах петрушки и картошки с присохшей землей. Рука с «глоком» дрожала; Мира опустила оружие и перевела дух. Она была уже у края прилавка. Коллега сделал ей знак. Он действовал вместе с тремя другими полицейскими, которые вошли со стороны Нюбругатан, и сейчас подбирался к преступнику вдоль прилавка с дичью. Внезапно послышались выстрелы из скорострельного оружия — в направлении ресторана. Мира услышала водянистый звук. Пуля прошила бронежилет полицейского, пробила бороуглеродное покрытие и вошла в мягкое тело. Совсем близко зазвенела пустая гильза скорострельного оружия, ударившись о плиты пола.

Киллер видел, как его первая пуля входит полицейскому в грудь и выходит между лопаток. Полицейский умер еще до того, как его колени подогнулись. Ликвидатор не стал смотреть, как он валится на бок и в падении переворачивает столик. Солонка с перечницей полетели на пол, закатились под стул.

Ликвидатор, не останавливаясь, развернулся к залу и привычно определил несколько разных линий огня. Он знал, что второй полицейский прячется за кирпичной стеной со стороны рыбного прилавка. Третий приближается с фонариком, прикрученным к винтовке, по проходу, со стен которого свисают тушки зайцев и туши оленей. Киллер повернулся и дважды быстро выстрелил, продолжая двигаться в сторону ресторанной кухни.

Мира услышала два новых выстрела и увидела, как молодого коллегу отбрасывает в сторону и кровь брызжет из выходного отверстия у него в спине. Автомат упал на пол. Молодой полицейский завалился назад так беспомощно, что его шлем расстегнулся и покатился по полу. Свет от прикрученного к автомату фонарика попал прямо на Миру. Она отбежала, легла на пол и подползла к прилавку с фруктами. Неожиданно в рынок ворвались двадцать четыре полицейских, по шестеро на каждый вход. Мира хотела доложить, что происходит, но не смогла ни с кем связаться. В следующую секунду она увидела убийцу в десяти метрах от себя. Он двигался с поразительной быстротой и какой-то мягкой точностью. Он направлялся к кухне рыбного ресторана. Мира вскинула свой «глок» и трижды выстрелила.

Пуля попала киллеру в левое плечо, когда он проходил через вращающиеся двери в темную кухню. Чувствуя, как горячая кровь течет по руке, он дошел до чистого разделочного стола, смахнул несколько глубоких стальных тарелок и двинулся к узкой железной двери. Пуля из пистолета, экспансивная. Рука серьезно повреждена, но артерия не задета. Не останавливаясь, даже не глядя на рану, ликвидатор открыл дверь в грузовой лифт, прошел через него, открыл дверь другого лифта, прошел по узкому коридору, ногой открыл серую железную дверь — и вот он уже стоит под утренним солнцем, в асфальтированном внутреннем дворе, где припаркованы восемь машин. Высокая длинная стена магазина была желтой, обшарпанной. Он словно оказался за театральной кулисой. Ликвидатор бросил на землю приклад, подбежал к старенькому красному «вольво» без блокировки двигателя, разбил заднее боковое окно, потянулся и открыл переднюю дверцу. Из здания доносились автоматные очереди. Убийца сел за руль, сорвал блокировку руля, выломал верхнюю часть замка зажигания и сунул в замок зажигания нож.

80

Ударная волна

Стив Биллгрен увидел, как двенадцать вооруженных полицейских через оба входа вбегают в здание рынка. Мира вместе с полицейским из пятой группы исчезла за дверью ближайшего входа минут десять назад, а Стив так и стоял, направив пистолет на двери. В здании у нее есть поддержка. Стив с облегчением сел на капот машины. Мигалки бросали синие отсветы на стены домов далеко по Стургатан. Стив взглянул на приборную панель. Приемник RAKEL бледно светился над обычным радио. Внезапно Стив заметил в зеркале заднего вида какое-то движение. В воротах соседнего с рынком дома показался красный «вольво». Автомобиль медленно прокатился по тротуару и свернул направо, на Хюмлегордсгатан, проехал мимо полицейских машин и свернул на Майорсгатан прямо перед машиной Биллгрена. В окошках отражалось светлое небо, и Стив не смог разглядеть человека за рулем. Молодой полицейский снова взглянул в сторону площади; руководитель спецгруппы говорила с кем-то по рации. Стив хотел подойти к ней и спросить о Мире, как вдруг ему в глаза бросились несколько странностей разом. Все произошло совершенно неожиданно. Человек в красном «вольво» бросил руль, чтобы переключить скорость. Левая рука у него не действовала. Черная куртка блестела. Намокла, подумал Стив, чувствуя, как начинает колотиться сердце. Левый рукав был мокрым, небо не отражалось в заднем стекле машины. Светлое рассветное небо, из-за которого Стив не разглядел лица водителя, не отразилось в заднем стекле, потому что стекла не было. Заднее сиденье блестело, засыпанное осколками. Разбитое окно, истекающий кровью водитель. Стив Биллгрен среагировал быстро и верно. Когда «вольво» выехал на Майорсгатан, он вызвал по рации шефа группы; не получив ответа, он двинулся за подозрительной машиной в одиночку. Не то чтобы он принял обдуманное решение — он просто реагировал, не думая больше о собственной безопасности. Когда он выворачивал на Майорсгатан, красный «вольво» прибавил газу. Водитель понял, что его преследуют. Шины взвизгнули, колеса закрутились быстрее. Обе машины прибавили скорость, проехали по узкой улочке, миновали неоготическую церковь Трефальдигхег и понеслись к перекрестку. Стив включил четвертую скорость и догнал «вольво», думая, что должен поравняться с ним и принудить водителя остановиться. Красный фасад впереди приближался с ошеломляющей быстротой. «Вольво» вильнул вправо, на Линнегатан, но так резко, что вылетел на тротуар, прямо под красные ставни. Со страшной силой машина смяла несколько столиков уличного кафе. Щепки и металлические детали полетели во все стороны. Левое крыло оторвалось и, высекая искры, царапало асфальт. Стив еще прибавил газу, проскочил узкую улицу, выехал на перекресток, притормозил и повернул… его занесло, и он выиграл на повороте несколько секунд. Наконец он нагнал красный «вольво». Обе машины понеслись вниз по Линнегатан. Бампер «вольво» оторвался и с грохотом задел лобовое стекло полицейской машины. Стив потерял было скорость, но тут же снова нажал на газ. Вслед им протяжно засигналило такси, выезжавшее с поперечной улицы. Оба выскочили на встречную полосу и пронеслись мимо двух медленно едущих машин. Стив успел отметить, что возле Эстермальмсторг неправильно выставлено ограждение. На тротуаре начали останавливаться любопытные. Возле Исторического музея улица стала шире, и Стив снова попытался вызвать центр связи.

— Патрульная машина «альфа»! — прокричал он.

— Слышу вас, — ответил голос.

— Следую за преступником по Линнегатан в сторону Юргордена! — кричал Стив в рацию. — Он в красном «вольво»…

Стив уронил рацию, и она исчезла где-то на полу перед пассажирским сиденьем, когда его машина столкнулась с деревянным шлагбаумом перед кучей песка. Правое колесо приподнялось, Стив крутнул руль влево, счастливо не попал в дыру в асфальте, отпустил сцепление, и машину опять вынесло на встречную полосу; наконец Стив справился с управлением и нажал на газ.

Он гнался за «вольво» вниз по двухрядной Нарвавеген, зеленой аллеей пересекающей Линнегатан. Утренний автобус резко затормозил, пропуская «вольво». Машина вылетела на перекресток, ее заднюю часть занесло и ударило о фонарный столб. Еще один автомобиль резко вильнул перед автобусом и въехал прямо в автобусную остановку. На газон и тротуар полетели осколки стекла. Какая-то женщина отпрыгнула в сторону, упала. Водитель автобуса попытался затормозить; колесо прогремело по островку безопасности, и толстый сук распорол крышу.

Стив преследовал «вольво» в направлении Бервальдохллен; поравнявшись с машиной, он увидел, как сидящий за рулем человек наводит на него пистолет.

Стив резко затормозил; в тот же миг пуля разбила боковое окошко и пролетела сантиметрах в десяти от его лица. Весь салон засыпало осколками. «Вольво» смял велосипед, прикованный цепочкой к рекламному щиту возле кафе «Линдас». Послышался удар, велосипед грянулся о капот и крышу «вольво» и, пролетев по воздуху, упал перед машиной Стива. Под колесом что-то скрежетнуло и задело подвеску.

Оба круто повернули направо, к Стрендвеген, проехали между деревьев прямо по островку безопасности. На выходе из поворота Стив прибавил газу. Взвизгнули шины. Красный «вольво» и «альфа» пролетели через первые утренние пробки; послышался визг тормозов и глухой удар — столкнулись какие-то машины; возле Бервальдхаллен повернули налево, проехали по газончику — и оказались на Даг-Хаммаршёльдвег.

Стив пристроил пистолет на пассажирское сиденье, среди осколков. Он решил догнать «вольво» на Юргордсбрюннсвеген, обойти его слева и попытаться обезвредить водителя. На скорости под сто тридцать километров в час они пролетели мимо высокой серой ограды американского посольства. Внезапно «вольво», взвизгнув, прямо за посольством Норвегии свернул с проезжей части влево и понесся по тротуару, потом — по дорожке небольшого парка. Стив чуть замешкался, ему пришлось сделать крюк, чтобы обогнуть автобус; потом он тоже выскочил на тротуар, проехал по газону и сквозь низкий кустарник. Когда он огибал Итальянский культурный институт, шины с шорохом задели бордюр. Стив переехал тротуар, свернул влево, на Ердесгатан, и тут же увидел «вольво».

Машина стояла на дороге метрах в ста от него, прямо посреди перекрестка со Скарпёгатан.

Сквозь заднее стекло Стив различил водителя. Снял пистолет с предохранителя и осторожно подъехал ближе. Синие мигалки полицейских машин виднелись на Вальхаллавеген позади телецентра. Одетый в черное мужчина выбрался из «вольво» и побежал вниз по дороге, мимо немецкого и японского посольств. Стив нажал на газ, и тут «вольво» взорвался, превратившись в клуб пламени и дыма. Стив всем лицом ощутил горячую волну, грохот ударил по барабанным перепонкам. В странной тишине Стив въехал на тротуар в клубящийся черный дым и поехал по горящим обломкам. Преступника нигде не было видно. Ехать было некуда. Стив прибавил скорость, проехал между высокими оградами, остановился в конце улицы, вылез из машины и побежал назад, сжимая в руке пистолет.

Преступник словно испарился. В мире было по-прежнему тихо, но теперь слышался странный свист, как от сильного ветра. Посольская улица с серыми оградами хорошо просматривалась, а за такое короткое время человек в черном вряд ли мог уйти далеко. Вероятно, он скрылся на территории какого-нибудь посольства — набрал код у входа или перелез через высокую ограду.

На улице появились люди — посмотреть, что взорвалось. Стив сделал несколько шагов, повернул и оглянулся. И вдруг увидел преступника во дворе немецкого посольства — тот направлялся к главному зданию. Совершенно спокойно, буднично открыл дверь — и вошел внутрь.

Стив Биллгрен опустил пистолет и попытался успокоиться, дышать медленнее. В ушах звенело. Стив знал, что посольства зарубежных стран пользуются экстерриториальным правом и эта привилегия не позволит ему последовать за преступником без специального разрешения. Ему, Стиву, придется остановиться — он не может ничего сделать. Полномочия шведской полиции закончились у ворот посольства.

81

Немецкое посольство

Когда Йона примчался на место, перед заграждением на Стургатан возле парка Хюмлегорден уже стоял полицейский в форме. Полицейский хотел направить комиссара в объезд, но тот, не реагируя на указания, проехал вперед, свернул на обочину и остановил машину. Торопливо предъявил удостоверение, подлез под перегораживавшую дорогу пластиковую ленту и побежал вверх по Хюмлегордсгатан, к крытому рынку.

Комиссар приехал через восемнадцать минут после телефонного звонка, но все уже закончилось и к месту перестрелки начали прибывать машины «скорой помощи».

Руководитель оперативной группы Йенни Йоранссон как раз принимала рапорт об окончании преследования в Дипломатическом городке. Преступник сумел проникнуть на территорию немецкого посольства. Возле рынка Сага разговаривала с какой-то женщиной (тоже из полиции) в накинутом на плечи пледе. Встретив взгляд Йоны, Сага жестом попросила его подойти. Комиссар подошел к женщинам и кивнул в знак приветствия.

— Я думал, что приеду первым.

— Долго копаешься, Йона.

— Ага, — улыбнулся он.

Женщина в одеяле взглянула на Йону, поздоровалась.

— Это Мира Карлссон из розыскного отдела, — пояснила Сага. — Она одной из первых вошла в рынок. Мира стреляла в преступника и говорит, что попала.

— Но его лица вы не видели, — констатировал Йона.

— Не видела.

Йона взглянул на вход в рынок и снова повернулся к Саге.

— А говорили, что обезопасили все окружающие здания, — проворчал он.

— Наши специалисты думали, что расстояние слишком велико, чтобы…

— Они ошиблись, — оборвал Йона.

— Ошиблись, — согласилась Сага и кивнула на рынок. — Он прятался за решеткой вот этой двери и успел выстрелить по окнам Пенелопы.

— Я уже знаю. Ей повезло, — тихо сказал комиссар.

Территория у входа в рынок была огорожена, таблички с цифрами стояли на местах первых найденных улик: след подошвы и пустая гильза от пули с цельнометаллической оболочкой, американское приспособление для прицельной стрельбы. Поодаль, между открытых дверей, Йона заметил раскатившиеся по полу помидоры и изогнутый магазин автоматического карабина.

— Стив Биллгрен, наш коллега на патрульной машине… — продолжала Сага. — Он преследовал подозреваемого до Дипломатического городка и говорит, что видел, как тот вошел в главный подъезд немецкого посольства.

— Он не мог ошибиться?

— Мог, наверное… Мы связались с посольством, там утверждают, что… — Сага заглянула в свой блокнот, — утверждают, что не заметили в районе посольства ничего необычного.

— Ты говорила с Биллгреном?

— Да.

Сага серьезно взглянула на комиссара:

— Произошел взрыв, и Биллгрен почти оглох, но он совершенно уверен в том, что видел. Он четко описал, как преступник вошел в посольство.

— Он мог тайком выйти через задние двери.

— В любом случае, наши люди окружили посольство, в воздухе — вертолет. Ждем разрешения войти в здание.

Комиссар раздраженно глянул на рынок:

— Мы можем долго прождать.

Он достал мобильный телефон и сказал — похоже, самому себе:

— Поговорю-ка я с Кларой Улофсдоттер.

Клара Улофсдоттер, главный прокурор Международной ассоциации прокуроров, ответила после второго гудка.

— Йона Линна, я знаю, что это вы. — Она не поздоровалась. — И я знаю, в чем дело.

— Тогда вам наверняка ясно, что полицейским необходимо попасть в посольство.

В голосе комиссара снова зазвучали жесткость и пугающая настойчивость.

— Это не так легко. Это, с вашего позволения, весьма деликатный вопрос. Я говорила с посольским секретарем по телефону. Она утверждает, что в посольстве все в порядке.

— Мы уверены, что он в здании, — упорствовал Йона.

— Но как он мог туда попасть?

— Он может быть гражданином Германии, который имеет право на помощь консульства, оно как раз открылось. Он может оказаться шведским наемным служащим и иметь пропуск или… какой-нибудь дипломатический статус, может быть — иммунинет. Его может кто-нибудь покрывать — этого мы пока не знаем. Может, он близкий родственник военного атташе или Йоахима Рюккера[43].

— Но вы даже не знаете, как он выглядит. Свидетелей нет. Какой смысл вам стремиться в посольство, если вы не знаете…

— У меня только что появился свидетель, — перебил Йона.

На миг стало тихо. Йона услышал, как Клара дышит в трубку.

— Тогда я прослежу за тем, чтобы вас впустили, — сказала она наконец.

82

Лицо

Йона Линна и Сага Бауэр стояли в квартире-убежище на Эстермальмсторг. Свет не горел. В окно светило утреннее солнце. Пенелопа Фернандес, сидевшая на полу, спиной к стене, указала на окно.

— Да, пуля попала именно сюда, — вполголоса подтвердила Сага.

— Меня спасла лампа, — тихо сказала Пенелопа и опустила руку.

Они посмотрели на остатки оконной лампы — свисающий шнур и обломки пластмассового основания.

— Я зажгла ее, чтобы лучше видеть. Хотела рассмотреть, что происходит на площади. Лампа закачалась, и он решил, что это я, да? Он решил, что это я двигаюсь, что тепло идет от моего тела.

Комиссар повернулся к Саге.

— У него был прицел ночного видения?

Сага кивнула:

— Йенни Йоранссон говорила, что был.

— Что? — воскликнула Пенелопа.

— Вы правы — лампа спасла вам жизнь, — сказал Йона.

— О боже, — простонала Пенелопа.

Йона спокойно взглянул на нее; серые глаза блеснули.

— Пенелопа, ведь вы видели его лицо? Не сегодня ночью, а раньше. Вы говорите, что не видели. Я понимаю, вы напуганы, но… кивните, если поймете, что можете описать его.

Пенелопа быстро вытерла щеки, подняла глаза на долговязого комиссара и покачала головой.

— Можете дать хотя бы приблизительное его описание? — осторожно спросила Сага.

Пенелопа слушала, как говорит комиссар — с мягким финским акцентом, — и думала: откуда он знает, что она видела лицо убийцы? Да, она видела его, но не знала, сможет ли описать. Все произошло так быстро. Она успела лишь коротко взглянуть на киллера, в лицо тогда хлестал дождь, а за секунду до этого он убил Бьёрна и Оссиана.

Что бы она дала, лишь бы извлечь из памяти все, все воспоминания до единого!

Снова и снова усталое, словно бы озабоченное лицо освещалось белым светом молнии.

Сага подошла к Йоне — тот отодвинулся от окна с дырой от пули в стекле. Ему на телефон прислали какое-то длинное сообщение.

— Клара Улофсдоттер поговорила с главным юристом, а главный юрист — с немецким послом, — сказал он. — Через час трех человек впустят в посольство на сорок пять минут.

— Тогда пора ехать.

— Спешить незачем. — Йона медленно оглядел площадь.

Вокруг рынка, перед ограждением теснились журналисты.

— Ты предупредил прокурора, что нам может понадобиться огневая поддержка?

— Это можно обсудить с немецкой охраной.

— Кто пойдет в здание? Как будем обсуждать?

Комиссар повернулся к Саге.

— А полицейский, который преследовал убийцу…

— Стив Биллгрен.

— Да, Стив Биллгрен. Он сумеет узнать преступника?

— Он не видел его лица, и никто не видел. — Сага подошла к Пенелопе и села рядом ней на пол.

Немного посидела, тоже привалившись спиной к стене и медленно дыша, а потом спросила:

— Чего он хотел от вас? Тот, который гнался за вами? Вы знаете, почему вообще все это случилось?

— Нет, — осторожно ответила Пенелопа.

— Ему нужна фотография, которую вы повесили у себя дома на стеклянной двери, — пояснил Йона. Он так и стоял спиной к Пенелопе.

Пенелопа опустила глаза и вяло кивнула.

— Вам известно, зачем ему эта фотография?

— Нет. — Пенелопа заплакала.

Сага немного подождала, потом продолжила:

— Бьёрн пытался шантажировать Карла Пальмкруну, чтобы получить деньги…

— Я ничего об этом не знаю. — Голос Пенелопы снова звучал спокойно. — Я тут ни при чем.

— Мы это понимаем, — заверил ее Йона.

Сага мягко взяла Пенелопу за руку и спросила:

— Это вы сделали фотографию?

— Я? Нет, я… Фотография просто пришла в Общество мира… а я его председатель…

Пенелопа замолчала.

— Фотография пришла по почте? — уточнил комиссар.

— Да.

— От кого?

— Не знаю, — быстро сказала Пенелопа.

— Может, было сопровождающее письмо, записка?

— Нет, вряд ли. В смысле — я ничего такого не видела.

— Только конверт с фотографией?

Пенелопа кивнула.

— Вы сохранили конверт?

— Нет.

— Что на нем было написано?

— Только мое имя и адрес Общества мира… не «почтовый ящик № 2088», а просто имя и название.

— Пенелопа Фернандес и «Шведское общество мира и арбитража»… — уточнила Сага.

— Вы открыли конверт и вынули фотографию, — продолжал комиссар. — Что вы увидели в тот момент? О чем вам сообщила фотография?

— Сообщила?

— Что вы увидели, взглянув на нее? Вы узнали людей на снимке?

— Да… троих, но…

Она снова замолчала.

— О чем вы подумали, посмотрев на фотографию?

— Что кто-то видел меня по телевизору. — Пенелопе понадобилось несколько секунд, чтобы собраться и продолжать. — Я подумала — «ну разумеется». Пальмкруна должен соблюдать нейтралитет, здесь не должно быть сомнений… а он является в оперу и пьет шампанское с шефом «Силенсиа Дефенс» и торговцем оружием, который ведет дела в Африке и на Ближнем Востоке… это же скандал.

— Что вы собирались делать с фотографией?

— Ничего. С ней нечего делать, это просто вот такая фотография, но в то же время… Помню, как подумала…

«теперь я по крайней мере знаю, где у меня Пальмкруна».

— Понятно.

— Снимок мне напомнил про тех идиотов из Миграционной службы — когда же это было? — которые не пустили в Швецию одну семью и потом распивали советское шампанское. Праздновали, что отказали в помощи беженцам, семье с больным ребенком…

Пенелопа снова замолчала.

— Вам известно, кто четвертый человек на снимке? Женщина?

Пенелопа покачала головой.

— Это Агата аль-Хайи, — сказала Сага.

— Агата аль-Хайи?!

— Да.

— Но почему…

Пенелопа осеклась и уставилась на Сагу большими темными глазами.

— Вы знаете, где была сделана фотография? — спросила Сага.

— Нет. Но ордер об аресте аль-Башира выдали в июле две тысячи девятого, и…

Пенелопа снова внезапно замолчала и покраснела до корней волос.

— Что такое? — почти прошептала Сага.

— Фотографию ведь сделали после этого, верно? — дрожащим голосом сказала Пенелопа. — Снимок сделан после выдачи ордера об аресте президента?

— Почему вы так решили?

— Это правда? — настаивала Пенелопа.

— Да, — подтвердил Йона.

Пенелопа побелела.

— Сделка с Кенией, — выговорила она трясущимися губами. — На этой фотографии — сделка с Кенией, вот в чем все дело. Фотография, контракт с Кенией, вот о чем договаривается Пальмкруна — о продаже оружия в Кению. Я знала, что тут что-то не так, знала.

— Продолжайте, — попросил Йона.

— У Кении постоянный договор с Великобританией. А купить оружие хотел Судан. И поставки должны идти в Судан и Дарфур через Кению.

— Да, — подтвердила Сага, — мы так и подумали.

— Но это запрещено, это… это же самое настоящее государственное преступление, нарушение международных законов. Это преступление против человечества…

Пенелопа снова, уже в который раз, замолчала.

— Так вот почему все это произошло, — тихо сказала она наконец. — Вовсе не потому, что Бьёрн пытался кого-то шантажировать.

— Из-за его шантажа эти четверо просто узнали, что существует фотография, которая разоблачает их.

— Я подозревала, что эта фотография кое для кого неудобна. Но не думала, что настолько, — проговорила Пенелопа.

— Они встревожились, когда Пальмкруна позвонил и рассказал о шантаже, — стала объяснять Сага. — До этого они вообще не знали, что фотография существует, а из-за звонка Пальмкруны занервничали. Они не могли догадаться, насколько разоблачителен для них этот снимок, но, конечно, сообразили, что уже само его существование ставит их под удар. Мы не знаем, как именно они рассуждали. Может, решили, что их сфотографировали вы или Бьёрн.

— Но…

— Они не могли знать, как много вам известно. И не захотели рисковать.

— Понимаю, — сказала Пенелопа. — И сейчас все обстоит точно так же, да?

— Да.

Пенелопа кивнула в ответ на свои мысли и сказала:

— В их глазах я — единственная свидетельница сделки.

— Они вложили огромные деньги в контракт с Кенией.

— Нельзя, — прошептала Пенелопа.

— Что вы сказали?

Пенелопа подняла голову, взглянула Саге в лицо и произнесла:

— Нельзя позволить им закачать оружие в Дарфур, я была там два раза…

— Им это все равно, дело только в деньгах.

— Нет, дело в… дело в гораздо большем. — Пенелопа отвернулась к стене. — Дело в…

Она замолчала — вспомнила сухой хруст, с которым глиняные фигурки исчезали под копытцами коз. Маленькая женщина из высохшей на солнце глины превратилась в обломки. Какой-то мальчишка, хохоча, вопил, что это мерзкая мамаша Нуфи. Фуры должны умереть, их всех надо извести, кричали другие дети. На их лицах была радость.

— Что вы хотели сказать? — спросила Сага.

Пенелопа на несколько секунд задержала взгляд на ее лице, но не ответила. Она провалилась в воспоминания о том месяце в Кении и юго-западном Судане.

После долгого путешествия по жаре она приехала в лагерь в Киббуме, к юго-западу от Ньялы. Джануб Дарфур, юг Судана. С самого первого дня она вместе с Джейн и человеком, назвавшимся Греем, помогала жертвам джанджавидов.

Ночью Пенелопа проснулась. Трое подростков, служивших в милиции, кричали по-арабски, что идут убивать рабов. Мальчишки шли посреди дороги, у одного из них был револьвер. Пенелопа стояла у окна и видела, как они ни с того ни с сего застрелили старика, продававшего жареный батат.

Мальчишки вышли на улицу, огляделись, ткнули пальцем в сторону барака, где жили Пенелопа и Джейн, и направились прямиком туда. Пенелопа оцепенела, услышав, как они топают по веранде и возбужденно переговариваются между собой.

Внезапно они пинком распахнули дверь и вошли в коридор. Пенелопа забилась под кровать, замерла и стала читать про себя «Патер ностер». Мальчишки переворачивали мебель, колотили чем-то по полу, что-то разбили. Потом их голоса снова донеслись с улицы. Один из них смеялся и кричал, что рабы умрут. Пенелопа выползла из-под кровати и снова встала у окна. Мальчишки захватили Джейн, за волосы вытащили ее на середину улицы. Дверь в соседний барак распахнулась, оттуда вышел Грей с мачете в руках. Самый тощий подросток направился ему навстречу. Грей был сантиметров на тридцать выше его и мощнее в плечах.

— Что вам надо? — спросил Грей.

Его лицо было серьезным и блестело от пота.

Тощий мальчишка в ответ молча поднял револьвер и выстрелил Грею в живот. Эхо от выстрела загремело между домами. Грей дернулся назад, упал на спину, попытался встать, но так и остался лежать, схватившись руками за живот.

— Мертвый фур, — завопил подросток, тащивший Джейн за волосы.

Другой мальчишка раздвинул ей ноги. Джейн сопротивлялась, непрерывно говоря им что-то твердым, спокойным голосом. Грей что-то крикнул подросткам. Тощий мальчишка с револьвером снова подошел к нему, заорал, приставил дуло к его виску и нажал курок. Послышался щелчок, подросток нажал еще раз, и еще раз, но барабан был пустым — прозвучало шесть щелчков. Мальчишки пришли в замешательство. Потом начали открываться двери бараков, и на улицу вышли чернокожие женщины. Мальчишки бросили Джейн и пустились бежать; за ними погнались пять женщин. Пенелопа сдернула с кровати одеяло, отперла дверь и выбежала на улицу. Бросилась к Джейн, завернула ее в одеяло, помогла встать.

— Иди в дом, — сказала Джейн. — Они могут вернуться с оружием, тебе нельзя быть на улице…

Остаток той ночи и все утро Джейн простояла у операционного стола. Только в десять часов она пошла к себе и легла. Теперь она была уверена, что спасла Грея. До вечера она работала как обычно, а еще через день работа в больничной палатке вошла в обычное русло. Мальчишки помладше помогали Джейн, но были себе на уме и «не слышали» ее, если им казалось, что она требует слишком многого.

— Нет, — прошептала Пенелопа.

— Что вы хотите сказать? — спросила Сага.

Пенелопа подумала: нельзя дать им отправить оружие в Судан.

— Нельзя, — проговорила она и замолчала.

— В подземном помещении вы были в большей безопасности, — заметила Сага.

— В безопасности? Ничто не может защитить меня.

— Мы знаем, где преступник. Он в немецком посольстве, мы окружили здание…

— Но вы его еще не взяли, — громко перебила Пенелопа.

— Скорее всего, он ранен, у него огнестрельное ранение. Мы войдем и…

— Я тоже хочу туда, — сказала Пенелопа.

— Зачем?

— Потому что я видела его лицо.

Йона с Сагой переглянулись. Пенелопа посмотрела на комиссара.

— Вы были правы. Я видела его.

— Времени мало, но мы успеем составить фоторобот. — У Саги был напряженный голос.

