Джонатан Келлерман

Дьявольский вальс

Моему сыну Джессу — джентльмену и ученому

Да сгинет тень дурной болезни;

Да навсегда исчезнет страсть к наживе.

Лорд Альфред Теннисон

1

Царство страха и мифов, место, где свершались чудеса и случались самые горькие неудачи.

Я провел здесь четверть жизни, стараясь научиться приспосабливаться к заведенному ритму, безумию и накрахмаленной белизне всего окружающего.

Теперь, после пятилетнего отсутствия, я стал тут посторонним и поэтому, войдя в вестибюль, почувствовал какое-то беспокойство.

Стеклянные двери, полы из черного гранита, высокие сводчатые стены из туфа увековечивали имена покинувших этот мир благотворителей.

Сверкающее преддверие на пути в неведомое.

Снаружи была весна, но здесь, внутри, время имело иной смысл.

Группа измотанных двойной сменой интернов[1]-хирургов — Господи, каких же молодых теперь набирают, — сгорбившись, проскользнула мимо в бахилах на бумажной подошве. Мои же ботинки на коже гулко стучали по граниту.

Полы скользкие как лед. Я как раз начинал стажировку, когда их настилали. Я помню протесты, петиции по поводу неуместности полированного камня там, где дети бегают, ходят, ковыляют и где их возят в инвалидных колясках, но какому-то филантропу нравился черный гранит. Тогда филантропов хватало.

Но в то утро увидеть гранит было трудновато; вестибюль заполняла толпа, в основном люди темнокожие и бедно одетые выстроились перед застекленными кабинками, ожидая благосклонности со стороны регистраторов с каменными лицами. Регистраторы избегали смотреть посетителям в глаза и священнодействовали над своими бумагами. Такое впечатление, что очередь не продвигается совсем.

Кричащие, плачущие, сосущие грудь младенцы, обмякшие женщины, проглатывающие проклятия и уставившиеся в пол мужчины. Незнакомцы, толкающие друг друга и находящие выход своему раздражению в ничего не значащих фразах. Некоторые из детей — те, кто еще выглядел как дети, — вертелись, и прыгали, и вырывались из рук взрослых, обретая драгоценные секунды свободы, прежде чем их подхватывали и прижимали к себе. Другие — бледные, худые, осунувшиеся, лысые, с неестественным цветом кожи — стояли тихо, душераздирающе покорные. Резкие иностранные слова прорывались над гулом регистратуры. Редкая улыбка или короткая шутка оживляли царящее здесь уныние, чтобы тотчас же погаснуть, как искра, вспыхнувшая от отсыревшего кремня.

Подойдя ближе, я уловил знакомый запах.

Спирт для дезинфекции, горечь антибиотиков, липкий ликер из исцеления и болезней.

О-де-госпиталь[2]. Некоторые вещи никогда не меняются. Но я изменился: в руках не было тепла.

Я пробрался сквозь толпу. У лифтов дюжий детина в темно-синей форме охранника появился как будто из-под земли и преградил мне путь. Ежик светлых седеющих волос, щеки выбриты настолько чисто, что кожа кажется надраенной песком. На треугольном лице очки в черной оправе.

— Чем могу помочь, сэр?

— Я доктор Делавэр. У меня назначена встреча с доктором Ивз.

— Позвольте взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр.

С удивлением я выудил из кармана пристегивающуюся на клипсе карточку. Он взял ее и принялся изучать так, как будто в его руках находилось вещественное доказательство. Посмотрел на меня, затем снова на черно-белое фото десятилетней давности. В руке охранник держал радиотелефон. На поясе — пистолет в кобуре.

— С тех пор как я был здесь в последний раз, порядки, кажется, стали несколько строже, — заметил я.

— Просрочено, — бросил охранник. — Вы все еще состоите в штате, сэр?

— Да.

Он нахмурился и положил мое удостоверение в карман.

— Что-нибудь не так?

— Требуется новый пропуск, сэр. Если вы пройдете мимо часовни в службу безопасности, то вам моментально сделают снимок и все устроят. — Он дотронулся до своего лацкана. Цветная фотография, десятизначный номер.

— Как много времени это займет? — спросил я.

— Зависит от обстоятельств, сэр, — ответил он, глядя мимо меня, будто ему внезапно стало скучно.

— От каких?

— Сколько человек будет впереди вас. И от того, в каком состоянии ваши документы.

— Послушайте, — не выдержал я, — мне нужно быть у доктора Ивз через пару минут. А на обратном пути я займусь пропуском.

— Боюсь, что нет, сэр, — возразил он, все еще глядя куда-то в сторону. Затем скрестил руки на груди. — Таковы правила.

— И давно так?

— Письма были разосланы медперсоналу еще прошлым летом.

— Наверное, пропустил.

Должно быть, выбросил в мусорную корзину, не вскрывая, как и бо́льшую часть больничной почты.

Охранник ничего не ответил.

— У меня действительно нет времени, — сказал я. — А как насчет разового пропуска для посетителей?

— Пропуска посетителей — для посетителей, сэр.

— А я и посещаю доктора Ивз.

Он вновь перевел взгляд на меня. Нахмурился более сурово, даже с некоторым презрением. В раздумье стал рассматривать рисунок моего галстука. Прикоснулся к поясу с той стороны, где находилась кобура.

— Пропуска посетителям выдаются в регистратуре, — процедил он, указывая скрюченным большим пальцем на одну из плотных очередей, и вновь скрестил руки.

Я улыбнулся.

— И никакого обходного пути, а?

— Нет, сэр.

— Значит, мимо часовни?

— Мимо часовни и направо.

— Проблемы с преступностью? — поинтересовался я.

— Я не устанавливаю правила, сэр, я обеспечиваю их соблюдение.

Помедлив мгновение, он отошел в сторону и, прищурившись, наблюдал за моим отступлением. Я повернул за угол, ожидая, что он потащится за мной, но в коридоре было пусто и тихо.

Дверь с табличкой «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ» находилась в двадцати шагах дальше по коридору. На ручке висела записка «Вернусь в…», ниже — нарисованные часы с передвижными стрелками, указывающими 9.30. На моих часах — 9.10. На всякий случай я постучал. Никакого ответа. Я оглянулся. Охранников не было. Вспомнив про служебный лифт, который находился за отделением лучевой терапии, я пошел дальше по коридору.

Там, где было отделение лучевой терапии, теперь размещалась служба благотворительных фондов. Еще одна закрытая дверь. Лифт все еще находился на прежнем месте, но кнопки отсутствовали; теперь он открывался ключом. Я начал было искать ближайшую лестницу, когда появились двое санитаров, толкавших пустую каталку. Оба молодые, рослые, чернокожие, и оба щеголяли геометрически правильными стрижками в стиле хип-хоп. Они увлеченно обсуждали игру «Рейдеров». Один из них вынул ключ, вставил в замок и отомкнул лифт. Двери открылись, обнажая обитые мягким материалом стены. На полу — обертки от гамбургеров и картофеля-фри, кусок грязной марли. Санитары втолкнули каталку. Я последовал за ними.

Отделение общей педиатрии занимало восточное крыло четвертого этажа и отделялось от палаты новорожденных открывающимися в обе стороны деревянными двустворчатыми дверями. Я знал, что клиника для приходящих пациентов была открыта всего пятнадцать минут назад, но небольшая приемная была уже переполнена. Чихание, кашель, тусклые глаза и повышенная болезненная активность. Напряженные материнские руки, удерживающие младенцев и малышей лет до пяти, документы и магические пластиковые карточки бесплатного медицинского страхования. На двустворчатой двери справа от окна приемной объявление: «Пациентов просят зарегистрироваться». Ниже испанский перевод.

Я пробрался сквозь толпу и направился по длинному белому коридору, увешанному плакатами о профилактике заболеваний и правильном питании, санитарными бюллетенями о состоянии здоровья в округе и плакатами на двух языках, призывающих растить здоровых детей: делать прививки, воздерживаться от алкоголя и наркотиков. Порядка дюжины приемных кабинетов были заняты, ящики для медицинских карт переполнены. Детский плач, похожий на мяуканье котят, и слова утешения просачивались из-под дверей. По другую сторону коридора — картотеки, шкафчики с медицинскими препаратами и холодильник, помеченный красным крестом. Секретарша стучала по клавишам компьютера. Сестры сновали между кабинетами и комнатами предварительного осмотра. Проживающие при больнице врачи на ходу разговаривали по телефонам и еле поспевали за быстро шагающими лечащими докторами.

Коридор под прямым углом повернул направо, в более короткий, где были расположены служебные кабинеты врачей.

Открытая дверь кабинета Стефани Ивз была третьей в ряду из семи дверей.

Комната размером десять на двенадцать футов, выкрашенная в обычный для больниц бежевый цвет, до некоторой степени оживлялась подвесными полками, забитыми книгами и журналами, парой репродукций Миро[3] и одним тусклым окном, выходящим на восток. За сверканием крыш автомобилей вершины Голливудских холмов, казалось, растворялись в смеси рекламных плакатов и смога.

Письменный стол — стандартная больничная мебель, отделанная хромированным металлом и пластиком под орех, — был придвинут к стене. Жесткий на вид хромированный стул с оранжевой обивкой соревновался за жизненное пространство с видавшим виды коричневым креслом. Между ними на дешевеньком столике стояли кофеварка и замученный филодендрон в синем керамическом горшке.

Стефани сидела за письменным столом, длинный белый халат был надет поверх платья винного цвета с серой отделкой. Она заполняла медицинскую карту амбулаторного больного. Правую руку заслоняла стопка других медицинских карт высотой до подбородка женщины. Как только я вошел в комнату, Стефани подняла глаза, отложила ручку, улыбнулась и встала.

— Алекс.

Она превратилась в привлекательную женщину. Когда-то тусклые каштановые волосы длиной до плеч, безжизненные и заколотые в хвост, были теперь пушистыми, посеребренными на концах и коротко подстриженными. Контактные линзы заменили допотопные очки, открыв янтарного цвета глаза, которые я раньше никогда не замечал, фигура стала более выразительной. Она никогда не была грузной, а теперь стала просто тоненькой. Время не обошло ее стороной — печально, но не за горами и сорокалетие; лучики морщинок собрались в уголках глаз, и вокруг рта появились жесткие складки. Но со всем этим хорошо справлялась косметика.

— Рада видеть тебя, — сказала она, беря меня за руку.

— И я рад видеть тебя, Стеф.

Мы обнялись.

— Могу предложить тебе что-нибудь? — спросила она, указывая на кофеварку; при этом движении ее руки раздалось побрякивание. Позолоченные браслеты обвивали ее кисть, на другой руке были золотые часы. Никаких колец. — Просто кофе, или настоящий cafe au lait[4]. Эта маленькая штучка конденсирует молоко.

Я отказался, поблагодарил ее и взглянул на аппарат. Небольшой, приземистый, черное матовое стекло, полированная сталь, немецкая торговая марка. Всего на две чашки. Рядом крошечный медный молочник.

— Здорово, правда? — не без восхищения воскликнула она. — Подарок друга. Нужно было сделать хоть что-нибудь, чтобы придать этой комнате некоторый стиль.

Она улыбнулась. Стиль — что-то новое, о чем она никогда раньше не беспокоилась. Я улыбнулся в ответ и уселся в кресло. Рядом на столике лежала книга в кожаном переплете. Я взял ее в руки. Сборник произведений Байрона. Экслибрис магазина «Бразерс», что в Лос-Фелизе, над Голливудом. Пыльний и доверху забитый книгами, по большей части поэтическими сборниками. Много разного хлама, в котором попадаются и сокровища. Я заходил туда, когда был стажером, во время перерыва на ленч.

— Вот это писатель! — заявила Стефани. — Пытаюсь расширять кругозор.

Я положил книгу на место. Стеф села за свой письменный стол, развернулась лицом ко мне, скрестила ноги. Бледно-серые чулки и замшевые лодочки хорошо сочетались с платьем.

— Великолепно выглядишь, — сказал я.

Еще одна улыбка, мимолетная, но от души, как будто она ожидала этого комплимента, но тем не менее была довольна им.

— Ты тоже, Алекс. Спасибо, что приехал так быстро.

— Ты разожгла во мне любопытство.

— Да?

— Конечно. Все эти намеки на серьезную интригу.

Она чуть повернулась к письменному столу, взяла из стопки папку, положила ее на колени, но не открыла.

— Да, — произнесла она. — Это вызов. Сомнений быть не может. — Внезапно встав, она прошла к двери, закрыла ее и вновь села. — Итак, — продолжила она. — Какие ощущения по возвращении на старое место?

— Чуть не арестовали по пути к тебе.

Я рассказал ей о своем столкновении с охранником.

— Фашист, — весело откликнулась Стеф, и мой банк памяти заработал: я вспомнил конфликтные комиссии, в которых она обычно председательствовала. Белый халат, которым она пренебрегала ради джинсов, сандалий и вылинявших ситцевых кофточек. Стефани, а не доктор. Титулы — это исключительное изобретение стоящей у власти элиты…

— Да, это выглядело как что-то военизированное, — согласился я.

Но она рассматривала лежащую у нее на коленях медицинскую карту.

— Запутанная история, — проговорила она. — Похоже на детективный роман: кто сделал, как сделал и главное — сделал ли вообще. Только это не роман Агаты Кристи, Алекс. Это реальная жизненная ситуация. Я не знаю, сможешь ли ты помочь, но я не уверена, что сама смогу сделать что-нибудь большее.

Из коридора доносились голоса, визг детей, замечания, сделанные им, и быстрые шаги. Затем сквозь стены проник полный ужаса плач ребенка.

— Настоящий зоопарк, — вздохнула она. — Давай уйдем отсюда.

2

Задняя дверь вела на лестницу. Мы спустились по ней до цокольного этажа. Стефани шагала быстро, почти бежала по ступенькам.

Кафетерий был безлюден — за одним из столов с оранжевым покрытием просматривал спортивную страницу газеты интерн, еще за двумя столами сидели понурые пары в измятой, как будто в ней спали, одежде. Оставшиеся на ночь родители пациентов. За это право мы когда-то боролись.

Другие столики завалены пустыми подносами и грязной посудой. Санитарка, с убранными в сетку волосами, медленно двигалась между столами, пополняя солонки.

В восточной стене — дверь в докторскую столовую с панелями из полированного тика и красиво выгравированной медной табличкой, на которой красуется имя какого-то филантропа с морскими пристрастиями. Стефани прошла мимо и провела меня в кабинку в самом конце зала.

— Ты на самом деле не хочешь кофе? — спросила она.

Помня больничное пойло, я ответил:

— Я уже принял свою дозу кофеина.

— Я понимаю. — Она пробежалась рукой по своей прическе, и мы уселись за стол. — О'кей, — начала она. — Итак, у нас младенец, которому год и девять месяцев от роду, женского пола, белый, полностью доношенный, роды прошли нормально. Развитие в норме. Единственным важным моментом в истории этого ребенка является то, что как раз перед его рождением у родителей внезапно умер в возрасте одного года младенец мужского пола.

— Другие дети есть? — спросил я, доставая блокнот и ручку.

— Нет. Одна Кэсси. Она чувствовала себя прекрасно до трех месяцев, когда ее мать сообщила, что подошла ночью к дочери и обнаружила, что та не дышит.

— Мать вставала к ней потому, что боялась повторения синдрома внезапной младенческой смерти?

— Именно. Когда не удалось разбудить ребенка, она применила искусственное дыхание и массаж. Девочка пришла в себя. Затем родители привезли Кэсси в отделение неотложной помощи. К тому времени, когда прибыла я, ребенок выглядел нормально, и при осмотре не было обнаружено ничего примечательного. Я приняла ее в больницу для обследования, проделала все обычные анализы. Ничего. После выписки мы снабдили их монитором для контроля сна с сигналом тревоги. В течение последующих месяцев устройство срабатывало несколько раз, но все сигналы были ложными — младенец дышал нормально. Записи монитора показывают незначительные отклонения, которые могли быть очень кратковременной остановкой дыхания, но вот двигательные артефакты[5] бесспорны — младенец метался в постели. Я отнесла это на счет беспокойного сна — сигнализация не всегда надежна, а первый эпизод объяснила какой-нибудь случайностью. Тем не менее я показала ее пульмонологам, памятуя о внезапной смерти ее брата. Результат отрицательный. Но мы решили повнимательнее понаблюдать за ней в течение периода повышенного риска внезапной младенческой смертности.

— Год?

Она кивнула.

— Для надежности я решила продлить срок до пятнадцати месяцев. Начала с еженедельных осмотров как амбулаторного больного и к девяти месяцам была настроена отпустить их до осмотра только в годовалом возрасте. Через два дня после обследования в девятимесячном возрасте они снова оказались в отделении неотложной помощи: посреди ночи возникли проблемы с дыханием — младенец проснулся, задыхаясь, с крупозным кашлем. Вновь мать делает искусственное дыхание, а затем родители привозят малышку сюда.

— А искусственное дыхание — не слишком ли сильный метод при крупе? Разве младенец действительно терял сознание?

— Нет. Она вообще не теряла сознания, просто задыхалась. Возможно, мать перестаралась, но, учитывая то, что она потеряла первого ребенка, как можно осуждать ее действия? К тому времени, когда я прибыла в отделение неотложной помощи, младенец выглядел нормально — ни температуры, ни болей. Но это и неудивительно. Прохладный ночной воздух может снять приступ крупа. Сделали рентген ее грудной клетки, анализ крови — все нормально. Прописала декондестанты[6], обильное питье, отдых и уже собиралась отпустить их домой, но мать попросила оставить ребенка в больнице. Она была уверена, что у младенца серьезное заболевание. Я была практически уверена, что беспокоиться не о чем, но в последнее время мы наблюдали случаи тяжелейших респираторных заболеваний, поэтому я распорядилась принять ее в стационар, предписав ежедневно проводить анализ крови. Все показатели были нормальными, но через пару дней уколов при виде белого халата девочка впадала в истерику. Я выписала ее, вернувшись к еженедельным осмотрам, причем девочка на приеме буквально не подпускала меня к себе. Как только вхожу в кабинет, она начинает визжать.

— Да, такова привлекательная сторона профессии врача, — пошутил я.

Стефани печально улыбнулась и взглянула в сторону буфета.

— Они уже закрывают. Может быть, хочешь что-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Если не возражаешь, я себе возьму — еще не завтракала.

— Конечно, давай.

Она быстро прошла к металлическим прилавкам и вернулась с половинкой грейпфрута на тарелке и чашкой кофе. Попробовала кофе и поморщилась.

— Может, к этому кофе нужно добавить конденсированное молоко? — спросил я.

Она промокнула рот салфеткой.

— Его уже ничто не спасет.

— По крайней мере, он бесплатный.

— Кто это говорит?

— Как? Врачам больше не положен бесплатный кофе?

— Что было, то прошло, Алекс.

— Еще одна традиция повергнута в прах, — вздохнул я. — Вечные бюджетные трудности?

— Ну а что же еще? Кофе и чай теперь стоят сорок девять центов за чашку. Интересно, сколько потребуется чашек, чтобы свести баланс?

Она принялась за грейпфрут. Вертя авторучку в руке, я заметил:

— Помню, как вы дрались за бесплатное питание для интернов и проживающих при больнице врачей.

Она покачала головой:

— Поразительно, что нам тогда казалось важным.

— Что, теперь финансовые дела хуже, чем когда-либо?

— Боюсь, что так.

Она нахмурилась, положила ложечку и отодвинула от себя тарелку.

— Ладно, вернемся к нашей истории. На чем я остановилась?

— Младенец при виде тебя поднимает визг.

— Да. Так вот, дела вновь начинают поправляться, и поэтому я опять сокращаю, а затем и совсем прекращаю амбулаторные посещения и назначаю следующий визит через два месяца. Через три дня в два часа ночи они вновь в отделении неотложной помощи. Вновь приступ крупа. Только на сей раз мать утверждает, что ребенок действительно потерял сознание, посинел. Опять искусственное дыхание и массаж.