— Не имеет смысла, — заметил Йона. — Мы не можем арестовать человека в посольстве другой страны из-за того, что он похож на фоторобот.

— А если на него укажет свидетель — можете. — Пенелопа встала и спокойно взглянула комиссару в глаза.

83

Убийца

Пенелопа стояла между Сагой Бауэр и Йоной позади бронированного фургона на Скарпёгатан, возле японского посольства. Они находились в пятидесяти метрах от входа в немецкое посольство. Пенелопа ощущала тяжесть бронежилета, сдавившего ей грудь.

Через пять минут три человека получат разрешение сорок пять минут пробыть на территории посольства, чтобы попробовать опознать и задержать подозреваемого.

Пенелопа молча согласилась, чтобы Йона сунул еще один пистолет в кобуру у нее на спине. Он в несколько приемов отрегулировал кобуру так, чтобы выхватить дополнительное оружие можно было мгновенно.

— Она не хочет, — вмешалась Сага. Пенелопа сказала:

— Все нормально.

— Мы не знаем, что нас ждет, — заметил комиссар. — Надеюсь, все пройдет гладко, но если что-то случится, запасное оружие может очень пригодиться.

Участок возле посольства был заполнен шведскими полицейскими, агентами Службы безопасности, спецназовцами и машинами «скорой помощи».

Йона рассматривал останки сгоревшего «вольво». Обугленные колеса, какие-то детали — и все. Обломки машины валялись по всему перекрестку. Эрикссон уже обнаружил запал и следы нитроаминов.

— Скорее всего гексоген, — сказал Эрикссон и указательным пальцем поправил очки.

— Пластит. — Йона посмотрел на часы.

Овчарка повертелась у ног полицейского и улеглась на асфальт, сопя и вывалив язык.

Сага, Йона и Пенелопа в сопровождении спецназовцев подошли к ограде, где их ждали четверо немецких военных полицейских с непроницаемыми лицами.

— Не волнуйтесь, — мягко попросила Сага Пенелопу. — Вы просто опознаете преступника, и после этого мы проводим вас на улицу. Посольская охрана не будет брать его, пока вы не окажетесь в безопасности.

Могучего сложения немец-полицейский с веснушчатым лицом открыл калитку, впустил их на территорию посольства, приветливо поздоровался и сообщил, что он — Карл Манн, начальник службы безопасности.

Все вместе они прошли в двери центрального входа.

Утренний воздух все еще был прохладным.

— Речь идет об особо опасном убийце, — предупредил Йона.

— Мы знаем, нас проинформировали, — ответил Манн. — Но я был здесь все утро. В здании только дипломаты и граждане Германии.

— Можно взглянуть на список? — попросила Сага.

— Мы сейчас просматриваем записи камер наблюдения. Потому что, мне кажется, ваш коллега ошибся. Полагаю, преступник прошел вдоль ограды, но заходить внутрь не стал, а обогнул посольство и пошел дальше — через газон, к Радиоцентру.

— Возможно, — спокойно согласился комиссар.

— Сколько посетителей сейчас в посольстве? — спросила Сага.

— Сейчас приемное время, рассматривается четыре дела.

— То есть в посольстве пятеро посетителей?

— Да.

— А сколько персонала?

— Пятнадцать человек.

— А дежурных, охранников?

— Сейчас нас пятеро.

— И больше никого?

— Никого.

— Ни плотников, ни маляров?..

— Нет.

— Итого двадцать пять человек, — подытожила Сага.

— Будете осматривать здание сами? — тихо спросил Манн. Сага ответила:

— Мы были бы благодарны вам за помощь.

— Сколько человек вам нужно?

— Как можно больше. И как можно лучше вооруженных, — проговорил комиссар.

— Кажется, вы действительно считаете его опасным, — улыбнулся Манн. — Я вполне смогу обойтись без двоих своих людей.

— Мы не знаем, что нас ожидает.

— Вы полагаете, что он ранен в плечо, — возразил немец, — так что, мне кажется, беспокоиться особо не о чем.

— Может быть, он и не входил в здание, а может быть, уже вышел, — негромко сказал Йона. — Но если он все еще там, с нашей стороны не исключены потери.

Йона, Сага и Пенелопа молча, в сопровождении трех военных полицейских с автоматами и шоковыми гранатами шагали по коридору первого этажа. В посольстве несколько лет шел ремонт, и посетителей принимали на Артиллеригатан. Но весной, несмотря на то, что ремонт еще не закончили, посольство вернулось в свое здание. Здесь пахло краской и деревянной стружкой, кое-где пол все еще покрывала специальная бумага.

— Сначала нам нужно встретиться с посетителями — теми, кто не относится к персоналу, — предупредил комиссар.

— Ясно.

Пенелопа шла между Сагой и Йоной, ощущая поразительное спокойствие. Ей почему-то казалось, что она ни за что не встретит убийцу здесь, в посольстве. Место выглядело буднично, безмятежно.

Но постепенно она начала замечать, как собран комиссар, как изменились его движения. Он внимательно изучал двери и решетки вентиляции.

Из-за стены вдруг донесся писк сигнализации, и они остановились. Карл Манн поднял рацию и заговорил с кем-то из коллег по-немецки.

— Сигнализация на одной из дверей барахлит, — пояснил он. — Дверь заперта, но сигнализация срабатывает так, будто дверь была открыта тридцать секунд.

Они пошли дальше. Пенелопа стала ощущать, как кобура при каждом шаге подпрыгивает у нее на спине.

— Там дальше кабинет Мартина Шенкеля, торгового атташе, — пояснил Карл. — У него посетитель — Роланд Линдквист.

— Мы бы хотели зайти к ним, — сказал комиссар.

— Он просил не тревожить его до обеда.

Комиссар промолчал.

Сага приобняла Пенелопу за плечи. Женщины остановились, а мужчины направились к закрытой двери.

— Подождите немного, — попросил немец и постучал.

Ему ответили. Манн получил разрешение войти. Он шагнул в кабинет и притворил за собой дверь.

Йона отвернулся и стал рассматривать кабинет без двери. В проеме висела серая полиэтиленовая пленка. За ней угадывалась груда гипсовых пластин. Пленка выгнулась, словно слабо надутый ветром парус. Комиссар шагнул к занавеске; в этот момент в закрытом кабинете торгового атташе послышались голоса и звук падения. Пенелопа дернулась назад, ей захотелось убежать отсюда.

— Подождем здесь, — вполголоса сказала Сага и вытащила пистолет.

Пенелопа вдруг вспомнила, что это посольство весной 1975 года захватила бригада Хольгера Майнса. Они взяли в заложники двенадцать человек и требовали, чтобы Андреаса Баадера, Ульрику Майнхоф, Гудрун Энсслин и еще двадцать три арестованных членов Красной Армии выпустили из тюрьмы в ФРГ. По этим коридорам они бежали, крича друг на друга, здесь они вцепились в волосы послу Дитриху Стёкеру, столкнули с лестницы окровавленное тело экономического атташе Хайнца Хиллегаарта. Пенелопа не помнила, как конкретно велись переговоры, но в конце концов канцлер ФРГ Гельмут Шмидт сообщил шведскому премьер-министру Улофу Пальме, что требованиям террористов не уступят, — и те, разозленные, застрелили двух заложников. Карл-Хайнц Делльво орал как безумный: мы будем убивать заложников по одному в час до тех пор, пока наши требования не выполнят!..

Йона повернулся и подошел к кабинету атташе. Оба военных полицейских стояли неподвижно. Йона вытянул большой, серебристо блеснувший пистолет, снял его с предохранителя и постучал в дверь.

По коридору пополз такой запах, словно у кого-то подгорел обед.

Йона опять постучал, прислушался и услышал монотонный голос, как будто повторяющий одну и ту же фразу. Комиссар несколько секунд подождал, спрятал пистолет за спину и нажал на дверную ручку.

Карл Манн стоял навытяжку под лампой, у бедра — автомат. Манн взглянул на Йону, повернулся к человеку, сидевшему в кресле в дальнем углу кабинета, и доложил:

— Господин Шенкель, это — тот самый комиссар шведской полиции.

Книги и папки с документами валялись на полу, словно их в ярости сбросили со стола. Торговый атташе Мартин Шенкель сидел в кресле, уставившись в телевизор. Прямое включение матча в Пекине — немецкая «Эльф» против сборной Китая.

— Разве Роланд Линдквист не приходил к вам на прием? — холодно спросил Йона.

— Он уже ушел, — ответил Шенкель, не отрываясь от экрана.

Йона с Манном снова вышли в коридор. Настроение у Манна испортилось, он отдавал двум другим полицейским сухие короткие приказы. Какая-то женщина в светло-сером трикотажном платье быстро прошла по бурой бумаге, покрывавшей свеженатертый пол в коридоре.

— Кто это? — спросил Йона.

— Секретарь посла.

— Нам надо поговорить с ней и…

Внезапно громко завыла сирена; голос из динамиков сообщил по-немецки, что это не пожарные учения и что все должны немедленно покинуть здание, не пользуясь лифтом.

84

Пожар

Карл Манн быстро обменялся с кем-то парой слов по рации и шагнул на лестничную клетку.

— Горит на верхнем этаже, — коротко сообщил он.

— Сильно горит? — Йона встал рядом с ним.

— Пока неизвестно, но мы выводим людей из посольства. Наверху еще одиннадцать человек.

Манн вынул из шкафчика с красной дверцей огнетушитель и выдернул чеку.

— Я увожу Пенелопу на улицу! — крикнула Сага.

— Это он устроил поджог, — сказала Пенелопа. — Хочет скрыться, пока будут тушить пожар.

Йона бросился на лестницу следом за немцами. Эхо их шагов звучало между холодных бетонных стен. Мужчины молча взбежали по ступенькам и оказались в коридоре второго этажа. Их встретил сильный запах гари; под потолком плавали слои серого дыма.

Манн открыл дверь и оглядел пустой офис. Йона заглянул в следующий кабинет — там тоже никого не было. Полицейские пошли дальше.

— Горит вроде бы в зале Шиллера, там рядом кухня. — Манн ткнул пальцем куда-то в конец коридора.

Из-под двойных дверей густо сочился черный дым. Он, как грязная вода, растекался по дверям и стенам, стлался под потолком.

Где-то закричала женщина. Что-то глухо загудело, словно в глубине здания прогремел гром. Внезапно за двойными дверями что-то зазвенело, словно от жара лопнуло стекло.

— Мы должны вывести людей, — сказал Йона.

У Манна заработала рация, и он жестом попросил комиссара замолчать. Манн поставил огнетушитель на пол, ответил по-немецки и повернулся к остальным.

— Значит, так, — твердо заговорил он. — Дежурные заметили на мониторах человека в черном. Он сейчас находится в мужском туалете, пистолет лежит в раковине.

— Это убийца, — сказал Йона.

Карл Манн вызвал по рации дежурного и расспросил о человеке, скрывшемся в мужском туалете.

— В двух метрах от двери, направо. Сильное кровотечение из руки, он сидит на полу… однако окно открыто. Возможно, он попытается уйти через окно.

Они пробежали по бурой бумаге, мимо малярной лестницы и остановились; Манн встал впереди. В этой части коридора было ощутимо жарче, струи дыма текли под потолком грязной рекой. Что-то трещало, гремело, пол как будто подрагивал под ногами.

— Какое у него оружие? — вполголоса спросил Йона.

— Дежурные разглядели только пистолет в раковине…

— Спросите, есть ли на нем рюкзак. Потому что он носит с собой…

— Операцией руковожу я! — прошипел Манн.

Он дал знак одному из своих людей; они быстро проверили свои автоматы и направились через гардероб к туалету. Немцы исчезли так быстро, что Йона не успел еще раз предостеречь их. Он понимал, что обычная тактика массированного удара при попытке взять ликвидатора не сработает. Мухи, летящие в сеть паука. Очень скоро они один за другим увязнут в паутине.

От дыма защипало глаза.

Паук плетет паутину по-разному, подумал Йона. Липкие нити, чтобы ловить мух, и нити, по которым перемещается он сам.

Паук запоминает узор и потому может бегать по собственной паутине, не увязая в ней.

Йона снял с предохранителя свой «смит-и-вессон» и осторожно двинулся за немцами. Они уже заняли позиции возле двери туалета. Один из них, со свисающими из-под каски длинными светлыми волосами, сорвал чеку с шоковой гранаты. Открыл дверь, низко, почти над кафельным полом, бросил гранату и тут же закрыл дверь. Послышался глухой грохот, другой полицейский открыл дверь и направил автомат в темноту. Карл Манн жестом показал: поторапливайтесь. Ни секунды не размышляя, белокурый полицейский, подняв автомат и прижав приклад к плечу, ринулся в темный дым. У комиссара тяжело стукнуло сердце. Потом он услышал, как светловолосый полицейский что-то испуганно кричит. Беспомощно, почти по-детски. В следующую секунду раздался мощный взрыв. Полицейского в клубах дыма и вихре цементной крошки вышвырнуло из туалета. Дверь слетела с петель. Другой полицейский уронил оружие, спотыкаясь, отступил в сторону и опустился на одно колено. Ударная волна заставила комиссара отшатнуться. Белокурый полицейский лежал в коридоре на спине, открыв рот, между зубов виднелась кровь. Он был без сознания, в бедре застрял осколок гранаты. Блестящая красная струя, брызгая, толчками изливалась на пол. Комиссар бросился к полицейскому. Торопливо перетягивая рану ремнем и скрученным в жгут рукавом рубашки, он ощущал на руках горячую кровь.

Один из мужчин мешком осел на пол и испуганно заплакал.

Двое полицейских вели по коридору седого мужчину; лицо у того было покрыто сажей, он едва шел. Какая-то женщина замотала кофтой нижнюю часть лица и бежала по коридору, широко раскрыв глаза от ужаса.

С пистолетом в руке Манн шагнул в туалет; под подошвами захрустели осколки зеркал и плитки. Ликвидатор лежал на полу, он был еще жив. Ноги подергивались, руки яростно шарили по полу. Взрывом ему разворотило нижнюю часть лица. Манн огляделся, увидел стальную проволоку и понял: убийца готовил западню, он устанавливал ручную гранату. Когда в туалете взорвалась шоковая граната, свою собственную он уронил.

— Эвакуируем остальных, — прошептал себе Манн и выбежал из туалета.

Йона вытер кровь, вызвал штаб-квартиру операции и попросил подогнать машину «скорой помощи». Переговариваясь с руководством, он увидел Пенелопу — она входила с лестницы в коридор. Сага шла следом. Глаза Пенелопы казались черными, словно она рыдала несколько часов подряд. Сага было приобняла ее, чтобы успокоить, но Пенелопа рывком высвободилась.

— Где он? — возбужденно спросила Пенелопа. — Мне надо его увидеть.

— Выбирайтесь отсюда, — крикнул ей комиссар, — скоро весь коридор будет в огне!

Пенелопа вошла в туалет. Оглядела разбросанные везде осколки, заметила человека на полу, его дрожащее тело и окровавленное лицо. Что-то простонала, выбежала в коридор, прижалась к стене, случайно задела висевшее в рамочке письмо канцлера Вилли Брандта. Письмо свалилось, стекло треснуло, но рамка не упала — ее удержала стена.

Пенелопа быстро дышала, внутри у нее все переворачивалось. Она сглотнула и почувствовала, как Сага снова обнимает ее и ведет на лестницу.

— Это не он, — заплакала Пенелопа.

— Нам надо на улицу, — убеждала ее Сага, уводя с собой.

Санитары «скорой помощи» в защитных масках несли раненого — белокурого полицейского. Раздался новый взрыв, словно кто-то выдохнул волну горячего воздуха. По коридору вихрем полетели осколки стекла и щепки. Проковылял какой-то человек, упал, потом поднялся. Дым валил в открытую дверь. Мужчина крепкого сложения неподвижно стоял в коридоре, кровь лилась из носа на рубашку и галстук. Полицейские призывали всех уходить через аварийный выход. Из дверей кабинета вырвались языки пламени. Защитная бумага на полу занялась и тут же свернулась в огне. Два человека пробежали по коридору, пригнувшись и держась за руки. На какой-то женщине загорелось платье, она закричала; полицейский окатил ее пеной из огнетушителя.

Йона закашлялся от дыма, однако вошел в туалет и стал рассматривать разрушения. Киллер лежал неподвижно, на его лице была временная повязка из медицинской салфетки и марли. Из дыры от пули в черной куртке толчками выбивалась темно-красная кровь. Настенная аптечка лежала на полу, пластыри и медицинские салфетки валялись по всему помещению вперемешку с грязью и обломками белого кафеля. Стены покрывала сажа, плитка кое-где отвалилась. Кабинки разворочены, зеркала разбиты, вода из разорванных труб льется на пол.

В раковине лежали семь магазинов и пистолет «хеклер-и-кох». За унитазом виднелся пустой рюкзак из плотного черного нейлона.

Крики, испуганные голоса и отрывистые команды. Карл Манн вместе с врачами и санитарами «скорой помощи» вошел в туалет.

— Осмотрите его, — попросил Йона, кивая на ликвидатора. Санитары ремнями пристегнули раненого к носилкам.

— Он умрет в машине, до больницы не доедет… — и Манн закашлялся.

— Пусть с него не спускают глаз все время, пока он на территории посольства.

Манн взглянул на комиссара, кивнул и приказал одному из своих людей присматривать за схваченным преступником и передать его шведской полиции.

Густой черный дым клубился в коридоре, что-то громко гудело, трещало. Кричащие, задыхающиеся от кашля люди с испуганными лицами, пригнувшись, бежали по коридору. Манна вызвали по рации; он присел в дыму на корточки, коротко ответил: «Один человек еще остался, видимо, он на верхнем этаже», — и закашлялся.

Йона перешагнул через валявшуюся на полу дверь, подошел к запертому кабинету и взялся за ручку. Свет мигнул и погас. Дымный коридор теперь освещали только мечущиеся по стенам отсветы пламени, из дверного проема сыпались искры.

Что-то громко грохотало и скрежетало, как будто скручивался и рвался металл.

Йона встретился взглядом с Манном и жестом показал ему: отступай. Затем комиссар сжал пистолет и на несколько сантиметров приоткрыл дверь; вошел в кабинет, немного подождал, потом вгляделся в темноту.

Он увидел очертания мебели на фоне опущенных жалюзи. Слабое движение воздуха совсем близко к полу заставило Йону уйти с линии огня.

— Освободить помещение! — закричал кто-то у него за спиной.

Четверо пожарных с противодымным снаряжением пробежали по коридору; они рассредоточились и стали методично осматривать кабинеты.

Прежде чем Йона успел предупредить их, один из пожарных направил яркий луч фонарика в глубину кабинета; сверкнули два глаза, и испуганно залаял лабрадор.

— Теперь наша очередь, — сказал один из пожарных. — Сможете выбраться на улицу сами?

— Еще одного человека не хватает, — сказал Карл.

— Будьте осторожны. — Йона посмотрел молодому пожарному в глаза.

— Идем! — крикнул ему Манн.

— Я только взгляну кое на что.

Йона закашлялся, снова вошел в мужской туалет, посмотрел на кровь на полу и стенах, вбежал в одну из кабинок и рванул к себе черный рюкзак ликвидатора.

85

Охота на охотника

У Пенелопы дрожали ноги. Она стояла, уцепившись за ограду и глядя в асфальт, и пыталась подавить рвотные спазмы. Перед глазами то и дело возникала картина, виденная в туалете. Развороченное лицо, зубы и кровь.

Бронежилет был тяжелым, и Пенелопа села на землю, выпрямив спину. Звуки наплывали извне волнами. Выла сирена второй «скорой помощи». Полицейские орали друг на друга, то и дело трещали рации. Пробежали санитары с носилками. На носилках был человек из туалета. Лежал на спине. Лицо закрыто, на повязке проступила кровь.

К Пенелопе подошли Сага с медсестрой; медсестра объявила, что у Пенелопы шок, и набросила на нее одеяло.

— Это не он, — заплакала Пенелопа.

— Врач скоро вас осмотрит, — пообещала медсестра. — Но я могу дать вам успокоительное прямо сейчас. У вас все в порядке с печенью?

Пенелопа кивнула, и медсестра протянула ей синюю пилюлю:

— Проглотите целиком… Это ксанор.

— Ксанор, — повторила Пенелопа, глядя на пилюлю в руке.

— Успокоительное, совершенно безвредное, — пояснила медсестра и торопливо ушла.

— Я принесу воды. — И Сага двинулась к фургону.

У Пенелопы похолодели пальцы. Она опять посмотрела на свою ладонь, на маленькую синюю пилюлю.

Йона все еще оставался в здании. Полицейские продолжали выводить людей, все были в саже, задыхались от дыма. Потрясенные растерянные дипломаты собирались у ограды японского посольства, ожидая, когда их отвезут в Каролинскую больницу. Какая-то женщина в темно-синей юбке и кофте осела на землю и плакала навзрыд. Над ней склонился полицейский, обнял за плечи. Забормотал что-то успокаивающее. Один из дипломатов то и дело облизывал губы и вытирал руки платком, словно никак не мог ощутить себя чистым. Пожилой человек в измятом костюме и с окаменевшим лицом говорил по телефону. Военный атташе, рыжая женщина средних лет, смахнула слезы и, сомнамбулически двигаясь, попыталась помогать врачам. С отсутствующим взглядом она взяла пакет с кровезаменителем и держала его, пока санитары вели раненого. Мужчина с обожженными забинтованными руками сидел в наброшенном на плечи одеяле, держась за лицо. Потом встал (одеяло упало на землю) и медленно, как лунатик, пошел по асфальтовой дорожке вдоль ограды.

Полицейский стоял, опершись рукой о флагшток, и плакал.

Человек с обожженными руками продолжал идти в ясном утреннем свете… обогнул угол и свернул направо, на Ердесгатан.

Пенелопа вдруг глубоко, судорожно вдохнула. Ее словно окатили ледяной водой — она узнала человека с обожженными руками. Она не видела его лица, но видела спину. Пенелопа поняла: это он, преследователь. Он шел по направлению к району Ердет, еле передвигая ноги, удаляясь от полиции и машин «скорой помощи». Ей не обязательно было видеть лицо — она видела спину и шею этого человека раньше, с яхты, когда он сидел под мостом Скюрусундсбрун, когда Виола и Бьёрн были еще живы.

Пенелопа разжала ладонь, и синяя пилюля скатилась на землю.

С колотящимся сердцем Пенелопа двинулась за убийцей, свернула на Ердесгатан, одеяло сползло и с нее; Пенелопа ускорила шаг. Увидев, как он ковыляет между деревьями в рощице прямо перед ней, она побежала. Он казался слабым, наверное, страдал от потери крови из-за ранения в плечо, и Пенелопа поняла, что он не сможет убежать. Из крон деревьев вылетели галки и, хлопая крыльями, унеслись прочь. Теперь Пенелопа шагала под деревьями. Чувствуя себя полной сил, она широкими шагами шла по лужайке. Вон он, метрах в десяти, еле бредет. Остановился, ухватился за ствол дерева. Повязка сползла, висит на пальцах. Пенелопа побежала и увидела, как он отцепляется от деревца и медленно тащится на солнечный свет, на широкий газон. На бегу Пенелопа вытащила пистолет, который Йона пристроил ей на спину, сняла с предохранителя, замедлила шаг и прицелилась киллеру в ноги.

— Стоять, — прошептала она и положила палец на спусковой крючок.

Раздался выстрел; от отдачи дернулись рука и плечо, порох обжег руку.

Пуля вылетела из дула. Пенелопа увидела, как прежний преследователь пытается бежать.

Зря ты тронул мою сестру, подумала она.

Человек в черном миновал пешеходную дорожку, постоял, схватившись за плечо, потом двинулся дальше.

Пенелопа выбежала на солнце, пересекла ту же дорожку и опять подняла пистолет:

— Стоять!

Прогремел выстрел, Пенелопа увидела, как пуля взрыла землю метрах в десяти от него. Ощутила, как по телу прокатывается волна адреналина, голова была ясной. Пенелопа сосредоточилась, прицелилась в ноги и выстрелила. Услышала грохот, почувствовала порох на руках, увидела, как пуля входит под колено и выходит через чашечку. Человек в черном закричал и повалился на траву… он попытался встать, но Пенелопа уже была рядом. Большими шагами она подошла к нему и смотрела, как убийца ползет к одиноко стоящей березе.

Остановись, подумала Пенелопа и опять подняла пистолет. Ты убил Виолу, утопил ее в бадье, ты убил Бьёрна.

— Ты убил мою младшую сестру, — повторила она вслух и выстрелила.

Пуля вошла ему в левую ногу, кровь брызнула на траву.

Когда Пенелопа приблизилась к нему вплотную, он сидел, привалившись спиной к дереву; голова повисла, подбородок уперся в грудь. Из ноги лилась кровь. Убийца тяжело и прерывисто, как животное, дышал, его тело было неподвижно.

Пенелопа остановилась, широко расставив ноги, в тени дерева и направила пистолет на своего врага.

— Почему? — тихо спросила она. — Почему убита моя сестра, почему…

Она замолчала, сглотнула, опустилась на колени, чтобы видеть его лицо.

— Посмотри на меня, прежде чем я тебя застрелю.

Человек в черном облизал губы и попытался поднять голову. Не сумел. Видимо, из-за потери крови он уже терял сознание. Пенелопа, не спуская с него дула пистолета, другой рукой подняла ему подбородок и посмотрела в лицо. Стиснула зубы, снова увидев усталые черты — лицо, которое она уже видела в свете молний, когда на острове Чюммендё шел дождь. Вспомнила спокойные глаза и пересекающий рот шрам. Вот и сейчас этот человек был спокоен. Пенелопа успела подумать: удивительно, он ни капли не боится меня, — как вдруг убийца схватил ее за волосы и дернул к себе. В его руках было столько силы, что Пенелопа ткнулась лбом ему в грудь. Она не успела уклониться; убийца вывернул ей руку и отнял пистолет. Пенелопа изо всех сил рванулась, оттолкнулась ногами, упала на спину — а, взглянув вверх, увидела, что на нее направлено дуло, и услышала два быстрых выстрела.

86

Белая береза

Йона спустился, прошел по коридору первого этажа и только теперь почувствовал тяжесть в легких и жжение в глазах. Надо было выйти на воздух, продышаться. Комиссар закашлялся, оперся о стену, потом упрямо пошел дальше. На верхнем этаже снова что-то грохнуло; люстра сорвалась и упала на пол прямо перед ним. Выли сирены «скорой помощи». Комиссар быстро одолел последний отрезок коридора. Сразу за дверью на асфальтированной площадке стояли шестеро немцев-полицейских: проверка документов. Йона глубоко вдохнул чистый воздух, закашлялся и огляделся. Из двух пожарных машин в окна посольства тянулись лестницы. Возле калитки по ту сторону ограды толпились полицейские и персонал «скорой помощи». Карл Манн лежал на траве; врач «скорой» склонился над ним и выслушивал его легкие. Пенелопа Фернандес с одеялом на плечах брела вдоль ограды японского посольства.

Перед тем как выбраться из горящего здания, Йона вернулся в мужской туалет и забрал засунутый за бачок рюкзак. Просто по наитию. Комиссар не мог понять, зачем ликвидатору понадобилось прятать пустой рюкзак, если он бросил пистолет с магазинами у всех на виду, в раковине.

Комиссар опять закашлялся, открыл грубый нейлоновый рюкзак и заглянул в него. Рюкзак оказался не пустым. В нем лежали три разных паспорта и короткий нож со свежей кровью на лезвии.

Кого же ты порезал, подумал Йона.

Он еще раз взглянул на нож, на светлое лезвие из спеченной стали; кровь уже начала свертываться. Потом комиссар опять взглянул на площадку перед посольством, на машины «скорой помощи», на людей по ту сторону посольской калитки. Женщина в прогоревшем до дыр платье лежала на носилках, держа за руку другую женщину. Пожилой мужчина с пятном сажи на лбу говорил по телефону, взгляд был совершенно пустым.

Йона понял, что ошибся. Он швырнул рюкзак и окровавленный нож на пол и бросился к калитке, крича охране, чтобы его пропустили.

Комиссар выбежал с территории посольства, нырнул под пластиковую ленту, огораживавшую территорию, молча протолкался через толпу журналистов и бросился прямо на дорогу. Остановился возле желтой «скорой помощи», которая как раз отъезжала от посольства, и, вытаскивая удостоверение, крикнул:

— Рану на плече осмотрели?

— Что? — спросил водитель.

— Пациент, которого во время взрыва ранило в плечо.

— Вряд ли он тут самый тяжелый раненый, учитывая…

— Мне надо посмотреть на рану, — оборвал Йона.

Водитель «скорой» запротестовал было, но что-то в голосе Йоны заставило его замолчать.

Йона обошел машину и открыл задние дверцы. Лицо человека на носилках было полностью закрыто компрессом; к носу тянулись трубочки, по которым подавался кислород, изо рта торчал отсасыватель. Санитар быстро разрезал на пациенте черную куртку и рубашку и обнажил рану на плече.

Это было не огнестрельное ранение. Это была глубокая резаная рана, оставленная лезвием ножа.

Йона вылез из «скорой помощи», оглянулся на территорию посольства и встретился глазами с Сагой. Она держала в руке пластиковый стаканчик с водой, но, увидев, что Йона смотрит на нее, выбросила стакан и побежала к комиссару.

— Он снова ушел, — проворчал Йона. — Нельзя его упустить.

Йона огляделся. Совсем недавно, выбегая к «скорой помощи», он видел, как Пенелопа с одеялом на плечах идет вдоль ограды японского посольства и сворачивает на Ердесгатан.

— Возьми оружие! — крикнул он Саге.

Комиссар пробежал вдоль ограды, свернул направо, огляделся. Ни Пенелопы, ни ликвидатора видно не было.

Какая-то женщина пустила своих поджарых далматинов побегать по травке позади Итальянского института культуры.

Йона бросился вдоль ослепительно белого фасада, на бегу доставая пистолет. Убийцу спасли из переполненного посольства вместе со всеми остальными.

Сага что-то прокричала комиссару в спину, что — он не расслышал. Сердце бешено колотилось, в голове шумело.

Комиссар уже несся по направлению к перелеску, как вдруг услышал стрельбу. Оступаясь, он перебрался через канаву, бегом взлетел на пригорок и оказался под деревьями.

Раздались еще выстрелы, сухой острый треск.

Йона продрался сквозь густые ветки и оказался на залитой солнцем лужайке. Метрах в трехстах, под березой, медленно двигалась Пенелопа. Привалившись к стволу, сидел какой-то человек с повисшей головой. Пенелопа присела перед ним на корточки, но вдруг ее дернуло вперед, потом она упала на спину. Сидевший под березой человек наставил на нее пистолет. Йона на бегу взял сидящего на мушку, но расстояние оказалось слишком велико. Комиссар остановился, сжал пистолет обеими руками — и тут «гроб» дважды выстрелил Пенелопе в грудь. Пенелопу отбросило назад, она упала и замерла. Йона бросился вперед. У ликвидатора почти не осталось сил, но он все же снова навел на женщину дуло пистолета. Йона выстрелил, но промахнулся. Подбегая ближе, он увидел, как Пенелопа отталкивается ногами, чтобы отползти в сторону. Киллер взглянул на Йону, но тут же снова перевел взгляд на Пенелопу. Посмотрел ей в глаза и прицелился в голову. Еще один выстрел — за спиной комиссара раздался громкий хлопок. Возле правого уха взвизгнула пуля, и в ту же секунду из спины ликвидатора хлынула кровь — прямо на белый ствол березы. Цельнометаллическая пуля попала убийце в грудь, прямо в сердце. Йона побежал, продолжая держать его на мушке. Прогремел второй выстрел; убийца, уже убитый, дернулся, когда пуля вошла ему в грудь на сантиметр выше первого отверстия. Комиссар опустил пистолет. На опушке, прижав к плечу снайперскую винтовку, стояла Сага Бауэр. Длинные светлые волосы сияли в лучах пробившегося сквозь листву солнца, лицо было сосредоточенным. Она опустила оружие.

Пенелопа поднялась и, кашляя, вышла на солнечный свет. Уставилась на убитого. Йона подошел к ликвидатору, ногой отбросил пистолет и коснулся шеи убийцы. Надо было убедиться, что он мертв.

Пенелопа расстегнула бронежилет и сбросила его на траву; она едва держалась на ногах. Комиссар обхватил ее за плечи; Пенелопа прижалась щекой к его груди, и он понял, как она устала.

87

Ложный след

Человек с искалеченным лицом из немецкого посольства скончался через час после прибытия в больницу. Им оказался Дитер Грамма, секретарь атташе по культуре. При первичном осмотре главный патологоанатом, Нильс Олен, нашел на его одежде остатки липкой ленты, синяки и раны на руках и горле. Убийца приклеил к несчастному взрывчатку. Закончив первый осмотр места преступления и изучив записи камер наблюдения, полицейские смогли довольно точно восстановить ход событий. Придя к себе в кабинет на втором этаже, Дитер Грамма включил компьютер и стал читать почту. Ни на одно письмо он не ответил, но три пометил флажками как важные. Потом пошел на кухню, подготовил кофе-машину и отправился в туалет. Вероятно, он как раз открывал дверь кабинки, когда заметил у раковины человека с лицом, скрытым черной маской.

Это и был раненый ликвидатор, который проник в посольство благодаря своему немецкому паспорту. Ему надо было уйти от полиции, получить фору.

Убийца моментально оценил телосложение Граммы по отражению в зеркале, после чего надежно заклеил камеру слежения. Скорее всего, Дитер не успел ничего сказать: убийца приставил пистолет к его груди, заставил опуститься на колени и заклеил ему рот скотчем. Он надел на Дитриха свою черную куртку и забрал себе пиджак немца, потом привязал пленника к одной из труб, заставив сесть на корточки спиной к камере. Вынул нож, вставил острие в дыру от пули на куртке и проткнул Грамме левое плечо.

От боли и страха Грамма совсем потерял голову и едва ли понимал, что происходит. Ликвидатор отрезал кусачками кусок стальной проволоки, обмотал шею Граммы проволокой и закрутил ее. В получившуюся петлю он протянул длинный трос, взял осколочную гранату, привязал ее к одному концу троса, выдернул чеку, но предохранительную вилку держал в руках. Если бы он выпустил ее, она бы спружинила и через три секунды граната бы взорвалась.

Скотчем убийца надежно приклеил гранату Грамме на грудь, потом намотал трос, пропущенный сквозь петлю на шее Граммы, на трубу раковины и протянул его перед дверью, устроив растяжку.

Он рассчитывал, что кто-нибудь войдет, граната взорвется, а полицейские в общем хаосе решат, что человек в пробитой пулей куртке и с изуродованным лицом и есть тот, за кем они охотятся.

Наверное, «гроб» действовал не слишком быстро, ведь он потерял много крови. Однако с того момента, как Грамма вошел в туалет, до момента, когда убийца закончил устанавливать растяжку и положил пистолет с магазинами в раковину, выкинул скотч, спрятал рюкзак с окровавленным ножом, снял липкую ленту с линзы камеры, перешагнул через проволоку растяжки и покинул туалет, миновало не больше четырех минут.

Ликвидатор, спотыкаясь, прошел по коридору, добрался до конференц-зала, открыл двойные двери и устроил быстро разгоревшийся пожар, после чего отправился в кабинет администратора, Давида Мейера. Мейер впустил его; убийца как раз излагал якобы важное дело, когда раздался сигнал пожарной тревоги.

Дитер Грамма простоял на коленях почти двадцать пять минут, туго связанный, с гранатой на груди, прежде чем его нашли благодаря видеокамере. Вероятно, Грамма пытался что-то сказать, крикнуть так, чтобы граната не сорвалась с крепления. Вскрытие показало, что кровеносные сосуды в горле полопались и что он прокусил себе губы.

Потом дверь в туалет открылась, и на кафельном полу завертелась шоковая граната — граната, от которой не разлетаются осколки и стальные шарики, как от обычной гранаты, но от которой в закрытом помещении резко возрастает давление. Граната взорвалась, Грамма ударился головой о трубу и кафельную стену и потерял сознание. Молодой полицейский Ули Шнайдер вбежал в помещение с автоматом наизготовку. После взрыва первой гранаты в туалете было полно дыма, и Шнайдер слишком поздно сообразил, что за проволоку он задел ногой.

Сложная конструкция сработала. Ручная граната моментально оказалась в петле у Граммы под подбородком, немного скользнула вниз, поскольку он лежал без сознания, и взорвалась, разнеся все вдребезги.

88

Гость

Йону Линну, Сагу Бауэр и Пенелопу Фернандес везли по Стокгольму в бронированном полицейском автобусе — от Дипломатического городка, по Страндвеген, вдоль сверкающей воды.

— Я видела его, — монотонно твердила Пенелопа. — Я знала, что он не сдастся, будет преследовать меня, преследовать… — Она помолчала, уставившись перед собой, и закончила: — И рано или поздно убьет.

Она закрыла глаза и сидела неподвижно, ощущая плавный ход машины. Проехали памятник Раулю Валленбергу. Тот самый, похожий на волны с гребешками или на буквы еврейского алфавита, которые ветер гонит по земле.

— Кто он? — спросила Пенелопа. — Тот, кто охотился на меня?

— Киллер, — сказал Йона. — Таких зовут «ликвидатор» или «гроб». Ни у Европола, ни у Интерпола на него ничего нет.

— Киллер, — медленно повторила Пенелопа. — Значит, его подослали?

— Да, без сомнения. Но мы не можем найти связь между ним и его заказчиками.

— Рафаэль Гуиди? — тихо спросила Пенелопа. — Это он? Или Агата аль-Хайи?

— Мы думаем, что Гуиди, — сказала Сага. — Агате аль-Хайи безразлично то, что вы оказались свидетелем и будете утверждать, что она пыталась купить оружие…

— Не секрет, что она замешана в этом деле, — заметил Йона.

— Значит, убийцу подослал Рафаэль Гуиди, но… чего он хочет? Вы знаете? Это все из-за фотографии, да?

— Гуиди уверен, что снимок сделали вы, он считает вас свидетелем. Думает, что вы видели и слышали вещи, которые его разоблачат.

— И он до сих пор так думает?

— Скорее всего.

— Значит, он подошлет еще одного убийцу?

— Мы боимся, что так и есть, — призналась Сага.

— Как долго полиция будет защищать меня? Я смогу получить новое удостоверение личности… и что там еще с этим связано?

— Нам придется обговорить это все, но…

— За мной станут охотиться до тех пор, пока не затравят, — сказала Пенелопа.

Теперь они ехали мимо офиса «Нордиска Компаниет». Трое молодых людей устроили сидячую забастовку перед элегантным входом.

— Он не успокоится, — серьезно подтвердил Йона. — Вот поэтому нам и нужно раскрыть это дело. Если мы его раскроем, гоняться за вами будет незачем.

— Мы понимаем, что не выйдем напрямую на Гуиди, — сказала Сага. — Но можем сделать до фига всего в Швеции, и он это почувствует на своей шкуре.

— Что именно?

— В наших силах притормозить сделку. Судно с оружием не выйдет из гавани Гётеборга, если Аксель Риссен не подпишет разрешения на экспорт.

— А почему, по-вашему, он его не подпишет?

— Никогда не подпишет, — заверил комиссар. — Потому что знает об этом деле столько же, сколько мы.

— Хорошо, — прошептала Пенелопа.

— Мы затормозим сделку и возьмем Сальмана и прочих, замешанных в деле, — объявила Сага.

В машине стало тихо. Потом Пенелопа сказала:

— Мне надо позвонить маме.

— Возьмите мой телефон, — предложила Сага.

Пенелопа, поколебавшись, взяла у нее телефон, набрала номер и подождала.

— Мама, это я, Пенни. Человек, который…

— Пенни, мне кто-то звонит в дверь…

— Подожди, — напряженным голосом перебила Пенелопа. — Кто звонит?

— Не знаю.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет…

— Тогда не открывай!

Мать что-то проговорила и положила телефон. Пенелопа услышала ее шаги, потом снова позвонили. Открылась дверь, послышались голоса. Пенелопа не находила себе места. Она смотрела на Сагу и Йону, которые не спускали с нее глаз. В трубке затрещало, странно загудело, потом мать снова взяла трубку.

— Пенни, ты слушаешь?

— Да.

— Тут пришел человек, который ищет тебя.

— Ищет меня?

Пенелопа облизнула губы.

— Ладно. Передай ему телефон.

В трубке что-то щелкнуло, и Пенелопа услышала женский голос:

— Пенелопа?

— Да.

— Нам надо встретиться.

— С кем я говорю?

— Это я послала вам фотографию.

— Я не получала никаких фотографий.

— Хороший ответ, — одобрила женщина. — Мы друг друга не знаем, но ту фотографию отправила вам я.

Пенелопа молчала.

— Мне надо встретиться с вами сегодня, как можно скорее. — В голосе женщины слышалось нетерпение. — Я отправила вам фотографию четырех человек в ложе, я сделала этот снимок тайком, тринадцатого ноября две тысячи девятого года. Один из этих четверых — мой муж, Понтус Сальман.

89

Встреча

Дом Понтуса Сальмана находился на Роскюлльсвеген, на острове Лидингё. В вилле шестидесятых годов, несмотря на некоторую нынешнюю потертость, все же чувствовалось типичное для того времени качество. Они припарковались на выложенной камнем площадке перед гаражом и вылезли из машины. Кто-то мелкáми изобразил на больших гаражных воротах стилизованный под детский рисунок пенис.

Йона с Пенелопой остались ждать в машине, а Сага направилась к дому. Дверь была открыта, но Сага все же позвонила в большой звонок в форме львиной головы. В доме трижды приятно прозвенело, но ничего не произошло. Сага вытащила «глок», проверила магазин, сняла пистолет с предохранителя, еще раз позвонила и вошла.

Дом был выстроен асимметрично, с длинной покатой крышей, после холла начиналась обширная жилая часть с кухней и столовой. Из высоких окон открывался восхитительный вид на узкий пролив возле острова.

Сага прошла через кухню в пустую спальню и снова вернулась в холл, потом спустилась по лестнице и вдруг услышала музыку. Музыка доносилась из-за двери с буквами R&R на табличке. Сага открыла дверь, и музыка стала слышнее. «Травиата» Верди, с Джоан Сазерленд.

В конце выложенного плиткой коридора голубовато мерцал бассейн с подсветкой.

Сага стала подкрадываться, пытаясь расслышать что-нибудь за музыкой. Кто-то как будто шлепал босыми ногами по мокрым плиткам.

Сага отвела руку с пистолетом за спину и пошла дальше. Плетеная мебель, пальмовые листья. Жаркий влажный воздух. К запаху хлорки примешивался аромат жасмина. Сага вышла к большому бассейну, выложенному бледно-голубой плиткой; за стеклянной стеной виднелись сад и вода пролива. Ухоженная женщина лет пятидесяти в золотистом купальнике стояла у барной стойки с бокалом белого вина в руке. Увидев Сагу, она поставила бокал и пошла ей навстречу.

— Здравствуйте, меня зовут Сага Бауэр.

— Из какого агентства?

— Служба безопасности.

Женщина рассмеялась, расцеловала Сагу в обе щеки и представилась как Мари-Луиз Сальман.

— Купальник с собой? — спросила она и вернулась к бару.

От ее ног на терракотовой плитке оставались длинные узкие следы. Стройная, в хорошей физической форме. Было что-то заученное в том, как эта женщина ходила — словно она хотела дать Саге возможность оценить ее.

Мари-Луиз Сальман взяла бокал, обернулась и бросила любопытный взгляд на Сагу, как будто желая убедиться, что та все еще смотрит на нее.

— Бокал санчерре? — светски спросила она хорошо поставленным голосом.

— Нет, спасибо.

— Я плаваю, чтобы поддерживать форму, хотя уже ушла из модельного бизнеса. Там легко заполучить нарциссическое расстройство. Да вы и сами знаете. Когда к твоей сигарете больше не подносят зажигалку, чувствуешь себя оскорбленной.

Мари-Луиз подалась вперед и театрально прошептала:

— У меня интрижка с самым молоденьким мальчиком из «Чиппендейлз»[44]. Знаете, с кем? А, да ладно, все они педики.

— Я пришла, чтобы поговорить о фотографии…

— Я так и знала, что он не сумеет держать язык за зубами, — выдохнула хозяйка с хорошо разыгранным раздражением.

— Кто?

— Жан-Поль Готье.

— Модельер? — уточнила Сага.

— Да, модельер с полосатой макушкой, позолоченной щетиной и гадким ротиком. Он до сих пор ненавидит меня. Я знаю.

Сага терпеливо улыбнулась Мари-Луиз и на всякий случай протянула ей купальный халат, заметив, что та покрылась гусиной кожей.

— Мне нравится мерзнуть… я тогда становлюсь очень привлекательной. Во всяком случае, Депардье мне это говорил весной или… вот, уже не помню… или это был милашка Рено? Ах, наплевать.

Вдруг в коридоре, ведущем к бассейну, послышались шаги. Мари-Луиз затравленно огляделась, явно ища, куда сбежать.

— Здравствуйте! — крикнула какая-то женщина.

— Сага! — позвал Йона.

Сага шагнула вперед и увидела, как Йона с Пенелопой идут к бассейну, а с ними — темноволосая женщина лет пятидесяти со стильной стрижкой «под мальчика».

— Мари-Луиз! — Женщина обеспокоенно улыбалась. — Ты что там делаешь?

— Просто хотела поплавать. А то между ног жарко.

— Я же просила тебя звонить перед уходом.

— Да-да. Прости, я забыла.

— Мари-Луиз — сестра Понтуса, моя золовка, — объяснила женщина, потом повернулась к Саге и представилась: — Вероник Сальман.

— Сага Бауэр, Служба безопасности.

— Давайте поговорим в библиотеке, — предложила Вероник и пошла назад по коридору.

— Можно я искупаюсь, раз уж я здесь? — крикнула Мари-Луиз.

— Только не в голом виде, — не оборачиваясь, ответила Вероник.

90

Фотограф

Следом за женщиной с мальчишеской стрижкой Сага, Йона и Пенелопа прошли по комнатам нижнего этажа и наконец оказались в библиотеке. Небольшой кабинет с витражными окнами — желтыми, коричневыми, розовыми, книги в застекленных шкафах, обитая темной кожей мебель, открытый камин и медный самовар.

— Простите, что ничего не предлагаю — я тороплюсь, уезжаю через час…

Вероник Сальман выглядела напряженной; говоря, она разглаживала рукой юбку на коленях.

— Я должна… я хочу только сообщить то, что должна была сообщить, — вполголоса произнесла она. — Я не буду свидетельствовать на суде. Если вы попытаетесь заставить меня выступить свидетелем, я буду отрицать все, невзирая на последствия.

Она поправила абажур, но руки у нее так тряслись, что абажур покосился.

— Я уезжаю одна, Понтус не хочет ехать со мной. — Вероник смотрела в пол. Губы у нее дрожали; чтобы продолжать, ей пришлось сделать над собой усилие. — Пенелопа, — она посмотрела девушке в глаза, — я понимаю, что вы считаете Понтуса подонком, но он не такой, совсем не такой.

— Я не говорила…

— Пожалуйста, дайте мне закончить, — перебила Вероник. — Я люблю своего мужа, но я… я уже не знаю, нравится ли мне то, что он делает. Раньше я говорила себе: люди всегда торговали оружием. Сколько существует человечество — столько существует и торговля оружием. Я не искала оправданий. Я несколько лет работала в отделе политики безопасности в министерстве иностранных дел. А когда занимаешься такими вопросами, то приходится принять, что до утопии «мир без войн и конфликтов» еще очень-очень далеко. Всем странам приходится заботиться о своей безопасности, но… есть нюансы, как мне кажется…

Вероник подошла к двери, открыла, выглянула в коридор и снова закрыла дверь.

— Продавать оружие странам, которые ведут войну, в горячие точки, подливать масла в огонь, обеспечивая воюющих оружием, — недопустимо… Я понимаю бизнесмена Понтуса Сальмана. «Силенсиа Дефенс» необходимы контракты. Судан — большая страна, оружие туда поступает нестабильно, не хватает боеприпасов к автоматам. Суданцы покупают в основном оружие «Фабрик Насьональ»[45], хотя официально считается, что Бельгия ничего им не поставляет. Все соблюдают свой интерес… а Швеция никогда не была колониальной державой, о нас в этом регионе хорошее мнение. Понтус увидел перспективы и начал переговоры, как только в Судане закончилась гражданская война. Рафаэль Гуиди состряпал сделку. Они собирались подписать контракт. Все было готово, и тут вдруг международный суд в Гааге выдал ордер на арест президента аль-Башира из-за его участия в бесчинствах дарфурской милиции.

— Экспорт стал бы нарушением международных законов, — вставила Сага.

— Это понимали все, но Рафаэль не закрыл сделку. Он только сказал, что теперь у него новые интересы. Несколько месяцев он молчал, а потом объяснил, что на оружие, от поставки которого отказались, претендует армия Кении. То же количество, та же цена и все прочее. Я пыталась поговорить с Понтусом, убедить, что оружие, яснее ясного, пойдет в Судан, но Понтус только ответил, что Кения воспользовалась случаем — хорошая сделка, а им нужно оружие. Не знаю, верил ли он сам тому, что говорил… вряд ли, но всю ответственность он возложил на Карла Пальмкруну и Агентство по контролю за экспортом оружия. Если бы Пальмкруна выдал разрешение на экспорт, все было бы в порядке.

— Да уж, тогда бы все отлично устроилось, — согласилась Пенелопа.

— Вот почему я их сфотографировала. Хотела знать, кто сидит в ложе. Я просто зашла в ложу и сняла их на мобильный — как будто мне надо позвонить, сказала Понтусу, что плохо себя чувствую, хочу вызвать такси и отправиться в гостиницу.

— Вы очень смелая, — сказала Пенелопа.

— Я не знала, насколько это опасно. Если бы знала — не стала бы снимать. Я злилась на Понтуса, хотела, чтобы он передумал. Ушла из «Альте Опер» посреди концерта, в такси рассмотрела снимок. Глупо это было. Покупателя представляла Агата аль-Хайи. Она военный советник суданского президента; я хочу сказать — оружие пошло бы прямо туда, где идет гражданская война.

— Там геноцид, — прошептала Пенелопа.

— Когда мы вернулись в Швецию, я сказала Понтусу, что он должен отойти в сторону от этой сделки… Никогда не забуду, как он на меня посмотрел. Сказал, что это невозможно. «Я подписал контракт Паганини» — так он сказал; а когда я увидела, какие у него глаза, то испугалась. Побоялась оставить фотографию в телефоне, распечатала ее, стерла из телефона и с жесткого диска и отправила вам.

Вероник Сальман стояла перед Пенелопой; руки у нее дрожали, лицо было усталым.

— Я не знала, что все это случится, — тихо произнесла она. — Откуда мне было знать? Мне так жаль, так жаль, мне не хватает слов…

На мгновение в библиотеке стало тихо; где-то в отдалении шумело оборудование бассейна.

— Что это — «контракт Паганини»? — спросил Йона.

— Рафаэль — обладатель нескольких бесценных скрипок, — стала объяснять Вероник. — Он собирает инструменты, на которых больше ста лет назад играл Паганини. Какие-то скрипки у него всегда дома, другие он одалживает знаменитым музыкантам…

Вероник нервно провела ладонью по волосам и продолжила:

— Так вот, Паганини… я не очень понимаю, но Понтус рассказывал, что Рафаэль как-то связывает Паганини и заключаемый контракт. Это бессрочный контракт. Его не подписывают, он… Понтус говорил, что Рафаэль все продумал. У него в голове все цифры, он знает, куда что повезут, точно знает, как именно будет происходить сделка. Он рассказал каждому из них, что от них потребуется и сколько они смогут заработать на этой сделке. Когда ему целуют руку, пути назад больше нет. Нельзя ни улететь, ни защититься, даже умереть нельзя…

— Почему? — спросил Йона.

— Рафаэль такой… он… это так страшно… — У Вероник дрожали губы. — Он каким-то образом заставил… заставил всех, кто замешан в деле, рассказать… как они представляют себе свой самый страшный кошмар.

— То есть? — не поняла Сага.

— Понтус говорил, что у Рафаэля есть такая способность, — серьезно ответила хозяйка.

— Но что значит «кошмар»? — настаивал комиссар.

— Я спросила Понтуса, рассказал ли что-нибудь и он сам… конечно же, спросила. — На лице Вероник было страдание. — Но он не захотел отвечать. Не знаю, что и думать.

В маленькой библиотеке стало тихо. У Вероник на белой блузке под мышками проступили большие влажные пятна.

— Вы не сможете остановить Рафаэля, — помолчав, добавила она и посмотрела Йоне в глаза. — Но вы можете сделать так, чтобы оружие не попало в Дарфур.

— Обязательно, — пообещала Сага.

— Понимаете… чтобы беспорядки после выборов в Судане не переросли в окончательную катастрофу, надо, чтобы там было мало оружия… если там снова все взорвется, гуманитарным организациям придется покинуть Дарфур.

Вероник взглянула на часы, сказала Йоне, что ей скоро ехать в аэропорт, подошла к окну и задумчиво посмотрела на улицу через разноцветное стекло.

— Мой друг погиб. — Пенелопа вытерла слезы. — Сестра погибла, я не представляю, сколько еще людей умрет.

Вероник Сальман повернулась к ней.

— Пенелопа, я не знала, что делать. У меня была фотография, я подумала о вас, о человеке, который сможет узнать людей в ложе. Вы способны понять, как важно, что Агата аль-Хайи покупает оружие, ведь вы бывали в Дарфуре, у вас есть там связи, вы — борец за мир и…

— Но вы ошиблись, — перебила Пенелопа. — Вы послали фотографию не тому человеку. Я знала про Агату аль-Хайи, но понятия не имела, как она выглядит.

— Я не могла отправить снимок ни в полицию, ни в редакцию какой-нибудь газеты, они бы не поняли, что это значит, насколько ценна эта фотография. Им бы понадобилось объяснение, а я не могла объяснить, в моих обстоятельствах об этом и думать было нечего, потому что одно я уяснила точно — фотография ни в коем случае не должна быть связана со мной. Поэтому я отправила ее вам. Я хотела избавиться от нее и знала, что никто никогда не сможет раскрыть, что я имею к ней отношение.

— Но сейчас вы сами именно это и сделали, — заметил комиссар.

— Да, потому что я…

— Почему? Что вас заставило раскрыть себя?

— Я уезжаю из Швеции и должна…

Она замолчала, уставившись на свои руки.

— Так что случилось?

— Ничего, — всхлипнула она.

— Расскажите, нам можно.

— Нет…

— Это не опасно, — подбодрила Сага.

Вероник вытерла слезы и подняла голову:

— Понтус позвонил мне из нашего летнего дома. Он плакал и просил прощения. Не знаю, что он имел в виду, но он сказал, что сделает все, чтобы не дать кошмару сбыться.

91

Последний выход

Лодочка из лакированного красного дерева тихо скользила по озеру Мальмё, скрытая длинным мысом. С востока дул ветерок, приносивший с ферм слабый запах навоза. Понтус Сальман взялся за весла, но лодка все равно делала не больше ста метров в час. Сальман пожалел, что не прихватил с собой что-нибудь выпить, хотя и знал, что застрелиться — дело долгое.

На коленях у Сальмана лежал дробовик.

Слышался только плеск воды о корпус лодки и слабый шум — это ветер шевелил листья деревьев.

Сальман ненадолго прикрыл глаза, несколько раз вздохнул, открыл глаза и упер дробовик прикладом в пол, зафиксировав его в деревянной решетке. Взялся за нагретое солнцем дуло и попробовал направить его себе в лоб.

При мысли, что его голову разнесет на куски, Сальмана замутило.

Руки настолько тряслись, что пришлось немного подождать. Сальман собрался и на этот раз приставил дуло к сердцу.

Ласточки теперь летали низко, охотясь за насекомыми прямо над водой.

Ночью наверняка будет дождь, подумал он.

По небу протянулась белая полоска — пролетел самолет. Понтус снова задумался о своем кошмаре.

Озеро вдруг стало темным, как будто вода почернела изнутри.

Сальман опять взялся за дробовик и сунул дуло в рот, почувствовал, как оно скребет по зубам, ощутил вкус металла.

Он уже тянулся к спусковому крючку, как вдруг услышал шум автомобиля. Сердце затрепыхалось, в мозгу пронеслись самые разные мысли, однако Сальман понимал, что это жена — только она знала, что сейчас он здесь.

Он снова отложил оружие, ощутил, как пульс гудит во всем теле, почувствовал, что его бьет дрожь. Попытался рассмотреть что-нибудь между деревьями, росшими перед домом.

По тропинке к дому шел какой-то мужчина.

Понтус мгновенно сообразил, что это тот самый комиссар, который приходил к ним в офис и показывал фотографию, сделанную Вероник.

Когда Сальман узнал его, в груди поднялось совершенно новое волнение. Скажи, что еще не поздно, то и дело думал он, гребя к берегу. Скажи, что еще не поздно, скажи, что мне не придется заживо оказаться в своем кошмаре. Скажи, что еще не поздно.

* * *

И все же Понтус Сальман не стал приближаться к домику. Весь белый, он только потряс головой, когда Йона Линна попросил его подойти. Он не стал вылезать на берег, просто развернул лодку носом к озеру.

Йона уселся на треснувшую, выбеленную солнцем деревянную лавку довольно далеко от домика. Трава и листья деревьев на берегу дышали теплом, мягко плескалась вода.

— Чего вы хотите? — испуганно спросил Понтус.

— Я только что говорил с вашей женой, — спокойно ответил Йона.

— Говорили?

— Да, и я…

— Вы говорили с Вероник? — встревожился Понтус.

— Мне нужны ответы на кое-какие вопросы.