— Через три дня после того, как ты отменила посещения? — переспросил я, делая пометку в блокноте. — В прошлый раз это случилось через два дня.

— Интересно, а? О'кей, я провожу обычные при неотложной помощи обследования. Давление крови у младенца слегка повышено, дыхание учащенное. Но она вдыхает большое количество кислорода, никаких хрипов. Все же я стала подозревать или острый приступ астмы, или реакцию на что-то, что вызывает у нее беспокойство.

— Страх вновь оказаться в больнице?

— Или это, или просто передавшаяся ей тревога матери.

— А у матери проявлялись внешние признаки беспокойства?

— Не особенно, но ты знаешь, как это бывает между матерью и ребенком — некие флюиды. В то же время я не могла исключить и чисто физический фактор. Когда младенец теряет сознание — это уже кое-что серьезное.

— Безусловно, — согласился я. — Но это могла быть и просто далеко зашедшая вспышка раздражения. Некоторые дети очень рано учатся задерживать дыхание и терять сознание.

— Я знаю, но с ней это произошло в середине ночи, Алекс, а не после какого-либо проявления упрямства. Поэтому я вновь принимаю ее в больницу, назначаю исследования на предмет аллергии. Полное исследование работы легких показывает — никакой астмы. Я уже начинаю подумывать о более редко встречающихся дефектах — о патологии на клеточном уровне, идиопатических образованиях в головном мозге, а также ферментных нарушениях. Их подержали неделю на пятом этаже — настоящая карусель из консультантов по всем специальностям, бесчисленные процедуры и осмотры. Бедная малышка впадает в истерику, как только открывается дверь в ее комнату. Но никто не может поставить диагноз, и за все время, что она находится здесь, — никаких дыхательных осложнений. Уверившись в своей теории, что приступ был вызван передаваемой тревогой матери, я выписала их. В следующий раз на приеме я не предпринимала никаких исследований, только пыталась играть с ней. Но она по-прежнему не желает меня признавать. Поэтому я осторожно заговорила с матерью о том, что ее тревоги передаются ребенку, но она не разделяет моего мнения.

— Как она восприняла этот разговор?

— Не сердилась — это не в ее привычках. Она просто сказала, что не понимает, как это может происходить, — ведь ребенок еще слишком маленький. Я объяснила ей, что фобии могут проявиться в любом возрасте, но было ясно, что это ее не убеждает. Поэтому я оставила этот разговор, отправила их домой, чтобы дать ей время подумать. Я надеялась, что, когда Кэсси исполнится год и риск внезапной младенческой смерти уменьшится, страхи матери ослабнут и девочка также начнет успокаиваться. Через четыре дня они вновь оказались в отделении неотложной помощи: круп, одышка, мать в слезах умоляет вновь принять их в стационар. Я приняла ребенка, но не назначила никакого обследования, ничего, даже отдаленно напоминающего какое-либо вмешательство. Только наблюдения. И младенец выглядел превосходно — даже не чихал. Тут я более серьезно начала разговаривать с матерью о психологической стороне проблемы. Однако опять безрезультатно.

— А она когда-нибудь упоминала о смерти первого ребенка?

Стефани отрицательно покачала головой:

— Нет. Я подумывала об этом, но тогда это казалось просто неуместным, Алекс. Это было бы слишком тяжело для нее. Я считала, что хорошо понимала ее состояние. Я была дежурным врачом, когда они принесли своего первого, мертвого, ребенка. Провела все посмертные обследования… Я сама отнесла его в морг, Алекс. — Она зажмурила глаза, потом открыла их, но смотрела куда-то в сторону.

— Это просто какой-то кошмар, — сказал я.

— Да… и я попала в это дело случайно. Они были частными пациентами Риты, но ее не было в городе, а я дежурила на вызовах. Я совсем не знала их, но завязла в этом деле — ведь мне пришлось проводить летальную комиссию. Я изо всех сил пыталась помочь им, дала направление в группу психологической поддержки, но это их не интересовало. Когда же через полгода они явились ко мне и попросили стать лечащим врачом новорожденного младенца, я была очень и очень удивлена.

— Почему?

— Я бы скорее подумала, что ассоциируюсь для них с трагедией, нечто вроде «убей гонца, принесшего плохие вести». Но у них не возникло подобного чувства, и я поняла, что обращалась с ними так, как должно.

— Уверен в этом.

Стефани пожала плечами.

Я спросил:

— А как Рита отнеслась к тому, что ты взялась вести ее пациентов?

— А что ей оставалось делать? Когда она была им нужна, ее не оказалось на месте. В то время у нее появились собственные проблемы. Ее муж — ведь ты знаешь, за кого она вышла замуж?

— За Отто Колера.

— Знаменитого дирижера, именно так она обычно упоминала о нем — «мой муж, знаменитый дирижер».

— Он, кажется, недавно умер?

— Несколько месяцев тому назад. Он болел некоторое время, затем ряд сердечных приступов. С тех пор Рита отсутствует чаще, чем обычно, а мы, остальные, тянем за нее. Большей частью она разъезжает по симпозиумам, представляя старые исследовательские работы. Вообще-то собирается уйти на пенсию. — Стефани смущенно улыбнулась. — Я подумываю, а не претендовать ли мне на ее должность, Алекс. Можешь представить меня во главе отделения?

— Разумеется.

— На самом деле?

— Конечно, Стеф, а почему нет?

— Я не знаю. Эта должность в некотором роде является… авторитарной по сути.

— До некоторой степени, — согласился я. — Но мне кажется, что должность может нести в себе различные стили руководства.

— Так-то оно так, — продолжала она. — Но я не уверена, что из меня получится хороший руководитель. В общем-то я не люблю указывать людям, что они должны делать… Ладно, хватит об этом. Я отвлекаюсь от дела. Были еще два случая с обмороками, после которых я вновь подняла вопрос о психологическом воздействии.

— Еще два, — сказал я, просматривая свои заметки. — В целом у меня уже набралось пять.

— Правильно.

— Сколько ребенку к этому времени?

— Почти год. И уже старожил больницы. Еще два случая пребывания в стационаре, и все анализы отрицательные. В конце концов я занялась мамашей и настоятельно рекомендовала психологическую консультацию, на что она реагировала следующим образом… Дай я лучше тебе процитирую… — Стефани открыла медицинскую карту и негромко зачитала: — «Я понимаю, что это нужно, доктор Ивз. Но я просто уверена, что Кэсси больна. Если бы вы только видели ее, когда она лежала там, синюшная». Конец цитаты.

— Она выразилась именно так — «синюшная»?

— Да. У нее есть некоторая медицинская подготовка. Училась на специалиста по вопросам дыхания.

— И оба младенца страдали остановкой дыхания. Интересно.

— Да. — Стефани напряженно улыбнулась. — В то время я еще не понимала, насколько это интересно. Я все еще была поглощена самой проблемой, пытаясь поставить диагноз, с беспокойством ожидая нового кризиса и гадая, смогу ли я чем-нибудь помочь. К моему удивлению, некоторое время ничего не случалось.

Она вновь заглянула в медицинскую карту.

— Прошел месяц, другой, третий, а они все не появляются. Я была счастлива, что ребенок здоров, но все же начала подумывать, не нашли ли они другого врача. Поэтому я позвонила к ним домой и поговорила с матерью. Все в порядке. Затем вдруг поняла, что в разгар всей этой истории ребенок не прошел обследования, обязательного по достижении одного года. Я назначила это обследование и обнаружила, что все в полном порядке, за исключением несколько замедленного развития речи.

— А именно?

— Никакого отставания или чего-либо подобного. Просто она издавала мало звуков — я практически не слышала ее, а мать сказала, что она и дома ведет себя так же. Я пыталась провести тест по Бейли, но не смогла, потому что ребенок не шел на контакт. По моим предположениям, отставание было в два-три месяца, но, знаешь, в таком возрасте не много нужно, чтобы сдвинуться с места, а учитывая все стрессы, через которые прошла бедняжка, это вообще ничего не значит. Ну какая я умница: заводя разговоры о проблемах с развитием речи, я сумела вызвать у матери беспокойство хотя бы по этому поводу. Я послала их в отделение оториноларингологии проверить речь и слух. Врачи сочли, что строение ушей и гортани абсолютно нормальные, и подтвердили мое заключение: возможна незначительная задержка в результате реакции на медицинскую травму. Я дала матери некоторые рекомендации по стимулированию развития речи. Следующие два месяца они у меня не появлялись.

— Ребенку двадцать один месяц, — записал я.

— И через четыре дня после этого он опять в отделении неотложной помощи. Но на сей раз не из-за проблем с дыханием. Теперь критическая температура — сорок и пять десятых. Жар и сухость, учащенное дыхание. Если честно, Алекс, я была почти рада обнаружить у нее лихорадку — по крайней мере, я имела дело с чем-то органическим. Но анализ лейкоцитов оказался нормальным, ничего вирусного или бактериального. Поэтому я провела токсикологический анализ. Все в порядке. Правда, лабораторные исследования не всегда безупречны — даже у нас опасность ошибок достигает десяти-двадцати процентов. Но высокая температура была на самом деле — я сама ее измеряла. Мы выкупали девочку и тайленолом сбили температуру до тридцати восьми и восьми, приняли ее в стационар с диагнозом «лихорадочное состояние неизвестного происхождения», поставили капельницу и устроили ей настоящий ад: сделали пункцию спинного мозга, чтобы исключить менингит, несмотря на то что уши были чистыми, а шейные мышцы расслабленными, ведь мы не знали, мучают ли ее головные боли — она не могла сказать об этом. Плюс к тому дважды в день делали анализ крови — девочка просто сходила с ума, и ее приходилось держать. Даже несмотря на это, она ухитрилась дважды выдернуть иглу. — Стефани вздохнула и еще дальше отодвинула грейпфрут. Ее лоб увлажнился. Промокнув его салфеткой, она проговорила: — Я впервые рассказываю об этом с самого начала.

— В отделении не проводили обсуждения?

— Нет, теперь это бывает нечасто. От Риты практически никакой пользы.

— А как реагировала на все эти процедуры мать? — поинтересовался я.

— Немного поплакала, но в целом держалась спокойно. Пыталась успокоить малышку, брала ее на руки, когда процедуры заканчивались. Я постаралась, чтобы она не участвовала в процедурах, узы между матерью и ребенком — дело святое. Видишь, твои лекции не пропали даром, Алекс. А мы чувствовали себя нацистами. — Она вновь вытерла лоб. — Во всяком случае, анализы показывали, что кровь пришла в норму, но я откладывала выписку и продержала ее еще четыре дня с нормальной температурой. — Вздохнув, Стефани зарыла пальцы в волосы, перелистала медицинскую карту. — Следующий скачок температуры: ребенку пятнадцать месяцев, мать утверждает, что было сорок один и один.

— Это опасно.

— Само собой. Врач отделения неотложной помощи регистрирует сорок и три десятых, купает ее, постепенно снижает температуру до тридцати восьми и шести. А мать сообщает о новых симптомах: сильная рвота, понос. И черный стул.

— Внутреннее кровотечение?

— Похоже. Это уже взбудоражило всех. На пеленке, в которую была завернута девочка, следы поноса, но не крови. Мать сказала, что окровавленную пеленку она выбросила, но попытается разыскать. При обследовании обнаружено легкое покраснение в области прямой кишки, некоторое раздражение по внешним краям сфинктера. При пальпации никакого вздутия кишечника я не обнаружила, животик мягкий, хороший. Может быть, только слегка чувствительный на прикосновение. Но это трудно определить, потому что во время осмотра она впадает в непрерывную истерику.

— Раздражение прямой кишки, — отметил я. — Были какие-нибудь ранки, царапины?

— Нет-нет, ничего подобного. Просто небольшое раздражение, какое бывает при поносе. Непроходимость или аппендицит исключаются. Я вызвала хирурга, Джо Лейбовича, — ты знаешь, какой он добросовестный. Он обследовал девочку, сказал, что нет никакой необходимости вскрывать полость, но мы должны положить ее в стационар и понаблюдать некоторое время. Мы поставили капельницу — то еще удовольствие — и сделали полный анализ крови, на этот раз количество лейкоцитов слегка увеличилось. Но все было в пределах нормы, не столько, сколько должно быть при сорока с лишним. На следующий день температура упала до тридцати семи и семи, в последующий день — тридцати семи и трех, и казалось, что животик перестал болеть. Джо совершенно исключил возможность аппендицита и вызвал специалиста по желудочным заболеваниям. Консультировал Тони Фрэнкс, пытался диагностировать начальные признаки раздражения кишечника, болезнь Крона, нарушения функций печени. Результаты отрицательные. Еще один полный токсикологический анализ и тщательная проверка диеты кормления ребенка с первых дней жизни. Я вновь обратилась к аллергологам и иммунологам, чтобы проверить девочку на какую-либо скрытую сверхчувствительность к чему-либо.

— Она выросла на искусственном кормлении? По формуле?

— Нет. Выкормлена грудью, хотя сейчас уже полностью перешла на обычную пищу. Через неделю она выглядела прекрасно. Слава Богу, что мы не сделали вскрытия полости.

— Возраст — пятнадцать месяцев, — отметил я. — Риск внезапной младенческой смерти миновал. Итак, дыхательная система успокаивается и возникают проблемы в пищеварении?

Стефани посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Отважишься поставить диагноз?

— И это все?

— Ага. Были еще два желудочно-кишечных кризиса. В шестнадцать месяцев. Через четыре дня после приема у Тони в отделении гастрологии и еще полтора месяца спустя после последнего приема у него.

— Те же симптомы?

— Да. Но в обоих случаях мать принесла пеленки со следами крови, и мы исследовали их на все возможные патогены — вспомнили о тифе, холере, тропических болезнях, которые никогда не встречались на нашем континенте. Строили догадки о каком-нибудь токсине из окружающей среды — свинце, тяжелых металлах, что только ни вспоминали. Но все, что обнаружили, — немного здоровой крови.

— Может быть, родители заняты на такой работе, что могут подвергнуть ребенка воздействию каких-то неизвестных загрязняющих агентов?

— Едва ли. Мать занимается только ребенком, а отец — профессор колледжа.

— Профессор в области биологии?

— Социологии. Но подожди говорить о семье, есть еще кое-что. Новый кризис. Шесть недель тому назад. Прощай желудок, здравствуй новая система. Хочешь отгадать?

Я немного подумал:

— Неврология.

— В точку. — Она дотронулась до моей руки. — Я чувствую, что не ошиблась, пригласив тебя.

— Припадки?

— Посреди ночи. По словам родителей, вид эпилептического припадка с потерей сознания, вплоть до пены изо рта. Электроэнцефалограмма не обнаружила никакой аномалии, у ребенка сохранились все рефлексы. Но мы все-таки подвергли девочку компьютерной томографии, сделали еще одну пункцию и провели всякие там высокотехнические неврорадиологические штучки на случай, если у нее образовалась какая-то опухоль мозга. И должна тебе сказать, что это действительно напугало меня, Алекс, только сейчас я подумала о том, что мозговая опухоль могла быть причиной всего, что происходило с девочкой с самого начала. Новообразование, которое воздействует на различные мозговые центры, по мере роста и вызывало различные симптомы. — Она покачала головой: — Ничего себе ситуация: я разглагольствую о психосоматике, в то время как в мозге ребенка разрастается астроцитома или что-то вроде этого. Слава Богу, что результаты исследований не подтвердили этого диагноза.

— Когда ты осматривала девочку в отделении неотложной помощи, она выглядела так, как выглядят после припадков?

— Если говорить о том, что она была сонливой и вялой, то да. Но вместе с тем это естественно для маленького ребенка, которого притащили посреди ночи в больницу и пропустили через всю эту мясорубку. Но все равно я испугалась: вдруг пропустила что-то органическое? Я попросила проследить за пациенткой коллег из неврологического отделения. Они наблюдали ее в течение месяца, ничего не нашли и прекратили исследования. Через две недели, то есть два дня назад, еще один припадок. И я действительно нуждаюсь в твоей помощи, Алекс. Сейчас они находятся в восточном крыле пятого этажа. Вот такая запутанная история. Готов сейчас поделиться со мной своей мудростью?

Я просмотрел свои заметки.

Повторяющиеся вспышки не поддающихся объяснению заболеваний. Многочисленные случаи госпитализации.

Заболевания затрагивают различные системы организма.

Расхождения между симптомами и лабораторными исследованиями.

Ребенок женского пола, проявляющий панический страх перед исследованиями и процедурами.

У матери начальная медицинская подготовка.

Приятная, внимательная мать.

Приятная мать, которая на самом деле может оказаться чудовищем. Которая может подготовить сценарий и поставить спектакль в стиле вертепа, в котором звездой станет ее собственный, ничего не подозревающий ребенок.

Редкий диагноз, но все факты ему соответствуют. Еще двадцать лет назад никто о нем не слышал.

— Синдром Мюнхгаузена «по доверенности», то есть переносимый на другое лицо, — заключил я, закрывая свои записи. — Прямо как по учебнику.

Стефани прищурилась:

— Да, это так. Когда слышишь рассказ от начала до конца. Но когда тебе приходится иметь дело с каждым отдельным случаем… даже теперь я не могу быть уверена.

— Ты все еще предполагаешь что-то органическое?

— Приходится, пока я не докажу обратное. Был один подобный случай — в прошлом году, в другой больнице. Двадцать пять раз за шесть месяцев ребенка помещали в стационар с повторяющейся из раза в раз странной неопознанной инфекцией. Ребенок женского пола, внимательная мать, которая показалась слишком спокойной, чем и вызвала подозрение медицинского персонала. Тот ребенок действительно погибал, и врачи уже были готовы обратиться к властям, когда обнаружили редкую форму иммунодефицита. В литературе есть всего три задокументированных случая, они требуют специальных анализов в Национальном институте здравоохранения. Как только я услышала об этом, тут же проверила Кэсси. Результат отрицательный. Но это не означает, что не существует какого-то незамеченного мной фактора. Постоянно появляются новые материалы — я едва-едва успеваю следить за журналами. — Она помешала ложечкой кофе. — Или, может быть, я просто… пытаюсь убедить саму себя как можно дольше не замечать синдром Мюнхгаузена. Поэтому-то и вызвала тебя — мне нужен совет, Алекс. Подскажи, в каком направлении я должна искать.

Некоторое время я размышлял.

Синдром Мюнхгаузена.

Или pseudologia fantastica.

Иными словами, психическое расстройство, характеризующееся искусственно вызванными болезнями.

Особо преувеличенная форма патологической лжи, названная по имени барона Мюнхгаузена, вруна мирового класса.

Мюнхгаузен — это тяжелый случай ипохондрии. Пациенты фабрикуют болезни, уродуя или отравляя себя, а подчас просто придумывая. Они ведут изощренные игры с докторами и сестрами, с самой системой здравоохранения.

Взрослые пациенты с синдромом Мюнхгаузена ухитряются многократно попадать в больницы, где проходят курс ненужного им лечения, и даже умудряются лечь на операционный стол, чтобы подвергнуться вскрытию.

Жалкие, ставящие врачей в тупик мазохисты — странный вывих психики, который не поддается пониманию.

Но тот случай, который мы рассматривали сейчас, находился за пределами всякой жалости. Это был отвратительный вариант синдрома: Мюнхгаузен, переносимый на другое лицо.

Родители — почти всегда матери, — фабрикующие болезни у своих собственных отпрысков. Использующие своих детей — особенно дочерей — в качестве жертв для страшного смешения изо лжи, боли и болезней.

— Так много сходится, Стеф, — проговорил я. — С самого начала. Временная остановка дыхания, потери сознания могут свидетельствовать о том, что ребенка душили, — зафиксированные монитором судорожные движения могут означать, что девочка оказывала сопротивление.

Стефани вздрогнула:

— Господи, правильно. Я совсем недавно читала о подобном случае в Англии, там изменения в организме подсказали, что ребенок был задушен.

— Плюс к тому не забывай, что мать специализировалась на дыхании, и именно дыхание могло оказаться той первой системой, за которую она принялась. А что ты думаешь по поводу проблем с кишечником? Какое-нибудь отравление?

— Весьма возможно, но токсикологические анализы никаких отклонений не показали.

— Может быть, мать применяла средства кратковременного действия?

— Или какой-то инертный раздражитель, оказывающий на кишечник механическое воздействие и затем быстро удаляемый.

— А припадки?

— Возможно, что-то в том же роде. Но не знаю, Алекс. Я на самом деле не знаю. — Стефани опять сжала мою руку. — У меня нет ровно никаких доказательств. А вдруг я ошибаюсь? Мне нужно, чтобы ты был беспристрастен. Примени в отношении матери Кэсси презумпцию невиновности. Может быть, у меня предвзятое мнение. Попытайся проникнуть в ее мысли.

— Не могу обещать тебе чуда, Стеф.

— Я понимаю. Но мне может помочь любая мелочь. Иначе быть большой беде.

— Ты сообщила матери, что пригласила меня для консультации?

Стефани кивнула.

— Теперь она более благосклонно смотрит на психологические консультации?

— Я бы не сказала, что более благосклонно, но она согласилась на них. Кажется, перестав утверждать, что проблемы Кэсси возникают из-за стресса, мне удалось убедить ее в необходимости психологической консультации. Что касается Кэсси, то я считаю: ее припадки чисто органического происхождения. Но я настаивала на необходимости помочь Кэсси справиться с эмоциональной травмой, связанной с госпитализацией. Сказала матери, что эпилепсия повлечет за собой более частое пребывание Кэсси у нас, и мы должны способствовать тому, чтобы девочка преодолела свой страх. Я сказала, что ты специалист по психологическим травмам, связанным с медициной, вероятно, сможешь с помощью гипноза помочь Кэсси расслабиться во время процедур. Это звучит достаточно убедительно?

Я согласно кивнул.

— Тем временем, — продолжала она, — ты сможешь присмотреться к матери и установить, не психопатка ли она.

— Если это синдром Мюнхгаузена, передаваемый другому лицу, то нам не потребуется искать психопата.

— Кто же она тогда? Каким еще другим помешательством может страдать человек, проделывающий подобные вещи над своим собственным ребенком?

— Этого не знает практически никто, — ответил я. — Я давно не просматривал литературу по этому вопросу, но насколько помню, раньше наиболее перспективным считалось предположение о каком-то психическом расстройстве, вызванном раздвоением личности. Трудность состоит в том, что задокументированные случаи настолько редки, что практически нет никакой базы данных.

— Так обстоит дело и сейчас, Алекс. Я просмотрела литературу на медицинском факультете и почти не нашла материалов по этому вопросу.

— Мог бы я позаимствовать у тебя на время эти работы?

— Я читала их в библиотеке и не взяла на дом, — ответила Стефани, — но, по-моему, у меня где-то сохранились записи. И, кажется, я что-то припоминаю по вопросу об этом самом раздвоении личности — кто его знает, что это означает.

— Это означает, что мы не имеем знаний и поэтому занимаемся сочинительством. Отчасти трудности состоят в том, что психологи и психиатры зависят от информации, которую мы получаем от пациентов. А полагаться на истории какого-нибудь Мюнхгаузена означает доверять закоренелому лгуну. Но когда удается добраться до истины, их истории кажутся довольно последовательными и логичными: перенесенные в раннем возрасте серьезное физическое заболевание или травма; семьи, которые придавали слишком большое значение болезням и здоровью, жестокое обращение с детьми, иногда кровосмешение. Все это приводило к слишком слабо развитому чувству собственного достоинства, к проблемам в отношении с другими людьми и патологической потребности привлечь к себе внимание. Болезнь становится полем деятельности, где эта потребность удовлетворяется, именно поэтому многие из Мюнхгаузенов приобретают специальности, связанные с заботой о здоровье. Но множество людей с точно такой же историей жизни не становятся Мюнхгаузенами. Все сказанное в одинаковой мере относится и к Мюнхгаузенам, издевающимся над собой, и к тем, кто переносит истязания на детей. В общем-то, существует предположение, что родители детей, ставших Мюнхгаузенами «по доверенности», начинают с самоистязания и в какой-то момент переключаются на детей. Но почему и когда это происходит, не знает никто.

— Странно, — проговорила Стефани, покачивая головой. — Это похоже на танец. Я чувствую, что кружусь с ней в вальсе, но ведет она.

— Дьявольский вальс, — сказал я.

Она вздрогнула:

— Я знаю, Алекс, что наш разговор далек от науки, но предположим, тебе удалось докопаться до сути, скажи, думал бы ты, что она проделывает все это…

— Конечно. Но мне не совсем понятно, почему ты не пригласила специалистов из местного отделения психологии и психиатрии?

— Мне никогда не нравилось наше больничное отделение, — пожала плечами Стефани. — Они слишком увлекаются Фрейдом. Хардести готов был подвергнуть психоанализу всех подряд. Кроме того, бесполезно обсуждать все это. Отделения психологии и психиатрии больше нет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Их разогнали.

— Все отделение? Когда?

— Несколько месяцев назад. Ты что, не читаешь информационный бюллетень?

— Не очень часто.

— Это и видно. Ну в общем, отделение психологии и психиатрии распущено. Контракт Хардести с окружными властями был аннулирован, он не получал субсидии. Таким образом, он оказался без финансовой поддержки. А правление решило не брать расходы на себя.

— А как же с должностью Хардести? И разве другие — Грейлер и Пантисса — не были на штатных должностях?

— Возможно. Но оказалось, что эти должности числятся за медицинским факультетом, а не за больницей. Таким образом, свои звания они сохранили. Зарплата же совсем иное дело. Это явилось настоящим открытием для тех из них, кто предполагал, что работа им гарантирована. Правда, никто не сражался за Хардести. Все считали, что он и его парни — это просто балласт.

— Больше нет отделения психологии и психиатрии, — протянул я. — Нет бесплатного кофе. Чего еще нет?

— О, много чего. Тебя затрагивает ликвидация этого отделения — я имею в виду твое служебное положение?

— Нет, моя должность числится за педиатрией. Вообще-то даже за онкологией, хотя уже много лет я не занимаюсь ни одним пациентом, больным раком.

— Отлично, — сказала она. — Тогда никаких процедурных споров не возникнет. Еще какие-нибудь вопросы? Или мы поднимемся наверх?

— Только пара замечаний. Если это синдром Мюнхгаузена, передаваемый другому лицу, то у нас не так уж много времени — обычно процесс идет по нарастающей. Дети иногда погибают, Стеф.

— Я знаю, — ответила она с горечью, прижимая пальцы к вискам. — Я знаю, что, возможно, мне придется прямо в лицо обвинить мать. Поэтому и должна быть уверена.

— И второе. Тот первый ребенок — мальчик. Полагаю, ты считаешь, что это, возможно, было убийство.

— О Господи, да. Это грызет меня все время. Когда мои подозрения по поводу матери начали сгущаться, я взяла его историю болезни и очень тщательно изучила. Но не нашла ничего сомнительного. Записи Риты относительно наблюдений за его развитием неизменно благополучны — мальчик перед смертью был совершенно здоров, и вскрытие, как это часто бывает, не дало ничего конкретного. Теперь же я имею дело с живым ребенком и не могу сделать ничего, ровным счетом ничего, чтобы помочь ему.

— Мне кажется, ты делаешь все от тебя зависящее.

— Пытаюсь изо всех сил, но, черт побери, каждый раз прихожу в отчаяние.

— А как насчет отца? — спросил я. — Мы о нем так и не поговорили.

— У меня нет о нем полного представления. Ясно, что главная забота о ребенке лежит на матери. Я имела дело преимущественно с ней. А когда начала подозревать синдром Мюнхгаузена «по доверенности», мне представилось, что следует сосредоточить внимание на матери, ведь именно матери всегда являются главным действующим лицом.

— Да, — согласился я. — Но в некоторых случаях отец оказывается пассивным соучастником. Ты не заметила, возникли ли у него какие-либо подозрения?

— Если он и обратил на что-то внимание, то мне об этом ничего не говорил. Он не выглядит таким уж пассивным — довольно приятный, да и мать тоже, если уж разговор зашел об этом. Они оба очень милые, Алекс. Это одна из причин, которая так затрудняет все дело.

— Классический сценарий Мюнхгаузена. Сестры, наверное, обожают их.

Она кивнула.

— А другая причина?

— Другая причина чего?

— Причина, которая затрудняет дело.

Стефани закрыла глаза, потерла их, медля с ответом.

— Другая причина, — наконец проговорила она, — и это может показаться тебе ужасно расчетливым политиканством, заключается в том, кто они. В общественном и политическом смысле. Полное имя ребенка звучит так: Кэсси Брукс Джонс. Это о чем-нибудь тебе говорит?

— Нет, — мотнул я головой. — Имя Джонс не особенно запоминается.

— А как насчет такого Джонса — Чарльз Л. Джонс-младший? Большая шишка в финансовой сфере? Главный распорядитель деньгами больницы?

— Не слышал о таком.

— Ну да, ты ведь не читаешь информационные бюллетени. Кроме того, восемь месяцев назад он стал председателем правления. Была крупная перетряска.

— С бюджетом?

— С чем же еще? Вот тебе генеалогия: единственным сыном Чарльза-младшего является Чарльз-третий — прямо как у королей. Он обычно зовется Чипом — это папочка Кэсси. Маму зовут Синди. Умерший сын был Чэд — Чарльз четвертый.

— Все имена начинаются с «С»[7], — сказал я. — Похоже, они любят порядок.

— Может, и так. Главное в том, что Кэсси — единственная внучка Чарльза-младшего. Не правда ли, восхитительно, Алекс. У меня под наблюдением потенциальный случай синдрома Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо. Известие об этом взбудоражит всех. А пациент — единственная внучка того типа, который отобрал у нас бесплатный кофе.

3

Мы поднялись из-за стола, и Стефани предложила:

— Если не возражаешь, мы поднимемся по лестнице.

— Утренняя аэробика? Прекрасно.

— Когда тебе стукнет тридцать пять, — заявила она, расправляя платье и застегивая белый халат, — старый добрый основной обмен веществ летит ко всем чертям. Приходится серьезно трудиться над собой, чтобы не обрасти жиром. Кроме того, лифты по-прежнему двигаются, как сонные, будто их пичкают валиумом.

Мы направились к главному выходу из кафетерия. Теперь пустовали все столики. Уборщик в коричневой спецодежде протирал пол мокрой тряпкой, и нам пришлось ступать с осторожностью, чтобы не поскользнуться.

— Лифт, на котором я поднимался к тебе, — сказал я, — теперь работает по-новому. Запирается на ключ. Зачем принимать все эти меры безопасности?

— Официальное объяснение — в целях предотвращения уголовных преступлений. Чтобы не допустить сюда беспредел, царящий на улицах. До некоторой степени это разумно — случаи криминальных нападений участились, главным образом во время ночных смен. Но можешь ли ты вспомнить время, когда Восточный Голливуд становился безопасным с наступлением темноты?

Мы добрались до двери. Еще один уборщик уже запирал ее. Увидев нас, он бросил в нашу сторону такой взгляд, будто ему надоел весь мир, и открыл дверь.

Стефани заметила:

— Сокращенный рабочий день — еще одна статья экономии.

А в коридоре царило безумие. Мимо проносились шумные группы оживленно переговаривающихся врачей. Измученные родители тащились по коридору, катя в инвалидных колясках ветеранов больницы кукольных размеров на мучительные процедуры, разработанные наукой.

Молчаливая толпа собралась у дверей лифтов, сбившись в кучки и дожидаясь, когда придет хоть один из трех лифтов, одновременно застрявших на третьем этаже. Ожидание, вечное ожидание.

Стефани ловко пробиралась сквозь толпу, кивая знакомым, но не останавливаясь. Я еле поспевал за ней, стараясь не столкнуться со стойками капельниц.

Когда мы добрались до лестничной клетки цокольного этажа, я спросил:

— Какого рода были криминальные проблемы?

— Обычные, только их стало значительно больше, — ответила она, поднимаясь по лестнице. — Кражи из автомобилей, вандализм, выхватывают сумочки из рук. Случаи разбоя на бульваре Сансет. Несколько месяцев назад на автостоянке на той стороне улицы напали на двух медсестер.

— Нападения сексуального характера? — спросил я, прыгая через две ступеньки, чтобы не отстать от Стефани.

— Так и не выяснили. Ни одна из них здесь больше не появлялась, и поэтому некому было рассказать о происшедшем. Обе они были временными работниками, дежурили в ночные смены. Все, что я слышала, так это то, что их здорово избили и отобрали сумочки. Полиция прислала к нам офицера по связям с общественностью, тот прочел обычную лекцию о личной безопасности и в конце концов признал, что едва ли кто-нибудь сможет гарантировать безопасность, если не превратить больницу в вооруженный лагерь. Женщины, работающие в штате, подняли страшный шум, и администрация обещала более регулярные обходы охраны.

— И каковы результаты?

— Думаю, что кое-какие есть — появилось больше людей в форме, и с тех пор нападений не было. Но меры по защите принесли с собой и много такого, о чем мы не просили. Вначале на территории больницы появились телемониторы, потом ввели новые пропуска, стали возникать столкновения, подобные тому, какое ты только что испытал на себе. Лично я считаю, что мы сыграли на руку администрации — дали им повод для усиления контроля. А получив однажды такую возможность, они никогда уже не выпустят ее из рук.

— Месть троечников?

Стефани остановилась, посмотрела на меня с верхней ступеньки через плечо и бесхитростно улыбнулась:

— Ты и это помнишь?

— Еще бы.

— В те времена я много болтала. Правда?

— Юношеский задор, — согласился я. — Кроме того, они этого заслуживали — при всех разговаривали с тобой свысока. Только одно выражение чего стоит — «Доктор Мисс».

— Да, это была весьма нахальная компания, согласись. — Она двинулась дальше, но замедлив шаги. — Сокращенный рабочий день, ленч с «Мартини», подолгу рассиживались и трепались в кафетерии, а нам рассылали меморандумы о повышении эффективности труда и экономии расходов.

Через несколько ступенек Стефани вновь остановилась.

— «Троечники» — не могу поверить, что я действительно так сказала. — Ее щеки запылали. — Я была несносной, правда?

— Вдохновенной, Стеф.

— Скорее надутой. Это были сумасшедшие времена, Алекс. Абсолютно сумасшедшие.

— Согласен, — ответил я. — Но не забывай, чего мы добились: равная оплата для женского персонала, разрешение для родителей ночевать здесь, игровые комнаты.

— Давай не забывать и о бесплатном кофе для больничного персонала.

И через несколько ступеней:

— Но при всем при том, Алекс, многое из того, на чем мы были помешаны тогда, кажется теперь нецелесообразным. Мы сосредоточились на личностях, но проблема заключалась в самой системе. Одна группа бывших троечников уходит, а на ее место приходит другая — такая же, и старые проблемы остаются. Иногда я задумываюсь, не слишком ли я здесь задержалась. Возьмем тебя — вот уже много лет, как ты выбрался из этих проблем и выглядишь лучше, чем когда-либо.

— Но ты тоже, — возразил я, вспомнив о том, что она только что говорила о желании занять должность заведующей отделением.

— Я? — Стефани улыбнулась. — Ты весьма любезен. Но в моем случае это происходит не благодаря личным достижениям. Просто здоровый образ жизни.

* * *

На пятом этаже размещались дети в возрасте от года до одиннадцати, при уходе за которыми не требовалась сложная современная аппаратура. Восточное отделение на сто кроватей занимало две трети площади всего этажа.

На оставшейся трети западной части были двадцать палат для частных пациентов. От общего отделения они отделялись дверьми из тика с медной табличкой, гласившей: «СПЕЦИАЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ХАННЫ ЧЭПЕЛЛ».

Палаты Чэппи. Недоступные для простых смертных и стажеров, содержащиеся за счет пожертвований, частного страхования и дарственных чеков; никаких карточек бесплатного медицинского страхования.

Частное отделение — это мелодии «Музак»[8], льющиеся из скрытых в потолке динамиков, покрытые коврами полы вместо линолеума, палаты на одного пациента, а не на троих или больше, телевизоры, которые работают почти круглосуточно, правда, допотопные, черно-белые.

В то утро почти все двадцать палат пустовали. Три скучающие медсестры стояли у медицинского поста. В нескольких футах от них подпиливала ногти секретарша.

— Доброе утро, доктор Ивз, — обратилась к Стефани одна из сестер, не особенно дружелюбно взглянув на меня.

Я заинтересовался причиной такой неприязни, но на всякий случай улыбнулся ей. Женщина отвернулась. Лет пятидесяти, невысокого роста, коренастая, с шершавой кожей, вытянутой нижней челюстью, светлыми волосами, покрытыми лаком. Зеленовато-голубой халат с белой отделкой. Поверх жесткой прически — накрахмаленный чепчик. Таких чепчиков я не видел давным-давно.

Две другие сестры, филиппинки лет двадцати, переглянулись и будто по безмолвному сигналу удалились.

Стефани обратилась к оставшейся медсестре:

— Доброе утро, Вики. Как наша девочка?

— Пока что ничего. — Блондинка потянулась к ячейке под номером 505W, вытащила оттуда медицинскую карту и вручила ее Стефани. Ногти медсестры были короткими и обгрызенными. Взгляд вновь остановился на мне. Мои старые чары не подействовали.

— Это доктор Алекс Делавэр, — представила меня Стефани, перелистывая историю болезни. — Наш консультант-психолог. Доктор Делавэр, это Вики Боттомли. Ведущая сестра Кэсси.

— Синди сказала, что вы зайдете, — ответила медсестра, будто объявляла неприятную новость.

Стефани продолжала читать.

— Рад с вами познакомиться, — сказал я.

— Рада познакомиться с вами.

Заслышав вызывающую враждебность в голосе медсестры, Стефани подняла голову.

— Все в порядке, Вики?

— Все замечательно, — заявила сестра, блеснув улыбкой, такой же радостной, как пощечина. — Все прекрасно. Девочка съела почти весь завтрак, и ее не тошнило, попила и приняла лекарства.

— Какие лекарства?

— Только тайленол. Час тому назад. Синди сказала, что у девочки болит голова.

— Тайленол. Один?

— Да, доктор Ивз. Для детей, жидкий, одну чайную ложку — это все записано. — Она показала на историю болезни.

— Да, вижу, — заглянув в карту, бросила Стефани. — Ну что ж, пока все хорошо, Вики, но в следующий раз никаких лекарств, даже самых безобидных, без моего разрешения. Я должна давать разрешение на все, кроме еды и питья, на все, что принимает этот ребенок. О'кей?

— Конечно, — снова заулыбалась Боттомли. — Никаких проблем. Я просто думала…

— Это не причинило вреда. Вики. — Стеф протянула руку и похлопала сестру по плечу. — Я уверена, что одобрила бы тайленол. Но, принимая во внимание прошлое этого ребенка, мы должны быть сверхосторожными, чтобы исключить реакции на лекарства.

— Да, доктор Ивз. Есть еще какие-нибудь указания?

Стефани досмотрела медицинскую карту, закрыла ее и вернула сестре.

— Нет, в данный момент никаких. Если только у тебя есть что-нибудь, о чем ты хочешь сообщить.

Боттомли покачала головой.

— Тогда о'кей. Я пойду к ним и представлю доктора Делавэра. Ты хотела бы что-нибудь рассказать о Кэсси?

Боттомли вынула из волос заколку и воткнула ее обратно, прикрепив светлые пряди к чепчику. Широко расставленные, с длинными ресницами глаза мягкого, красивого голубого цвета на напряженной шершавой плоскости лица.

— Что, например? — спросила она.

— Все, что следует знать доктору Делавэру, чтобы помочь Кэсси и ее родителям, Вики.

Боттомли некоторое время пристально смотрела на Стефани, потом повернулась, свирепо глядя на меня.

— Ничего особенного. Обычные люди.

— Я слышал, что Кэсси нервничает по поводу медицинских процедур, — заметил я.