— Времени нет.

— Здесь спешить некуда, — заметил Йона, поглядывая на дробовик в лодке.

— Что вы уже знаете? — вяло спросил Сальман.

Весла мягко покачивались на воде.

— Что оружие, которое продавали Кении, должно пойти в Судан.

Сальман промолчал.

— Что тот снимок в ложе сделала ваша жена.

Понтус сидел, уставившись в дно лодки. Он поднял упавшие весла; по рукам потекла вода.

— Я не могу отменить сделку, — угрюмо сказал он. — Я слишком торопился, мне нужен был заказ…

— И вы подписали контракт.

— Все выглядело бы идеально, даже если бы раскрылось. Можно было бы стоять на том, что мы действовали, не подозревая ничего дурного, никто не оказался бы виноват.

— Но все пошло не так.

— Да.

— Я решил подождать, не брать вас сразу…

— Потому что у вас не хватало доказательств.

— Я пока не разговаривал с прокурором, — продолжал Йона. — Но думаю, что можно смягчить вам наказание, если вы согласитесь свидетельствовать против Рафаэля Гуиди.

— Свидетельствовать! Еще чего! Я не собираюсь свидетельствовать, — отрывисто проговорил Понтус. — По-моему, вы не поняли. Я подписал особенный контракт. Не будь я таким трусом, давно бы уже сделал, как Пальмкруна.

— Если вы выступите свидетелем, полиция защитит вас.

— Пальмкруне повезло, — прошептал Понтус. — Повесился. И теперь подписать разрешение на экспорт должен другой директор. Пальмкруна стал неинтересен Рафаэлю, и кошмар сбылся…

На безжизненном лице Сальмана вдруг расцвела улыбка. Глядя на него, Йона подумал, что Пальмкруне не так уж повезло. Его кошмаром, вероятно, была смерть сына.

— Психолог уже едет. Она попробует убедить вас, что самоубийство — не выход…

Сальман стал отгребать от берега.

— Понтус, мне нужны ответы! — крикнул Йона. — Вы сказали, что нынешний директор Агентства должен подписать разрешение на экспорт, но что случится, если он откажется? Может же он просто отказаться подписывать контракт Паганини? Может?

Сальман прекратил грести, лодка продолжала скользить вперед, весла упали в воду.

— Может, конечно, может, — спокойно ответил он. — Но не захочет…

92

Разоблачение

Акселя разбудил далекий телефонный звонок. Аксель заснул возле вспотевшей Беверли только под утро.

Теперь он смотрел на ее юные черты и снова видел Грету, ее рот, ее веки.

Беверли что-то прошептала во сне и перевернулась на живот. Аксель почувствовал, как при виде ее маленького хрупкого тела, ее отчаянно юного тела в нем поднимается волна болезненной нежности.

Он сел в кровати и потянулся за тонкой книжкой, «Аварией» Дюрренматта, как вдруг в дверь спальни постучали.

— Подожди, — попросил Аксель, но Роберт уже входил в комнату.

— Я подумал, что ты проснулся, — начал он. — Нужно твое мнение насчет нового инструмента, который я…

Брат внезапно замолчал — он увидел Беверли.

— А-аксель, — заикаясь, проговорил он. — Это как понимать?

Его голос разбудил Беверли. Увидев Роберта, она спряталась под одеяло. Аксель встал и набросил халат, однако Роберт уже пятился назад, к двери.

— Да ты, — тихо бормотал он, — ты…

— Это не то…

— Так ты что, спишь с ней? — Теперь Роберт почти кричал. — С больной девочкой?!

— Я сейчас объясню! — Аксель пытался перебить брата.

— Негодяй! — прошипел Роберт и оттолкнул Акселя.

Тот потерял равновесие, взмахнул руками и опрокинул лампу. Роберт попятился прочь из спальни.

— Подожди. — Аксель пошел за ним. — Я понимаю, как это выглядит, но ты ошибаешься. Можешь спросить…

— Я отвезу ее в полицию, — нервно бормотал Роберт. — Никогда не думал, что ты…

Брат осекся от возмущения, глаза наполнились слезами.

— Я не педофил, — вполголоса сказал Аксель. — Пойми, пожалуйста. Мне просто приходится…

— Тебе просто приходится использовать ребенка, — оборвал его Роберт. У него был ошарашенный вид. — Ты пользуешься человеком, о котором обещал заботиться и которого обещал защищать.

Аксель прошел в салон, встал перед ним. Роберт тяжело сел на диван, посмотрел на брата и заговорил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Аксель, ты же понимаешь, что я должен отвезти ее в полицию.

— Да. Понимаю.

Роберт избегал смотреть на брата; он провел рукой по губам, вздохнул.

— Лучше сделать это сразу.

— Я ее приведу. — Аксель скрылся в спальне.

Беверли улыбалась, сидя в кровати, и шевелила пальцами ног.

— Одевайся, — серьезно сказал Аксель. — Поедешь с Робертом.

Когда он вернулся в салон, Роберт немедленно поднялся.

— Оставайся дома, — тихо сказал Роберт.

— Ладно, — шепнул Аксель.

Через несколько минут вошла Беверли в джинсах и футболке. Она не накрасилась и выглядела еще более юной, чем всегда.

93

Гибель Греты

Роберт вел машину молча. Он осторожно остановился под светофором и ждал, пока загорится зеленый.

— Мне так стыдно перед тобой, — вполголоса сказал он. — Мой брат обещал помочь тебе с жильем, пока ты не получишь место в общежитии. Не понимаю. Я никогда не думал, что…

— Аксель не педофил, — тихо проговорила девушка.

— Не надо его оправдывать, он этого не заслужил.

— Он меня не трогал, а то, о чем ты думаешь, он никогда не делал.

— А что он тогда делал?

— Обнимал меня.

— Обнимал? Ты же сказала…

— Обнимал меня, чтобы уснуть, — пояснила Беверли своим тонким голоском.

— В каком смысле?

— Это совсем не противно. Во всяком случае, мне так казалось.

Роберт вздохнул и предупредил, что ей придется обо всем рассказать полицейским. На него снова накатило болезненное отчаяние.

— Все из-за его сна, — медленно произнесла Беверли. — Он не может уснуть без таблеток, а со мной успокаивается, он…

— Ты несовершеннолетняя, — перебил Роберт.

Беверли уставилась в окно. Светло-зеленая листва деревьев дрожала под летним ветерком. Беременные женщины с огромными животами, болтая, шли по тротуару. Пожилая дама стояла неподвижно, подставив лицо солнцу.

— Почему? — спросил вдруг Роберт. — Почему он не может спать по ночам?

— Он говорит, что не спит уже сто лет.

— Да, он испортил печень лекарствами.

— Он рассказывал одну историю в больнице. С ним кое-что случилось.

Роберт остановил машину у перехода. Малыш выронил соску, но мамаша шла вперед, не замечая этого. Малыш вдруг вырвался и поковылял назад. Женщина испуганно закричала, но заметила, что Роберт их видит, и снова потащила брыкающегося ребенка через дорогу.

— Историю про то, как умерла какая-то девочка, — раздумчиво произнесла Беверли.

— Какая девочка?

— Он не хотел об этом говорить, вот только тогда, в больнице…

Она замолчала, переплела пальцы и постучала по ноге.

— Расскажи подробно, что он говорил, — настойчиво попросил Роберт.

— Они были вместе ночью, а потом она покончила с собой. — Беверли искоса взглянула на Роберта. — Я похожа на нее, правда?

— Правда.

— В больнице он говорил, что убил ее, — прошептала Беверли.

Роберт вздрогнул и повернулся к ней.

— Как это? — спросил он.

— Он говорил, что это он сделал так, что она умерла.

Роберт смотрел на девушку, открыв рот.

— Он говорил… говорил, что сам во всем виноват?

Беверли кивнула.

— Да, виноват, — продолжала она. — Потому что они должны были заниматься, играть на скрипке, но вместо этого легли в постель, и она решила, что он одурачил ее, чтобы выиграть конкурс.

— Но он ни в чем не виноват!

— Конечно.

Роберт сгорбился за рулем и несколько раз потер руками лицо.

— О боже. Я должен…

Он резко повернулся, машина закачалась, кто-то позади них нетерпеливо засигналил, и Беверли встревоженно взглянула на него:

— Что случилось?

— Я… я должен кое-что ему рассказать. — Роберт начал разворачивать машину. — Я стоял за сценой, когда он собирался играть, и знаю, что случилось. Грета была перед ним, она играла первой…

— Ты там был?

— Погоди, — перебил Роберт. — Я все слышал, я… к гибели Греты Аксель не имеет никакого отношения…

Он так разволновался, что снова остановил машину. С посеревшим лицом он повернулся к Беверли и прошептал:

— Прости, но мне надо…

— Ты уверен?

— В чем?

— Ты уверен, что Аксель не виноват?

— Да.

— Тогда что там случилось?

Роберт смахнул слезы и задумчиво открыл дверцу.

— Дай мне минуту, я должен… должен поговорить с ним, — тихо сказал он, вышел и остановился на тротуаре.

Могучие липы на Свеавеген бросали семена, плясавшие в лучах солнца, на машины и людей. Роберт вдруг широко улыбнулся сам себе, вынул телефон и набрал номер Акселя. После трех гудков его улыбка увяла, он снова сел в машину, не отрывая телефон от уха. Прервал вызов, чтобы проверить номер, и только тут обнаружил, что Беверли исчезла. Роберт огляделся, но ее нигде не было. Грохотали грузовые машины и автобусы, студенты на дешевых автомобильчиках с шумом проносились по площади Сергельсторг. Роберт захлопнул дверцу, завел мотор и медленно поехал вдоль тротуара, высматривая Беверли.

94

Шуршит белый пластик

Аксель не знал, как долго простоял у окна, глядя вслед Роберту и Беверли. Машина давно уже скрылась из виду. Мысли вертелись вокруг того, что случилось. Аксель заставил себя прекратить думать о прошлом, подошел к музыкальному центру, поставил пластинку Боуи, The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars, и прибавил громкость.

Pushing thru the market square …

Аксель подошел к бару и достал одну из самых дорогих бутылок из своей коллекции виски. «Макаллан» 1939 года — первого года войны. Аксель налил себе полстакана и сел на диван. Он слушал музыку, опустив глаза (молодой голос и небрежная партия фортепиано), и ощущал аромат тяжелой дубовой бочки и темного подвала, соломы и цитрусовых. Отпил из стакана — крепкий спирт обжег губы, наполнил рот. Напиток, вынашивая свой вкус, ждал целые поколения, пережил смену правительств, войну и заключение мира.

Теперь Акселю казалось, что случившееся — к лучшему; может быть, Беверли наконец получит помощь, в которой нуждается. Ему остро захотелось позвонить брату, сказать, как он его любит, но тут же губы разъехались в улыбке — очень уж патетической показалась эта мысль. Он не собирается покончить с собой — он просто встретит то, что уже совсем близко, и попытается удержаться на ногах.

Аксель взял бутылку и перешел в спальню, взглянул на незастеленную кровать. Он как раз услышал, как зажужжал мобильный телефон в кармане пиджака, висевшего на спинке стула, когда скрип половиц в салоне под чьими-то шагами заставил его обернуться.

— Беверли, — удивился он.

Лицо у девушки было в пыли, в руке она держала одуванчик.

— Мне не захотелось говорить с полицейскими…

— Где Роберт?

— Меня подвезли, — пояснила Беверли. — Совсем не опасно, все нормально.

— Зачем ты убежала?

— Не сердись, я ничего такого не сделала. Мне только надо было сказать тебе кое-что страшно важное.

Снова зажужжал телефон в кармане пиджака.

— Подожди, Беверли, мне надо ответить.

Он порылся в карманах, нашел телефон и быстро сказал:

— Аксель Риссен.

Послышался далекий голос:

— Алло?

— Здравствуйте.

— Это Рафаэль Гуиди, — произнес голос. Мрачный, грубый английский. — Прошу прощения за помехи на линии, я сейчас в открытом море.

— Ничего, — вежливо ответил Аксель. Беверли уселась на кровать.

— Перейду прямо к делу, — продолжал Гуиди. — Я звоню, чтобы узнать, успели ли вы подписать разрешение на экспорт оружия в Кению. Я рассчитывал, что к сегодняшнему дню судно с грузом уже покинет гавань.

Аксель, прижимая телефон к уху, прошел в салон, слушая больше собственное дыхание, чем далекий голос. Ему вспомнилась фотография: Рафаэль Гуиди, Карл Пальмкруна, Агата аль-Хайи и Понтус Сальман. Пальмкруна держал бокал с шампанским и смеялся, и десны у него были влажные.

— Вы слышите меня? — сквозь трескучие помехи спросил Гуиди.

— Я не буду подписывать разрешение, — ответил Аксель. По спине прошел озноб.

— Возможно, я поспособствую тому, чтобы вы передумали. Подумайте, есть ли что-нибудь, что я мог бы предложить вам.

— Я ничего не хочу.

— Полагаю, вы ошибаетесь. Когда я подписываю контракт…

Аксель нажал кнопку, и стало тихо. Он вернул телефон в карман пиджака; его наполняло неприятнейшее чувство, почти дурное предчувствие. Аксель двинулся к двери, ведущей в коридор и к лестнице. Выглянув в окно, он заметил в парке какое-то движение — к дому через кусты как будто приближалась прозрачная тень. Аксель повернулся к другому окну, но ничего не увидел. На нижнем этаже что-то звякнуло, словно от жары треснуло стекло. Аксель подумал, что это абсурд, но уже понял, что происходит. Сердце заколотилось, тело захлестнула адреналиновая волна, сознание прояснилось; Аксель двигался быстро, но удерживался от того, чтобы побежать. Прекрасный солнечный свет лился в щель между шторами. Словно нарядная дорожка из стекла, прямо в комнату, достигая самых ног Беверли. Девушка разделась и лежала в неубранной постели с романом Дюрренматта на животе.

— Аксель, я пришла рассказать кое-что хорошее…

— Только не пугайся, — сосредоточенно перебил он, — но ты должна немедленно спрятаться под кровать. Полезай и пролежи там не меньше часа.

Беверли немедленно послушалась и, не задавая вопросов, заползла под кровать. Аксель услышал на лестнице быстрые шаги. Ему показалось, что там не меньше двух человек. На кресле валялись джинсы и футболка Беверли. Аксель метнулся и затолкал одежду под кровать. Сердце тяжело колотилось; он огляделся, не зная, что делать. Мысли неслись с невероятной скоростью. Аксель вынул телефон из пиджака и бросился из спальни в салон. За спиной, в коридоре, раздались шаги — незваные гости приближались к библиотеке. Дрожащими руками он включил телефон, одновременно слыша, как скрипит пол, по которому кто-то мягко бежит. Звонить было уже некогда. Аксель хотел добраться до окна, позвать на помощь, но кто-то уже схватил его за руки, одновременно прижав к его шее что-то прохладное. Он даже не успел сообразить, что это электрошокер. Сквозь тело прошли шестьдесят девять тысяч вольт. Послышалось электрическое потрескивание, но Аксель почувствовал только несколько сильных ударов подряд, как будто кто-то бил его по шее железным прутом. Он не знал, закричал ли он, — сознание угасло, мир вокруг померк. Когда сознание и свет вернулись, нападавшие уже заклеили ему рот скотчем. Аксель лежал на полу, тело корчилось от спазмов, ноги и руки тряслись. Страшно саднил и болел след от электрошокера на горле. Защищаться было невозможно, тело парализовало. Мужчины деловито-резко связали ему руки и ноги и закатали его в белый пластик. Он зашуршал; Аксель подумал, что задохнется, но ему все же было чем дышать. Нападавшие обмотали сверток скотчем и подняли на плечи. Аксель попробовал извернуться, но все напрасно, он не владел собственными мышцами. Мужчины легко снесли его вниз по лестнице, вынесли на улицу и затолкали в ожидавший их фургон.

95

Пропавший

Йона звал Понтуса назад, лодка скользила по озеру. Комиссар бросился навстречу приехавшему психологу и двум полицейским из Сёдертелье. Он проводил их к домику, предупредив, чтобы те были осторожны, но сказав, будто не думает, что Сальман причинит вред себе или кому-нибудь другому.

— Просто проследите за тем, чтобы он был в безопасности, а я позвоню, как только смогу, — сказал он и побежал к машине.

Проезжая по мосту над заливом Фиттьявикен, Йона думал о Сальмане — как тот сидел в своей лодке и говорил, что уверен: Аксель Риссен захочет подписать контракт Паганини.

Йона спросил, не сможет ли Риссен отказаться, но Понтус ответил, что он не захочет отказываться.

Набирая номер Акселя Риссена, комиссар видел перед собой Вероник. Жену Сальмана. Морщинки разочарования у рта, страх во взгляде. Она тогда рассказала, что после того, как ее муж поцеловал руку Рафаэлю Гуиди, пути назад уже не было.

Постоянно всплывает слово «кошмар», подумал Йона. Это слово употребила домработница Пальмкруны, Вероник Сальман говорила, что Рафаэль умеет заставить других рассказывать о своих кошмарах, а Понтус Сальман утверждал, что Пальмкруна, совершив самоубийство, счастливо избежал своего кошмара.

Да, он сказал — «он избежал своего кошмара».

Йона подумал, что Стефан Бергквист так и не узнал, что Карл Пальмкруна был его отцом. Подумал о чудовищном жаре, из-за которого плоть горела на костях, от которого закипела кровь, от которого у мальчика лопнул череп.

Контракт Паганини невозможно аннулировать даже собственной смертью.

Йона еще раз попробовал позвонить Акселю Риссену, а потом набрал прямой номер Агентства по контролю за экспортом оружия.

— Секретариат генерального директора Акселя Риссена, — ответила какая-то женщина.

— Я ищу господина Риссена, — быстро сказал Йона.

— Его сейчас нет.

— Я комиссар уголовной полиции, мне надо поговорить с ним.

— Понимаю, но…

— Если он на встрече — вызовите его.

— Его нет в офисе, — громко сказала секретарша. — Утром он не пришел, и я не могу связаться с ним по телефону.

— Ясно, — и Йона закончил разговор.

Комиссар остановил свой «вольво» на Брагегатан, у ворот дома Акселя. Кто-то как раз вошел на половину его брата. Йона подбежал к двери и нажал кнопку звонка; замок щелкнул, и дверь снова открылась.

— Ага, — произнес Роберт Риссен, увидев комиссара. — Добрый день.

— Аксель дома?

— Должен быть дома, но я только что пришел. Что, что-то случилось?

— Я пытался связаться с ним.

— Я тоже. — Роберт впустил комиссара в дом.

Они поднялись по лестнице и оказались в большом холле с розовой люстрой. Роберт постучал в дверь и вошел на половину Акселя.

— Аксель! — позвал Роберт.

Они огляделись, пошли по комнатам. Все было как обычно, музыкальный центр не работал, но лампочка горела; энциклопедия «Британика» стояла на передвижном стеллаже.

— Он не мог никуда уехать? — спросил Йона.

— Нет, — ответил Роберт со странной усталостью в голосе. — Но вообще-то он вытворяет такие странности…

— В каком смысле?

— Думаешь, что понимаешь его, а он… Ну, не знаю.

Йона вошел в спальню, торопливо огляделся. Большая картина, написанная маслом, стояла на полу изображением к стене. В стакане для виски красовались белые пушистые одуванчики. Неубранная постель. Книга.

Роберт уже шел вниз по лестнице. Йона следом за ним спустился в просторную кухню.

96

Рафаэль Гуиди

Комиссар остановил машину возле Кронобергс паркен и торопливо зашагал через зеленую лужайку к полицейскому управлению, одновременно звоня в полицию Сёдертелье. Его начинало мучить беспокойство из-за того, что у него не хватило времени присутствовать при задержании Понтуса Сальмана.

Дурные предчувствия только усилились, когда полицейский из Сёдертелье сообщил, что не знает, где Понтус Сальман.

— Я перезвоню, дайте мне пару минут, — попросил полицейский. У него был готландский выговор.

— Но вы задержали его?

— Вроде да. — В голосе полицейского звучала неуверенность.

— Я очень ясно дал понять, что Сальмана следует задержать.

— Не нужно давить на меня, — обиделся собеседник. — Я уверен, что наши коллеги отлично справились.

Он пощелкал клавишами компьютера, что-то пробормотал и ответил:

— Да, он у нас. И мы конфисковали его оружие, «винчестер-400».

— Отлично. Мы пришлем за ним машину. — Когда комиссар входил в широкие стеклянные двери, до него донесся слабый запах из бассейна полицейского управления.

Он поднялся на лифте, быстро прошел по коридору и уже подходил к кабинету Карлоса Элиассона, когда у него зазвонил телефон. Диса. У комиссара почти не было времени, но он все же ответил.

— Привет, — сказала Диса. — Придешь завтра?

— Ты же говорила, что не хочешь отмечать день рождения.

— Ну да, но я подумала… только ты и я.

— Прекрасно.

— Мне надо сказать кое-что важное, — пояснила Диса.

— Ладно. — Йона уже подошел к двери.

— Я…

— Диса, прости, я больше не могу говорить. Мне пора на совещание.

— У меня неожиданная новость.

— Диса, я должен заканчивать, — предупредил комиссар, открывая дверь.

— Но…

— Мне страшно жаль, но время вышло.

Он шагнул в кабинет Карлоса, закрыл за собой дверь и уселся на диван, где уже сидела Сага Бауэр.

— Нам не удалось дозвониться до Акселя Риссена, и мы боимся, что это как-то связано с разрешением на экспорт, — сообщил Йона. — Мы полагаем, что за этим стоит Рафаэль Гуиди, так что приказ о его задержании надо отдать как можно быстрее…

— Приказ о задержании?! — Карлос был явно изумлен. — Аксель Риссен два часа не отвечает на телефонные звонки, не явился утром на работу, и вы поэтому полагаете, что его похитил Рафаэль Гуиди, успешный бизнесмен, которого никто никогда не обвинял ни в одном преступлении?!

Карлос принялся демонстративно загибать пальцы:

— У шведской полиции на него ничего нет. У Европола на него ничего нет. У Интерпола ничего нет. Я говорил с нашими коллегами из Франции, Италии и Монако.

— А я говорил с Аньей, — улыбнулся комиссар.

— Ты говорил с кем?..

Карлос замолчал — открылась дверь, и вошла Анья Ларссон.

— За последние десять лет имя Рафаэля Гуиди всплывало в шести предварительных расследованиях, касающихся незаконной торговлей оружием, экономических преступлений и убийств, — объявила она.

— Вот именно что предварительных расследованиях, — кивнул Карлос. — Это вовсе не означает…

— Так я расскажу, что выяснила? — перебила Анья.

— Да, конечно.

— Все подозрения против Рафаэля Гуиди аннулировались на ранней стадии в почти всех случаях, дело ни разу не дошло до судебного разбирательства.

— Ни разу! — встрял Карлос.

— Его концерн заработал сто двадцать три миллиона долларов на операции «Буря в пустыне», Гуиди продавал ударные истребители «Найт Хок» с ракетами «мэверик AGM-65». — Невозмутимая Анья глянула в свои записи, чтобы не ошибиться. — Но! Одно из подразделений его компании поставляло сербской армии ракетные установки, из которых сербы сбивали те же самые самолеты во время войны в Косово.

Анья продемонстрировала фотографию Гуиди в оранжевых солнечных очках. Гуиди был одет изысканно-небрежно — васильковые брюки и отутюженная, но свободно болтающаяся на нем рубаха того же цвета. Улыбающийся Гуиди стоял между двумя телохранителями в черном перед дымчатой «ламборджини дьябло».

— Жена Рафаэля… Фьоренца Колини, знаменитая скрипачка, — продолжала Анья. — Всего через год после рождения сына, Питера, заболела раком груди. Прошла несколько курсов лечения, но умерла, когда мальчику было семь.

На вырезке из «Ля Република» была запечатлена Фьоренца Колини с великолепной красной скрипкой; на заднем плане виднелся оркестр «Ла Скала», рядом с Фьоренцей стоял дирижер Риккардо Мути, его волнистые волосы блестели в свете сценических прожекторов. На Фьоренце было прямое узкое платье платинового цвета с каймой, вышитой серебром, и отделанное стеклярусом; Фьоренца улыбалась сама себе, опустив тяжелые веки. Правый локоть был опущен, смычок шел вниз; левая рука вытянулась почти до конца грифа — Фьоренца брала высокую ноту.

На обложке «Ньюсуик» Рафаэль Гуиди, стоя возле Элис Купер, держал новорожденного сына. Подпись гласила: «Малыш на миллиард долларов».

На другой вырезке Гуиди в светлом костюме беседовал с Сильвио Берлускони; на заднем плане три блондинки в зачаточных купальниках сидели у бассейна розового мрамора. Бассейн имел форму сердечка.

— Рафаэль Гуиди живет в Монако, но если хочешь с ним встретиться, надо выходить в море, насколько я поняла, — рассказывала Анья. — Сейчас он почти все время проводит на своей мегаяхте «Тереза». Его можно понять. Яхту строили пятнадцать лет назад на верфи «Люрссен» в Бремене, она — самая дорогая в мире.

Маленькая фотография из французского «Вога» изображала похожее на фарфоровый наконечник дротика судно в открытом море. На развороте под заголовком Lion en Cannes («Лев в Каннах») — одна из вечеринок Каннского фестиваля на борту роскошной яхты. Мужчины в смокингах. Кевин Костнер беседует с Сальмой Хайек, а Гуиди стоит между своей женой и известной моделью из «Плейбоя», шведкой Викторией Сильвстедт. Позади него двое телохранителей с ничего не выражающими лицами. В многочисленных окнах столовой видна гавань. С потолка свисают клетки с туканами, а посреди столовой — клетка с крупным львом.

Вырезки снова вернулись к Анье, и она спокойно предложила:

— Давайте послушаем вместе… Бельгийская контрразведка записала телефонный разговор между итальянским прокурором и Сальваторе Гарибальди, бригадным генералом итальянской армии.

Анья торопливо раздала перевод расшифровки и вставила флэшку в компьютер Карлоса, затем нагнулась и щелкнула по значку звукового файла. Программа открылась сразу же, кто-то быстро заговорил по-французски. Диктор монотонно перечислял обстоятельства разговора — место, дату и время. Потом послышались металлический щелчок и далекий телефонный гудок.

Что-то затрещало, и через мгновение отчетливый голос произнес:

«Я готов начать предварительное следствие». Это говорил прокурор.

«Я никогда не буду свидетельствовать против Рафаэля, даже под пытками…»

Голос Сальваторе Гарибальди пропал, послышался треск, стало тихо, потом голос снова появился — но слабый, словно за закрытой дверью.

«…с дульным тормозом и ракетные установки без отдачи… и до черта мин — противопехотные, мины замедленного действия, противотанковые… Рафаэль бы никогда… как в Руанде, ему это все равно. Там были дубинки и мачете — на этом денег не заработаешь. Но когда в Конго все перевернулось, он захотел присоединиться — решил, что там дело пойдет поживее. Сначала он вооружил правительство Руандийского патриотического фронта, чтобы подорвать силы Мобуту, а потом принялся закачивать тяжелое оружие хуту, чтобы столкнуть их с Патриотическим фронтом».

Сквозь шум прорвался странный писк, оборвался, и снова послышался голос генерала.

Генерал задыхался; он что-то пробормотал, и потом его голос снова зазвучал совсем близко:

«А насчет кошмара… я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Я стоял рядом и держал ее потную ручку… Моя дочка… ей было четырнадцать. Такая красивая, нежная… Рафаэль… он сам все сделал, хотел резать ножом, кричал, что сделает мой ночной кошмар реальностью. Немыслимо».

Что-то странно затрещало, как будто послышался крик, лопнуло стекло, в записи пошли помехи.

«Почему некоторым хочется делать такое… Он взял мясницкий нож у телохранителя… дочкино лицо, ее милое…»

Гарибальди громко зарыдал, что-то простонал, потом прокричал, что не хочет жить…

Раздалось потрескивание, и запись кончилась. В кабинете Элиассона воцарилась тишина. Через окошки, выходящие на зеленые холмы Кронобергспаркена, в кабинет проникал легкомысленный свет.

— Эта запись, — сказал Карлос после недолгого молчания, — сама по себе она ничего не доказывает… в самом начале он говорит, что не собирается свидетельствовать, так что, подозреваю, прокурор закрыл предварительное расследование.

— Спустя три недели после этого телефонного разговора голову Сальваторе Гарибальди нашел в Риме какой-то собачник, — сообщила Анья. — Она валялась в канаве на Виале Гёте, позади ипподрома.

— А что там с дочерью? — тихо спросил Йона. — Что с ней случилось?

— Четырнадцатилетняя Мария Гарибальди до сих пор числится пропавшей без вести, — сухо ответила Анья.

Карлос вздохнул, буркнул что-то, подошел к аквариуму, с минуту смотрел на своих макроподов, потом повернулся к собравшимся.