Боттомли уперлась руками в бока:

— А вы бы разве не нервничали, если бы вас кололи столько, сколько ее?

— Вики… — начала было Стефани.

— Да, разумеется, — улыбнулся я. — Это совершенно нормальная реакция, но иногда обоснованную нервозность можно облегчить бихейвиоральной терапией[9].

Боттомли напряженно усмехнулась.

— Может, и так. Желаю удачи.

Стефани хотела что-то сказать, но я дотронулся до ее руки и предложил:

— Почему бы нам не пойти в палату.

— Конечно. — И обращаясь к Боттомли: — Запомни, никаких лекарств, только еда и питье.

Боттомли продолжала улыбаться.

— Да, доктор. Теперь, если вы не возражаете, я бы хотела отлучиться на несколько минут.

Стефани взглянула на свои часы:

— Перерыв?

— Нет. Просто хотела спуститься вниз, в магазин, и купить для Кэсси игрушечную зверюшку — знаете, такие мягкие, каких показывают в мультиках по телевизору. Она просто сходит с ума по ним. Думаю, пока вы находитесь у нее, в течение нескольких минут с ней ничего не случится.

Стефани взглянула на меня. Боттомли, как мне показалось, с удовлетворением проследила за ее взглядом, еще раз напряженно, но хмыкнула и быстро вразвалку удалилась. Накрахмаленный чепец плыл по пустому коридору, как воздушный змей, подхваченный попутным ветром.

Стефани взяла меня за руку и повела от поста.

— Извини, Алекс, я никогда не видела ее такой.

— Она и раньше была медсестрой Кэсси?

— Несколько раз — почти с самого начала. У них с Синди хорошие взаимоотношения, да и Кэсси это, кажется, нравится. Когда девочку кладут в стационар, то они просят назначить ведущей сестрой именно ее.

— Кажется, она чувствует себя так, будто Кэсси принадлежит ей одной.

— Да, Вики склонна слишком глубоко вмешиваться в дела, но я всегда смотрела на это положительно. Семьям она нравится, поскольку является одной из наиболее обязательных сестер, с какими я работала. Учитывая состояние современной морали, преданность делу — вещь, встречающаяся теперь крайне редко.

— Распространяется ли ее преданность делу на домашние визиты?

— Насколько мне известно, нет. В самом начале мы пару раз посетили их вместе с одним из врачей, чтобы установить контролирующие сон мониторы. — Стефани вдруг закрыла рот рукой. — Не хочешь же ты сказать, что Вики имеет какое-то отношение к…

— Я ничего не хочу сказать, — возразил я, размышляя, не делаю ли этого на самом деле, ведь Боттомли задела мое самолюбие. — Просто высказываю некоторые соображения.

— Гм… да, это, конечно, в некотором роде идея. Медсестра — Мюнхгаузен? И медицинское образование, на мой взгляд, как раз подходит.

— Такие случаи имели место, — подтвердил я. — Сестры и врачи хотели привлечь к себе внимание, и обычно у них действительно очень развиты собственнические инстинкты. Но если проблемы Кэсси всегда возникали дома и исчезали в больнице, то Вики исключается. Если только она не является частым гостем в доме Джонсов.

— Нет. По крайней мере, насколько мне известно, это не так. Нет, конечно, не так — я бы знала, если бы она бывала у них.

Стефани выглядела неуверенной, подавленной. Я понял, скольких сил стоит ей эта история.

— Хотелось бы знать, почему она так враждебна по отношению ко мне, — проговорил я. — Не из-за личных обид, это важно для развития отношений с семьей. Если Вики и мать так хорошо относятся друг к другу и я не нравлюсь Вики, это может повредить моей консультации.

— Резонно… Не знаю, что на нее нашло.

— Насколько я понимаю, ты не обсуждала с ней свои подозрения, касающиеся Синди?

— Нет. Ты — первый, с кем я по-настоящему заговорила об этом. Именно поэтому я объяснила ей мой запрет на лекарства тем, что опасаюсь реакции на них. По той же причине я попросила Синди не приносить из дома ничего съестного. Вики и сестры из других смен должны записывать, что ест Кэсси. — Стефани нахмурилась. — Конечно, если Вики берет на себя лишнее, она может и не следовать этим правилам. Хочешь, чтобы я ее перевела? Руководство сестринского персонала устроит мне скандал, но я надеюсь довольно быстро все уладить.

— Только не из-за меня. Давай оставим на некоторое время все как есть.

Мы зашли за пост, Стефани взяла историю болезни и вновь стала изучать ее.

— Все как будто бы в порядке, — наконец проговорила она. — Но тем не менее придется с ней поговорить.

— Дай-ка мне посмотреть, — попросил я.

Она протянула мне медицинскую карту. Знакомый аккуратный почерк и подробные записи. Я на некоторое время задержался на истории семьи.

— Нет описания бабки и деда с материнской стороны?

Стефани покачала головой.

— Синди рано потеряла родителей. Чип тоже, будучи подростком, потерял мать. Единственный ныне здравствующий родитель — Старый Чак.

— А часто он поднимается сюда?

— Время от времени. Он человек занятой.

Я продолжал читать:

— Синди только двадцать шесть лет… Может быть, Вики в ее глазах вроде матери?

— Может быть, — согласилась Стефани. — Как бы то ни было, я буду держать ее на коротком поводке.

— Не слишком нажимай на нее сейчас, Стеф. Я не хочу, чтобы Вики… или Синди… подумали, что это из-за меня. Дай мне возможность поближе узнать Вики. Она может превратиться в союзника.

— О'кей. Проблемы человеческих отношений — это твоя область. Но дай мне знать, если с ней по-прежнему будут трудности. Не хочу, чтобы хоть что-нибудь стояло на пути к разрешению этой проблемы.

* * *

Комната была завалена мягкими зверюшками, они были повсюду — на подоконнике, тумбочке, подносе для завтрака, телевизоре. Раскрашенная во все цвета радуги приветливая зубастая компания.

Сетка на кроватке была опущена. В постельке спал прелестный ребенок — крошечный комочек, чуть видный под одеялом.

Личико совершенной формы повернуто в сторону; ротик, похожий на бутон розы, слегка раскрыт. Нежная белая кожа, полные щечки, крошечный носик. Струящиеся по плечам шелковистые, прямые, черные волосы. Челка увлажнилась и прилипла ко лбу. Над краем одеяла виден круглый кружевной воротничок. Одна ручка спрятана, а другая, пухленькая, с ямочками, сжимает одеяло. Большой пальчик размером с фасолину.

У окна разложенный для сна диван-кровать, застеленный аккуратно, по-военному — заправленные углы, подушка гладкая, как скорлупа яйца. Цветастая виниловая сумка для ночных принадлежностей стоит на полу около пустого подноса для еды.

На краешке матраса, скрестив ноги и читая «ТВ-гид», сидела молодая женщина. Завидев нас, она отложила журнал и поднялась.

Ростом в пять футов пять дюймов, подтянутая фигура со слегка удлиненной талией. Такие же блестящие темные волосы, как и у дочери, разделены посередине на пробор и свободно заплетены в толстую косу, достающую почти до талии. Та же форма лица, что и у Кэсси, только по-взрослому строже и вытянутее, почти правильный овал. Красивый нос — прямой, широкий, ненакрашенный рот, яркие от природы губы. Большие карие, покрасневшие глаза.

Никакой косметики, чистое, ухоженное лицо. Женщина, похожая на девочку. Двадцать шесть лет, но она свободно может сойти за студентку.

От кровати донесся легкий шорох. Кэсси вздохнула. Все мы взглянули на девочку. Ее веки остались закрытыми, но затрепетали. Под кожей были видны ниточки голубых жилок. Ребенок перевернулся спиной к нам.

Я невольно сравнил ее с фарфоровой куклой.

Со всех сторон нам усмехались плюшевые зверюшки.

Синди Джонс взглянула на дочь, нагнулась над ней и убрала волосики с глаз ребенка.

Вновь повернувшись к нам, быстро провела руками по своей одежде, будто отыскивая незастегнутые пуговицы. Одежда была простой — клетчатая хлопчатобумажная рубашка навыпуск поверх вылинявших джинсов, босоножки на среднем каблуке. Дешевенькие часы в розовом пластиковом корпусе. Совсем не то, что я ожидал от женщины из общества и невестки такой важной персоны.

— Ну что ж, — прошептала Стефани, — кажется, мы хорошенько вздремнули. А вы хоть немного поспали, Синди?

— Немножко.

Тихий, приятный голос. Ей не было необходимости говорить шепотом.

— Наши матрасы имеют привычку сползать, так ведь?

— Все хорошо, доктор Ивз. — Ее улыбка была усталой. — Кэсси спала прекрасно. Она проснулась один раз около пяти. Ее просто нужно было приласкать. Я держала ее на руках, пела ей, и она заснула вновь около семи. Наверное, именно поэтому она все еще спит.

— Вики сказала, что у нее болела головка.

— Да, когда она проснулась. Вики дала ей немного жидкого тайленола, и, кажется, это подействовало.

— Именно тайленол и следовало дать, Синди. Но в будущем все лекарства — даже самые безвредные — должны быть назначены мной. Просто ради осторожности.

Карие глаза широко раскрылись.

— О, конечно. Извините.

Стефани улыбнулась:

— Ничего страшного. Просто приходится быть осторожной. Синди, это доктор Делавэр. Тот самый психолог, о котором мы говорили.

— Здравствуйте, доктор Делавэр.

— Здравствуйте, миссис Джонс.

— Синди. — Она протянула узкую руку и застенчиво улыбнулась. Эта женщина внушает симпатию. Я знал, что моя работа не будет легкой.

— Как я уже вам говорила, — начала Стефани, — доктор Делавэр — специалист по детским страхам. Если кто и может помочь Кэсси справиться с беспокойством, то только он. Он бы хотел поговорить с вами прямо сейчас, если это вас устраивает.

— О… конечно. Разумеется. — Синди с обеспокоенным видом прикоснулась к косе.

— Великолепно, — продолжала Стефани. — Если я вам не нужна, то покину вас.

— Пока вроде бы нет, доктор Ивз. Я, правда, думала… может быть, вы сообщите мне что-нибудь?..

— Пока ничего, Синди. Вчерашняя электроэнцефалограмма была абсолютно нормальной. Но как мы с вами уже говорили, у детей такого возраста это не всегда окончательно. Сестры не записали в карту ничего напоминающего припадки. А вы что-нибудь заметили?

— Нет… ничего особенного.

— Ничего особенного? — Стефани подошла ближе. Она была всего на дюйм выше Синди, но выглядела значительно крупнее.

Синди Джонс на секунду прикусила верхнюю губу.

— Так, ничего… это, может быть, неважно.

— Ну, Синди, говорите мне все, даже если вы считаете, что это не имеет никакого отношения к Кэсси.

— Хорошо, но я уверена, что это пустяки. Но временами мне кажется, что она уходит в себя — перестает слушать, когда я разговариваю с ней. Знаете, устремляет взор в пространство — как будто это легкая форма эпилептического припадка. Я уверена, в этом ничего страшного нет, просто я обнаруживаю какие-то симптомы, потому что ищу их.

— Когда вы начали замечать это явление?

— Вчера, когда нас приняли сюда.

— А дома вы этого не замечали?

— Я… нет. Но это могло происходить, просто я не замечала. А может быть, это вообще пустяки. Скорее всего, так и есть. Я не знаю.

Она опустила хорошенькое личико.

Стефани похлопала ее по плечу, Синди почти незаметно отозвалась на этот жест, как бы ища утешения.

Стефани шагнула назад. Контакт был нарушен.

— Как часто происходили эти эпизоды?

— Может быть, пару раз за день. Возможно, это пустяки. Просто она отвлекается на что-то свое. Она всегда любит сосредоточиваться — когда играет дома, концентрирует на этом все свое внимание.

— Ну что ж, это хорошо, что девочка умеет концентрировать внимание.

Синди кивнула, но не выглядела успокоенной.

Стефани вынула из кармана записную книжку, вырвала последнюю страницу и передала книжку Синди.

— Вот что. В следующий раз, когда вы заметите подобный взгляд, запишите точное время и позовите Вики или того, кто будет дежурить, взглянуть на девочку. О'кей?

— О'кей. Но это длится недолго, доктор Ивз. Всего несколько секунд.

— Словом, постарайтесь, — сказала Стефани. — Тем временем оставляю вас с доктором Делавэром, чтобы вы познакомились.

Задержавшись на мгновение, чтобы взглянуть на спящего ребенка, она улыбнулась нам и вышла.

Когда дверь закрылась, Синди посмотрела на кровать.

— Я сверну ее, чтобы вам было куда сесть.

Под ее кожей также просвечивали нежные голубые вены. На висках они пульсировали.

— Давайте вместе, — предложил я.

Казалось, это удивило ее.

— Не беспокойтесь, все в порядке.

Наклонившись, она взяла матрас и подняла его, я сделал то же самое с другой стороны, и мы превратили кровать в диван.

Она разгладила подушки, отошла в сторону и пригласила:

— Пожалуйста.

Чувствуя себя так, как будто нахожусь в домике гейши, я принял предложение.

Она прошла к зеленому стулу, сняла зверюшек. Положив их на ночной столик и пододвинув стул к дивану, села, поставив обе ноги на полную ступню и положив руки на тонкие колени.

Я протянул руку, взял с подоконника мягкого зверька и погладил его. За окном виднелись похожие на тучи темно-зеленые верхушки деревьев Гриффит-Парка.

— Прелестные игрушки, — начал я. — Подарки?

— Да. Некоторые. Часть привезли с собой. Мы хотели, чтобы Кэсси чувствовала себя как дома.

— Больница уже стала вторым домом, не так ли?

Она уставилась на меня. Карие глаза налились слезами, отчего стали казаться еще больше. Чувство стыда разлилось по лицу.

Стыд? Или вина?

Чтобы скрыть слезы, она быстро подняла руки к лицу.

Некоторое время бесшумно плакала.

Я взял с ночного столика бумажную салфетку и стал ждать.

4

Синди отняла руки от лица.

— Извините.

— Не стоит, — возразил я. — Ничто так не изматывает, как болезнь ребенка.

Она кивнула.

— Самое худшее — что ничего не известно. Видеть, как она страдает, и не знать причину… Если бы кто-то только смог понять, в чем дело.

— Другие симптомы разрешились сами собой. Может быть, и с этим будет так же.

Перекинув косу через плечо, она начала перебирать пальцами концы волос.

— Я, конечно, надеюсь, что так и будет. Но…

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Синди проговорила:

— Те, другие симптомы были более… типичными. Нормальными, если можно так выразиться.

— Нормальные детские болезни, — подсказал я.

— Да — круп, понос. Они бывают и у других детей. Может быть, не в такой тяжелой форме, но все-таки бывают. Поэтому они понятны. Но припадки… это просто ненормально.

— Иногда, — объяснил я, — у детей бывают припадки после высокой температуры. Один-два случая, а потом уже никогда не повторяются.

— Да, я знаю. Доктор Ивз говорила мне об этом. Но у Кэсси, когда случались припадки, не было температуры. Когда у нее возникли кишечные проблемы, поднялась и температура. Она просто горела. Больше сорока одного градуса. — Синди дернула себя за косу. — А потом это прошло, и я думала, что у нас будет все в порядке. Но теперь — припадки, как гром среди ясного неба. И это было действительно страшно. Я услышала как будто стук в ее комнате, вошла, а ее колотило так, что тряслась кроватка. — Ее губы задрожали. Она прижала руку ко рту, пытаясь остановить дрожь, а другой рукой смяла поданную мной салфетку.

— Страшно, — проговорил я.

— Ужасно, — кивнула она, глядя мне в глаза. — Но тяжелее всего было смотреть, как она страдает, и быть не в состоянии сделать хоть что-нибудь. Беспомощность — это самое худшее. Я сообразила, что нельзя брать ее на руки, но все же… У вас есть дети?

— Нет.

Она оторвала взгляд от моего лица, будто внезапно потеряла всякий интерес. Вздохнув, поднялась и подошла к кроватке, все еще держа в руке смятую салфетку. Наклонилась, подтянула одеяло повыше и поцеловала Кэсси в щеку. На секунду дыхание Кэсси участилось. Синди осталась у кровати, глядя на спящую дочку.

— Она очень красивая, — сказал я.

— Моя толстушечка.

Синди наклонилась и прикоснулась к лобику Кэсси, отняла руку и опустила ее. Задержав еще на несколько секунд взгляд на ребенке, она вернулась и опустилась на стул.

— Что касается ее страданий, нет ведь никаких свидетельств, что припадки болезненны, — постарался утешить ее я.

— То же говорит и доктор Ивз, — ответила Синди, но в ее голосе звучало сомнение. — Конечно, я надеюсь, что это так… но если бы вы видели ее после них — она выглядела совершенно выжатой. — Она отвернулась и стала смотреть в окно.

Немного подождав, я спросил:

— Если не считать головной боли, как она себя сегодня чувствовала?

— Хорошо, за то короткое время, что не спала.

— А голова заболела в пять часов утра?

— Да. Она и проснулась от этой боли.

— Вики уже заступила на дежурство?

Короткий кивок.

— Она дежурит двойную смену — заступила вчера с одиннадцати до семи и осталась с семи до трех.

— Так преданна работе.

— Да. Она очень помогает. Нам повезло, что Вики работает с нами.

— И домой к вам приходит?

Этот вопрос удивил ее.

— Всего пару раз — но не помогать, а просто навестить. Она принесла Кэсси первую мягкую зверюшку. А теперь Кэсси без ума от них.

Выражение удивления на лице Синди не исчезло. Я решил не продолжать и перешел на другую тему:

— А как Кэсси дала вам знать, что у нее болит голова?

— Она указала на нее и заплакала. Она не сказала мне о головной боли, если вы это имеете в виду. Она может произносить всего несколько слов: «бака» вместо «собака», «бу-бу» вместо «бутылка». И даже при этом иногда пользуется жестами. Доктор Ивз говорит, что ее речь отстает в развитии на несколько месяцев.

— Для детей, которые часто находятся в больницах, некоторое отставание — явление обычное. Но это пройдет.

— Я пыталась работать с ней дома. Разговариваю с ней. Читаю, когда она в настроении слушать.

— Хорошо.

— Иногда ей это нравится. А иногда она просто не может сидеть спокойно, особенно после тяжелой ночи.

— И часто бывают такие ночи?

— Нет. Но они очень сильно влияют на нее.

— Что происходит?

— Она просыпается, как будто увидев плохой сон. Мечется, вертится и плачет. Я удерживаю ее, и иногда она снова засыпает. Но порой долго не спит — капризничает. На следующее утро обычно бывает беспокойной.

— В чем это выражается?

— Не в состоянии сконцентрировать внимание. Хотя в другое время она может подолгу сосредоточиваться на чем-нибудь — в течение часа или даже дольше. Я стараюсь уловить такие моменты, пытаюсь читать и разговаривать с ней. Так, чтобы ускорить развитие ее речи. Может быть, вы мне могли бы что-то посоветовать?

— Вы как будто на правильном пути, — ответил я.

— Иногда мне кажется, будто она не говорит потому, что не испытывает в этом необходимости. Я всегда знаю, что ей хочется, и даю ей это раньше, чем она попросит.

— Когда у нее заболела голова, вы тоже сразу поняли, в чем дело?

— Совершенно верно. Она проснулась в слезах и металась в кроватке. Я сразу же пощупала ей лоб — не горячий ли. Нет, прохладный. Меня это в общем-то не удивило — она плакала не от испуга. Скорее от боли. Я уже научилась различать. Поэтому я спросила, что болит, и в конце концов она прикоснулась к головке. Я знаю, это звучит не по-научному, но постепенно начинаешь как бы чувствовать вместе с ребенком — словно в тебя встроен радар. — Синди посмотрела в сторону кроватки. — Если результаты компьютерной томографии не были бы в тот день нормальными, то я бы по-настоящему испугалась.

— Из-за головной боли?

— Когда пробудешь здесь, в больнице, достаточно долго, многого наглядишься. Начинает чудиться самое худшее. Меня до сих пор пугает, когда она вскрикивает по ночам, — никогда не знаешь, что случится дальше.