— Ну и что прикажете делать? Вы не можете доказать, что оружие и боеприпасы отправляются в Судан, вы никак не можете связать исчезновение Акселя Риссена с Рафаэлем Гуиди. Дайте мне хоть какую-нибудь зацепку. Я могу поговорить с прокурором, но мне нужно доказательство, а не просто…

— Я знаю, что это он, — перебил Йона.

— …а не просто слова Йоны! — обозлился Карлос.

— Нам нужны полномочия и ресурсы, чтобы арестовать Рафаэля Гуиди за нарушение шведских и международных законов, — настаивал комиссар.

— И еще вам нужны доказательства.

— Мы их найдем.

— Вам придется убедить Понтуса Сальмана выступить свидетелем.

— Сегодня мы привезем его, но, подозреваю, его трудно будет заставить свидетельствовать, он все еще очень боится… так боится, что едва не покончил с собой.

— Но если мы арестуем Рафаэля, Сальман, возможно, осмелится заговорить. В смысле — когда успокоится, — предположила Сага.

— Нельзя просто так задержать человека вроде Рафаэля Гуиди. Нет ни доказательств, ни свидетелей. — В голосе Карлоса звучала настойчивость.

— Так что же нам делать?

— Надавить на Сальмана — это все, что мы можем.

— Боюсь, что Риссен в опасности, — сказал Йона. — У нас очень мало времени…

Все трое замолчали и повернулись к двери. В кабинет входил прокурор Йенс Сванейельм.

97

Бегство

В машине было прохладно из-за кондиционера. Сальман чувствовал, как дрожат лежащие на руле руки. Он был уже посреди моста Лидингёбрун. Финский паром отходил от пристани, кто-то жег листья позади сада Миллеса[46].

Всего два часа назад он сидел в своей лодочке и пытался засунуть дуло дробовика себе в рот. Во рту все еще ощущался вкус металла — как пугающее воспоминание, как скрежет железа по зубам.

Женщина с торчащими во все стороны волосами спустилась к домику вместе с комиссаром; она пригласила его подплыть поближе, словно собираясь поведать ему нечто важное. Женщине было около сорока. Панковская прическа из синих волос и красная губная помада.

Когда он сидел напротив нее в серой комнатушке, то узнал, что ее зовут Гунилла и что она психолог.

Гунилла серьезно заговорила с ним о дробовике, о том, что он собирался сделать, отплывая к центру озера.

— Понтус, почему вы хотели умереть?

— Я вовсе не хотел умереть, — честно ответил Сальман.

В маленькой приемной стало тихо. Потом они продолжили разговор; Сальман отвечал на вопросы психолога, все больше убеждаясь в том, что он вовсе не хотел умереть, что гораздо больше ему хотелось сбежать… и тогда он стал думать о том, чтобы куда-нибудь уехать. Просто исчезнуть, начать совершенно новую жизнь, стать кем-то другим.

Машина проезжала по мосту. Сальман взглянул на часы и ощутил, как в груди ширится чувство теплого облегчения. Самолет Вероник к этому часу уже должен был покинуть воздушное пространство Швеции.

Они с Вероник говорили о Французской Полинезии, и он в своих мечтах видел жену — вот она выходит из здания аэропорта с голубым чемоданом в руке, придерживает широкополую шляпу — дует сильный ветер.

Почему бы и ему не уехать?

Все, что ему нужно — это поскорее вернуться домой и забрать паспорт из ящика стола.

Я не хочу умирать, подумал Сальман, глядя на шумящие за окном машины.

Он уплывал все дальше в озеро, чтобы спастись от кошмара — но просто не смог выстрелить в себя.

Сяду на любой самолет, думал он. Могу отправиться в Исландию, Японию или Бразилию. Если бы Гуиди действительно хотел убить меня, вряд ли я сейчас был бы жив.

Сальман въехал на дорожку, ведущую к гаражу, и вылез из машины. Вдохнул запах нагретого солнцем асфальта, выхлопных газов и зелени.

На улице никого. Все на работе, детям еще несколько дней ходить в школу.

Понтус отпер дверь и вошел. Свет в доме был выключен, жалюзи опущены.

Паспорт лежал в кабинете, и Сальман начал спускаться по лестнице.

На нижнем этаже он замер — ему послышался странный шаркающий звук, словно мокрое одеяло проволокли по кафельному полу.

— Вероник? — позвал Сальман не своим голосом.

Понтус увидел, как спокойный отсвет из бассейна покачивается на белой каменной стене. С колотящимся сердцем Сальман двинулся дальше.

98

Обвинитель

Главный прокурор Йенс Сванейельм вполголоса поздоровался с Сагой Бауэр, Йоной и Карлосом и сел. На столике перед ним лежали принесенные Аньей материалы. Сванейельм глотнул соевого кофе, посмотрел на верхний листок и повернулся к Карлосу.

— Думаю, убедить меня будет нелегко, — начал он.

— Но мы все же убедим, — улыбнулся комиссар.

— Make my day[47], — предложил прокурор.

Тонкая шейка Сванейельма, на которой не было заметно адамово яблоко, его покатые плечи под хорошо сидящим костюмом усиливали впечатление, будто прокурор — просто мальчик, вырядившийся во взрослую одежду.

— Все довольно сложно, — начала Сага. — Мы полагаем, что Акселя Риссена из Агентства по контролю за экспортом оружия похитили и что это похищение связано с событиями последних дней.

Она замолчала — у Карлоса зазвонил телефон.

— Прошу прощения. Мне казалось, я предупредил, чтобы нам не мешали, — извинился Карлос и поднял трубку. — Элиассон.

Слушая, он покраснел, буркнул «понимаю», поблагодарил за звонок и неловким движением положил трубку:

— Извините.

— Ничего, — ответил Сванехьелм.

— Я имел в виду — простите за то, что мы вас побеспокоили. Звонила секретарша Риссена из Агентства, я связывался с ними сегодня… Она только что разговаривала с Риссеном.

— И что же она сказала? Что его похитили? — улыбнулся Сванейельм.

— Он на яхте Рафаэля Гуиди. Они там обсуждают последние детали экспортного разрешения.

Йона с Сагой коротко переглянулись.

— Вы довольны ответом? — поинтересовался обвинитель.

— Очевидно, Риссен настоял на встрече с Рафаэлем Гуиди, — предположил Карлос.

— Ему следовало посоветоваться с нами, — сухо заметила Сага.

— Секретарша сказала, что они на яхте целый день. Обсуждают последние неясности и то, почему решение вопроса затянулось. Риссен рассчитывает отправить свою подпись в Агентство по факсу уже сегодня вечером.

— Разрешение на экспорт? — Сага встала.

— Да, — улыбнулся Карлос.

— А чем он займется после этой встречи? — спросил Йона. Карлос удивленно взглянул на него:

— Почему вы решили, что он вообще чем-нибудь будет заниматься? Секретарша сказала, что Риссен взял отпуск, чтобы проплыть на яхте вдоль побережья, до самого Калининграда. Он намерен одолжить «Форгус» у Гуиди.

— Великолепный план. — Сванейельм поднялся.

— Идиоты, — зашипела Сага и пнула мусорную корзину. — Вы же отлично понимаете, что его заставили позвонить.

— Предлагаю вести себя по-взрослому, — проворчал Карлос.

Он поднял корзину и подобрал рассыпавшийся по полу мусор.

— Ну что, мы закончили? — Сванейельм был серьезен.

— Аксель Риссен в плену на яхте Рафаэля Гуиди, — сказал комиссар. — Дайте нам возможность вытащить его.

— Я, может, и идиот, но повода поступать так не вижу. — И Сванейельм пошел к двери.

Остальные смотрели, как он не торопясь закрывает за собой дверь.

— Извините, что сорвалась, — повернулась Сага к Карлосу. — Но тут что-то не так. Мы не верим, что Риссен хочет подписать разрешение на экспорт.

— Сага, я привлек к делу двух юристов, — принялся спокойно объяснять Карлос. — Все, что они смогли увидеть, — это что «Силенсиа Дефенс» отлично подготовилась к экспорту и что проверки были очень серьезными.

— Но у нас же есть фотография, где Пальмкруна и Сальман встречаются с Рафаэлем Гуиди и Агатой аль-Хайи, чтобы…

— Знаю, — перебил Карлос. — Мы искали разгадку, мы нашли разгадку — но без доказательств мы не можем двигаться дальше. То, что нам известно, еще надо доказать, а для этого одной фотографии недостаточно.

— Значит, будем сложа руки смотреть, как контейнеры уплывают из Швеции, хоть и знаем, что оружие пойдет в Судан и поспособствует резне? — Сага почти кричала.

— Привезите сюда Понтуса Сальмана, — потребовал Карлос. — Уговорите его свидетельствовать против Рафаэля, обещайте ему что угодно, лишь бы дал показания…

— А если не выйдет? Если он откажется? — спросила Сага.

— Тогда мы ничего не сможем сделать.

— У нас есть еще один свидетель, — вмешался комиссар.

— С удовольствием с ним встречусь, — съязвил Карлос.

— Тогда нам надо привезти его, пока его не утопили где-нибудь возле Калининграда.

— На этот раз, Йона, по-твоему не будет.

— Посмотрим.

— Не будет.

— Посмотрим, — жестко повторил комиссар.

Карлос обескураженно взглянул на него.

— Мы не сможем убедить прокурора, — сказал он, подумав. — Но так как я не собираюсь до конца жизни сидеть тут и препираться с тобой, я…

Он замолчал, вздохнул, еще поразмыслил и продолжил:

— Я разрешаю тебе в одиночку найти Риссена, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

— Йоне понадобится помощь, — забеспокоилась Сага.

— То, о чем я сказал, не входит в полномочия полиции. Это просто чтобы Йона прекратил огрызаться. — Карлос махнул рукой.

— Но Йона…

— Я хочу, — перебил Карлос, — чтобы Понтуса Сальмана привезли в Сёдертелье, как я уже говорил… Потому что если мы получим неопровержимые свидетельства, то сможем припереть Гуиди к стенке раз и навсегда.

— На это нет времени. — Комиссар поднялся и пошел к двери.

— Я могу сама допросить Сальмана, — сказала Сага.

— А Йона?

— А я заеду в гости к Рафаэлю, — бросил комиссар и вышел.

99

Ложь

После неподвижного лежания в багажнике Акселю наконец разрешили вылезти и встать на ноги. Он обнаружил, что находится на частном аэродроме. Бетонную взлетную полосу скрывала высокая ограда. Перед чем-то вроде барака с высокой мачтой ждал вертолет.

Пока двое мужчин вели Акселя, до него донеслись пронзительные крики чаек. Говорить с похитителями было не о чем; он просто шел за ними, а потом забрался в вертолет, сел и пристегнул ремень безопасности. Похитители заняли место в кабине, пилот нажал регулятор скорости, повернул блестящий ключик на приборной доске, снова нажал регулятор и педаль.

Похититель, сидевший рядом с пилотом, развернул карту и положил ее себе на колени.

Мотор загудел, и вскоре винт пришел в движение. Узкие лопасти неохотно завертелись в воздухе, пыльный солнечный свет заиграл на стекле. Винт вертелся все быстрее и быстрее.

Из вертолета выкатился картонный стаканчик.

Мотор прогрелся и теперь оглушительно грохотал. Пилот взялся правой рукой за штурвал, короткими рывками поднял его, и вертолет вдруг взлетел.

Сначала вертолет поднимался почти вертикально, плавно. Потом машина наклонилась и полетела вперед.

Акселя замутило, когда они пролетали мимо ограды; над деревьями они свернули влево так резко, что казалось, что вертолет унесет в сторону.

Они быстро летели над зеленой землей, над дорогами и домом с блестящей жестяной крышей.

Грохотало, и лопасти винта мелькали перед лобовым окном.

Земля закончилась, и началось сине-серое море в барашках пены.

Аксель снова попытался понять, что произошло. Все началось с телефонного разговора с Рафаэлем Гуиди, который плавал на яхте где-то в Финском заливе, направляясь в Балтийское море, к берегам Латвии. С того момента, как Аксель объяснил Рафаэлю, что не собирается подписывать разрешение, прошло не больше минуты, и вот уже двое мужчин ворвались в его дом и приставили к шее электрошокер.

Все время они внимательно присматривали, чтобы он лежал хорошо.

Через полчаса они остановились и перенесли его в другую машину.

Примерно через час Аксель очутился на асфальтированной взлетной полосе с пятнами мазута и занял место в вертолете.

Однообразная морская гладь быстро убегала под ними, словно шоссе. Небо казалось неподвижным, облачным и сыро-белесым. Вертолет быстро летел вперед метрах в пятидесяти над поверхностью моря. Пилот связался с кем-то, но расслышать слова было невозможно.

Аксель задремал. Он не знал, сколько времени находился в вертолете, когда вдруг заметил в волнах волшебно прекрасную яхту. Огромное белое судно с бассейном и несколькими прогулочными палубами.

Вертолет начал стремительно снижаться.

Аксель вспомнил, что Рафаэль Гуиди баснословно богат, и потянулся к окну, чтобы взглянуть на яхту. Такой яхты ему еще видеть не доводилось. Стройная и заостренная, как язык пламени, белая, словно свежая глазурь на торте. Не меньше ста метров в длину, помпезный капитанский мостик на два этажа выше кормы.

Они с грохотом снижались к вертолетной площадке, отмеченной несколькими кругами на носовой части. От ветра, поднятого лопастями винта, волны вздулись, потом поверхность выровнялась, волны побежали в стороны.

Вертолет сел почти незаметно — сначала завис, потом медленно снизился и встал на платформе, мягко покачиваясь. Лопасти замедляли вращение, пассажиры ждали. Пилот остался в кабине, а второй повел Акселя по площадке с нарисованными кругами. Им пришлось наклоняться, идя навстречу потоку воздуха, пока они не вошли в стеклянную дверь. За стеклом гул вертолета был почти не слышен. Комната, в которой они оказались, напоминала элегантную приемную, с диваном и креслами, журнальным столиком и телевизором с темным экраном. Одетый в белое мужчина пригласил их войти и жестом попросил Акселя садиться.

— Не желаете что-нибудь выпить? — спросил человек в белом.

— Дайте, пожалуйста, воды, — попросил Аксель.

— С газом или без?

Прежде чем Аксель успел ответить, в дверь вошел еще один человек.

Вошедший оказался похож на первого, того, который сидел в вертолете рядом с пилотом. Оба были высокими и ширококостными, оба чем-то удивительно походили один на другого. У вошедшего были очень светлые волосы, белесые брови и сломанный нос. Первый же был седым и носил очки в роговой оправе.

…Мужчины молча, не суетясь, вели Акселя в помещения под палубой.

Роскошная яхта казалась на удивление заброшенной. Аксель успел заметить, что бассейн пуст, воду туда как будто не наливали много лет. На дне валялись обломки мебели, диван без подушек и несколько пришедших в негодность стульев.

Прелестная плетеная мебель на небольшом возвышении тоже была не в лучшем состоянии. Красивое плетение потрескалось, из кресел и стола торчали щепки.

Чем ниже спускался Аксель, тем больше роскошь яхты становилась видимостью. Эхо шагов раздавалось в пустых коридорах; мраморный пол был в царапинах. Аксель и его провожатые прошли в двойные двери со словами Sala da pranzo, изящно вырезанными на темном дереве.

Столовая оказалась необъятной. За панорамными окнами не было ничего, кроме моря. На второй этаж вела широкая лестница с красным ковром. С потолка свисали хрустальные люстры. Столовая была предназначена для больших приемов, но сейчас на обеденном столе стояли ксерокс, факс, два компьютера, лежало огромное количество папок с подшитыми документами.

В глубине зала за столиком сидел невысокий мужчина. Волосы с проседью, на макушке блестит обширная лысина. Аксель мгновенно узнал торговца оружием Рафаэля Гуиди. На Гуиди были мешковатые голубые спортивные штаны и такая же куртка с цифрой «7» на груди и спине. Белые спортивные туфли на босу ногу.

— Добро пожаловать, — проговорил Гуиди по-английски, с сильным акцентом.

В кармане у хозяина зазвонил телефон; Гуиди посмотрел на высветившийся номер, но отвечать не стал. Почти тут же телефон зазвонил снова; Гуиди коротко ответил по-итальянски и взглянул на Акселя. Жестом указал на панорамное окно, за которым катились темные морские волны.

— Я здесь не по своей воле, — начал Аксель.

— Мне очень жаль. У меня было мало времени.

— Так что вам нужно?

— Ваша лояльность, — коротко ответил Рафаэль.

Стало тихо. Оба телохранителя улыбнулись в пол и тут же посерьезнели. Рафаэль сделал глоток из стакана с желтым витаминным напитком и тихо рыгнул.

— Мне достаточно только лояльности, — и он взглянул Акселю в глаза. — Недавно вы утверждали, что у меня нет ничего, чего бы вам хотелось, но…

— Именно так.

— Но я все же полагаю, что у меня есть для вас хорошее предложение, — продолжил Рафаэль и растянул рот в притворно радостной улыбке. — Я знаю: чтобы получить вашу лояльность, я должен предложить вам что-то, чего вам действительно хочется. Хочется, может быть, больше всего на свете.

Аксель покачал головой:

— Даже я сам не знаю, чего бы мне хотелось больше всего на свете.

— И все же мне кажется, что знаете. Вам страстно хочется спать нормально, спать всю ночь без…

— Откуда вам известно?..

Он резко замолчал. Рафаэль холодно, нетерпеливо взглянул на него.

— Но в таком случае вы, очевидно, знаете, что я уже перепробовал все средства, — медленно проговорил Аксель.

Рафаэль равнодушно махнул рукой:

— Вы получите новую печень.

— Я и так уже стою в очереди на новую печень, — с невольной улыбкой возразил Аксель. — Я звоню каждый раз, когда у врачей бывает совещание, но я сам испортил себе печень, к тому же у меня такой редкий тканевой тип, что доноров не может быть в принципе…

— Аксель Риссен, у меня есть печень для вас, — хрипло произнес Рафаэль.

Стало тихо: Аксель почувствовал, как кровь прилила к лицу, как запылали уши.

— А что взамен? — Аксель тяжело сглотнул. — Хотите, чтобы я подписал разрешение на экспорт оружия в Кению?

— Да. Хочу, чтобы мы заключили контракт Паганини.

— Что заключили?

— Торопиться не стоит, обдумайте все как следует. Это серьезное решение, вам понадобится точная информация о доноре и так далее.

Мысли вихрем проносились в мозгу Акселя.

Он может сейчас подписать разрешение, а если получит печень, то потом выступит свидетелем против Рафаэля Гуиди. Полиция защитит его, он знает; может быть, понадобится стать другим человеком и начать новую жизнь — но зато он получит возможность спать, как все люди.

— Не хотите есть? Я очень голоден, а вы? — спросил Рафаэль.

— Наверное, да…

— Но прежде чем мы сядем за стол, я хочу, чтобы вы позвонили в свое Агентство и сказали секретарю, что вы здесь.

100

Понтус Сальман

Сага, прижимая телефон к уху, стояла в коридоре возле большого контейнера для ненужных бумаг. Она с отсутствующим видом смотрела, как похожие на лепестки останки бабочки подрагивают на полу под потоком воздуха из кондиционера.

— Вам там в Стокгольме что, делать больше нечего? — У полицейского из Сёдертелье был сильный готландский акцент.

— Я звоню насчет Понтуса Сальмана. — Сага очень нервничала.

— Ясно. Но он уже ушел, — довольным голосом сообщил полицейский.

— Что значит — «ушел»?! — почти закричала Сага.

— Это значит, что я только что разговаривал с Гуниллой Соммер, психологом, которая ездила с ним в скорую психологическую помощь.

— И?

— И она решила, что он не собирался доводить попытку самоубийства до конца, и позволила ему уйти. Место в больнице ведь не бесплатное.

— Разыщите его, — торопливо попросила Сага.

— А зачем? Из-за вялой попытки самоубийства?

— Просто постарайтесь найти его, — и Сага закончила разговор.

Она двинулась было к лифтам, как вдруг Йоран Стуне загородил ей дорогу, расставив руки.

— Собираешься допрашивать Понтуса Сальмана? — с досадой спросил он.

— Да, — коротко ответила Сага и хотела пройти, но Стуне не пускал ее.

— Не забывай побольше вилять задницей. И встряхивай иногда локонами, тогда тебя точно повысят в должности.

— Вали отсюда. — От злости у Саги выступили на лбу красные пятна.

— Ладно. Прости, я только хотел помочь, — обиженно сказал Стуне. — Просто мы уже отправили четыре машины в дом Сальмана на Лидингё…

— А что там случилось? — быстро спросила Сага.

— Соседи звонили в полицию, — улыбнулся он. — Они слышали «ба-бах» и крики.

Сага протиснулась мимо него и побежала по коридору.

— Спаси-и-бо, Йоран! — закричал Стуне ей вслед. — Обожа-а-ю тебя!

Направляясь на Лидингё, она старалась думать о том, что могло случиться, но мысли путались — в голове все еще звучал голос мужчины, который, рыдая, рассказывал о своей дочери.

Сага пообещала себе как следует потренироваться вечером и пораньше лечь спать.

Проехать прямо на Роскюлльсвеген не получилось — на улице собралось слишком много народу, и ей пришлось припарковаться в двухстах метрах от дома Сальмана. Любопытные и журналисты теснились возле сине-белой заградительной ленты, пытаясь заглянуть в дом. Сага нервно извинялась, проталкиваясь вперед. Синие отсветы от мигалки «скорой помощи» пульсировали на зеленых деревьях. Магдалена Ронандер, тоже из полиции, прислонилась к бурой кирпичной стене; ее рвало. Машина Сальмана была припаркована на дорожке возле гаража. Белый «БМВ», стекло в люке на крыше отсутствует. Окровавленные мелкие осколки раскиданы по бамперу и на дорожке возле машины. За залитым кровью стеклом в машине виднелся мужской силуэт.

Это был Понтус Сальман.

Магдалена подняла измученный взгляд, вытерла рот платком и остановила Сагу, которая уже собиралась войти в дом.

— Нет, нет, — хрипло запротестовала она. — Тебе не надо туда заходить.

Сага остановилась, заглянула в просторный дом, повернулась к Магдалене, чтобы о чем-то спросить, но для начала решила позвонить Йоне. Сообщить, что у них больше нет свидетелей.

101

Девочка с одуванчиками

Йона бежал через зал прилета аэропорта Вантаа, когда у него зазвонил телефон.

— Сага, что случилось?

— Сальман мертв, он в своей машине возле дома. Кажется, застрелился.

Йона вышел на улицу, подошел к первому же такси, сказал шоферу, что едет в порт, и сел на заднее сиденье.

— Что ты сказал? — спросила Сага.

— Ничего.

— У нас нет свидетеля, — нервно сказала Сага. — Черт, что нам делать?

— Не знаю. — Йона на миг прикрыл глаза.

Он ощущал, как движется, упруго покачиваясь, машина. Такси отъехало от аэропорта, набрало скорость и выехало на шоссе.

— Ты не можешь отправляться на яхту Рафаэля без поддержки.

— Девушка, — неожиданно произнес Йона.

— Что?

— Когда Аксель Риссен играл на скрипке, там была девушка. — Йона открыл глаза. — Она должна была что-то видеть.

— Почему ты так думаешь?

— Одуванчик. Белый одуванчик стоял в стакане для виски…

— Ты что мелешь?

— Попробуй ее найти.

Комиссар откинулся на спинку сиденья, вспоминая, как Аксель стоял со скрипкой в руках, когда появилась девушка с букетиком отцветших одуванчиков. Снова подумал про одуванчик в спальне Акселя — стебель перегнулся через край тяжелого стакана. Девушка была там и, может быть, что-нибудь видела.

* * *

Йона поднялся на борт серого сторожевого катера «Кирку», который военный флот Финляндии шесть лет назад принял у береговой охраны. Пожимая руку командиру судна Паси Ранникко, он вспомнил Леннарта Юханссона из морской полиции Даларё. Того самого, что так любил серфинг и звал себя Лэнс.

Паси Ранникко оказался таким же, как Лэнс: молодой, загорелый, голубоглазый. Но в отличие от Лэнса, он очень серьезно относился к своей должности. Было ясно, что неожиданное задание, не имеющее отношения к Финляндии, привело его в замешательство.

— Не радует меня эта прогулка, — сухо высказался он. — Но мой начальник приятельствует с вашим шефом… естественно, этого вполне достаточно.

— Я рассчитываю получить разрешение прокурора, пока мы будем плыть к яхте. — Под ногами у комиссара завибрировала палуба — судно отошло от причала и ровно понеслось по воде.

— Как только у вас будет прокурорское разрешение, я свяжусь с «Ханко». Это ракетный катер, там двадцать служащих и семеро срочников.

Он ткнул пальцем в точку на радаре.

— Скорость тридцать пять узлов, так что доберется он до нас меньше чем за двадцать минут.

— Отлично.

— Яхта Рафаэля Гуиди прошла мимо Дагё и сейчас где-то возле Эстонии… Надеюсь, вы понимаете, что мы не сможем подняться на ее борт в эстонских водах, если только речь не пойдет о чрезвычайной ситуации или явных преступных действиях.

— Понимаю.

Урча мотором, катер покинул гавань.

— А вот и вся моя команда, — с иронией произнес Ранникко.

На капитанском мостике показался могучий светлобородый мужчина. Первый и единственный рулевой, он сообщил, что его зовут «Нико Капанен. Как хоккеиста». Он косо глянул на комиссара, почесал бороду и осторожно спросил:

— А в чем, собственно, подозревают этого Гуиди?

— Похищение людей, убийство, контрабанда оружия, — перечислил Йона.

— И Швеция посылает одного-единственного полицейского?

— Точно, — улыбнулся комиссар.

— А мы, значит, помогаем — на этой старой безоружной лоханке.

— Как только у нас будет решение прокурора, нам пришлют почти целый отряд, — равнодушно заметил Ранникко. — Я свяжусь с Урхо Саариненом с «Ханко», и через двадцать минут они будут здесь.

— А как же проверка? — удивился Нико. — Надо же сначала проверить…

— Не в эстонских водах, — перебил Ранникко.

— Вот черт, — пробурчал Нико.

— Все устроится, — мрачно пообещал Йона.

102

Оборотная сторона

Аксель Риссен лежал одетый на кровати в спальне — одной из пяти больших кают, выделенных ему на яхте Рафаэля Гуиди. Рядом с ним валялась папка с подробной информацией о доноре печени — человеке, находящемся в коме после неудачной операции. Показания отличные — его ткани идеально подходят Акселю.

Аксель, уставившись в потолок, слушал, как колотится сердце. Когда в дверь постучали, он вздрогнул. Вошел мужчина в белом — тот, что встретил его, когда сел вертолет.

— Обед, — коротко сообщил он.

Они вместе прошли через небольшой спа-салон. Аксель мельком глянул на зеленую, утопленную в полу ванну, полную пустых бутылок и банок из-под пива. Полотенца в упаковке все еще лежали на элегантных полках белого мрамора, приделанных к стенам. За туманной стеклянной стеной угадывался гимнастический зал. Двойные двери из матового металла беззвучно разъехались, когда Аксель и его провожатый проходили по комнате для отдыха с бежевым ковровым покрытием, мягкой мебелью и низким, но массивным столиком из прессованного известняка. В помещении было странное темноватое освещение, отчего по стенам и полу скользили тени и светлые пятна. Дно бассейна было стеклянным, и над мусором и пришедшей в негодность мебелью виднелось бледное небо.

Рафаэль Гуиди сидел на диване, одетый в те же штаны и в белую футболку, обтягивавшую живот. Он похлопал по дивану рядом с собой, и Аксель сел. Оба телохранителя, словно тени, стояли у Рафаэля за спиной. Все молчали. У Гуиди зазвонил телефон; он ответил, начался долгий разговор.

Вскоре человек в белом вернулся, везя сервировочную тележку. В полной тишине он уставил низенький столик из известняка тарелками и бокалами, поставил большое блюдо с горячими гамбургерами, хлебом и жареной картошкой, бутылку кетчупа и большую пластиковую бутыль пепси-колы.

Рафаэль, не поднимая глаз, беседовал по телефону. Совершенно равнодушным голосом обсуждал подробности того, как побыстрее доставить товар.

Все прочие терпеливо, молча ждали.

Спустя пятнадцать минут Гуиди закончил разговор и спокойно посмотрел на Акселя. Потом заговорил, мягко-тягуче:

— Может быть, хотите бокал вина? Через пару дней у вас уже будет новая печень.

— Я несколько раз перечитал досье донора, — начал Аксель. — Прекрасно, мне нравится, мне все подходит…

— Интересное дело — эти человеческие желания. Чего люди хотят больше всего? Я бы хотел, чтобы моя жена была жива, чтобы мы всегда были вместе.

— Понимаю.

— Но для меня желания всегда связаны с их противоположностями.

Рафаэль взял гамбургер, стаканчик с картошкой и отправил официанта к Акселю.

— Спасибо.

— Пожелания на одной чаше весов уравновешивают ночные кошмары, лежащие на другой, — продолжал Рафаэль.

— Кошмары?