Синди вновь заплакала и стала промокать глаза смятой салфеткой. Я подал ей свежую.

— Простите, доктор Делавэр. Это просто непереносимо — видеть, что она страдает.

— Вполне вас понимаю, — сказал я. — Но, по злой иронии судьбы, именно то, что могло бы ей помочь, — анализы и процедуры, — причиняют девочке больше всего боли.

Тяжело вздохнув, она кивнула.

— Именно поэтому доктор Ивз и попросила меня встретиться с вами, — продолжил я. — Существуют психологические методы, помогающие детям преодолеть страх перед процедурами, а иногда даже ослабить ощущение боли.

— Методы, — повторила она, подобно Вики Боттомли, но без свойственного медсестре сарказма. — Это было бы прекрасно — я была бы очень признательна за все, что вы смогли бы сделать. Смотреть, как она страдает, когда у нее берут кровь на анализ… Просто ужасно.

Я вспомнил, что говорила Стефани по поводу самообладания Синди во время процедур.

Словно читая мои мысли, она призналась:

— Каждый раз, как кто-то входит в эту дверь со шприцем, у меня все застывает внутри, хотя я продолжаю улыбаться. Мои улыбки для Кэсси. Изо всех сил я стараюсь не показать ей, насколько я взволнованна, но я знаю, что она уже понимает это.

— Тот самый радар…

— Мы так тесно связаны друг с другом — она у меня одна-единственная. Она только взглянет на меня, и уже понимает. Я ничем не помогаю ей, но что я могу поделать? Просто не могу оставить малышку наедине с ними.

— Доктор Ивз считает, что вы держитесь молодцом.

В карих глазах что-то промелькнуло. На краткий миг открылась жесткость? Затем последовала усталая улыбка.

— Доктор Ивз замечательная. Мы… Она была… Она так прекрасно обходится с Кэсси, даже несмотря на то что Кэсси не желает с ней общаться. Знаю, все эти болезни были тяжелы и для нее. Каждый раз, когда ее вызывают в Отделение неотложной помощи, я чувствую себя неловко из-за того, что опять вынуждаю ее заниматься с нами всем этим.

— Это ее работа, — заметил я.

В ответ на мои слова Синди взглянула на меня так, будто я ударил ее.

— Я уверена, для нее это значит гораздо больше, чем просто работа.

— Да, конечно. — Я понял, что все еще сжимаю в руках игрушечного кролика.

Взлохматив ему животик, я поставил кролика обратно на полку. Синди, поглаживая косу, наблюдала за мной.

— Я не хотела быть резкой, — проговорила она. — Но то, что вы сказали — о докторе Ивз и ее отношении к работе, — заставило меня задуматься о своей работе. Работе матери. Видно, я справляюсь с ней не очень-то хорошо, так ведь? Никто нас этому не учит.

Она отвернулась.

— Синди, — проговорил я, наклоняясь к женщине. — Через это нелегко пройти. Это не совсем обычное дело.

На ее губах промелькнула улыбка. Печальная улыбка мадонны.

Мадонны-чудовища?

Стефани просила меня быть беспристрастным, но я чувствовал, что все равно исхожу из ее подозрений.

Виновна, пока не доказано обратное?

Это то, что Майло назвал бы ограниченным мышлением. Я решил исходить из того, что вижу перед собой.

Пока ничего явно патологического. Никаких признаков эмоциональной неуравновешенности, никакой очевидной наигранности или неестественного стремления привлечь к себе внимание. Тем не менее, я задавал себе вопрос, не удалось ли ей при помощи своей спокойной манеры поведения добиться желаемого — сосредоточить все внимание на собственной персоне. Начав разговор о Кэсси, она закончила его сетованиями о своем неумении быть матерью.

Но, с другой стороны, не сам ли я вызвал ее на откровенность? Взглядами, паузами, недомолвками, то есть различными психологическими приемами, сам заставил ее раскрыться?

Я подумал о том, как она подавала себя, о ее внешности — коса, заменяющая ей четки, отсутствие макияжа, подчеркнуто простая для женщины ее положения одежда.

Это можно было рассматривать как игру от противного. В полном условностей месте она становилась заметна.

Кое-что другое также застревало в моем аналитическом сите, когда я пытался подогнать Синди под определение Мюнхгаузена «по доверенности».

Свободное владение больничным жаргоном — температурный скачок… тянуть двойную смену.

Синюшная…

Остатки знаний от ее учебы на медсестру, специализирующуюся на дыхательной системе? Или же свидетельство неуемного влечения ко всему, связанному с медициной?

А может быть, ничего зловещего, а всего-навсего результат многих часов, проведенных здесь. За годы врачебной работы я встречал слесарей-сантехников и домохозяек, водителей грузовиков и бухгалтеров — родителей хронически больных детей, которые ночевали, питались и жили в больнице и в конце концов начинали разговаривать, как врачи первого года работы.

Ни один из них не отравил своего ребенка.

Синди тронула косу и снова посмотрела на меня.

Я улыбнулся, пытаясь выглядеть спокойным, но не оставляя мысли об ее уверенности в существовании между ней и Кэсси почти телепатической связи.

Случай слишком разросшегося «эго»?

Разновидность патологического отождествления себя с ребенком, превращающегося в издевательство над ним?

А с другой стороны, какая мать не утверждает — и часто весьма справедливо, — что у нее и ее ребенка существует подобная радару связь? Почему тогда надо подозревать такую мать в чем-то большем, нежели в тесной привязанности?

Только потому, что на долю ее детей не выпало здоровья и счастья.

Синди продолжала смотреть на меня. Я понимал, что не могу и дальше взвешивать каждую деталь и оставаться искренним.

Я взглянул на лежащую в кроватке малышку, прекрасную, как фарфоровая куколка.

Кукла злого колдуна для экспериментов ее матери?

— Вы делаете все, что от вас зависит, — сказал я. — Большего и требовать нельзя.

Я надеялся, что это звучит более искренне, чем я чувствовал на самом деле. Прежде чем Синди успела ответить, Кэсси открыла глаза, зевнула, потерла глазки и, еще сонная, села в кровати. Теперь обе ручки были наружи. Та, что раньше лежала под одеялом, оказалась опухшей, на ней виднелись синяки от уколов и желтые пятна бетадина.

Синди устремилась к дочери и подхватила ее на руки.

— Доброе утро, детка.

Новые нотки в голосе. Она поцеловала Кэсси в щечку.

Кэсси взглянула на мать и прижалась к ней. Синди вновь погладила дочку по голове и обняла покрепче. Зевнув еще раз, Кэсси начала озираться, пока ее взгляд не остановился на зверюшках, стоящих на ночном столике.

Указывая пальчиком на одну из мягких игрушек, она требовательно захныкала:

— И, и…

Синди протянула руку и взяла розовую игрушку.

— Вот, детка. Это забавный зверек, и он говорит: «Доброе утро, мисс Кэсси Джонс. Тебе приснился хороший сон?»

Нежный, неторопливый лепет матери, с гордостью показывающей своего малыша.

Кэсси схватила игрушку. Прижала ее к груди, закрыла глаза и принялась покачиваться из стороны в сторону так, что я подумал, будто она снова засыпает. Но спустя мгновение глаза девочки вновь широко раскрылись. Огромные, карие, такие же, как у матери.

Эти большие глаза осмотрели комнату и в конце концов остановились на мне.

Наши взгляды встретились.

Я улыбнулся.

Она завизжала.

5

Синди держала ее на руках, укачивала и приговаривала:

— Все в порядке. Это наш друг.

Кэсси бросила игрушку на пол, а потом расплакалась, требуя ее назад.

Я поднял игрушку и протянул девочке. Кэсси отстранилась и прижалась к матери. Я передал игрушку Синди, взял с полки желтого зверька и сел на свое место.

Начал играть со зверюшкой, двигая ее лапки, и болтая чепуху. Кэсси продолжала плакать, а Синди негромко успокаивала дочку, слов я расслышать не мог. И поэтому продолжал заниматься игрушкой. Через минуту-другую плач стал утихать.

— Посмотри, милая, — раздался голос Синди. — Видишь? Доктору Делавэру тоже нравятся игрушки.

Кэсси всхлипнула, глотнула воздуха и вновь залилась громким плачем.

— Да нет же, он не будет делать тебе больно, милая. Он наш друг.

Я разглядывал зубастый рот зверька и шевелил его лапкой. Белое пятно в форме сердечка на животе украшено желтыми буквами «Глупышка» и торговым знаком «R» в кружочке. А скрытая между лапок бирка гласит: «СДЕЛАНО НА ТАЙВАНЕ».

Кэсси остановилась передохнуть.

— Все в порядке, милая, — продолжала утешать ее Синди, — все в порядке.

От кроватки донеслось всхлипывание и шмыганье носом.

— Хочешь послушать сказку, детка, а? Давным-давно жила-была принцесса, и звали ее Кассандра. Жила она в огромном замке, и снились ей прекрасные сны о конфетах и облаках из взбитых сливок…

Кэсси подняла глаза. Ручка с синяками прикоснулась к губам.

Я положил желтого зверька на пол, открыл портфель, вынул блокнот и карандаш. На мгновение Синди замолчала, но затем продолжила свой рассказ. Захваченная волшебным миром сказки, Кэсси успокоилась.

Я начал рисовать. Кролика. По крайней мере, я надеялся на это.

Через несколько минут стало ясно, что работникам студии Диснея нечего опасаться конкуренции. Тем не менее мне казалось, что конечный продукт моего творчества оказался забавным и в чем-то походил на кролика. Я добавил шляпу и галстук-бабочку, снова залез в портфель и вынул коробку цветных фломастеров, которую держал там всегда вместе с другими орудиями своей профессии.

Стал раскрашивать, фломастеры визжали по бумаге. С кроватки донесся шорох. Синди перестала рассказывать свою сказку.

— О, посмотри, милая, доктор Делавэр рисует. Что вы рисуете, доктор Делавэр?

Прежде чем я успел ответить, слово «доктор» вызвало еще одну бурю слез.

И опять материнские уговоры.

Я поднял свой шедевр.

— О, посмотри, милая, это кролик. В шляпе. И в галстуке-бабочке. Разве это не забавно?

Молчание.

— Да, я все-таки думаю, это забавно. Как ты считаешь, он не из наших игрушек, Кэсс?

Вновь молчание.

— Как ты думаешь, доктор Делавэр нарисовал одного из наших кроликов?

Всхлипывание.

— Ну, Кэсс, не нужно плакать. Доктор Делавэр не сделает больно. Он такой доктор, который никогда не делает уколы.

Нечто вроде поскуливания. Синди потребовалось некоторое время, чтобы успокоить дочку. Наконец она вновь начинает рассказывать свою сказку. Принцесса Кассандра скачет на белом коне…

Я нарисовал подружку для мистера Кролика. Такая же зубастая мордочка, но уши покороче, платьице в горошек — мисс Белочка. Подрисовал что-то похожее на желудь, вырвал листок из блокнота и положил на кроватку у ног Кэсси.

Она метнула взгляд на картинку, как только я уселся на свое место.

— О, посмотри! — воскликнула Синди, — тут еще нарисована… собачка… и это девочка. Кэсс, взгляни на ее платьице. Разве это не смешно? Большие горошины по всему платью, Кэсс. Так смешно — собачка в платье!

Мягкий материнский смех. А следом за ним — хихиканье ребенка.

— Так забавно. Интересно, может быть, она идет в этом платье на вечеринку… или отправляется по магазинам, или… куда же она идет? Как ты думаешь? Разве это не смешно, собачка отправляется за покупками в пассаж? Со своим приятелем мистером Кроликом, а на нем такая потешная шляпа. И в самом деле — одеты они очень смешно. Может, они направляются в магазин игрушек и купят там себе кукол — вот интересно-то, а, Кэсс? Да, это будет забавно. Подумать только, доктор Делавэр рисует такие потешные картинки… Интересно, что же он еще собирается нарисовать?

Я улыбнулся и взялся за карандаш. Что-нибудь полегче. Бегемота… просто ванну на ногах…

— Как зовут вашего кролика, доктор Делавэр?

— Бенни.

— Кролик Бенни. Как смешно![10]

Я улыбнулся, скрывая муки творчества. Ванна выглядела слишком свирепой… Проблема заключалась в усмешке… Пока бегемот слишком агрессивен — больше смахивает на носорога, которому отпилили рог… Что бы сказал по этому поводу Фрейд?

Я проделал на пасти животного пластическую операцию.

— Бенни-Кролик в шляпе. Когда-нибудь слышала что-нибудь подобное?

Заливистый детский смех.

— А что вы скажете насчет собачки, доктор Делавэр? Как ее зовут?

— Присцилла…

Продолжаю упорно работать. Бегемот наконец становится похож на себя, но чего-то не хватает… улыбка слишком подхалимская — масленая ухмылка подлеца… Может быть, собачку было бы проще…

— Собачку зовут Присцилла! Подумать только!

— Пилла…

— Да, Присцилла!

— Пилла!

— Очень хорошо, Кэсс. Просто отлично! Присцилла. Скажи еще раз.

Молчание.

— Присцилла — Прис-цил-ла. Ты ведь только что сказала. Смотри на мой рот, Кэсс.

Молчание.

— Ну хорошо, не хочешь, не надо. Давай опять про принцессу Кассандру Серебряная Искорка, которая на скакуне Снежные Хлопья летит в Сверкающую Страну.

Бегемот наконец закончен. Весь в шрамах и пятнах от ластика, но, по крайней мере, не слишком страшный. Я положил рисунок на одеяло.

— О, посмотри, Кэсс. Мы знаем, кто это, правда? Бегемот — и он держит…

— Йо-йо[11], — подсказал я.

— Йо-йо! Бегемот с йо-йо — это уж совсем смешно. Знаешь, что я думаю, Кэсс? Я думаю, что доктор Делавэр, когда захочет, может быть занятным, хоть он и доктор. Как ты считаешь?

Я повернулся к девочке. Наши взгляды опять встретились. В ее глазах на секунду вспыхнула искорка. Ротик, подобный розовому бутону, надулся, нижняя губка поджалась. Трудно представить, что кто-то способен причинить ей страдание.

— Хочешь, нарисую что-нибудь еще? — спросил я.

Она посмотрела на мать и вцепилась в ее рукав.

— Конечно, — ответила Синди. — Давай посмотрим, какие еще смешные картинки может нарисовать доктор Делавэр, о'кей?

Едва заметный кивок. И тут же Кэсси зарылась лицом в блузку мамы.

Снова за рисование.

Лохматый и грязный охотничий пес, косоглазая утка, потом хромая лошадь; Кэсси все еще терпела мое присутствие.

Постепенно я начал передвигать стул все ближе к кровати. Болтал с Синди об играх, игрушках и любимых блюдах. Когда Кэсси, казалось, начала принимать меня как должное, я придвинулся к самой кроватке и научил Синди игре — мы поочередно превращали нарисованные на листе бумаги закорючки в различные предметы и фигурки. Методы детского психоаналитика, служащие для того, чтобы достичь с ребенком взаимопонимания и безболезненно проникнуть в его подсознание.

Используя Синди как посредника, я одновременно изучал и ее.

Тщательно исследовал.

Нарисовав нескладную закорючку, я передал бумагу Синди. Они с Кэсси прижались друг к другу и могли бы послужить моделью для плаката к Национальной неделе семьи. Синди превратила закорючку в дом и передала бумагу мне со словами:

— Не очень удачно, но…

Уголки губ Кэсси слегка поползли вверх. Затем вновь опустились. Глазки закрылись, и она уткнулась в блузку Синди. Вцепилась ручонками в грудь. Синди нежно освободилась от ручек и опустила их к себе на колени. Я заметил на коже девочки следы уколов. Черные точки, похожие на укусы змеи.

Синди тихо ворковала. Кэсси устроилась поуютнее, зажав в кулачке мамину блузку.

Снова хочет спать. Синди поцеловала ее в макушку.

Меня учили исцелять, учили верить в открытые, искренние отношения с пациентами. Находясь в этой комнате, я чувствовал себя обманщиком.

Но затем я вспомнил об ужасной температуре, кровавых поносах и сотрясающих кроватку конвульсиях, вспомнил о маленьком мальчике, умершем в своей постельке, и раздиравшие меня сомнения рассыпались в прах.

* * *

К десяти часам сорока пяти минутам я пробыл здесь более получаса, наблюдая главным образом Кэсси, лежащую на руках Синди. Но кажется, девочка чувствует себя более спокойно в моем присутствии, даже улыбнулась пару раз. Пора уходить, считая визит успешным.

Я поднялся. Кэсси начала вертеться.

Синди принюхалась, поморщилась и проговорила:

— Ага.

Осторожно уложив девочку на спину, сменила пеленку.

Но и после того, как ее припудрили, похлопали и переодели, Кэсси продолжала ерзать. Указывая на пол, она повторяла:

— О! О! О! О!

— На пол?

Энергичный кивок.

— Ол!

Поднявшись на колени, она пыталась встать в кроватке, покачиваясь на мягком матрасе. Синди взяла ее под мышки и опустила на пол.

— Хочешь походить? Давай наденем тапочки.

Они направились к шкафу. Пижама Кэсси была великовата, и штанины волочились по полу. Стоя на полу, она казалась еще более крошечной. Но крепенькой. Нормальная, твердая походка, хорошее чувство равновесия.

Я взял портфель.

Опустившись на колени, Синди надела на ноги Кэсси пушистые розовые тапочки в форме кроликов. У этих грызунов были ясные глазки из пластика с подвижными черными бусинками зрачков, и при каждом шаге раздевалось посвистывание.

Девочка попыталась подпрыгнуть, но лишь слегка оторвала ножки от пола.

— Отличный прыжок, Кэсс, — ободрила ее Синди.

В это время дверь открылась, и в комнату вошел мужчина.

На вид ему было под сорок. Ростом около пяти футов, и очень стройный. Волосы темно-каштанового цвета, волнистые и очень густые, были зачесаны назад и завивались над воротником. Полное лицо, не соответствующее его худощавому телосложению, казалось еще более круглым благодаря пушистей, подрезанной каштановой с проседью бородке. Черты его лица были мягкими и приятными. В левом ухе золотая сережка. Одежда свободно висела на нем, но была отличного покроя: застегивающаяся до самого низа рубашка в голубую и белую полоску, серый спортивный пиджак из твида, мешковатые черные вельветовые брюки, черные, выглядевшие совершенно новыми кроссовки.

В руке он держал чашку с кофе.

— А вот и папочка! — воскликнула Синди.

Кэсси протянула ручонки.

Мужчина поставил чашку и сказал:

— Доброе утро, дамы.

Поцеловав Синди в щеку, он подхватил Кэсси на руки.

Малышка завизжала, лишь только отец поднял ее вверх. Быстрым движением он прижал ее к себе.

— Как поживает моя крошка? — спросил мужчина, прижимаясь к дочке бородой. Он зарылся носом в ее волосы, девочка захихикала. — Как наша маленькая гранд-дама общества пеленок?

Кэсси запустила обе руки в его волосы и дернула.

— Ой!

Хихиканье. Снова рывок.

— Ой-ой!

Заливистый смех младенца.

— Ой-ой-ой-ой!

Они повозились еще немного, затем мужчина отстранился и заявил:

— Ух, ты делаешь мне больно, Царапка!

— Это доктор Делавэр, дорогой, — представила меня Синди. — Психолог, правильно? Доктор, это папа Кэсси.

Мужчина, продолжая держать дочку, повернулся ко мне и протянул свободную руку.

— Чип Джонс. Рад познакомиться.

Крепкое рукопожатие. Кэсси все еще дергала отца за волосы, взлохмачивая их. Но он, казалось, не замечал этого.

— Психология была вторым предметом, по которому я специализировался, — улыбнулся мужчина. — Почти все забыл. — И, обращаясь к Синди: — Как твои дела?

— Все так же.

Он нахмурился, взглянул на часы. Еще одна дешевая марка.

— Уже убегаешь? — спросила Синди.

— К сожалению. Просто хотелось взглянуть на вас.

Он взял чашку и предложил жене.

— Нет, спасибо.

— Уверена?

— Нет, все в порядке.

— Что-нибудь с желудком?

Она дотронулась до живота.

— Только слегка как будто одурманена. Сколько ты можешь побыть с нами?

— В общем-то, одна нога здесь, другая там. — Он пожал плечами. — В двенадцать часов занятия, потом разные заседания целый день… Может, это и глупо — сделать такой крюк, но я, дорогие мои, соскучился по вам.

Синди улыбнулась.

Чип поцеловал ее, затем Кэсси.

Синди объяснила:

— Папочка не может остаться, Кэсс. Бяка, да?

— Па-па.

Чип нежно ущипнул Кэсси за подбородок. Она продолжала трепать его за бороду.

— Я попробую заскочить поближе к вечеру. И останусь до тех пор, пока буду нужен тебе.

— Прекрасно, — обрадовалась Синди.

— Па-па.

— Па-па, — повторил Чип. — Па-па любит тебя, моя умница. — Затем, обращаясь к Синди: — Не стоило забегать на пару минут. Теперь я буду скучать еще сильнее.

— Мы тоже скучаем по тебе, папочка.

— Я был по-соседству, — объяснил он. — Так сказать, по эту сторону холма.

— В университете?

— Ага, по делам, в библиотеке. — Он повернулся ко мне. — Я преподаю в колледже в Уэст-Вэлли. Новый студенческий городок, пока недостаточно научного материала. Поэтому, когда нужно заняться серьезной научной работой, я отправляюсь в университет.

— Моя альма матер, — кивнул я.

— Да? А я учился на Востоке. — Он пощекотал животик Кэсси. — Поспала хоть немного, Син?

— О, достаточно.

— Не обманываешь?

— Да, да.

— Хочешь какого-нибудь настоя из трав? Кажется, у меня в машине есть немного ромашки.

— Нет, спасибо, милый. Доктор Делавэр применяет некоторые приемы, чтобы помочь Кэсси справиться с болью.

Поглаживая ручку Кэсси, Чип посмотрел на меня.

— Это было бы великолепно. Все случившееся — такая пытка.

Очень глубоко посаженные, слегка прикрытые веками серовато-синие глаза.

— Да, конечно, — согласился я.

Чип и Синди переглянулись, затем посмотрели на меня.

— Ну что ж, — сказал я. — Пока покидаю вас. Приду проведать завтра утром.

Я нагнулся и шепотом попрощался с Кэсси. Она захлопала ресницами и отвернулась.

Чип засмеялся:

— Какая кокетка. Это врожденное, да?

— Ваши методы, — напомнила Синди. — Когда мы сможем поговорить о ней?

— Вскоре, — заверил я. — Вначале я должен установить взаимопонимание с Кэсси. Считаю, что сегодня мы достигли кое-каких успехов.

— О, конечно. Мы отлично показали себя. Правда, пончик?

— Я приду в десять часов, хорошо?

— О да, — ответила Синди. — Мы никуда не собираемся.

Чип взглянул на жену:

— Доктор Ивз ничего не говорила о выписке?

— Пока нет. Она хочет еще понаблюдать.

— О'кей, — вздохнул он.

Я направился к двери.

Чип сказал:

— Доктор, мне уже тоже нужно бежать. Если можете подождать секундочку, я отправлюсь вместе с вами, — произнес Чип.

— Разумеется.

Он взял жену за руку.

Я закрыл за собой дверь, прошел к сестринскому посту и завернул за стол. Вики Боттомли вернулась из магазина игрушек и сидела на стуле регистраторши, читая журнал. Кроме нас, в коридоре никого не было. Коробка, обернутая фирменной бумагой магазина, лежала на столе рядом со свернутым катетером и стопкой страховых бланков.

Женщина даже не взглянула в мою сторону, когда я вытащил из стеллажа историю болезни Кэсси и начал ее перелистывать. Просмотрев медицинские записи, я дошел до составленной Стефани психосоциалогической карты. Меня интересовала разница в возрасте Чипа и Синди. Я просмотрел биографические данные отца.

Чарльз Л. Джонс-третий. Возраст: 38. Образование: степень магистра. Род занятий: преподаватель колледжа.

Почувствовав, что на меня кто-то смотрит, я опустил историю болезни и заметил, что Вики быстро уткнулась в свой журнал.

— Ну, — спросил я. — Как обстоят дела в магазине игрушек?

Она опустила журнал:

— Вы хотите узнать у меня что-нибудь более конкретное?

— Все, что поможет мне справиться со страхами Кэсси.

Ее красивые глаза прищурились.

— Доктор Ивз уже просила меня об этом и, кстати, в вашем присутствии.

— Просто подумал, не вспомнили ли вы случайно чего-нибудь за это время.

— Случайно ничего не вспомнила, — отрезала она. — Я ничего не знаю — я всего лишь медсестра.

— Медсестры часто знают больше, чем кто-либо.

— Скажите об этом совету по зарплате.

Она снова закрыла лицо журналом.

Я раздумывал над ответом, когда услышал, что меня окликнули. Ко мне направлялся Чип Джонс.

— Спасибо, что подождали.

Заслышав его голос, Вики оторвалась от чтения. Она поправила чепчик и проговорила:

— Здравствуйте, доктор Джонс.

Сладкая улыбка разлилась по ее лицу — мед на черством хлебе. Чип облокотился о стойку, усмехнулся, покачал головой и сказал:

— Ну вот, опять вы, Вики, пытаетесь повысить мое звание. — Затем, обращаясь ко мне: — Я всего лишь соискатель степени доктора — диссертация пока не готова. Но наша добрая мисс Боттомли все время пытается присвоить мне степень, которую я еще не заслужил.

Вики ухитрилась изобразить еще одну улыбку лизоблюда.

— Есть степень — нет степени… Какая разница?

— Однако, — возразил Чип, — кое для кого, как, например, для доктора Делавэра, который по праву заработал свою степень, это может иметь значение.

— Не сомневаюсь.

Чип расслышал в голосе медсестры язвительные нотки и недоуменно взглянул на нее. Женщина взволновалась и отвернулась.

Он заметил подарочную коробку.

— Вики, опять?

— Так, пустячок.

— Очень мило с вашей стороны, Вики, но в этом нет никакой необходимости.

— Мне очень захотелось, доктор Джонс. Она такой ангелочек.

— Что правда, то правда, Вики. — Он улыбнулся. — Еще одна зверюшка?

— О да. Они ей так нравятся, доктор Джонс.

— Мистер, Вики, а если вы настаиваете на формальностях, то как насчет «герр профессор»? В этом есть нечто притягательно-классическое, согласны, доктор Делавэр?

— Абсолютно.

— Я заболтался, — спохватился Чип. — Это место сбивает меня с толку. Еще раз спасибо, Вики. Вы очень добры.

Боттомли залилась краской.

Чип повернулся ко мне:

— Ну как, доктор, готовы?

* * *

Мы прошли через тиковые двери и окунулись в суматоху пятого этажа. На каталке везли какого-то плачущего ребенка, подключенного к капельнице; на голове был намотан тюрбан из бинтов. Чип нахмурился, но промолчал. Когда мы подошли к лифтам, он сказал:

— Добрая старушка Вики. Что за бесстыжая подхалимка! Но с вами она вела себя довольно дерзко, не так ли?

— Я не принадлежу к числу ее любимчиков.

— Почему?

— Не знаю.

— Когда-нибудь не поладили?

— Ничего подобного. Вообще вижу в первый раз.

Он покачал головой:

— Что ж, очень жаль, но, по нашему мнению, она отлично ухаживает за Кэсси. И нравится Синди. Я думаю, потому, что напоминает Синди тетю — та вырастила ее. Тоже медсестра — сильная женщина.

Миновав стайку растерянных студентов медицинского колледжа, Чип продолжал:

— Возможно, такое отношение Вики к вам просто что-то вроде «охраны своей территории». Как думаете?

— Может быть.

— Я не раз замечал здесь подобные вещи — собственнические чувства в отношении пациентов, как будто пациенты — это товар.

— Вы испытали это и на себе?

— О, разумеется. Плюс к тому наше положение. Люди считают, что нам выгодно льстить, потому что мы имеем прямое отношение к администрации. Полагаю, вам известно, кто мой отец?

Я кивнул.

— Меня раздражает, — продолжал он, — что к нам относятся по-особому. Боюсь, это приведет к тому, что Кэсси будут лечить хуже.

— В каком отношении?

— Не могу сказать. Ничего конкретного, думаю, просто чувствую себя неловко, когда для нас делается исключение. Не хотелось бы, чтобы упустили что-то важное или отошли от стандартного лечения из-за опасения вызвать недовольство со стороны нашей семьи. Не то чтобы доктор Ивз была не слишком опытным врачом — я испытываю к ней величайшее уважение. Это в большей степени относится к системе в целом — особое ощущение, которое возникает, когда попадаешь сюда. — Он замедлил шаг. — Может быть, я просто болтаю чепуху. С отчаяния. Кэсси практически всю свою жизнь была больна — то одним, то другим, — и никто не смог до сих пор определить причину. Да и мы тоже… Я хочу сказать, что эта клиника представляет собой строго организованную структуру, и всякий раз, когда в подобной структуре нарушаются правила, возникает опасность, что она даст трещину. Это как раз область, в которой я работаю — строго регламентированные организации. И должен вам сказать, это организация, каких мало.

Мы подошли к лифтам. Чип нажал кнопку и сказал:

— Надеюсь, вы сможете помочь Кэсси со всеми этими уколами. Она прошла через настоящий кошмар. И Синди тоже. Она потрясающая мать, но при таких обстоятельствах сомнения в себе неизбежны.

— Она винит себя? — спросил я.

— Время от времени. Хотя для этого нет никаких оснований. Я пытаюсь разуверить ее, но… — Он покачал головой и сжал кулаки. Костяшки пальцев побелели. Поднял руку и покрутил серьгу в ухе. — Как она выдерживает такое невероятное напряжение?!

— И вам, должно быть, тяжело, — добавил я.

— Веселого мало, это верно. Но вся тяжесть ложится на Синди. Откровенно говоря, мы подходим под определение обычной, традиционной семьи с типичным разделением обязанностей полов: я работаю, она занимается домашним хозяйством. По взаимному согласию — на самом деле именно Синди так хотела. Я тоже до некоторой степени занимаюсь домашними делами — возможно, не в такой мере, как следовало бы, — но воспитание детей целиком лежит на Синди. Видит Бог, она в этом деле разбирается куда лучше меня. Поэтому, когда в этой области происходят какие-то срывы, Синди во всем винит себя. — Он погладил бородку и покачал головой. — Ну как, хорошую версию придумал, чтобы выгородить себя? Конечно, и мне было чертовски трудно. Видеть, как любимое существо… Полагаю, вам известно о Чэде — нашем первом ребенке?

Я кивнул.

— Это нас буквально убило, доктор Делавэр. Трудно даже… — Закрыв глаза, он опять встряхнул головой, как будто пытался освободиться от навязчивых воспоминаний. — Проще говоря, такого не пожелал бы своему злейшему врагу. — Он ткнул пальцем в кнопку лифта, посмотрел на часы. — Похоже, мы перехватили лифт, доктор… Как бы то ни было, мы с Синди начали приходить в себя. Собрались с силами и радовались появлению Кэсси, как вдруг случилось это… Невероятно.

Подошел лифт. Вышли два любителя сорить обертками от конфет и врач. Мы вошли. Чип нажал кнопку цокольного этажа и прислонился к задней стенке кабины.

— Невозможно угадать, что подбросит тебе жизнь в следующую минуту, — продолжал он. — Я всегда был упрямым. Может быть, даже излишне. Непереносимым индивидуалистом. Возможно, потому, что с раннего возраста меня заставляли быть таким, как все. Но со временем я понял, что весьма консервативен. Примирился с житейской мудростью: живи, как все, по правилам, и со временем все образуется. Безнадежно наивно, конечно. Но привыкаешь к определенному образу мыслей, он кажется тебе правильным, и ты следуешь ему. Думаю, это такое же приемлемое определение веры, как и любое другое. Но я быстро теряю ее.

Лифт остановился на четвертом этаже. Вошли женщина за пятьдесят, похожая на испанку, и мальчик лет десяти. Мальчик невысокий, коренастый, в очках. На туповатом лице безошибочные признаки болезни Дауна. Чип улыбнулся им. Мальчик, казалось, даже не заметил. Женщина выглядела очень усталой. Все молчали. Эта пара вышла на третьем.

Дверь закрылась, а Чип продолжал смотреть на нее. Когда лифт тронулся, он проговорил:

— Вот, например, эта бедная женщина. Она не ожидала этого — такого позднего ребенка, а теперь вынуждена нянчиться с ним до конца дней. Подобные вещи способны перевернуть все наше мировоззрение. Именно это случилось со мной — все взгляды на смысл иметь детей. Никакой веры в счастливый конец. — Он обернулся ко мне. В синевато-серых глазах сквозила ярость. — Я очень надеюсь, что вы будете в состоянии помочь Кассандре. Уж если ей приходится подвергаться всем этим мучениям, пусть хотя бы ей не будет так больно.

Лифт достиг цокольного этажа. Двери открылись, и Чип моментально исчез.

* * *

Я вернулся в отделение общей педиатрии. Стефани проводила осмотр в одном из кабинетов, и мне пришлось подождать. Через несколько минут она вышла в сопровождении огромной чернокожей женщины и девочки лет пяти. На девочке было платье в красный горошек. Черная как уголь, тугие мелкие косички и прелестные африканские черты лица. Одной ручонкой она вцепилась в руку Стефани, а другой держала леденец на палочке. На щечке остался след слезинки — лак на черном дереве. На сгибе руки наклеен кружок розового лейкопластыря.

— Ты держалась молодцом, Тоня, — говорила ей Стефани и, увидев меня, беззвучно изобразила губами: «В мой кабинет» и вновь обратилась к девочке.

Я отправился в кабинет. Томик стихов Байрона вернулся на свое место на полке, его позолоченный корешок выделялся на фоне журналов.

Я полистал последний номер «Педиатрикс». Вскоре пришла Стефани и, закрыв за собой дверь, тяжело опустилась в кресло у стола.

— Ну что? Как прошла встреча?

— Прекрасно, если не брать во внимание продолжающуюся недоброжелательность мисс Боттомли.

— Она чем-нибудь помешала?

— Да нет. Все в том же духе. — Я рассказал Стефани о сцене между медсестрой и Чипом. — Пытается заручиться его добрым отношением, но, кажется, вызывает обратное действие. Он считает ее бессовестной подхалимкой, хотя признает, что она хорошо заботится о Кэсси. И его предположения по поводу ее враждебности ко мне, возможно, справедливы — борьба за внимание со стороны важных пациентов.

— Старается привлечь к себе внимание, да? В этом есть что-то от синдрома Мюнхгаузена.

— Да. Кроме того, она все-таки посещала их на дому. Правда, всего пару раз, и довольно давно. Так что мало вероятности, что она могла быть причиной чего-либо. Но давай все-таки присмотримся к ней.

— Уже так и делаю, Алекс. Порасспросила окружающих. В службе сестер о ней самого высокого мнения. Неизменно хорошие отзывы, никаких жалоб. И, насколько мне известно, ничего необычного в течении болезней у ее пациентов не наблюдалось. Но мое предложение остается в силе — если она создает трудности, я ее переведу.

— Дай я попробую установить с ней нормальные отношения. Синди и Чипу она нравится.

— Хотя она и подхалимка?

— Даже при этом. Между прочим. Чип считает, что это относится ко всей клинике. Ему не нравится повышенное внимание к их персонам.

— В чем оно выражается?

— У него нет конкретных примеров, и он особо подчеркнул, что ты ему нравишься. Он просто беспокоится: вдруг что-то в лечении может быть упущено из-за положения его отца. Но главное — он выглядит слишком уставшим. Они оба выглядят так.

— Как будто все мы не устали, — заметила Стефани. — А каково твое первое впечатление от мамы?

— Совсем не то, что я ожидал. Они оба не соответствуют моему представлению. Производят впечатление людей, питающихся в диетическом ресторане, а не в загородном клубе. И совсем не похожи друг на друга. Она очень… думаю, лучше всего подходит слово «простовата». Безыскусна. Особенно для невестки большого босса. Что касается Чипа, он, безусловно, вырос в достатке, но тоже не слишком похож на сына такого папочки.

— Ты имеешь в виду серьгу?

— Серьгу, выбор профессии, вообще его манеру вести себя. Он говорил о том, что в детстве его заставляли быть таким, как все, и он бунтовал. Может быть, женитьба на Синди и есть часть этого бунта. Между ними разница в двенадцать лет. Она была его студенткой?

— Может быть. Не знаю. Это имеет какое-то отношение к синдрому Мюнхгаузена?

— Вообще-то нет. Просто пока я знакомлюсь с обстоятельствами дела. Что касается синдрома Мюнхгаузена, слишком рано серьезно подозревать ее. Она действительно вставляет медицинские словечки, у нее тесное взаимопонимание с Кэсси, почти телепатическая связь. Физическое сходство очень сильно выражено: Кэсси — это Синди в миниатюре. Предполагаю, что этот факт может усилить взаимопонимание.

— Ты хочешь сказать, что, если Синди ненавидит себя, она может перенести это отношение на Кэсси?

— Такое возможно, — ответил я. — Но мне еще далеко до того, чтобы истолковать ее поведение. А Чэд тоже был похож на мать?

— Я видела его мертвым, Алекс. — Она закрыла лицо, потерла глаза и взглянула на меня: — Помню лишь, что он был прелестный мальчик. Но серый, как статуя херувима где-нибудь в парке. По правде говоря, я старалась не смотреть на него. — Она подняла кофейную чашечку так, как будто была готова швырнуть ее. — Господи, какой это ужас. Пришлось нести его вниз, в морг. Служебный лифт застрял. Я стояла с этим свертком. Ждала. Люди проходили мимо меня, болтали. Мне хотелось кричать. Наконец я пошла к лифтам для посетителей и спустилась вниз вместе с незнакомыми людьми. Пациентами, родителями. Я старалась не смотреть на них, чтобы они не догадались, что я держу на руках.

Мы помолчали. Затем она проговорила:

— Эспрессо. — Нагнулась над маленьким черным аппаратом и включила его. Загорелся красный огонек. — Загружен и готов к работе. Давай смоем наши заботы кофеином. Ах да, я должна дать тебе список.

Взяв со стола лист бумаги, она передала его мне. Список из десяти статей.

— Спасибо.

— Ты заметил еще что-нибудь в отношении Синди?

— Нет. Ни деланного безразличия, ни стремления привлечь внимание драматичностью ситуации. Наоборот, очень подавлена. Чип упомянул, что вырастившая ее тетя была медсестрой, возможно, поэтому мы имеем дело с ранним знакомством с проблемами здравоохранения, а ко всему прочему, сама Синди — специалист по вопросам дыхания. Но само по себе все это весьма незначительно. Ее способности в воспитании детей бесспорны, она образцовая мать.

— А как ты находишь их отношения с мужем? Заметил какую-нибудь натянутость между ними?

— Нет. А ты?

Она с улыбкой покачала головой:

— А я-то думала, что у вас, психологов, есть разные трюки.

— Я сегодня не захватил свой волшебный мешок. А вообще-то, кажется, у них довольно хорошие отношения.

— Словом, одна большая счастливая семья, — подытожила Стефани. — Ты когда-нибудь раньше сталкивался с подобным случаем?

— Никогда, — признался я. — Мюнхгаузены бегают от психологов и психиатров как от чумы, потому что мы служим свидетельством того, что их болезни не воспринимаются всерьез. Самое близкое, с чем мне приходилось сталкиваться, это бегающие по докторам родители, убежденные, что с их детьми что-то не в порядке, они скачут от специалиста к специалисту, хотя ни одного серьезного симптома никто не обнаруживает. Когда я проходил практику, врачи часто направляли ко мне пациентов, которые чуть не доводили их до помешательства. Но никогда у меня они долго не задерживались. Если они вообще являлись ко мне, то были настроены довольно враждебно и почти всегда быстро прекращали посещения.