— Я имею в виду — в жизни мы носим с собой много чего лишнего. Носим желания, которым не суждено сбыться, и кошмары, которым никогда не стать реальностью.

— Возможно. — Аксель немного откусил от гамбургера.

— Ваше желание вернуть себе возможность спать может сбыться, но как… как насчет второй чаши весов? Как выглядит ваш самый страшный кошмар?

— Понятия не имею, — улыбнулся Аксель.

— Чего вы боитесь? — повторил Рафаэль и посолил картошку.

— Болезни, смерти… и когда очень больно.

— Естественно, насчет боли я согласен. А вот для меня — я начал это понимать — это мой сын. Он скоро вырастет, и я начал бояться, что он уйдет, исчезнет из моей жизни.

— Одиночество?

— Да, наверное. Мой кошмар — абсолютное одиночество.

— Я и так одинок, — улыбнулся Аксель. — Мое худшее уже случилось.

— Не говорите так, — усмехнулся Рафаэль.

— Ну, если только это опять повторится…

— Что «это»?

— Забудьте. Не хочу обсуждать.

— Что вы снова можете стать причиной самоубийства какой-нибудь девушки, — медленно проговорил Рафаэль и положил что-то на стол.

— Да.

— Кто же должен погибнуть?

— Беверли, — прошептал Аксель. Он увидел, что именно Рафаэль положил на стол. Фотографию.

Она лежала белой стороной вверх.

Аксель, сам того не желая, протянул руку. Пальцы дрожали, когда он переворачивал фотографию. Он отдернул руку, потом снова потянулся. На снимке было удивленное лицо Беверли в тени — снимали со вспышкой. Аксель уставился на фотографию, пытаясь осознать увиденное. Он понимал, что это — предупреждение, что фотографию сделали несколько дней назад, не в доме, а на кухне, когда Беверли пыталась поиграть на скрипке, а потом искала вазу для одуванчиков.

103

Всё ближе

Йона уже два часа был на борту сторожевого катера и только теперь в первый раз увидел, как яхта Рафаэля Гуиди скользит вперед где-то на горизонте. Облитая солнечным светом, она походила на сияющий хрустальный кораблик.

Командир судна, Паси Ранникко, вернулся, встал рядом с комиссаром и кивнул в сторону огромной яхты.

— Насколько близко надо подойти? — сосредоточенно спросил он.

Йона сверкнул на него глазами и спокойно сказал:

— Настолько, чтобы видеть, что происходит на борту. Мне нужно…

Он замолчал — в висках вдруг закололо. Комиссар схватился за поручень и постарался дышать спокойно.

— Что? — насмешливо спросил Ранникко. — Морская болезнь?

— Ничего страшного.

Голова загудела от боли; комиссару удалось удержаться на ногах, пока длился приступ. Он подумал, можно ли при нынешних обстоятельствах принять лекарство — из-за него он мог стать рассеянным и начать быстро утомляться.

Йона почувствовал, как ветерок высушивает пот у него на лбу. Вспомнил взгляд Дисы, ее серьезное лицо, на котором легко читались все чувства. На гладкой воде играло солнце, и перед внутренним взором комиссара вдруг появился свадебный венец. Он лежал в своей витрине в Музее северных стран, и над переплетенными лучами разливалось мягкое сияние. Ощутил аромат полевых цветов, вспомнил церковь, где происходили летние венчания. Сердце забилось так сильно, что комиссар не сразу понял, что капитан что-то говорит ему. — В каком смысле?

Йона в замешательстве посмотрел на Паси Ранникко, стоящего перед ним, а потом — вдаль, на большую белую яхту.

104

Страшный сон

Акселю стало плохо, есть он больше не мог. Фотография Беверли притягивала взгляд.

Рафаэль макнул кусочек картошки в лужицу кетчупа на краю тарелки.

Аксель вдруг увидел подростка, стоявшего у двери и смотревшего на них. Молодой человек казался уставшим и встревоженным. В руке он держал мобильный телефон.

— Питер, иди сюда! — позвал Рафаэль.

— Не хочу, — слабым голосом ответил подросток.

— Это не просьба, — раздраженно улыбнулся Рафаэль.

Мальчик подошел и застенчиво поздоровался с Акселем.

— Это мой сын, — пояснил Рафаэль, словно они были на самом обычном приеме.

— Добрый день, — приветливо ответил Аксель.

Мужчина, сидевший в вертолете рядом с пилотом, стоял возле бара, бросая земляные орехи счастливой лохматой собаке. Седые волосы казались металлическими, очки поблескивали белым.

— Ему от орехов плохо, — сказал Питер.

— Может, принесешь скрипку после обеда? — предложил Рафаэль с внезапной усталостью в голосе. — Наш гость любит музыку.

Питер кивнул. Он был бледен, весь вспотел, а круги под глазами казались почти фиолетовыми.

Аксель попытался улыбнуться.

— Какая у тебя скрипка?

Питер пожал плечами:

— Все равно она для меня слишком хороша. Амати. Мама была скрипачкой, это ее Амати.

— Амати?

— А какой инструмент лучше? — спросил Рафаэль. — Амати или Страдивари?

— Зависит от того, кто играет, — пожал плечами Аксель.

— Вы родились в Швеции, — сказал Рафаэль. — В Швеции находятся четыре скрипки Страдивари, но Паганини не играл ни на одной из них… и я представляю себе…

— Верно, — кивнул Аксель.

— Я собираю струнные, которые еще помнят… нет, — перебил он сам себя, — лучше сформулировать по-другому… Если за этими инструментами ухаживали должным образом, вы услышите пустоту, которая осталась после утраченной души.

— Может быть.

— Я стараюсь напоминать людям об этой пустоте, когда приходит время подписывать контракт, — безрадостно улыбнулся Рафаэль. — Я собираю заинтересованные стороны, мы слушаем музыку, неповторимый скорбный звук — и подписываем контракт, а приложением к нему идут наши желания и кошмары. Это и есть контракт Паганини.

— Понимаю.

— Правда? Такой контракт невозможно разорвать, даже собственной смертью. Тот, кто попытается нарушить условия или решит покончить с собой, очень скоро поймет: так он сделает реальностью свой самый страшный кошмар.

— Что же я, по-вашему, должен ответить?

— Я просто объясняю, что подобные контракты не разрывают, и я… как бы точнее выразиться? — задумчиво спросил Рафаэль сам себя. — Не знаю, будет ли моему бизнесу выгодно, если вы по ошибке примете меня за любезного человека.

Рафаэль подошел к большому телевизору, висящему на стене. Вынул из внутреннего кармана блестящий диск и вставил его в DVD-проигрыватель. Питер присел на краешек дивана. Мальчик боязливо-неохотно поглядывал на собравшихся. Он был светлым, совсем не похожим на отца, ширококостного и коренастого, чувства легко читались на его лице.

Экран заполнили серые полоски. Аксель почти физически ощутил страх, увидев, как три человека выходят из дверей кирпичного дома. Он мгновенно узнал двоих — комиссара уголовной полиции Йону Линну и Сагу Бауэр. Третьей была молодая женщина, похожая на латиноамериканку.

На экране Йона Линна вынул телефон и стал звонить. Ему вроде бы не ответили. С напряженными замкнутыми лицами все трое забрались в машину и уехали.

Камера скачками подобралась к двери; дверь открылась, в неожиданной темноте свет пропал, потом диафрагма автоматически перенастроилась. В прихожей стояли два больших чемодана. Камера продвинулась к кухне, потом свернула налево и стала подниматься по лестнице, двигаться по выложенному кафелем коридору, в большое помещение с бассейном. Какая-то женщина в купальнике сидела в шезлонге, другая женщина с мальчишеской стрижкой говорила по телефону.

Камера потихоньку отъехала назад, «оператор» явно дожидался конца разговора, потом снова приблизилась к женщине со стрижкой. Послышались шаги, женщина с телефоном повернулась усталым печальным лицом в камеру и замерла. На лице отразился парализующий страх.

— Папа, я, кажется, не хочу смотреть дальше, — еле слышно сказал мальчик.

— Все только начинается, — ответил Гуиди.

Экран вдруг стал черным, камеру выключили, но через несколько секунд изображение вернулось, подергалось и снова стабилизировалось. Теперь камера была закреплена на штативе; на полу, привалившись к кафельной стене, сидели рядом две женщины. На стуле перед ними сидел Понтус Сальман. Он быстро дышал и беспокойно ерзал.

Таймер в углу экрана показывал, что съемка происходила всего час назад.

Одетый в черное человек с лицом, скрытым маской с прорезями, подошел к Вероник, схватил ее за волосы и развернул лицом к камере.

— Простите, простите, — запищал Рафаэль.

Аксель с удивлением взглянул на него, но тут же услышал голос Вероник Сальман:

— Простите, простите!

Ее голос прерывался от страха.

— Я не знала, — пропищал Рафаэль и ткнул пальцем в экран.

— Я не знала… Я сделала фотографию, но не хотела ничего плохого. Я не знала, как это глупо, я только хотела…

— Выбирай, — сказал человек в маске Сальману. — Кому в колено выстрелить? Твоей жене… или твоей сестре?

— Пожалуйста, — прошептал Сальман, — не надо.

— В кого выстрелить? — повторил человек в маске.

— В жену, — почти беззвучно ответил Сальман.

— Понтус, — заплакала Вероник, — прошу тебя, не дай ему…

Сальман заплакал — душераздирающие, лающие рыдания.

— Если я выстрелю, будет больно, — предупредил человек в маске.

— Не надо! — в ужасе закричала Вероник.

— Ты не передумал? Может, мне выстрелить в твою сестру?

— Нет.

— Попроси.

— Что? — с перекошенным лицом спросил Сальман.

— Вежливо попроси меня выстрелить в твою жену.

Стало тихо, потом Аксель услышал голос Сальмана:

— Пожалуйста, будьте так добры… выстрелите моей жене в колено.

— Вы так любезны, что я могу выстрелить в оба. — И человек в черном направил револьвер на ноги Вероник Сальман.

— Пусть он не стреляет! — закричала она. — Понтус…

Человек в маске выстрелил; раздался хлопок, нога дернулась. На плитки пола брызнула кровь. Над дулом поднялось облачко пороховых газов. Вероник кричала что было сил. Человек в маске снова выстрелил. От отдачи дуло дернулось вверх. Пуля попала во второе колено, и нога неправдоподобно искривилась.

Вероник снова закричала — чужим хриплым голосом, ее тело дергалось от боли, на плитки под ней натекла лужа крови.

Сальмана вырвало; человек в маске с сонным удивлением посмотрел на него.

Вероник проехалась спиной по стене, быстро дыша и пытаясь дотянуться руками до изувеченных ног. Другая женщина, казалось, пребывала в шоке — зелено-серое лицо, глаза, словно большие черные дыры.

— Твоя сестра что, психически нездорова? — с интересом спросил человек в маске. — Как ты думаешь, она вообще понимает, что происходит?

Он утешающе погладил Сальмана по голове и спросил:

— Мне изнасиловать твою сестру или застрелить твою жену?

Понтус не ответил. Кажется, он потерял сознание. Глаза закатились, и человек в маске отвесил ему оплеуху.

— Отвечай, мне застрелить твою жену или изнасиловать сестру?

Сестра Сальмана затрясла головой.

— Изнасиловать ее, — прошептала Вероник, тяжело дыша — Ну прошу тебя, Понтус, скажи, чтобы он изнасиловал ее.

— Изнасилуй ее, — шевельнул губами Сальман.

— Повтори.

— Изнасилуй мою сестру.

— Ладно. Это я мигом.

Аксель уставился вниз, на свои ноги. Ему изо всех сил хотелось услышать еще что-нибудь, кроме жалобных слов и диких, полных ужаса криков. Он пытался заполнить голову мыслями о музыке, пытался вспомнить пространства, которые являлись, когда кто-нибудь исполнял Баха. Залитые светом, пронизанные лучами солнца.

Наконец все стихло. Аксель поднял глаза на экран. Мертвые женщины лежали у стены. Человек в маске, дыша открытым ртом, стоял над ними, в одной руке нож, в другой — пистолет.

— Кошмар стал реальностью. Теперь можешь покончить с собой, — сказал он, бросил Понтусу пистолет и отошел в сторону, за камеру.

105

Свидетель

Сага перелезла через заградительную ленту и снова оказалась на дорожке. Любопытных прибыло, на большом фургоне явились телевизионщики. Полицейские пытались раздвинуть толпу, чтобы дать проехать «скорой помощи».

Все это осталось у Саги за спиной. Она пошла по выложенной плитками дорожке в чьем-то саду, мимо жасминовых кустов. Сага все ускоряла шаг и последний отрезок пути до своей машины почти бежала, прямо по газону.

— Девушка, — неожиданно сказал Йона в телефонной трубке. — Найди девушку. У Риссена в доме живет девушка. Он называл ее Беверли. Поговори с его братом Робертом. Ей лет пятнадцать, нужно ее отыскать.

— Сколько у меня времени, чтобы привезти сюда прокурора?

— Не так много, но ты успеешь.

По пути в Стокгольм Сага позвонила Роберту Риссену, но никто не ответил. Она позвонила на коммутатор Главного полицейского управления и попросила, чтобы ее соединили с помощницей Йоны, атлетически сложенной женщиной, которая когда-то выиграла олимпийскую медаль и которая упрямо красила ногти кричаще-красным лаком, а губы — светлой помадой.

— Анья Ларссон, — услышала Сага после короткого гудка.

— Здравствуйте, это Сага Бауэр из Службы безопасности. Мы недавно встречались у…

— Да, помню, — прохладно отозвалась Анья.

— Можете ли вы найти девушку, которую, возможно, зовут Беверли и которая…

— Я смогу выставить Службе счет?

— Да делайте что хотите, только найдите этот сраный номер, пока…

— Следите за языком, милочка.

— Забудьте, что я вам звонила.

Сага выругалась и зло засигналила машине, которая не трогалась с места, хотя загорелся зеленый свет. Она уже готова была нажать кнопку отбоя, когда Анья вдруг заговорила:

— Сколько ей лет?

— Лет пятнадцать.

— Ее фамилия Андерссон, но я не вижу ее телефонного номера. Возможно, у нее телефон без абонентской платы, ее нет в справочниках… есть только телефонный номер отца.

— Ладно, я позвоню ему. Вы можете сбросить номер мне на телефон?

— Уже.

— Спасибо, спасибо, Анья… Простите, что я нагрубила, просто я волнуюсь за Йону. Вдруг без поддержки он сделает что-нибудь не то.

— Вы с ним говорили?

— Это он попросил меня найти девочку. Я сама ее никогда не видела, не знаю… Он рассчитывал, что я ее найду, но я…

— Позвоните отцу Беверли, и я смогу искать дальше, — сказала Анья и отключилась.

Сага съехала на обочину и набрала присланный Аньей номер. Прямой номер — 0418, значит, Сконе. Может быть, Свалёв, подумала она, слушая гудки.

106

Отец

Где-то посреди Сконе, в обшитой еловыми досками кухне, мужчина снял телефонную трубку. Он только что вошел, а до этого час выпутывал зацепившуюся за соседскую колючую проволоку корову, которая сумела перешагнуть через «электрического пастуха». Пальцы у Эверта Андерссона были в крови, и он вытирал их о свой синий комбинезон.

Когда зазвонил телефон, взять трубку ему помешали не столько грязные руки, сколько чувство, что нет ничего, о чем ему хотелось бы теперь поговорить. Он нагнулся, посмотрел на определитель. Скрытый номер. Наверняка какой-нибудь продавец с неестественным голосом.

Телефон перестал звонить, но тут же затрезвонил снова. Эверт снова взглянул на дисплей и наконец ответил:

— Андерссон.

— Здравствуйте. Меня зовут Сага Бауэр, — послышался нервный женский голос. — Я из полиции, комиссар Службы безопасности. Мы разыскиваем вашу дочь, Беверли Андерссон.

— А что случилось?

— Она ничего не натворила, но я думаю, что она знает кое-что, что важно для нас.

— Она пропала? — слабым голосом спросил Эверт.

— Я рассчитывала, что вы сможете дать мне ее телефон.

Когда-то Эверт видел дочь своей наследницей. Он думал, что она продолжит традицию, будет жить в его доме, ходить в его сараи, хозяйственные пристройки и по его лугам.

Будет ходить по саду, который разбила ее мать, в заляпанных грязью зеленых резиновых сапогах, такая же толстая, как мать, но в кожаном пальто и с косой, перекинутой через плечо.

Однако Беверли уже в детстве была совсем другой. Это пугало его.

Она росла, и вместе с ней росло то, другое. Она отличалась от него, отличалась от своей матери. Однажды он зашел в сарай, когда Беверли была совсем маленькой, лет восьми-девяти. Она сидела в пустой тележке на перевернутом ведре и, закрыв глаза, что-то пела. Она вся ушла в звук собственного голоса. Эверт хотел прикрикнуть, чтобы она прекратила дурачиться, но светлое выражение на детском личике смутило его. С этой минуты он знал: в дочери есть нечто, чего ему не понять. И он перестал разговаривать с ней. Едва он пытался что-нибудь сказать, слова пропадали.

Когда мать Беверли умерла, в усадьбе воцарилось полное молчание.

Беверли начала надолго уходить из дома, могла пропадать где-то часами, иногда — сутками. Полиция привозила ее домой из мест, в которые она не знала, как попала. Ее мог увести с собой кто угодно. Ей было достаточно, чтобы с ней ласково заговорили.

— Мне нечего ей сказать. Так откуда мне знать ее номер? — по-сконски грубовато, словно через силу проговорил он.

— Вы уверены, что…

— Стокгольмцы! Вечно вы ничего не понимаете, — оборвал он и повесил трубку.

Он посмотрел на свои пальцы, сжимавшие трубку, увидел кровь на костяшках, грязь под ногтями, в лунках ногтей, в каждой складке и трещинке. Медленно подошел к зеленому креслу, взял приложение к вечерней газете, стал читать. Вечером наверняка покажут передачу памяти Оссиана Валленберга. Потом газета упала на пол. Эверт зарыдал. Он вдруг вспомнил, как Беверли сидела на диване рядом с ним и хохотала над глупостями из «Золотой пятницы».

107

Пустая комната

Сага Бауэр громко выругалась. Зажмурилась и несколько раз стукнула кулаком по рулю. Медленно напомнила себе, что должна собраться с мыслями и двигаться дальше, пока не поздно. Она настолько ушла в свои думы, что дернулась, когда зазвонил телефон.

— Это снова я, — сказала Анья. — Соединяю вас с Гербертом Саксеусом из больницы Сердца Святой Марии.

— Хорошо, а что…

— Доктор Саксеус наблюдал Беверли Андерссон те два года, что она оставалась в клинике.

— Спасибо…

Но Анья уже переключила Сагу на другую линию.

Сага ждала, слушая гудки. Клиника Сердца Святой Марии, думала она. Вспомнила, что клиника находится в Торсбю, к востоку от Стокгольма.

— Это Герберт, слушаю вас, — сказал ей в ухо приветливый голос.

— Здравствуйте. Меня зовут Сага Бауэр, я из полиции, комиссар Службы безопасности. Мне нужно связаться с девушкой, которая была вашей пациенткой. Беверли Андерссон.

В трубке стало тихо, потом доктор спросил:

— С ней все в порядке?

— Не знаю. Мне надо поговорить с ней. Дело срочное.

— Она живет у Акселя Риссена, который… Он ее неофициальный опекун.

— Значит, она живет у Риссена? — Сага тут же повернула ключ зажигания и тронула машину с места.

— Аксель Риссен выделил ей комнату, пока она не найдет другое жилье. Ей всего пятнадцать, но было бы ошибкой принуждать ее уехать домой.

Дорога была почти свободной, и Сага ехала быстро.

— Можно спросить, от чего лечили Беверли?

Доктор Саксеус тяжело вздохнул:

— Не знаю, насколько это интересно… Как врач я бы сказал, что у нее, когда она поступила к нам, были серьезные личностные расстройства, кластер В. — У него был приятный глубокий голос.

— Что это значит?

— Неважно. — Саксеус откашлялся. — Но если вы спросите меня просто как человека, то я отвечу, что Беверли здорова, здоровее большинства людей… Я знаю, что говорю банальности, но на самом деле больна не она.

— Болен мир.

— Верно, — вздохнул доктор.

Сага сказала «спасибо», закончила разговор и свернула на Вальхалласвеген. Спина была такая потная, что приклеивалась к спинке сиденья. Зазвонил телефон; Сага рванула мимо светофора возле стадиона «Олимпия» в тот момент, когда желтый сменился красным. Звонила Анья.

— Я подумала, что тоже могу поговорить с отцом Беверли, — сообщила она. — Классный дядька, только у него был неважный день — пришлось возиться с раненой коровой. Он сказал — «я ее утешал». Прежде вся его семья жила в этом доме. Теперь он остался в усадьбе один. Мы поговорили про «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона»[48], под конец он принес несколько писем от Беверли. Он их даже не распечатывал — представляете, какой упрямый. Беверли писала свой телефон в каждом письме.

Сага несколько раз сказала «спасибо», потом остановила машину возле дома Риссенов и набрала номер мобильного Беверли.

Гудок за гудком исчезали в пустоте. Солнечный туман стоял перед церковью. Сага почувствовала, как дрожит от напряжения; времени оставалось все меньше, Йона вот-вот окажется один на один с Рафаэлем Гуиди.

Прижимая телефон к уху, Сага подошла к двери Роберта Риссена и позвонила. Вдруг в телефоне щелкнуло и послышался слабый шорох.

— Беверли, это ты? — спросила Сага.

Кто-то дышал в трубку.

— Беверли, ответь, пожалуйста. — Сага старалась говорить как можно ласковее. — Ты где?

— Я…

Снова тишина.

— Что? Беверли, что ты сказала, я не расслышала.

— Мне еще нельзя выходить, — прошептала девушка и отключилась.

* * *

Притихший и бледный Роберт Риссен проводил Сагу в комнату Беверли и попросил запереть дверь, когда она закончит. Комната казалась почти необитаемой. Там не было ничего, кроме висевшей в шкафу одежды, пары резиновых сапог, стеганой куртки и зарядного устройства для телефона.

Сага заперла за собой дверь и спустилась на половину Акселя Риссена, пытаясь понять, что имел в виду Йона, сказавший, будто девочка может быть свидетельницей. Она прошла через гостиные, салоны и тихую библиотеку. Дверь в спальню Акселя была полуоткрыта. Сага прошла по толстому китайскому ковру, миновала кровать, зашла в устроенную рядом ванную. Что-то заставило ее напрячься. По комнате разливалось странное чувство; Сага потянулась к «глоку» в наплечной кобуре. На столе стоял тяжелый стакан со свисавшим из него засохшим одуванчиком.

Пыль плясала в солнечном луче, мебель и вещи были обременены молчанием. У Саги встрепенулось сердце, когда ветка росшего за окном дерева стукнула по стеклу.

Сага подошла к разобранной постели, посмотрела на складки измятых простыней, на две подушки.

Ей показалось, что из библиотеки доносятся осторожные шаги, и она уже собиралась прокрасться туда, когда чья-то рука схватила ее за ногу. Под кроватью кто-то лежал. Сага рывком высвободилась, попятилась, достала пистолет и случайно перевернула столик со стаканом.

Она встала на колени, навела пистолет, но тут же опустила оружие.

Из темноты на нее большими перепуганными глазами смотрела девочка. Сага сунула «глок» в кобуру и глубоко вздохнула.

— Вы светитесь, — прошептала девочка.

— Ты Беверли?

— Мне уже можно выйти?

— Можно. Честное слово.

— Час уже прошел? А то Аксель сказал, что мне нельзя вылезать час.

— Прошло гораздо больше часа.

Сага помогла ей выбраться из тесноты. На девочке было только белье, ее тело затекло от долгой неподвижности. Короткая стрижка, руки покрыты черными рисунками и буквами.

— Что ты делала под кроватью Акселя? — Сага постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно.

— Он мой лучший друг, — тихо объяснила Беверли, натягивая джинсы.

— Мне кажется, он в опасности. Расскажи, что ты знаешь.

Беверли замерла с футболкой в руках. Она вдруг покраснела, глаза наполнились слезами.

— Я не…

Беверли замолчала — у нее задрожали губы.

— Успокойся, — попросила Сага, стараясь подавить раздражение. — Начни с самого начала.

— Я лежала в постели, когда Аксель вошел, — слабым голосом заговорила Беверли. — Я сразу поняла, что что-то случилось, он был весь бледный. Я подумала — он расстроился из-за того, что я ездила на попутках, мне этого нельзя.

Она замолчала и отвернулась.

— Беверли, ради бога, продолжай, у нас очень мало времени.

Беверли прошептала «извините» и вытерла слезы футболкой. Мокрые глаза, кончик носа покраснел.

— Аксель вошел, — сосредоточенно продолжила она. — Велел мне залезть под кровать и целый час прятаться… потом побежал в гостиную, и… я видела только их ноги. К нему сзади подошли двое дядек. И сделали с ним что-то ужасное. Он закричал, они повалили его на пол, завернули в белый мешок и унесли. Все было так быстро, даже не верится. Я не видела их лица… Я даже не знаю, люди ли это были.

— Погоди-ка, — попросила Сага и достала телефон. — Ты поедешь со мной и расскажешь все то же самое человеку, которого зовут Йенс Сванейельм.

Сага трясущимися от волнения руками набрала номер Карлоса Элиассона.

— У нас есть свидетель, который видел, как похищают Акселя Риссена. У меня есть свидетель, — повторила она. — Свидетель, который видел, как на Риссена напали и увезли, этого должно быть достаточно.

Слушая ответ Карлоса, Сага встретилась глазами с Беверли.

— Отлично, мы уже выезжаем, — сказала она. — Позвоните Сванейельму, пусть он свяжется с Европолом.

108

Лояльность

Рафаэль Гуиди прошел по столовой, держа в руках папку черной кожи. Папку он положил на стол и подтолкнул ее к Акселю.

— Кошмаром Понтуса Сальмана, как вы, вероятно, поняли, был вынужденный выбор между женой и сестрой, — пояснил Гуиди. — Я раньше не думал, что так уж необходимо устраивать все настолько драматично, но я… как бы это выразиться… понял: некоторые люди вообразили, что смогут избежать кошмара, убив себя. Не поймите меня неправильно. Для большинства все обстоит приятно и цивилизованно, я очень щедр к тем, кто лоялен ко мне.

— Вы угрожаете причинить вред Беверли.

— Можете выбрать между ней и своим младшим братом, если хотите, — предложил Рафаэль. Он хлебнул своего витаминного напитка, вытер уголок рта и отправил Питера за скрипкой.

— Я вам говорил, что у меня только те инструменты, на которых играл Паганини? — спросил он. — Это единственное, что меня занимает. Говорят, Паганини ненавидел собственное лицо… и я уверен, что он продал душу за то, чтобы его любили. Он сам называл себя обезьяной… но когда он играл, женщины приползали к нему на коленях. Так что дело того стоило. Он играл и играл, пока от него не начинало пахнуть серой.

Аксель посмотрел в панорамное окно, за которым неподвижно лежало тяжелое необъятное море. Сквозь маленькие окна, выходящие на носовую часть, угадывались очертания вертолета, на котором его доставили на яхту. Мысли Акселя метались между чудовищным фильмом и поиском возможного пути к бегству.

Внезапно накатила страшная усталость. Он сидел неподвижно, слушая, как Рафаэль рассуждает о скрипках, о том, что Страдивари любил высокие звуки, о твердости дерева, о долго растущих кленах и елях.

Рафаэль прервался, снова безжизненно улыбнулся и сказал:

— Пока вы сохраняете лояльность, вы сможете наслаждаться всем, что умещается в первой чаше весов. Новая печень, сладкий сон и жизнь, какой вам хочется. Единственное, что от вас требуется — это не забывать о нашем с вами контракте.

— Вы хотите, чтобы я подписал разрешение на экспорт.

— Я все равно так или иначе получу его, но я не хочу принуждать вас, не хочу убивать, это было бы расточительством. Я хочу…

— Моей лояльности, — закончил Аксель.

— По-вашему, это глупо? Подумайте минутку и вспомните всех, кто в течение вашей жизни был вам по-настоящему верен.

Оба замолчали. Аксель смотрел в пустоту.

— Вот именно. — У Рафаэля сделались печальные глаза.

109

Контракт

Аксель открыл лежавшую на столе папку. В ней содержались все документы, необходимые для того, чтобы грузовое судно «Бычок» получило разрешение покинуть гавань Гётеборга с большим грузом оружия.

Не хватало только подписи Акселя.

Сын Рафаэля, Питер, вошел в зал; у него было бледное отсутствующее лицо. Питер нес красивейшую скрипку — темно-красный инструмент с изогнутым корпусом. Аксель сразу понял, что это Амати — настоящий Амати, за которым хорошо ухаживали.

— Кажется, я уже упоминал о нем. Думаю, известная музыка будет соответствовать тому, что мы сейчас сделаем, — ласково сказал Гуиди. — Это скрипка его матери… а давным-давно на ней играл Никколо Паганини.

— Ее создали в шестьсот пятьдесят седьмом году. — Питер вынул из карманов ключи и мобильный телефон, бросил их на стол и положил скрипку на плечо.

Дотронулся смычком до струн и протяжно заиграл. Аксель мгновенно узнал мелодию — вступление к самому известному произведению Паганини. «Каприс № 24», который считается самым трудным произведением в мире. Юноша играл словно под водой. Слишком медленно.

— Это очень выгодный контракт, — тихо заметил Рафаэль.

Небо все еще было светлым, панорамные окна отбрасывали в салон обильный серый свет.

Аксель подумал о Беверли — как она забиралась к нему в кровать в психиатрической клинике и шептала: «Вокруг тебя свет, я увидела его еще в коридоре».

— Как по-вашему, вы готовы? — спросил Рафаэль.

Аксель не вынес пустых глаз Рафаэля. Он отвел взгляд и взял лежавшую перед ним ручку. Услышал, как колотится сердце, и попытался скрыть, что тяжело дышит.

На этот раз он не станет рисовать приветственные рожицы. Он поставит свою подпись и будет молиться, чтобы Рафаэль Гуиди остался доволен и позволил ему вернуться в Швецию.

Аксель почувствовал, как ручка дрожит у него в пальцах. Он обхватил кисть другой рукой, чтобы унять дрожь, перевел дыхание и осторожно подвел перо к пустой строке.

— Подождите, — сказал Рафаэль. — Прежде чем вы что-нибудь подпишете, я хочу убедиться, что вы останетесь лояльны ко мне.

Аксель поднял на него глаза.

— Если вы на самом деле согласны превратить свой кошмар в реальность в случае нарушения договора, докажите это, поцеловав мне руку.

— Что? — прошептал Аксель.

— Мы заключаем контракт?

— Да.

— Так поцелуйте мне руку, — кривляясь, сказал Рафаэль, словно изображая дурачка из старинной пьесы.

Мальчик играл все медленнее. Он пытался заставить пальцы двигаться живее, менял аппликатуру, но ошибался при сложных перестановках, запинался, потом продолжал играть.

— Не останавливайся, — сказал Рафаэль, не глядя на него.

— Для меня это слишком сложно. И я плохо играю.

— Питер, стыдно сдаваться, даже не…

— Знаешь что, играй сам! — перебил мальчик.

Лицо Рафаэля сделалось похожим на пыльный обломок скалы.

— Будешь делать, что я говорю, — сказал он с деланым спокойствием.

Юноша замер, уставившись в пол. Рука Рафаэля потянулась к молнии спортивной куртки.

— Питер, мне понравилось, как ты играешь, — спокойно произнес он.

— Кобылка покосилась, — почти шепотом подсказал Аксель.

Питер посмотрел на скрипку и покраснел.

— Ее можно исправить? — спросил он.

— Тут нет ничего сложного. Если хочешь, я поправлю.

— Это надолго? — спросил Рафаэль.

— Нет.

Аксель отложил ручку, взял у мальчика скрипку, повертел, ощутил легкость инструмента. Раньше ему не доводилось держать в руках ни настоящую Амати, ни инструмент, на котором играл Паганини.

У Рафаэля зазвонил телефон. Он взглянул на номер, поднялся, отошел в сторону и стал слушать.

— Не выходит, — проговорил он со странным выражением на лице.

На его губах мелькнула удивленная улыбка; он что-то резко сказал телохранителям. Те вместе с Рафаэлем вышли из столовой и побежали вверх по лестнице.

Питер внимательно наблюдал, как Аксель отвязывает струны. В инструменте что-то скрипнуло. Резонатор усиливал сухой звук от его пальцев. Аксель осторожно подвинул подставку и снова натянул струны.

— Получилось? — прошептал Питер.

— Да, — ответил Аксель, настраивая скрипку. — Попробуй, сам услышишь.

— Спасибо. — Питер взял у него инструмент.

Аксель увидел на столе его мобильный телефон и сказал:

— Играй. Ты уже одолел первый пассаж и подходил к пиццикато.

— Вы меня смущаете. — Питер отвернулся.

Аксель присел на стол, осторожно протянул руку за спину, нащупал телефон и случайно толкнул его. Телефон бесшумно завертелся на столе.

Все еще стоя спиной к Акселю, Питер положил скрипку на плечо и поднял смычок.

Аксель схватил телефон, зажал его в руке и немного отодвинулся.

Питер опустил смычок на струны, но почти сразу оборвал звук, повернулся и посмотрел мимо Акселя.

— Мой телефон, — сказал он. — Он лежит у вас за спиной?

Аксель выпустил аппарат из руки и позволил ему скользнуть по столу. Потом повернулся и снова взял его.

— Посмотрите, пожалуйста, я не получил сообщение? — спросил мальчик.

Аксель взглянул на дисплей. Телефон был в зоне действия, хотя они находились в открытом море. Вероятно, на яхте была своя спутниковая станция.

— Сообщений нет, — ответил Аксель и положил телефон на стол.

— Спасибо.

Аксель все еще стоял у стола, когда Питер заиграл продолжение каприса, медленно и неритмично.

Мальчик был не без дарования, он много занимался, но справиться с произведением не мог. Однако скрипка звучала так дивно, что Акселю бы доставило удовольствие, даже если бы ее струны дергал малыш. Аксель снова прислонился к столу, слушая и пытаясь нащупать телефон.

Питер изо всех сил старался найти правильное положение на струнах, теряя из-за этого темп. Он остановился и начал снова; Аксель тем временем искал телефон. Он медленно переместился к аппарату, но не успел дотянуться до него. Питер взял не ту ноту, оборвал игру и снова обернулся к Акселю.

— Очень трудно, — признался он и сделал еще одну попытку.

Снова неверный звук.

— Не получается. — Он опустил скрипку.

— Если поставить безымянный палец на струну «ля», то будет легче…

— Вы не могли бы показать?

Аксель взглянул на лежащий на столе телефон. Снаружи бродили солнечные зайчики, и Аксель повернулся к панорамному окну. Море было удивительно гладким и пустынным. Внизу гремели моторы — непрерывный шум, которого он раньше не замечал.

Питер передал ему инструмент. Аксель положил скрипку на плечо, немного подтянул смычок и заиграл произведение с начала. Текучее печальное вступление быстро полилось в пространство. Звук у скрипки был не густым, но удивительно мягким и чистым. Музыка Паганини кружилась все быстрее и выше, подгоняя сама себя.

— Боже, — прошептал Питер.

Теперь мелодия летела в головокружительном prestissimo. Легкомысленно прекрасная, она в то же время прерывалась сменой струн и острыми скачками через октавы.

Вся музыка была у Акселя в голове; теперь он просто выпускал ее наружу. Звуки не были совершенными, но пальцы находили правильное положение на грифе, летали по деревянным частям и струнам.

Рафаэль прокричал что-то, стоя на капитанском мостике, и что-то так ударило в пол, что зазвенела хрустальная люстра. Аксель продолжал играть. На воде, как солнце, искрилась светлая рябь.

Внезапно на лестнице послышались шаги; увидев потного Рафаэля с окровавленным ножом в руке, он опустил смычок. Рядом с Рафаэлем шел седой телохранитель с поднятым автоматом — бельгийской штурмовой винтовкой.

110

На борту

Йона стоял с биноклем, рядом смотрели в бинокли Паси Ранникко и светлобородый. Все трое рассматривали неподвижно стоящую огромную яхту. Ветер утих. Итальянский флаг висел неподвижно. На яхте, казалось, ничего не происходит, словно и экипаж, и пассажиры укололись веретеном и погрузились в волшебный сон. На Балтийском море был штиль, в воде отражалось высокое ясно-синее небо. Медленные волны все реже заставляли гладкую поверхность хоть немного всколыхнуться.

Вдруг у комиссара зазвонил телефон. Йона передал бинокль Нико и ответил.

— У нас есть свидетель! — завопила Сага ему в ухо. — Девочка все видела. Акселя Риссена похитили, прокурор уже выдал ордер. Можете подниматься на борт и искать Риссена!

— Молодец, — сосредоточенно похвалил Йона.

Паси Ранникко посмотрел на него.

— У нас есть решение прокурора о задержании Рафаэля Гуиди, — сказал комиссар. — Гуиди подозревают в похищении людей.

— Я свяжусь с «Ханко». — И Ранникко бросился к станции связи рядом с рулевой рубкой.

— Они будут здесь через двадцать минут! — возбужденно сказал Нико.

— Прошу подкрепления! — закричал Ранникко в микрофон. — У нас разрешение прокурора на обыск яхты Рафаэля Гуиди и на задержание самого Гуиди… Да, все верно… Да… Поторопитесь! Разворачивайтесь поживее!

Йона снова посмотрел в бинокль. Белые лестницы, ведущие с платформы на корму, мимо нижней палубы и вверх на кормовую часть палубы со сложенными зонтиками от солнца. Он пытался рассмотреть что-нибудь в темных окнах столовой, но там было черно. Из вентиляторов в потолке капитанского отсека лился дрожащий воздух. Йона нацелил бинокль на черные окна. Ему показалось, что за стеклами началось движение — у окна скользнуло что-то белое. Сначала ему померещилось гигантское крыло — изогнутые перья прижались к стеклу.

В следующую секунду за окном как будто начали складывать ткань или белый полиэтилен.

Йона проморгался, чтобы лучше видеть, и вдруг увидел лицо. Человек смотрел в бинокль прямо на него.

Стальная дверь, ведущая в капитанский отсек яхты, открылась, оттуда появился светловолосый мужчина в темном костюме, торопливо сбежал вниз по лестнице и пошел по носовой части палубы.

Это был первый человек, которого Йона увидел на борту яхты Гуиди.

Мужчина в черном поднялся на вертолетную площадку и побежал к вертолету; отвязав крепления, которые держали полозья, он открыл дверь в кабину.

— Они услышали наши переговоры, — сказал Йона.

— Меняем канал! — крикнул Ранникко.

— Теперь уже все равно. Они не останутся на яхте, они собираются улететь.

Комиссар передал бинокль Нико.

— Подкрепление будет через пятнадцать минут, — сказал Ранникко.

— Слишком поздно.

— Кто-то уже сидит в вертолете, — подтвердил Нико.

— Рафаэль узнал, что у нас есть разрешение прокурора подняться на его яхту, — пояснил Йона. — Вероятно, получил информацию вместе с нами.

— Ну что, поднимаемся на яхту? — спросил Нико.

— Похоже, что так. — Йона коротко глянул на него.

Нико загнал магазин в автомат — черный, как нефть, короткоствольный «хеклер-и-кох-416».

Паси Ранникко вынул пистолет из кобуры и протянул Йоне.

— Спасибо, — сказал Йона и быстро оценил пистолет. Полуавтоматический M9A1. Похож на M9, с которым воевали в Персидском заливе, но магазин немного отличается и есть крепление для фонарика и лазерного прицела.

Ничего больше не говоря, Ранникко направил катер к кормовому мостику яхты, расположенному прямо над ватерлинией. Вблизи яхта казалась гигантской, словно высотный дом. Катер дал задний ход, вокруг винта закипела пена. Нико перебросил кранец через поручень, корпуса кораблей столкнулись, раздался скрежет.

Йона перебрался на яхту, и суда начали расходиться, между ними заплескалась вода. Нико прыгнул, комиссар схватил его за руки. Автомат ударился о поручень. Оба быстро переглянулась и пошли к лестнице, протискиваясь мимо поломанных плетеных стульев и ящиков из-под вина.

Нико обернулся и помахал Паси Ранникко, который уводил катер от яхты.

111

Предатель

Рафаэль Гуиди стоял в капитанской рубке; рядом был телохранитель с коротко стриженными седыми волосами и солнечными очками в роговой оправе. Рулевой испуганно уставился на обоих и провел рукой по животу.

— Что там? — быстро спросил Гуиди.

— Я выходил прогреть вертолет, — сказал рулевой. — Я подумал…

— Где катер?

— Там. — Рулевой ткнул пальцем в сторону кормы.

Совсем рядом, позади палубы с бассейном и лебедками со спасательными шлюпками, виднелось невооруженное судно береговой охраны. Кильватерная волна плескалась о серо-пятнистый нос, вода пенилась под винтами.

— Что они говорили? Дословно?

— Что у них мало времени. Просили прислать подкрепление, сказали, что у них есть постановление об аресте.

— Непонятно, — буркнул Рафаэль и огляделся.

В окно было видно, что пилот уже сидит на своем месте в вертолете и винт приходит в движение. Внезапно из столовой под ними послышался «Каприс» Паганини.

— Вот их подкрепление. — Рулевой указал на экран радара.

— Вижу. Сколько у нас времени?

— Они идут со скоростью чуть быстрее тридцати трех узлов, так что будут здесь через десять минут.

— Нестрашно, — сказал телохранитель, поглядывая на вертолет. — Мы успеем увезти вас с Питером…

Второй, светловолосый телохранитель ворвался в стеклянную дверь капитанской рубки. Бледное лицо взволновано.

— Здесь кто-то есть. Кто-то есть на яхте! — закричал он.

— Сколько их? — спросил седой.

— Я видел только одного… у него автомат, но специального оружия нет.

— Останови его, — коротко велел седой.

— Дай нож, — быстро сказал Рафаэль.

Телохранитель вытащил нож с узким серым лезвием. Странно напрягшийся Рафаэль взял нож и подошел к рулевому.

— Разве они не должны были подождать подкрепления? — закричал он. — Ты сказал, что они дождутся подкрепления!

— Я так понял…

— Зачем они лезут сюда? У них ничего на меня нет. Ничего!

Рулевой затряс головой и попятился. Рафаэль шагнул к нему.

— Почему они сюда лезут, если у них на меня ничего нет? — рявкнул он. — Ничего!

— Не знаю, не знаю… — В глазах у рулевого стояли слезы. — Я только передал, что слышал…

— Что именно ты передал?

— Передал? Я не понимаю…

— Мне некогда! Говори, что ты им передал!

— Ничего.

— Странно. Чертовски странно, правда? Разве нет?

— Я прослушивал их каналы, как всегда, я не…

— Неужели так трудно признаться?! — прорычал Рафаэль. Он быстро шагнул к рулевому и воткнул нож ему в живот.

Нож почти без сопротивления пропорол рубашку и вошел в жировую ткань, потом в кишки. Кровь облаком вырвалась поверх лезвия, забрызгала руку Рафаэля и рукав его спортивного костюма. У рулевого сделалось удивленное лицо; он попытался сделать шаг назад, чтобы вытащить нож, но Рафаэль двинулся за ним и встал рядом, глядя ему в глаза.

Из столовой послышалась музыка: дрожали и переливались легчайшие звуки.

— Это, наверное, Риссен, — сказал вдруг седой. — Может, на нем есть датчик. Может, Риссен поддерживает связь с полицией…

Рафаэль выдернул нож из рулевого и бросился вниз по лестнице.

Рулевой постоял, прижав ладонь к животу, кровь лилась на черные ботинки. Он хотел было шагнуть вперед, но завалился на спину и остался лежать, глядя в потолок.

Седой телохранитель последовал за Рафаэлем, подняв автомат и не сводя глаз с панорамного окна столовой.

Аксель опустил смычок, когда Рафаэль ворвался в столовую и ткнул в его сторону окровавленным ножом.

— Предатель! Да как ты…

Внезапно седой телохранитель дал оглушительную очередь из автомата. Пули пробили панорамное окно, гильзы со звоном покатились по ступенькам.

112

Перестрелка

Широко шагая, Йона и Нико осторожно двигались вверх по одной из внешних лестниц, мимо нижней палубы, опять вверх, по обширной кормовой палубе… Спокойное море расстилалось во все стороны света, словно громадная стеклянная пластина. Вдруг Йона услышал скрипичную музыку и попытался разглядеть что-нибудь через зеркальные окна. Увидеть удалось только малую часть столовой. Людей не видно совсем. Лихорадочная музыка продолжалась. Отдаленная, как во сне, приглушенная оконными стеклами.

Йона и Нико переждали несколько секунд и быстро пробежали по открытому участку с бассейном без воды, вбежали под выступающую террасу и подобрались к железной лестнице.

Над головой, на террасе, слышались шаги, и Нико указал на лестницу. Оба молча прижались к пояску стены.

Теперь быстрые летящие звуки скрипки слышались отчетливее. Играл виртуоз. Йона осторожно заглянул в громадную столовую: на обоих столах офисные принадлежности, людей не видно. Должно быть, скрипач находился по другую сторону широкой лестницы.

Йона знаком попросил Нико прикрыть его и указал на капитанский отсек у них над головой.

Внезапно музыка прервалась — прямо посреди прекрасного перехода в верхний регистр.

Абсолютно внезапно.

Йона бросился за лестницу, и в тот же миг послышалась приглушенная автоматная очередь. Быстрые трескучие выстрелы. Пули ударили туда, где он только что стоял, и срикошетили в разные стороны.

Йона отошел еще дальше под лестницу, чувствуя, как тело захлестывает волна адреналина. Нико укрылся за спасательной шлюпкой и тоже открыл огонь. Пригибаясь, Йона вернулся и увидел дыры от пуль в темном окне. Словно морозные колечки вокруг черных зрачков.

113

Нож

Седой телохранитель бежал вниз по лестнице, направив автомат в панорамные окна. Автомат взревел, и пустые гильзы со звоном посыпались на ступеньки.

Питер съежился, зажав уши ладонями.

Телохранитель беззвучно выбежал из столовой через боковую дверь.

Аксель отступил к столам, не выпуская из рук скрипку и смычок. Рафаэль указывал на него ножом.

— Что ты за идиот! — орал он, наступая на Акселя. — Я изрежу тебе лицо, я…

— Папа, что это?

— Принеси мой пистолет и отправляйся в вертолет. Мы улетаем!

Питер кивнул; он побледнел, подбородок дрожал. Рафаэль двинулся на Акселя, стоящего между столами. Аксель попятился и перевернул стул.

— Заряди «парабеллум», клоп, — велел Рафаэль.

— Один магазин? — сосредоточенно уточнил мальчик.

— Да, одного хватит. Поживее! — и Рафаэль ногой отодвинул перевернутый стул.

Аксель хотел открыть другую дверь; он повернул ручку, но дверь не поддалась.

— Мы с тобой еще не закончили! — закричал Рафаэль.

Аксель свободной рукой опять рванул дверь и увидел высоко приделанную задвижку. Рафаэль был уже в нескольких метрах. Он размахивал ножом, и Аксель подчинился инстинкту. Он обернулся и швырнул прекрасную скрипку в Рафаэля. Инструмент сверкнул красным. Рафаэль, споткнувшись о валяющийся рядом стул, быстро отступил в сторону, чтобы спасти скрипку; он почти поймал ее, выпустил, но ему все же удалось смягчить падение.

Скрипка со странным звоном упала и немного проехалась по полу.

Аксель открыл дверь и бросился бежать по загроможденному коридору. Там оказалось столько хлама, что двигаться вперед было нелегко. Аксель перелез через груду подушечек для шезлонгов, споткнулся о водолазный шлем и гидрокостюм.

— А вот и я, — объявил Рафаэль, идя за ним со скрипкой в одной руке и ножом в другой.

Аксель упал на свернутую теннисную сетку, запутался ногой, пополз прочь от Рафаэля, который приближался большими шагами. Наконец ему удалось высвободиться.

Снаружи донеслась автоматная очередь — короткие трескучие выстрелы.

Рафаэль тяжело задышал и ткнул ножом, но промахнулся — Аксель уже выбрался из сетки. Он споткнулся, попятился и швырнул под ноги Рафаэлю большой настольный футбол. Тут же бросился к следующей двери, схватился за ручку; что-то не давало двери открыться, и Аксель навалился на нее.

— Плохая идея! — крикнул Рафаэль.

Аксель попробовал протиснуться в щель, но она оказалась слишком узкой. Мешал большой шкаф, загроможденный глиняными горшками. Аксель снова навалился на дверь, и шкаф немного подался. Рафаэль приближался. Аксель напрягся, поднажал и протиснулся в образовавшуюся щель. Оцарапался о замок, но не обратил на это внимания: надо было спасаться.

Рафаэль попытался достать его ножом. Ткнул и попал Акселю в плечо.

От боли плечо обожгло как огнем.

Аксель очередной раз споткнулся и вылетел в светлое помещение со стеклянным потолком. Помещение походило на заброшенную оранжерею. Он двинулся вперед, провел рукой по плечу, увидел на пальцах кровь… Обогнул кадку с зачахшим лимонным деревцем.

Он шел, пригибаясь, между парниками с засохшими бурыми растениями.

Рафаэль с силой пинал дверь, каждый раз тяжело охая; горшки позванивали, шкаф понемногу подавался.

Аксель понял, что должен спрятаться, и быстро заполз под скамью, скользнул в сторону, под обрывок грязного полиэтилена… и еще дальше, между кадками и ведрами. Он надеялся, что Рафаэль бросит штурмовать дверь и просто покинет яхту вместе с сыном.

Дверь загремела; несколько горшков повалилось на пол и разбилось вдребезги.

Рафаэль вошел, задыхаясь, и оперся о шпалеру с шелестящими виноградными лозами.

— Иди сюда и поцелуй мне руку, — позвал он.

Аксель, стараясь дышать тихо, пополз назад, но ему пришлось остановиться. Дорогу загородил большой железный шкаф.

— Клянусь, что я сдержу свое обещание, — улыбнулся Рафаэль. Он пытался разглядеть свою жертву среди высохших мертвых растений. — Печень твоего брата ждет тебя. Чтобы получить ее, тебе надо только поцеловать мне руку.

Акселю стало дурно; он, трясясь от отчаяния, привалился спиной к железному шкафу. Сердце бешено колотилось. Он старался не шуметь. В голове гудело. Аксель огляделся, ища пути к бегству, и увидел, что всего в пяти метрах от него — раздвижная дверь, ведущая в носовую часть палубы.

Послышался треск вертолета — пилот разогревал мотор.

Аксель подумал, что сможет проползти под столом с наполненными землей горшками, а последний отрезок пути — пробежать. Он осторожно начал двигаться в сторону. Дверь вроде бы была закрыта только на крючок.

Аксель приподнял голову, чтобы лучше видеть, и успел подумать, что через несколько секунд сможет выбраться на палубу, как вдруг у него словно остановилось сердце. На горло легло холодное лезвие ножа. От прикосновения защипало кожу. Рафаэль разглядел его и осторожно крался следом. Акселя словно парализовало. Лишь теперь он услышал дыхание Рафаэля и ощутил запах его пота. Лезвие, поблескивая, лежало на горле.

114

Последняя схватка

Седой телохранитель тихо выбрался из столовой, проскользнул в двери и побежал по стеклянной части палубы, прижав к плечу бежевый автомат. Его очки поблескивали. Йона видел, что телохранитель приближается к Нико и через несколько секунд подойдет к нему сзади.

С этой точки Нико был как на ладони.

Телохранитель вскинул автомат и положил палец на спусковой крючок.

Йона вскочил, прицелился, вышел на линию огня и дважды выстрелил охраннику в грудь. Седовласый качнулся назад, выбросил руку и схватился за поручень, чтобы не упасть. Он заоглядывался, увидел напротив себя Йону и поднял автомат.

Только теперь стало видно, что под черным пиджаком у него бронежилет.

Йона был уже рядом; одной рукой он снизу вверх ударил по автомату, другой ударил пистолетом прямо в лицо. Сильный удар по переносице и очкам. Ноги у телохранителя подогнулись, он с глухим стуком упал затылком на поручень; на комиссара брызнули пот и сопли, и охранник осел на пол.

Йона и Нико, каждый со своей стороны, продолжали подкрадываться к столовой. Винты вертолета стучали все быстрее и быстрее.

— Иди! Поднимайся! — кричал кто-то.

Йона подбежал как можно ближе. Потом замедлил шаг, осторожно прокрался последний отрезок и выглянул на открытую носовую палубу. Сын Рафаэля Гуиди уже сидел в вертолете. Тени от лопастей винта мелькали по настилу и поручням.

Йона услышал голоса из капитанской рубки, шагнул вперед и тут понял, что его заметил второй телохранитель. Светловолосый мужчина стоял метрах в двадцати пяти, и его пистолет был направлен прямо на комиссара — тот даже не успел ничего сделать. Послышался короткий хлопок. Комиссара как будто ударили хлыстом по лицу; все вокруг вдруг стало белым. Он беспомощно повалился на шезлонги, на металлический пол, ударился затылком о перила террасы, рука с пистолетом обо что-то задела. Кость чуть не сломалась, рука выпустила оружие. Пистолет со звоном пролетел между поручнями и упал за борт.

Йона проморгался и заполз за переборку. Руки тряслись, он не вполне понимал, что произошло. По лицу текла горячая кровь… он попытался встать на ноги. Надо, чтобы Нико помог, надо понять, где телохранитель.

Он провел рукой по щеке. При этом его обожгло болью, однако он сообразил, что пуля прошла мимо виска.

Поверхностная рана, только и всего.

В левом ухе странно зазвенело.

Сердце тяжело колотилось в груди.

Он поднялся под прикрытием железной стены, и тут у него страшно заболела голова.

Колокола в голове звонили все громче. Мигрень.

Йона прижал большой палец к точке между бровями и зажмурился, загоняя ослепляющую боль назад.

Он взглянул в сторону вертолета, пытаясь увидеть Нико… взгляд скользил по носовой палубе и поручням.

Военный корабль приближался сзади — темная тень на светлом море.

Йона отвязал от прорванного шезлонга длинную металлическую рейку, чтобы иметь хоть какое-то оружие, когда явится телохранитель.

Комиссар прижался к стене и вдруг увидел на носу яхты Рафаэля и Акселя. Они, прижавшись друг к другу, пятились к вертолету. Правой рукой Рафаэль обхватил Акселя. В руке у него был нож, и этот нож он приставил к горлу своего пленника. В другой руке Гуиди держал скрипку. Одежду и волосы обоих рвал ветер — винт вертолета уже раскрутился.

Охранник, стрелявший в Йону, крадучись отходил вбок, чтобы разглядеть его из-за стены. Он не был уверен, что попал незваному гостю в голову: слишком быстро все произошло.

Йона знал, что охранник ищет его, и продолжал отступать назад и в сторону, но из-за головной боли двигался опасно медленно.

Надо остановиться, постоять.

Не сейчас, подумал он, ощущая, как по спине льется пот.

Телохранитель обогнул угол, поднял оружие, увидел плечо комиссара… мелькнули шея и голова.

Светлобородый Нико Капанен с поднятым автоматом неожиданно выбежал из своего укрытия. Телохранитель успел сориентироваться, обернулся и разрядил свой пистолет. Четыре коротких выстрела. Нико даже не заметил, что первая пуля угодила ему в плечо, но остановился, когда вторая пуля попала в живот. Третья пролетела мимо, четвертая ударила в грудь. У Нико подкосились ноги, и он повалился за край вертолетной площадки. Он был тяжело ранен и, вероятно, бессознательно нажал на спусковой крючок автомата, когда падал. Пули полетели веером, без цели. Нико в две секунды расстрелял весь магазин — прямо в море.

Нико тяжело задышал, глаза закатились; он сполз спиной по стене, оставляя кровавый след, и выпустил оружие из рук. Страшная боль в груди. Он зажмурился, потом поднял мутный взгляд и увидел крупные болты на брюхе вертолета. Заметил, что сквозь белую краску на больших гайках пробилась ржавчина, но не почувствовал, как его правое легкое заполняется кровью.

Он легонько кашлянул, почти потерял сознание, но вдруг увидел Йону — тот прятался за стеной столовой с металлическим прутом в руках. Их глаза встретились, Нико собрал остатки сил и ногой толкнул к нему автомат.

Акселю было страшно. Сердце тяжело билось, выстрелы грохотали в ушах, его трясло. Рафаэль использовал его как живой щит. Оба покачнулись, и лезвие порезало кожу на шее. Аксель почувствовал, как по груди полилась кровь. Он видел, как второй охранник приближается к укрытию комиссара, но ничего не мог сделать.

Йона быстро высунулся, дотянулся до горячего автомата и потянул его к себе. Телохранитель дважды выстрелил в него с вертолетной площадки. Отрикошетившие пули запрыгали между переборками, по полу, между поручней. Йона вынул пустой магазин и увидел, что Нико роется в карманах в поисках боеприпасов. Он тяжело дышал, был очень слаб, и ему пришлось отдохнуть, прижав руку к окровавленному животу. Телохранитель крикнул Рафаэлю, чтобы тот занял свое место. Вертолет был готов взлететь. Нико порылся в одном кармане и снова с трудом прижал руку к животу. Ветер подхватил конфетный фантик, но в ладони оказался один патрон. Нико слабо кашлянул, посмотрел на него и бросил Йоне.

Патрон в металлической оболочке со звоном покатился по металлическому полу, неярко сверкнули латунная гильза и медный наконечник.

Йона подхватил патрон и торопливо загнал в магазин.

Нико закрыл глаза, на губах пузырилась кровь, грудь ходила ходуном — раненый часто дышал.