— Любители побегать по докторам, — проговорила Стефани. — Я никогда не считала их мини-Мюнхгаузенами.

— Возможно, здесь та же динамика, но в менее выраженной форме. Одержимость здоровьем, стремление привлечь внимание авторитетов и заставить их танцевать вместе с ними.

— Тот самый вальс, — закончила Стефани. — Ну, а как Кэсси? Как она ведет себя?

— В точности, как ты говорила. Завидев меня, устроила истерику, но постепенно успокоилась.

— Тогда у тебя получается лучше, чем у меня.

— Я же не втыкал в нее шприцы, Стеф.

Она кисло улыбнулась.

— Может, я выбрала не ту специальность. Еще что-нибудь можешь сказать о ней?

— Никакой серьезной патологии, разве только некоторая незначительная задержка речи. Если в ближайшие полгода речь не улучшится, придется провести полное психологическое обследование, включая нейропсихические исследования.

Стефани начала наводить порядок среди стопок бумаг на столе. Резко повернулась на стуле лицом ко мне.

— Полгода, — проговорила она. — Если к тому времени девочка будет жива.

6

Приемная была, казалось, накалена нетерпением присутствующих. Некоторые матери с надеждой обратили взгляды на провожавшую меня Стефани. Улыбнувшись им и сказав: «Сейчас», она повела меня в коридор.

Группа мужчин — три врача в белых халатах и один в деловом костюме из серой фланели — направлялись в нашу сторону. Шедший впереди белый халат, заметив нас, окликнул:

— Доктор Ивз!

Стефани поморщилась:

— Какое счастье!

Мы остановились, мужчины поравнялись с нами. Облаченным в белые халаты было около пятидесяти, выглядели они откормленными, хорошо выбритыми практикующими врачами с обширной частной практикой.

Деловой костюм был помоложе, тридцати с небольшим лет, и покрепче. Шести футов роста, весом фунтов в двести тридцать или около того, с широкими, довольно плотными округлыми плечами, массивной головой. У него были неопределенного цвета волосы и мягкие черты лица, за исключением носа, который когда-то был сломан и не слишком удачно выправлен. Реденькие узкие усики не делали лицо более выразительным. Мужчина выглядел как бывший спортсмен, занятый теперь играми в бизнес. Он стоял позади остальных слишком далеко, чтобы я смог прочитать его имя на пришпиленной к лацкану карточке.

Возглавлявший группу врач тоже отличался крепким телосложением и очень высоким ростом. У него был широкий рот с невероятно тонкими губами и редеющие волнистые, отливающие серебром волосы, довольно длинные и разлетающиеся в стороны. Тяжелый выступающий вперед подбородок придавал лицу обманчивый вид устремленности вперед. Быстрые карие глаза, кожа розовая и блестящая, будто он только вышел из сауны. Стоящие по бокам от него коллеги были среднего роста, седовласые, в очках. Один из них явно в парике.

— Как дела на передовой линии, доктор Ивз? — низким гнусавым голосом спросил Подбородок.

— Так, как и бывает на передовой, — ответила Стефани.

Подбородок повернулся ко мне и вопросительно задвигал бровями.

— Это доктор Делавэр, наш сотрудник, — представила меня Стефани.

Мужчина выбросил руку вперед.

— Я, кажется, не имел удовольствия… Джордж Пламб.

— Рад познакомиться с вами, доктор Пламб.

Крепкое рукопожатие.

— Делавэр, — произнес он, — какова ваша специальность?

— Я психолог.

— А-а…

Оба седовласых доктора молча взглянули на меня, но не сдвинулись с места. Костюм же, казалось, считал отверстия в акустическом потолке.

— Он из педиатрии, — объяснила Стефани. — Консультирует относительно болезни Кэсси Джонс — помогает семье справиться со стрессом.

Пламб вновь обратил взгляд в ее сторону.

— А-а. Очень хорошо.

Он слегка дотронулся до ее руки. Некоторое время она терпела это, потом отстранилась.

Пламб вновь улыбнулся и сказал:

— Нам надо с тобой посоветоваться, Стефани. Я попрошу мою девочку связаться с твоей и договориться о времени.

— У меня нет девочки, Джордж. У нас на пятерых один секретарь — женщина.

Седовласые близнецы посмотрели на нее так, будто она была заспиртованным экспонатом. Костюм где-то витал.

Пламб продолжал улыбаться:

— Да уж, бесконечно меняющаяся номенклатура. Ну что ж, тогда моя девочка позвонит твоей женщине. Всего хорошего, Стефани.

Он двинулся дальше, сопровождаемый эскортом, остановился от нас в нескольких ярдах посреди холла и оглядел стену, как будто измерял ее.

— Что вы еще собираетесь разобрать, ребята? — прошептала Стефани.

Пламб двинулся дальше, группа скрылась за углом. Я не понял:

— О чем ты?

— О докторе Пламбе, нашем новом главном управляющем и исполнительном директоре. Человек папаши Джонса — Мистер Окончательное Решение.

— Администратор — доктор медицины?

Стефани засмеялась:

— Ты судишь по халату? Никакой он не врач. Просто какой-то доктор-осёл от философии или что-то в этом роде… — Она запнулась и покраснела. — О черт. Извини, пожалуйста.

Теперь пришла моя очередь рассмеяться:

— Не беспокойся, ерунда.

— Ей-богу, очень неловко, Алекс. Ты же знаешь, как я отношусь к психологам…

— Не бери в голову.

Я обнял ее за плечи, она обвила рукой мою талию.

— Я определенно схожу с ума, — тихо проговорила она. — Дошла до предела.

— А в какой области степень у Пламба?

— Бизнес или менеджмент, что-то вроде этого. Он использует ее на всю катушку. Настаивает, чтобы его называли доктором, и носит белый халат. Большинство из его лакеев тоже имеют докторские степени, как эта парочка — Робертс и Новак, его счетоводы-махинаторы. Всем им страшно нравится шествовать в столовую для врачей и занимать там столик. А еще — безо всяких на то причин появляться на наших совещаниях и встречах. Или с умным видом участвовать во врачебных обходах. Разгуливают повсюду, все рассматривают, измеряют и записывают в свои книжечки. Точно так же, как Пламб только что остановился и рассматривал стену. Меня не удивит, если вскоре здесь появятся плотники. Сделают из трех кабинетов шесть, превратив лечебное пространство в административные конторы. А теперь он желает посоветоваться со мной — всю жизнь мечтала об этом.

— А у тебя есть уязвимые места?

— У кого их нет, но общая педиатрия находится в самом загоне. У нас нет ни фантастической аппаратуры, ни героических подвигов, чтобы о нас писали газеты. Самое большее, что мы делаем, это принимаем приходящих пациентов, поэтому от нас больнице меньше всего прибыли. С тех пор как ликвидировали отделение психологии и психиатрии.

Стефани улыбнулась.

— Но даже фантастическая аппаратура не застрахована от неожиданностей, — заметил я. — Сегодня утром, когда искал лифт, я прошел мимо бывшего отделения лучевой терапии. Теперь там какие-то благотворительные фонды.

— Еще один государственный переворот Пламба. По поводу лучевой терапии не беспокойся — у них все в порядке. Переехали на второй этаж, площадь такая же, только вот пациенты находят их с трудом. Но у некоторых других отделений настоящие проблемы — у нефрологии, ревматологии и у твоих приятелей по онкологии. Их загнали в трейлеры на той стороне улицы.

— В трейлеры?

— Так же как в Уиннебейго.

— Но это же крупные отделения, Стеф. Почему они мирятся с этим?

— У них нет выбора, Алекс. Они сами отказались от своих прав. Предполагалось, что их разместят в старой Лютеранской башне в Голливуде — больница купила ее пару лет назад, после того как лютеране были вынуждены отказаться от нее из-за финансовых затруднений. Администрация обещала отгрохать настоящие хоромы для всех, кто согласится переехать туда. Строительство должно было начаться в прошлом году. Выразившие согласие на переезд отделения были выселены в трейлеры, а их места отдали другим. Затем вдруг обнаружилось — Пламб обнаружил, — что хоть денег на первый взнос за Башню и некоторую перестройку было собрано достаточно, все-таки фондов выделили не так уж много, чтобы сделать все остальное, а главное — содержать ее. Пустяк в тринадцать миллионов долларов. Попробуй собрать такую сумму в нынешних условиях — героев уже не хватает, потому что у нас имидж больницы, живущей за счет благотворительности, и уже никто не желает, чтобы их имена красовались на дверях врачебных кабинетов.

— Трейлеры, — повторил я. — Мелендес-Линч наверняка сходит с ума от радости.

— Мелендес-Линч в прошлом году сказал «адиос».

— Ты что, смеешься? Рауль жил клиникой.

— Больше не живет. Он в Майами. Какая-то больница предложила ему место главврача, и он согласился. Слышала, что получает он в три раза больше, чем здесь, а головной боли вполовину меньше.

— Да, я слишком долго отсутствовал. Но ведь у Рауля были все необходимые для научной работы средства. Как они могли его отпустить?

— Научная работа для этих людей ничего не значит, Алекс. Они не хотят лишних расходов. Теперь все совсем по-другому. — Стефани сняла руку с моей талии, и мы пошли дальше.

— А кто тот парень? — спросил я. — Мистер Серый Костюм?

— А, этот… — она занервничала. — Хененгард. Пресли Хененгард. Начальник службы безопасности.

— Выглядит как головорез. Используется для выколачивания долгов?

— Было бы неплохо, — рассмеялась Стефани. — Больнице не хватает процентов восемьдесят. Кажется, он вообще ничего не делает, только повсюду следует за Пламбом и вынюхивает. Некоторые считают, что он похож на привидение.

— В каком смысле?

Она ответила не сразу:

— Наверное, из-за его манеры поведения.

— У тебя были с ним неприятности?

— У меня? Нет. А что?

— Когда мы говорим о нем, ты нервничаешь.

— Нет. Ничего личного — просто его поведение в отношении всех нас. Неожиданно появляется. Возникает из-за угла. Ты выходишь из палаты пациента, а он тут как тут.

— Интересно.

— Очень. А что же делать бедной девушке? Вызывать службу безопасности?

* * *

Я спустился на цокольный этаж один, нашел службу безопасности, выдержал пятиминутный допрос охранника в форме и в конце концов заслужил право получить карточку-пропуск с цветной фотографией.

Фотография как для полиции. Я прицепил карточку на лацкан и спустился вниз по лестнице в полуподвал, направляясь в больничную библиотеку с намерением изучить список Стефани.

Дверь оказалась заперта. Прикрепленное к ней объявление без даты сообщало новые часы работы — с 15.00 до 17.00 по понедельникам, вторникам и средам.

Я зашел в примыкающий читальный зал. Он был открыт, но совершенно пуст. Словно ступил в другой мир: отполированные панели, мягкие кожаные стулья и кресла в стиле Честерфильд, слегка потертые, но дорогие персидские ковры на исцарапанном дубовом паркете.

Казалось, что Голливуд находится где-то на другой планете.

Когда-то эта комната представляла собой кабинет помещичьего дома в Котсволде, затем была подарена больнице — еще до того, как я прибыл сюда интерном, — перевезена через Атлантику и восстановлена при финансовой поддержке патрона-англофила, который полагал, что медикам следует отдыхать, как положено в высшем свете. Этот человек никогда и в глаза не видел врачей из Западной педиатрической больницы.

Я пересек комнату и попробовал открыть дверь в библиотеку. Не заперта.

В комнате без окон было совершенно темно. Я включил свет. Большинство полок пустовало, на некоторых лежали тощие стопки разрозненных журналов. На полу — небрежно сложенные груды книг. Задняя стена оказалась голой.

Компьютера, при помощи которого я раньше искал нужные мне для работы материалы, не видно. Отсутствовали и дубовые каталожные ящики, с выполненными от руки на пергаментной бумаге указателями. Единственным предметом мебели оказался серый металлический стол. К столу липкой лентой прикреплен лист бумаги: вкутрибольничное объявление, написанное три месяца тому назад.

ДЛЯ СВЕДЕНИЯ СЛУЖЕБНОГО ПЕРСОНАЛА

от Дж. Г. Пламба, главного управляющего.

По вопросу реорганизации библиотеки.

В соответствии с многочисленными просьбами персонала и последующим положительным решением научного совета, общего собрания совета директоров и финансового подкомитета исполнительного совета каталог медицинской библиотеки будет полностью компьютеризирован с применением стандартных поисковых программ типа «Орион» и «Мельвиль». Контракт на переоборудование был выставлен на конкурс и после тщательного изучения и расчета затрат предоставлен «БИО-ДАТ инкорпорейтед», Питсбург, штат Пенсильвания, — концерну, специализирующемуся на медицинских и научных информационных системах и интеграции учреждений здравоохранения. Представители «БИО-ДАТ» информировали нас, что весь процесс займет приблизительно три недели с момента получения ими всех необходимых данных.

В соответствии с этим существующий в данный момент библиотечный каталог будет отправлен в центр «БИО-ДАТ» в Питсбурге на весь срок переоборудования и по завершении работ возвращен в Лос-Анджелес на хранение в архив.

Убедительно призываем вас к сотрудничеству и терпению.

Три недели растянулись на три месяца.

Я провел пальцем по металлическому столу. Палец почернел от пыли.

Выключив свет, я вышел из комнаты.

* * *

Бульвар Сансет являл собой мешанину из буйного разгула страстей и убогой нищеты, надежд иммигрантов на лучшую жизнь и погони за преступной наживой.

Я проехал мимо злачных заведений, притонов новой музыки, гигантских рекламных щитов шоу-бизнеса и магазинчиков на Стрип, где продавалась одежда, рассчитанная на пресыщенные вкусы, пересек Дохени-драйв и скользнул в святилище доллара — Беверли-Хиллз. Миновав поворот на Беверли-Глен, я направился туда, где всегда можно заняться серьезной научной работой. Туда, куда приезжал трудиться и Чип Джонс.

Биолого-медицинская библиотека была заполнена жаждущими знаний и теми, кто был вынужден заниматься там. У одного из дисплеев сидела знакомая мне особа.

Задорное личико, внимательный взгляд, свисающие сережки, два прокола в правом ухе. Стриженные рыжевато-каштановые волосы отросли до плеч. В вырезе темно-синей кофточки белый воротничок.

Когда я видел ее в последний раз? Года три назад. Значит, теперь ей двадцать.

Интересно, получила ли она уже свою степень доктора философии?

Она быстро стучала по клавишам, выводя данные на экран. Подойдя ближе, я увидел, что текст на немецком. Время от времени мелькало слово neuropeptide.

— Привет, Дженнифер.

Она быстро повернулась.

— Алекс!

Широкая улыбка. Поцеловав меня в щеку, Дженнифер слезла со стула.

— Уже разговариваю с доктором Ливитт? — спросил я.

— В июне этого года. Добиваю диссертацию.

— Поздравляю. Нейроанатомия?

— Нейрохимия — больше пользы, так ведь?

— Все еще намерена идти на медицинский факультет?

— Осенью. Стэнфорд.

— Психиатрия?

— Не уверена, — ответила она. — Может быть, что-то… более конкретное. Не обижайтесь. Хочу присмотреться и выбрать то, что мне больше подходит.

— Ну что ж, спешить некуда. Сколько тебе — двенадцать?

— Двадцать! В следующем месяце будет двадцать один.

— Да, действительно старуха.

— А разве вы не были молоды, когда окончили учебу?

— Ну, не так уж молод. Уже брился.

Она опять засмеялась.

— Как приятно встретиться с вами. О Джейми что-нибудь слышно?

— На Рождество получил от него открытку. Из Нью-Гэмпшира. Он там арендует ферму. И пишет стихи.

— У него… все нормально?

— Он чувствует себя лучше. На открытке не было обратного адреса, и в адресных списках тоже нет. Поэтому я позвонил психиатру, которая наблюдала его в Кармеле, и она сказала, что он на лекарствах довольно прилично себя чувствует. Очевидно, там за ним кто-то присматривает. Одна из медсестер, работавших с ним в Кармеле.

— Ну что ж, хорошо, — вздохнула она. — Несчастный парень. Ему пришлось столкнуться со многим, что помогало и мешало ему.

— Удачно сказано. С кем-нибудь еще из этой группы поддерживаешь связь?

Эта группа. Программа 160. Как в коэффициенте умственного развития. Ускоренная академическая учебная программа для детей с интеллектом гениев. Величайший эксперимент, окончившийся для одного из его участников обвинением в серии убийств. Я был втянут в эту историю и стал свидетелем людской злобы и продажности.

— …в Гарварде на юридическом факультете и работает у судьи, Фелиция изучает математику в Колумбийском университете, а Дэвид ушел с медицинского факультета Чикагского университета после первого семестра и занялся коммерцией. Всегда оставался восьмидесятником. Во всяком случае, этот проект похоронили — доктор Флауэрс не возобновила субсидии.

— Из-за здоровья?

— Отчасти. И, конечно, шумиха по поводу Джейми сыграла свою роль. Флауэрс переехала на Гавайи. Думаю, захотела сменить обстановку, чтобы снять напряжение.

Столкнувшись с прошлым во второй раз за день, я понял, как много осталось необрубленных концов.

— Так что же привело вас сюда? — поинтересовалась Дженнифер.

— Ищу материал по одному делу.

— Что-нибудь интересное?

— Синдром Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо. Слышала о таком?

— Слышала. Это когда люди вредят себе, чтобы симулировать болезнь, так? Но что такое синдром, переносимый на другое лицо?

— Люди симулируют болезнь у своих детей.

— Да, вот это действительно страшно. А какие болезни?

— Почти все. Наиболее часто встречающиеся симптомы — проблемы с дыханием, кровообращением, лихорадка, инфекции, ложные припадки.

— Как бы передача болезни по доверенности, — проговорила Дженнифер. — В этом есть что-то, внушающее ужас — заранее рассчитанные действия, как торговая сделка. Вы действительно работаете с подобной семьей?

— Пока я изучаю эту семью, чтобы понять, так ли это. Всего лишь стадия предварительного диагноза. У меня есть только первоначальные сведения, так что хотел бы просмотреть литературу по этому вопросу.

Она улыбнулась:

— По каталогу или вы теперь подружились с компьютером?

— С компьютером. Если он говорит по-английски.

— У факультета открыт счет в ПП?

— Нет. А что это такое?

— «Поиск и печать». Новая система. Журналы целиком копируются и вводятся в компьютер. Вы можете вызвать целые статьи и отпечатать их на принтере. Только для факультетов, если готовы платить. Мой декан утвердил меня временным лектором и открыл мне личный счет. Рассчитывает, что я опубликую результаты своей работы и упомяну в них его имя. К сожалению, иностранные журналы пока еще не введены в эту систему. Поэтому приходится разыскивать их допотопным способом. — Она указала на экран. — Всем языкам язык. Разве вам не нравятся эти шестидесятибуквенные слова и умляуты? Грамматика просто умопомрачительная. Но мама помогает мне преодолевать трудные пассажи.

Я припомнил ее мать. Громоздкая и приятная, пахнущая тестом и сахаром. На пухлой белой руке — синие цифры.

— Заполучите себе карту ПП, — посоветовала Дженнифер. — Сплошное удовольствие.

— Не знаю, дадут ли. Ведь я работаю на другом конце города.

— По-моему, дадут. Просто покажите им ваш факультетский билет и уплатите взнос. За неделю оформят.

— Займусь этим как-нибудь попозже. Теперь некогда.

— Тогда конечно. Послушайте, на моем счету осталась масса времени. Мой декан хочет, чтобы я использовала его полностью, тогда он сможет просить увеличить компьютерный бюджет на следующий год. Если подождете, пока я окончу свою работу, то я потом поищу материал для вас. Мы отыщем все, что нужно знать о людях, которые передают «по доверенности» этот синдром своим детям.