Послышались тяжелые шаги телохранителя.

Йона вставил магазин в автомат, послал единственный патрон в ствол, поднял оружие, выждал пару секунд и выбежал из укрытия.

Рафаэль попятился, прикрываясь Акселем. Питер что-то прокричал отцу из вертолета, пилот замахал, призывая Рафаэля садиться.

— Надо было поцеловать мне руку, пока у тебя была такая возможность, — прошептал Рафаэль Акселю в ухо.

Скрипичные струны звякнули от удара.

Охранник широкими шагами подошел к Нико, нагнулся над раненым и направил пистолет ему в лицо.

— Jonottakaa! — завопил Йона.

Он увидел, как охранник поднимает оружие, чтобы направить дуло на него, и метнулся в сторону, пытаясь найти нужную линию, чтобы единственная пуля не пропала зря.

Счет шел на секунды.

Прямо позади охранника стоял Рафаэль, прижимая нож к горлу Акселя. Вращался винт вертолета, ветер рвал их одежду. Брызнула кровь. Йона задержал дыхание, чуть поднял мушку и выстрелил.

Jonottakaa, подумал он. Становитесь в очередь.

Грохнуло, и комиссар почувствовал толчок в плечо от отдачи. Пуля в металлической оболочке вылетела из дула со скоростью 800 метров в секунду. Она беззвучно вошла в глотку охранника, пробила затылок, почти не замедлившись, пробила плечо Рафаэля и улетела в море.

Рука Гуиди повисла, нож со скрежетом упал на палубу.

У Акселя подкосились колени.

Телохранитель удивленно посмотрел на Йону; по его груди текла кровь. Он дрожащей рукой поднял пистолет, но сил сделать выстрел у него не хватило. Охранник захрипел, закашлял, кровь полилась изо рта на подбородок.

Он сел, провел рукой по шее, дважды моргнул и замер с широко открытыми глазами.

У Рафаэля побелели губы. Он стоял в потоке пульсирующего ветра и, глядя на Йону, прижимал руку со скрипкой к кровоточащему плечу.

— Папа! — крикнул Питер с вертолета и бросил отцу пистолет.

Пистолет со звоном упал на пол прямо у ног Рафаэля.

Аксель с затуманенным взглядом привалился к поручню, пытаясь зажать рану на шее.

— Рафаэль! Рафаэль Гуиди! — крикнул Йона. — Я здесь, чтобы задержать вас.

Рафаэль стоял в пяти метрах от своего вертолета, у его ног валялся пистолет. Спортивный костюм надувался пузырем. Гуиди тяжело нагнулся и подобрал пистолет.

— Вас подозревают в злостной контрабанде оружия и убийстве!

Лицо Рафаэля покрывал пот, пистолет прыгал в руке.

— Бросьте оружие! — велел комиссар.

Гуиди держал пистолет в руке, но сердце у него заколотилось быстрее, когда он взглянул в спокойные глаза Йоны.

Аксель, не отрываясь, смотрел на комиссара. Он попытался крикнуть, чтобы тот бежал.

Йона стоял неподвижно.

Все произошло почти одновременно.

Рафаэль навел пистолет на комиссара и положил палец на спусковой крючок, но пистолет только сухо щелкнул. Гуиди попытался выстрелить еще раз и задохнулся, поняв, что сын не вставил магазин, как он ему велел. Рафаэль ощутил чудовищное одиночество — его словно завернули во что-то ледяное. Он понял, что выбрасывать пистолет и сдаваться уже поздно, и в этот миг какой-то вздох докатился до него. Что-то три раза подряд мягко упало с плеском. Потом над морем послышались хлопки. Рафаэля как будто крепко ударили в грудь, за ударами последовала одуряющая боль; его отбросило назад, и ноги перестали держать его.

Вертолет больше не ждал; он поднялся без Рафаэля Гуиди и, гудя, стал набирать высоту.

Большой ракетный катер «Ханко» финского военно-морского флота находился возле яхты. Трое снайперов выстрелили еще раз. Все три пули вошли в тело Рафаэля. Три выстрела прозвучали как один. Рафаэль отступил на несколько шагов и упал, захотел сесть, но не смог даже пошевелиться.

Спина была горячей, ноги — ледяными.

Рафаэль не отрываясь смотрел на вертолет, который поднимался в туманное небо.

Питер смотрел сверху на уменьшающуюся яхту. Отец лежал на круглой посадочной площадке, в центре круга, словно на обеденном столе.

В руке Гуиди все еще держал скрипку Паганини. Под ним быстро растекалась лужа черной крови, но глаза были уже мертвыми.

Йона остался один на носовой палубе.

Он неподвижно стоял, пока белый вертолет исчезал в небе.

Небо сияло хрустальным пустым светом. На светлом море неподвижно стояли три корабля; словно оставленные людьми, они просто плыли бок о бок.

Вскоре прилетели финские спасательные вертолеты, но было уже тихо и удивительно спокойно, как в миг, когда прозвучал последний аккорд концерта, а публика еще зачарована музыкой, захвачена тишиной.

115

Окончание

Спасательные вертолеты перевезли Йону Линну, Акселя Риссена, Нико Капанена и седого телохранителя в хирургическое отделение Центральной университетской клиники Хельсинки. Уже в больнице Акселю пришлось спросить Йону, почему тот стоял, когда Рафаэль поднимал пистолет.

— Вы не слышали, как я кричал? — спросил он.

Йона взглянул на него и сказал, что уже тогда увидел катер со снайперами на борту. Он был уверен, что снайперы откроют огонь до того, как Рафаэль успеет выстрелить.

— Но они не успели, — сказал Аксель.

— Все мы иногда ошибаемся, — улыбнулся комиссар.

Нико был в сознании, когда Йона с Акселем зашли к нему проститься. Нико посмеялся, что чувствует себя Ванхалой из романа «Неизвестный солдат»[49].

— Да здравствует Швеция! — провозгласил он. — Но… маленькая упрямая Финляндия занимает достойное второе место.

Раны Нико были очень серьезными, однако жизни не угрожали. В ближайшие дни ему предстояли несколько операций, а через две недели он в инвалидном кресле отправился домой к родителям. Лишь через год он смог снова играть с сестрой в хоккей.

Телохранителя Рафаэля Гуиди заключили под стражу и отправили в тюрьму Вантаа, ждать судебного процесса. Йона Линна и Аксель Риссен поехали домой, в Стокгольм.

* * *

Грузовое судно «Бычок» так и не вышло из гавани Гётеборга. Груз оружия сняли с него и отправили на таможенные склады.

Йенс Сванейельм рассчитывал на долгий судебный процесс, но, кроме безымянного телохранителя, все виновные погибли.

Доказать, что кто-то еще кроме Понтуса Сальмана в «Силенсиа Дефенс» замешан в незаконной сделке, не удалось. Единственное нарушение закона в Агентстве по контролю за экспортом оружия совершил бывший генеральный директор Карл Пальмкруна.

Подозрения во взяточничестве и незаконной торговле оружием падали на Йоргена Грюнлихта, но доказать ничего не удалось. Экспортный контроль и шведских политиков, связанных с экспортом оружия, вроде бы попросту одурачили, так что действовали они ни о чем не догадываясь.

Предварительное расследование о взятках, коснувшееся двух кенийских политиков, было поручено Роланду Лидонде, руководителю Антикоррупционной комиссии и государственному секретарю Комиссии по управлению и этике, но скорее всего оно тоже окончится ничем: выяснится, что оба кенийских политика ни о чем не подозревали.

Судовладелец «Интерсейф Шиппинг» не знал, что оружие намеревались переправить из гавани Момбасы в Южный Судан, кенийская компания «Трансконтинент» не знала, что товар, который она должна была доставить в Судан на большегрузных машинах, представлял собой оружие. Никто ни о чем не подозревал.

Аксель Риссен…

Чувствуя, как швы на шее стягивают кожу, Аксель вылез из такси. Чтобы пройти последний отрезок до Брагевеген пешком. В солнечном свете асфальт казался бледным, почти белым. Не успел он открыть калитку, как дверь дома распахнулась. Это был Роберт — он стоял у окна и ждал.

— Что ты пережил! — Роберт покачал головой. — Я разговаривал с Линной, он кое-что рассказал. Совершенное безумие…

— Ты же знаешь, что твой брат — крутой чувак, — улыбнулся Аксель.

Они крепко обнялись и пошли в дом.

— Мы накрыли стол в саду.

— Как сердце? Еще не остановилось? — спросил Аксель, проходя за братом в дверь.

— На следующей неделе должны были делать операцию.

— Я не знал. — У Акселя по шее побежали мурашки.

— Ставить кардиостимулятор. Кажется, я не рассказывал…

— Операция?

— Короче, ее отменили.

Аксель еще раз взглянул на брата, и его душу залила чернота. Он понял, что операцию организовал Рафаэль. Должна была произойти врачебная ошибка. Роберту предстояло умереть на операционном столе, а его печень должна была перейти к брату.

Акселю пришлось остановиться в прихожей и немного успокоиться, прежде чем двинуться дальше. Кровь прилила к лицу, в горле встал комок.

— Ты идешь? — беспечно спросил Роберт.

Аксель еще немного постоял, потом пошел следом за братом — через весь дом и дальше, в сад. На мраморном полу в тени раскидистого дерева стоял накрытый стол.

Аксель уже подходил к Анетт, когда Роберт придержал его за руку.

— Как нам было легко вместе, когда мы были мальчишками, — серьезно сказал он. — Почему мы перестали разговаривать? Как так получилось?

Аксель удивленно посмотрел на брата, на морщины в уголках его глаз, на волосы, взлохмаченные вокруг лысой макушки.

— Всякое случается в жизни…

— Погоди… я не хотел говорить по телефону, — перебил Роберт.

— О чем?

— Беверли сказала, будто ты думаешь, что виноват в самоубийстве Греты, но я…

— Я не хочу об этом говорить, — тут же оборвал Аксель.

— Придется. Я был на том конкурсе, я все слышал, слышал, как Грета говорила со своим отцом. Она непрерывно плакала, она неважно сыграла, отец страшно разозлился…

Аксель высвободил свою руку.

— Я все уже знаю.

— Дай мне закончить, — попросил Роберт.

— Ну давай.

— Аксель… если бы ты что-нибудь рассказал мне, если бы я раньше узнал об этой твоей уверенности в том, что это ты виноват… Я слышал, что говорил ее отец. Он виноват во всем, только он один. Они страшно поругались, я слышал, какие дикие вещи он говорил. Что она его опозорила, что она ему больше не дочь. Пусть, мол, убирается из его дома, из школы, пусть катится к своей матери-наркоманке в Мору.

— Он так говорил?

— Я никогда не забуду голос Греты. Как она испугалась, как пыталась объяснить отцу, что любой мог выступить плохо, что она старалась изо всех сил, что не случилось ничего страшного, что будут еще конкурсы…

— Но я никогда…

Аксель огляделся, не зная, что делать. Он вдруг почувствовал слабость и просто медленно сел на мраморный пол и закрыл обеими руками лицо.

— Она заплакала и сказала отцу, что покончит с собой, если он не разрешит ей остаться и заниматься музыкой.

— Не знаю, что и сказать… — прошептал Аксель.

— Скажи «спасибо» Беверли.

Беверли Андерссон…

Беверли стояла на перроне Центрального вокзала; начинался моросящий дождик. Пока она ехала на юг, за окном мелькали летние поля и леса, обернутые серым туманом. Только возле Хессельхольма небо прояснилось и выглянуло солнце. Она сделала пересадку в Лунде, потом села на автобус до Ландскруны и оказалась в Свалёв.

Как же давно она не была дома.

Доктор Саксеус обещал ей, что все будет хорошо.

Я поговорил с твоим папой, сказал доктор. Он все принял серьезно.

Беверли пошла через пыльную площадь. Ей отчетливо вспомнилось: вот она два года назад лежит прямо посреди площади, ее рвет. Какие-то парни напоили ее самогонкой. Сфотографировали и бросили валяться на площади. Именно после этого случая отец не пожелал больше видеть ее дома.

Беверли пошла дальше. Живот свело, когда перед ней развернулось сельское шоссе, ведущее к усадьбе, до которой было еще три километра. На этом шоссе ее обычно сажали в машины. Сейчас она даже не помнила, почему ей хотелось куда-то ехать с этими людьми. Ей казалось, что она что-то видит в их глазах.

Свет, обычно думала она.

Беверли переложила тяжелый чемодан в другую руку.

Вдалеке пылила машина.

Разве она не узнает эту машину?

Беверли улыбнулась и замахала рукой.

Папа едет, папа едет.

Пенелопа Фернандес…

Церковь Рослагс-Куллы — маленькое сияюще-красное деревянное строение с красивой высокой колокольней. Тихая церковь возле старинного имения Вира, чуть в стороне от загруженных дорог коммуны Эстерокер. В тот день небо было ясным и высоким, ветер разносил аромат полевых цветов над умиротворенным кладбищем.

Вчера похоронили Бьёрна Альмскуга, а сегодня четверо мужчин в черных костюмах доставили к месту последнего упокоения Виолу Марию Лиселотту Фернандес. Позади могильщиков, двух дядюшек и двух кузенов из Сальвадора шли Пенелопа Фернандес и Клаудия со священником.

Все остановились у раскрытой могилы. Двоюродная племянница, девочка лет девяти, вопросительно взглянула на отца. Когда он кивнул в ответ, она поднесла к губам блокфлейту и заиграла девяносто седьмой псалом. Гроб медленно опускали в яму.

Пенелопа поддерживала мать под руку, священник читал из Иоанна Богослова.

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже.

Клаудия подняла глаза на Пенелопу, поправила ей воротник и погладила по щеке, словно маленькую девочку.

Когда они шли к машинам, в черной сумке Пенелопы зажужжал телефон. Йона Линна. Пенелопа отстала от матери и отошла под дерево, в тень, чтобы ответить.

— Здравствуйте, Пенелопа. — Голос комиссара был певуче-серьезным, как всегда.

— Здравствуйте.

— Я подумал — вы захотите узнать, что Рафаэль Гуиди мертв.

— А оружие, которое шло в Дарфур?

— Мы остановили судно.

— Хорошо.

Пенелопа скользнула взглядом по родственникам, друзьям, по матери, которая все еще стояла там, где Пенелопа ее оставила… маме, которая не спускала с нее глаз, и произнесла:

— Спасибо.

Пенелопа вернулась к матери, которая с серьезным лицом ждала ее, снова взяла ее под руку, и они вместе пошли к остальным, сгрудившимся у автомобилей.

Пенелопа.

Она остановилась и обернулась. Ей послышался голос сестры. По шее побежали мурашки; на подстриженную зеленую траву наползла тень. Между надгробий, глядя на Пенелопу, стояла девочка, которая играла на флейте. Она уронила ленточку, и летний ветерок трепал ее волосы.

Сага Бауэр и Анья Ларссон…

Бесконечные летние дни; ночи светятся, словно жемчужница, до самого рассвета.

Служащие уголовной полиции устроили частную вечеринку в барочном саду возле замка Дроттнинг-хольм.

Йона Линна вместе со всеми сидел за столом под раскидистым деревом.

На сцене перед танцплощадкой эстрадные музыканты в белых костюмах играли народную песню.

Петтер Неслунд с иранкой Фатимой Заньяни танцевали польку. Неслунд, улыбаясь уголком рта, сказал Фатиме что-то, от чего у нее сделался очень счастливый вид.

В песне говорилось о том, как черт играл на скрипке так, что деревенская молодежь никак не могла закончить плясать. Молодые люди проплясали всю ночь, совершили страшную ошибку, не почтив вниманием праздничный звон церковных колоколов, — и в наказание осуждены были плясать вечно. Бедняги так устали, что стали плакать. У них стерлись башмаки, стерлись ноги, и под конец одни только головы прыгали под скрипичную музыку.

На полотняном стульчике сидела Анья в платье в голубой цветочек. Она не отрываясь смотрела на танцующие пары. Круглое лицо было сердито-разочарованным. Но когда она увидела, как Йона встает со своего места, щеки у нее порозовели.

— Хорошего лета, Анья.

На траве между деревьями подпрыгивала Сага. Она вместе с близнецами Магдалены Ронандер гонялась за мыльными пузырями. Светлые волнистые волосы с разноцветными лентами сияли на солнце. Две женщины средних лет остановились, с удивлением глядя на нее.

— Дамы и господа, — провозгласил певец после того, как отзвучали аплодисменты. — К нам поступила особая заявка…

Карлос Элиассон улыбнулся и украдкой глянул на кого-то за сценой.

— Я сам — уроженец Оулу, — с улыбкой продолжал певец. — И с радостью спою вам танго «Сатумаа».

На голове у Магдалены был венок из цветов; она подошла к комиссару. Анья упорно рассматривала свои новые туфли.

Оркестр заиграл томное танго. Йона повернулся к Анье, склонил голову и тихо спросил:

— Вы позволите?

Анья покраснела до корней волос. Взглянула комиссару в глаза и серьезно кивнула:

— Да, конечно.

Она взяла его за руку, метнула гордый взор на Магдалену и, высоко подняв голову, вышла с Йоной на танцплощадку.

Танцевала она сосредоточенно, серьезно, слегка наморщив лоб. Однако мало-помалу ее круглое лицо стало спокойным и счастливым. Намертво залаченные волосы были скручены на затылке в затейливый узел. Она расслабилась и позволяла Йоне вести.

Когда сентиментальная мелодия подошла к концу, комиссар вдруг почувствовал, что Анья укусила его в плечо — не слишком больно.

И cнова укусила, на этот раз сильнее, так что ему пришлось спросить:

— Ты чего?

Ее глаза были светлыми, как стекло.

— Не знаю, — серьезно сказала она. — Просто хотела узнать, что будет. Не попробуешь — не узнаешь.

В тот же миг музыка затихла. Комиссар отпустил руку Аньи и поблагодарил за танец. Не успел он проводить ее на место, как к ним, важно шагая, приблизился Карлос и пригласил Анью на следующий танец.

Йона еще немного постоял, глядя на танцующих и угощающихся коллег, и пошел к машине.

Одетые в белое люди сидели на ковриках для пикника или бродили между деревьями.

Йона вышел на парковку и открыл дверцу своего «вольво». На заднем сиденье лежал огромный букет. Комиссар забрался в машину и позвонил Дисе. Ее голосовая почта включилась на четвертом гудке.

Диса Хелениус…

Диса сидела за компьютером у себя в квартире на Карлаплан. На носу очки, на плечах — плед. Мобильный телефон лежал на столе, возле чашки с остывшим кофе и булочки.

На экране светилась картинка — выбеленная солнцем гора камней среди буйной травы, остатки холерного кладбище в Сканстулле.

Диса записала кое-что, потянулась и понесла чашку к губам, но на полдороге передумала. Встала, чтобы сварить новый кофе, когда на столе задрожал телефон.

Не глядя на номер, Диса выключила его и остановилась у окна. В солнечных лучах плясала пыль. Сердце Дисы тяжело и быстро билось, когда она снова садилась за компьютер. Она никогда больше не станет говорить с Йоной.

Йона Линна…

В Стокгольме ощущался праздник, машин на дороге было мало. Йона медленно шел по направлению к Теньергатан. Он больше не пытался дозвониться до Дисы. Она выключила телефон, и он решил, что Диса хочет, чтобы ее оставили в покое. Комиссар обогнул Синюю башню[50] и двинулся по тому отрезку Дроттнинггатан, что полон антикварных и прочих магазинов. Возле нью-эйджевского книжного магазина «Водолей» старуха пыталась рассмотреть что-то в витрине. Когда Йона миновал ее, она кивнула на витрину, а потом пошла за ним, держась на некотором расстоянии.

Комиссар не сразу заметил ее.

Обернулся он только возле черной ограды церкви Адольфа-Фредрика. В десяти метрах от него стояла женщина лет восьмидесяти. Она серьезно смотрела на комиссара, держа в руках какие-то карточки.

— Это ведь вы, верно? — спросила она и показала на карточку. — А это — венок, венец невесты.

Комиссар подошел к ней и взял карточку. Карта для игры в «Кукушку», старейшую карточную игру Европы.

— Чего вы хотите? — тихо спросил он.

— Я — ничего. Но Роза Бергман просила передать вам привет.

— Это какая-то ошибка. Я не знаю, кто это.

— Она спрашивает, зачем вы делаете вид, будто ваша дочь погибла.

Эпилог

Ранняя осень в Копенгагене. Вечером, когда воздух уже стал прохладным, к Глиптотеке[51] подкатила какая-то компания на четырех лимузинах. Мужчины поднялись по лестнице, вошли, миновали зимний сад с пышными растениями и высокой стеклянной крышей; их шаги эхом отдавались в каменном коридоре, когда они шли мимо античных скульптур и через пышный парадный зал.

Публика уже была в зале; музыканты Токийского струнного квартета сидели на низкой сцене, держа в руках легендарные инструменты Страдивари. Те самые, на которых когда-то играл сам Никколо Паганини.

Четверо последних гостей заняли места вокруг стола в небольшой галерее, в стороне от прочей публики. Самым юным из них был светловолосый юноша с тонкими руками и ногами, по имени Питер Гуиди. Почти мальчик, но взгляд, которым он смотрел на сидящих рядом, говорил о другом. О том, что очень скоро они будут целовать ему руку.

Музыканты кивнули друг другу и заиграли Шуберта, Струнный квартет номер четырнадцать. Торжественное вступление, подспудное чувство, сдерживаемая сила. Скрипка ответила болезненно-прекрасно. Музыка в последний раз задержала дыхание и потом полилась свободно. Ликующая мелодия, но звук лаково-красных инструментов был полон тоски по утраченным душам.

* * *

Каждый день на земле производится тридцать девять миллионов патронов для разных типов оружия. По приблизительным подсчетам, затраты на военные цели составляют не менее 1226 миллиардов долларов в год. И хотя в мире непрерывно производится огромное количество оружия, полностью удовлетворить спрос на него невозможно. Девять самых крупных экспортеров оружия в мире — США, Россия, Германия, Франция, Великобритания, Нидерланды, Италия, Швеция и Китай.

Примечания

1

«Действие против голода», французская гуманитарная организация (все примечания к тексту сделаны переводчиком и редактором).

2

«Новости дня», шведская ежедневная газета либеральной направленности, основанная в 1864 г.

3

Rigid-hulled Inflatable Boat, надувная шлюпка с жестким каркасом.

4

«Середина лета» (швед.) — Иванов день, летнее солнцестояние. Отмечается в Швеции очень широко, празднуется в пятницу между 19 и 25 июня.

5

Община на берегу озера Эшён.

6

Карл Мальмстен — известнейший шведский дизайнер мебели прошлого века.

7

Ешьте укроп, ребята (фин.).

8

Сад, созданный Шведским садовым обществом в 1861 г.

9

Остров и район в Стокгольме.

10

Делайте, как вам нравится (англ.).

11

Имя одного из героев фильма «Апокалипсис сегодня», увлекающегося серфингом.

12

Автор популярных детективных романов.

13

Черт (фин.).

14

Организация, отстаивающая справедливые стандарты международного трудового, экологического и социального регулирования.

15

Ульрика Мария Майнхоф (1934–1976) — западногерманская террористка, журналистка, общественный деятель, одна из идейных лидеров и теоретиков организации РАФ («Фракция Красная Армия»), ставившей своей целью насильственное свержение власти в ФРГ.

16

Не уходи ни на единый день. / День без тебя — длиною в бесконечность! / Так на вокзале проклятая вечность / Ждёт поезда спасительную тень (пер. с исп. С. Крюкова).

17

Далекарлия (современное название Даларна) — гористая область в центре Швеции.

18

Шведская неонацистская организация.

19

Тюремная американская неонацистская группировка, поддерживающая связи с подобными группировками Мексики и Европы.

20

Шведская неонацистская организация.

21

Не надо больше слов (англ.).

22

Не кантовать (фин.).

23

Эсбьёрн Свенссон (1964–2008) — шведский джазовый пианист и композитор.

24

Иполлито Фиорини (1540–1612) — итальянский композитор.

25

Крупнейшая частная больница Швеции.

26

Подробно упомянутые здесь события описываются в романе Л. Кеплера «Гипнотизер» (изд-во Corpus, Москва, 2011 г.).

27

Финский концерн по производству самолетов и военной продукции.

28

Шведское предприятие по производству военной продукции.

29

Сова Хельга — персонаж детской телепередачи, популярной в 1970-е годы.

30

Энгельбрект Энгельбректссон — шведский народный герой, руководитель восстания XV века.

31

Шведский скрипач и композитор первой половины XIX в.

32

Шведская певица и киноактриса (1907–1981).

33

Распространенная игра, в которой играющие могут выбирать, отвечать или нет на вопрос ведущего. Если игрок выбирает «правду», он должен отвечать абсолютно правдиво. Если он выбирает «молчание», то должен выполнить любое желание ведущего.

34

Лоа Фалькман — известная шведская киноактриса.

35

Джанджавид («джинн на коне») — принятое на Западе название арабского проправительственного ополчения в Судане, известного по дарфурскому конфликту 2003 года.

36

Шведский дирижер, ученик Леонарда Бернстайна.

37

Промышленный концерн, образованный в 1968 г. в результате слияния автомобильного концерна «Скания Вабис» с самолетостроительной фирмой «СААБ».

38

Крупнейший акционерный банк Швеции.

39

Шведский живописец и график (1851–1906).

40

Следуй за деньгами (англ.).

41

Зал в «Сёдра Театерн», где проходят увеселительные мероприятия.

42

Один из островов в заливе Сальтшён в центре Стокгольма.

43

С 2008 г. — посол Германии в Швеции.

44

Мужская танцевальная группа из США, исполняющая эротические танцы и стриптиз.

45

Известная бельгийская оружейная компания, основанная в 1889 г.

46

Сад скульптур возле усадьбы шведского скульптора Карла Миллеса (1875–1955); там же располагается Музей искусств.

47

Здесь: Порадуйте меня (англ.).

48

Полное название этой книги-сказки Сельмы Лагерлёф, созданной в 1906–1907 годах, звучит так: «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции».

49

Антивоенный роман знаменитого финского писателя Вяйнё Линны (1920–1991), созданный в 1954 г.

50

Здание в югендстиле, построено в 1906–1907 гг. С 1908 по 1914 там жил Август Стриндберг.

51

Художественный музей.

Content

Ларс Кеплер
Контракт Паганини

1 Предчувствие

2 Преследователь

3 Залив Святой Девы

4 Висящий

5 Государственная комиссия по расследованию убийств

6 Как пришла смерть

7 Люди, которые всегда готовы помочь

8 Нолен

9 Ближний бой

10 Утопленница

11 На форпике

12 Странная смерть

13 Следственный эксперимент

14 Вечеринка

15 Опознание

16 Ошибка

17 Опасный человек

18 Пожар

19 Пейзаж, нарисованный пеплом

20 Дом

21 Служба государственной безопасности

22 «Что вам нужно?»

23 Криминалисты

24 Что же он искал?

25 Девочка на лестнице

26 Ладонь

27 Экстремисты

28 Бригада

29 Группа специального назначения

30 Боль

31 Известие

32 Настоящие полицейские

33 Прочесывание

34 Кафе Dreambow

35 Уничтоженные данные

36 Связь

37 В одной лодке

38 Сага Бауэр

39 Как можно дальше

40 Преемник

41 Бессонница

42 Агентство по контролю за экспортом оружия

43 Клон

44 Письмо

45 Автострада

46 Фотография

47 Четвертый

48 Венец

49 Неясное лицо

50 Убежище

51 Победитель

52 Предложение

53 Подпись

54 Викторина

55 Полицейский

56 Вертолет

57 Непогода

58 Наследник

59 Смысл жизни

60 Еще чуть-чуть

61 То, о чем он всегда думал

62 Сладкий сон

63 Конкурс Йохана Фредрика Бервальда

64 Лифт идет вниз

65 Глаза, которые видели все

66 Без Пенелопы

67 Куда идут деньги

68 Есть что отпраздновать

69 Квартет

70 Ощущение

71 Семь миллионов комбинаций

72 Загадка

73 Последний вопрос

74 Продуманный план

75 Приманка

76 Безопасная квартира

77 Группа специального назначения

78 Перестрелка

79 Когда это случилось

80 Ударная волна

81 Немецкое посольство

82 Лицо

83 Убийца

84 Пожар

85 Охота на охотника

86 Белая береза

87 Ложный след

88 Гость

89 Встреча

90 Фотограф

91 Последний выход

92 Разоблачение

93 Гибель Греты

94 Шуршит белый пластик

95 Пропавший

96 Рафаэль Гуиди

97 Бегство

98 Обвинитель

99 Ложь

100 Понтус Сальман

101 Девочка с одуванчиками

102 Оборотная сторона

103 Всё ближе

104 Страшный сон

105 Свидетель

106 Отец

107 Пустая комната

108 Лояльность

109 Контракт

110 На борту

111 Предатель

112 Перестрелка

113 Нож

114 Последняя схватка

115 Окончание

Эпилог

Примечания