* * *

Мы поднялись в помещение «Поиска и печати», расположенное на самом верху книгохранилища.

Поисковая система по виду не отличалась от терминалов, только что оставленных нами: компьютеры были установлены в отгороженных кабинках. Мы отыскали свободное место, и Дженнифер занялась поиском материалов о синдроме Мюнхгаузена, передаваемого другому лицу. Экран быстро заполнился. Список включал не только все статьи, что дала мне Стефани.

— Похоже, самый первый материал появился в 1977 году в журнале «Ланцет». Медоу Р. «Синдром Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо: скрытая область жестокого обращения с детьми».

— Это основополагающая статья, — пояснил я. — Медоу — английский педиатр, обнаруживший этот синдром и давший ему название.

— Скрытая область… Тоже звучит зловеще. А вот список связанных с данным вопросом тем: синдром Мюнхгаузена, жестокое обращение с детьми, кровосмешение, диссоциативные реакции.

— Попробуем сначала диссоциативные реакции.

В течение следующего часа мы просеяли сотни ссылок, отобрали еще дюжину статей, которые, казалось, имели отношение к синдрому Мюнхгаузена. Когда мы закончили, Дженнифер отметила файл и набрала код.

— Это соединит нас с распечатывающей системой, — объяснила она.

Принтеры размещались в соседней комнате, две стены которой были разделены голубыми перегородками на кабинки. В каждой кабинке находился небольшой экран, щель для карточки, клавиатура и сетчатая приемная корзинка под горизонтальной прорезью длиной в фут, напомнившей мне рот Джорджа Пламба. Два терминала были свободны. На одном висело объявление: «НЕИСПРАВЕН».

Дженнифер, вставив карточку в щель, включила экран, затем напечатала буквенно-цифровой код и шифры первой и последней из отобранных нами статей. Через несколько секунд корзинка начала наполняться листами.

— Автоматическая сверка с оригиналом. Остроумно, да? — заметила Дженнифер.

— На основе программ «Мельвиль» и «Орион»? — спросил я.

— Это неандертальцы среди программ. Всего на ступень выше, чем картотека.

— Если бы ограниченная в средствах больница решила компьютеризировать поиск, могла бы она приобрести что-нибудь получше?

— Конечно. Намного лучше. Существуют тонны новых видов компьютерного обеспечения. Даже практикующий врач может позволить себе значительно лучшую программу.

— Ты когда-нибудь слышала о компании «БИО-ДАТ»?

— Нет, не могу сказать наверняка, но это ничего не значит — я не знаток компьютеров. Для меня это просто орудие труда. А почему вы интересуетесь? Чем они занимаются?

— Компьютеризируют библиотеку в Западной педиатрической больнице. Переводят каталог на программы «Мельвиль» и «Орион». Предполагалось сделать работу за три недели, но они сидят над ней уже три месяца.

— Такая огромная библиотека?

— Нет, вообще-то довольно маленькая.

— Если все, что требуется, — это поиск материалов, то с печатающим сканером работы на пару дней.

— А если у них нет сканера?

— Тогда они из каменного века. Это означает, что данные будут переноситься вручную. По сути, перепечатка каждой карточки. Но почему наняли компанию с таким примитивным оборудованием, когда… А, вот и все.

В корзинке лежала толстая стопка бумаги.

— Раз-два и готово, быстро и без головной боли, — похвасталась Дженнифер. — Когда-нибудь они смогут запрограммировать и сшивание листов.

* * *

Поблагодарив ее и пожелав всего наилучшего, я отправился домой с толстой стопкой документов, лежащих рядом со мной на переднем сиденье. Справившись о поступивших звонках у частной телефонной службы, просмотрев почту и покормив рыбок — выжившие японские карпы выглядели прекрасно, — я проглотил оставшуюся от вчерашнего ужина половину сандвича с ростбифом, запил пивом и принялся за домашнее задание.

Люди, передающие своим детям…

Спустя три часа я чувствовал себя крайне гадко. Даже сухая проза медицинских журналов была не в состоянии смягчить весь ужас картины.

Дьявольский вальс…

Отравление солью, сахаром, алкоголем, наркотиками, отхаркивающим, слабительным, рвотным, даже фекалиями и гноем, — все применялось, чтобы создать «бактериологически замученных детей».

Ужасающий перечень издевательств над младенцами и малышами постарше вызывал в памяти нацистские «эксперименты». Приводились истории о детях, у которых был вызван пугающе обширный ряд ложных болезней, — казалось, что можно сфабриковать буквально любой вид патологии.

Чаще всего преступницами являются матери.

Жертвами — почти всегда — дочери.

Характерные черты преступницы: образцовая мать, часто весьма обаятельная, с привлекательной внешностью, с высшим или средним медицинским образованием. Необычное хладнокровие перед лицом несчастья — удовлетворение, маскируемое под самообладание. Бросающаяся в глаза заботливость — один специалист даже предупреждал врачей опасаться «чересчур заботливых» матерей.

Что бы это ни значило.

Я вспомнил, как моментально высохли слезы у Синди Джонс, как только Кэсси проснулась. Как она быстро занялась дочкой, обняла, рассказала сказку, прижала к материнской груди.

Что это — правильное общение с младенцем или нечто зловещее?

И еще кое-что вызывало настороженность.

Другая статья в журнале «Ланцет» первого исследователя синдрома, доктора Роя Медоу. Открытие, сделанное им в 1984 году на основе исследования историй болезни тридцати двух детей с искусственно вызванной эпилепсией.

Семь детей, являвшихся братьями и сестрами, умерли.

Все они скончались в младенческом возрасте.

7

Я почитал до семи часов, затем поработал над только что полученными гранками моей монографии, посвященной эмоциональной адаптации детей из школы, которая в прошлом году находилась под прицелом снайпера. С директрисой школы мы стали больше чем просто друзьями. Потом она отправилась к себе в Техас ухаживать за больным отцом. Он умер, но она не вернулась в Калифорнию.

Все те же необрубленные концы…

Я дозвонился до Робин. Она была в своей студии. Сказала, что занята по горло — работа не из легких: надо изготовить четыре подходящих друг к другу гитары, похожих по форме на бомбардировщик «Стеллс», для группы хэви-метал, у которой нет ни денег, ни умения себя вести. Неудивительно, что в ее голосе слышалось напряжение.

— Я не вовремя?

— Нет-нет, приятно поговорить с тем, кто не надрался.

В трубке слышны отдаленные крики.

— Это они, те самые ребята?

— Черти, а не ребята. Я их вышибаю, а они лезут обратно. Во все дыры. Занялись бы чем-нибудь — разобрали бы свой номер в отеле, но… Ой-ой, подожди. Лукас, брось! Пальцы тебе когда-нибудь еще пригодятся. Прости, Алекс. Он отбивал дробь рядом с циркулярной пилой. — Ее голос стал более мягким. — Слушай, мне надо идти. Как насчет пятницы? Устроит?

— Вполне. У меня или у тебя?

— Еще не знаю, когда освобожусь, Алекс, так что давай я заеду за тобой. Обещаю быть не позднее девяти. О'кей?

— О'кей.

Мы попрощались. Я сидел и раздумывал, какой же независимой она стала.

* * *

Взяв в руки старенькую гитару фирмы «Мартин», я некоторое время перебирал струны. Потом вернулся в кабинет и еще пару раз перечитал статьи о синдроме Мюнхгаузена, надеясь отыскать в них что-то, что, возможно, упустил, — какую-нибудь подсказку из клинической практики. Но озарение не наступило. Доразмышлялся до того, что пухлое личико Кэсси Джонс стало мерещиться в могильно-серых тонах.

Я задумался: а имеет ли этот вопрос вообще какое-нибудь отношение к науке и сможет ли дать мне ответ на него вся медицинская мудрость мира?

Может, пришло время для специалиста другого рода?

Я набрал номер телефона в Западном Голливуде.

Послышался чарующий женский голос:

— Вы звоните в «Блю[12] инвестигейшнс». Наше агентство уже закончило работу. Если вы желаете оставить несрочное сообщение, говорите после первого сигнала. Если ваше сообщение срочное, дождитесь двух сигналов.

После второго гудка я сказал:

— Майло, это Алекс. Позвони мне домой.

И снова взял гитару.

Проиграл десять тактов из «Ветрено и жарко», когда зазвонил телефон.

— Что срочного, приятель? — раздался далекий голос.

— Это «Блю инвестигейшнс»?

— Как форма фараонов.

— А-а.

— Слишком абстрактно? — спросил Майло. — А у тебя только порнографические ассоциации?

— Нет, нормальные — в духе Лос-Анджелеса. Чей голосок на автоответчике?

— Сестренки Рика.

— А, того дантиста?

— Ага. Хорош, да?

— Изумительный. Как у Пегги Ли.

— А когда она сверлит тебе коренной зуб, вот тут-то и подрожишь.

— Когда ты занялся частным сыском?

— Ну, ты же знаешь, как это бывает — притяжение доллара. Вообще-то немного подрабатываю по совместительству. Пока днем меня держат на скучной работе в управлении, почему бы не заработать приличные деньги в свободное время?

— Все еще не полюбил свои компьютеры?

— Я-то их люблю, они меня не любят. Конечно, теперь говорят, что эти штуки испускают какие-то вибрации. Может, какая-нибудь электромагнитная пакость медленно разрушает мое великолепное тело.

Последние слова утонули в статических помехах.

— Откуда ты звонишь? — спросил я.

— Из машины. Заканчиваю работу.

— Из машины Рика?

— Из своей. И телефон мой. Наступила новая эра, доктор. Быстро соединяет и еще быстрее ломается. Ладно, в чем дело?

— Хотел с тобой посоветоваться… по делу, которым сейчас занимаюсь…

— Больше ничего не говори…

— Я…

— Я серьезно, Алекс. Больше. Ни. Слова. Сотовая связь и секреты не сочетаются. Может подслушать любой, кто захочет. Потерпи.

Он выключил телефон. Через двадцать минут раздался звонок в дверь.

* * *

— Я был поблизости, — заявил он, топая на кухню. — В Уилшире, около Баррингтона. Слежка по поручению бешеного ревнивца.

В левой руке он держал записную книжку Лос-Анджелесского департамента полиции и черный телефонный аппарат размером с кусок мыла. Одет для слежки: темно-синий клубный пиджак, того же цвета рубашка, серые брюки из твида и грубые коричневые башмаки. Может, он и сбросил фунтов пять с того момента, как я видел его в последний раз, но все равно весил не меньше двухсот пятидесяти фунтов, неравномерно распределенных по почти двухметровой фигуре: длинные тонкие ноги, выступающий вперед живот, свисающий на воротник подбородок.

Он недавно подстригся — очень коротко сзади и по бокам, копна сверху. В свисающей на лоб черной челке несколько седых прядей. Баки доходят до кончиков ушей — на добрый дюйм длинней, чем положено по инструкции, — но это для департамента чуть ли не самая легкая из создаваемых им проблем.

Моду Майло игнорировал полностью. Его внешний вид оставался неизменным с тех пор, как мы познакомились. Теперь же, когда стало модным пренебрегать модой, сомневаюсь, что он это заметил.

Его крупное изрытое оспинами лицо было бледным от недосыпания из-за работы в ночную смену. Но поразительно яркие зеленые глаза казались даже более живыми, чем обычно.

— Выглядишь взбудораженным, — заметил он.

Открыл холодильник, не обращая внимания на бутылки пива, достал непочатую литровую бутыль грейпфрутового сока и свернул пробку быстрым движением двух толстых пальцев.

Я дал ему стакан. Наполнив, он залпом осушил его, налил снова и снова выпил.

— Витамин С, свободное предпринимательство, броское название фирмы — сразу столько перемен, что не могу уследить за тобой, Майло.

Поставив стакан, он облизнул губы.

— Вообще-то, — начал он, — Blue — это аббревиатура. «Big Lug's Uneasy Enterprise» — «Шаткая Затея Большого Олуха». Представление Рика об остроумии. Хотя, признаюсь, тогда это было близко к истине: броситься в частное предпринимательство — это тебе переход не из легких. Но я рад, что решился — как-никак кусок хлеба. Я теперь стал серьезнее относиться к обеспеченной старости.

— Сколько берешь?

— Когда как, от пятидесяти до восьмидесяти долларов за час в зависимости от дела. Поменьше, чем некоторые «лекари душ», но не жалуюсь. Если городу не жалко средств, затраченных на мое обучение, и он желает, чтобы я весь день торчал у экрана, то это проблема города. Зато ночью я упражняюсь как сыщик.

— Есть что-нибудь интересное?

— Не-а, чаще всего слежка для успокоения страдающих подозрительностью. Но, по крайней мере, это привычная для меня работа.

Он налил еще соку и выпил.

— Не знаю, сколько еще выдержу это… мою дневную работу.

Он утер руками лицо, будто умылся. И куда делась напускная предпринимательская бодрость — передо мной сидел вконец измотанный человек.

Я вспомнил о всех его злоключениях за прошедший год. Сломал челюсть начальнику, по вине которого чуть не погиб. Причем сделал это перед работающей видеокамерой. Управление полиции замяло дело, иначе выглядело бы нелепо в глазах общественности. Майло не было предъявлено никаких обвинений, вместо этого предоставили шестимесячный отпуск без сохранения содержания и затем вернули в отдел грабежей и убийств в Западном Лос-Анджелесе с понижением на одну ступень — до детектива второго класса. Через полгода он обнаружил, что ни в Западном, ни в каком другом отделении свободной должности детектива нет вследствие «непредвиденных» бюджетных сокращений.

Его сунули — «временно» — в Центр Паркера на обработку информации, где отдали под опеку неимоверно женоподобного штатского инструктора и научили играть с компьютером. Тем самым департамент намекнул, что нападение на начальство — это еще туда-сюда, а что касается его постельных дел, то они не забыты и не прощены.

— Все еще подумываешь подавать в суд?

— Не знаю. Рик хочет, чтобы я дрался насмерть. Говорит, что, судя по тому, как они меня задвинули, они не дадут мне возможности опять выбраться на поверхность. Но я знаю, что, если обращусь в суд, с управлением придется расстаться навсегда. Даже если я выиграю дело.

Он скинул пиджак и бросил его на кухонный стол.

— Хватит ныть. Лучше скажи, чем я могу помочь тебе?

Я рассказал о Кэсси Джонс и прочел небольшую лекцию о синдроме Мюнхгаузена. Он молча потягивал сок. Выглядел так, будто думал совсем о другом.

— Когда-нибудь слышал об этом раньше? — в конце концов спросил я.

— Нет. А что?

— Обычно люди реагируют на это посильнее.

— Я вбираю в себя информацию… Кстати, в связи с этим вспомнил один случай. Несколько лет назад. Какой-то парень заявился в пункт неотложной помощи в Седарсе. Кровоточащая язва. Рик обследовал его, спросил насчет стресса. Малый признался, что прикладывался к бутылке, потому что на нем убийство, и он пьет, чтобы забыться. Будто был с проституткой, спятил и зарезал ее. Зверски, как настоящий псих. Рик кивал, согласно мычал, а потом выскочил оттуда и позвонил в службу безопасности, а затем мне. Убийство было совершено в Уэствуде. В то время я был в машине с Дэлом Харди, занимался делом о грабежах в Пико-Робертсоне. Мы тут же помчались туда, взяли его за грудки и внимательно выслушали.

Увидев нас, этот полудурок ошалел от радости. Изрыгал подробности, будто мы были его спасением, фамилии, адреса, даты, оружие. Отрицал какие-либо другие убийства и действительно в розыске не числился, аресту не подлежал. Обыкновенный, ничем не отличающийся малый. Даже свое дело имел — помнится, мастерскую по чистке ковров. Мы забрали его к себе, попросили повторить показания для записи на пленку и размечтались о том, что удалось заполучить преступление мечты — мгновенное раскрытие. Но затем стали проверять его показания и ничего не нашли. В указанном месте в указанное время никаких преступлений совершено не было, никаких вещественных доказательств убийства не обнаружено, по указанному адресу или где-то поблизости никогда не проживало никаких проституток. Никогда в Лос-Анджелесе не было проститутки, которая бы соответствовала указанному имени или описанию. Поэтому мы проверили неопознанные трупы, но ни одна Джейн Имярек в морге не подходила под описание. Ни одна кличка в картотеке полиции нравов не совпадала с названной. Мы даже проверили в других городах, связались с ФБР, предполагая, что он запутался — с психами это бывает — и забыл точное место. Но он продолжал настаивать, что все было именно так, как он рассказывал. Упорно требовал наказания.

Мы убили целых три дня — и ничего не смогли установить. Парню против его воли назначили адвоката, который вопил, требуя или возбудить дело, или отпустить его клиента. Наш лейтенант тоже давит — давайте доказательства или кончайте волынку. Мы копаем дальше. Пусто.

Тут мы стали подозревать, что нас порядком надули, и взялись за парня как следует. Он стоит на своем. Да так убедительно — Де Ниро мог бы у него поучиться. Тогда мы все проверили вновь. Возвращаемся к началу, проверяем и перепроверяем до одури. И снова пусто. Наконец убеждаемся, что нас надули — сделали из нас фараонов-полудурков высшей пробы, тут уж мы дали себе волю. Он в ответ тоже взвился. Но как-то нерешительно, стыдливо. Будто видит, что его раскусили, и огрызается, чтобы мы, а не он, защищались.

Майло покачал головой и замурлыкал мотивчик «Сумеречная зона».

— Ну и чем кончилось? — спросил я.

— А чем могло кончиться? Выпустили его и больше не слыхали об этом дерьме. Могли, конечно, пришить дачу ложных показаний, но это привело бы к бесконечной писанине и мотанию по судам. А ради чего? На первый раз — нотация и штраф, да еще свели бы к судебному порицанию. Ну уж нет. Спасибо. Мы по-настоящему кипели, Алекс. В жизни не видел Дэла таким взбешенным. Неделя была очень трудной, много нераскрытых настоящих преступлений. А этот ублюдок лезет со своим дерьмом. — Майло даже побагровел от воспоминаний. — Исповеднички, — закончил он. — Дергают людей, внимания, видите ли, требуют. Похоже это на твоих попавшихся Мюнхгаузенов?

— Здорово похоже, — согласился я. — Никогда не приходило в голову.

— Вот видишь. Я настоящий кладезь знаний. Давай дальше свою историю.

Я рассказал ему все остальное.

— О'кей. Что тебе нужно? — спросил он. — Проверить прошлое матери? Или обоих родителей? Медсестры?

— Об этом я не подумал.

— Нет? Тогда что же?

— Я и сам не знаю, Майло. Просто, наверное, захотелось посоветоваться.

Сложив руки на брюхе, он склонился, затем поднял взгляд на меня:

— Почтенный Будда правит делами. Почтенный Будда дает совет: стрелять всех плохих. Дальше пусть разбирается какой-нибудь другой бог.

— Знать бы, кто плохие.

— Вот именно. Поэтому я и предложил проверить прошлое. По крайней мере, у главного подозреваемого.

— Тогда у матери.

— Проверим первой. А пока я тычу в клавиши, могу в виде премии поглядеть и других. Во всяком случае, это занятнее дерьмовых списков денежного содержания, которые мне подсовывают в качестве наказания.

— Что именно будешь проверять?

— Есть ли уголовное прошлое. Это ведь банк полицейских данных. Твоей приятельнице-доктору будет известно, что я занимаюсь проверкой?

— А что?

— Когда я занимаюсь сыском, то предпочитаю знать условия работы. То, чем мы занимаемся, с формальной точки зрения незаконно.

— Тогда нет. Лучше не посвящать ее в эти дела. Зачем подвергать риску?

— Прекрасно.

— Что касается уголовного прошлого, — заметил я, — то должен тебе сказать, что Мюнхгаузены обычно являются образцовыми гражданами. Как твой чистильщик ковров. О смерти первого ребенка мы уже знаем. Она списана на счет синдрома внезапной младенческой смерти.

Майло задумался.

— По этому делу должно быть заключение коронера, но, если ни у кого не возникло подозрений, на этом все и закончилось. Посмотрим, что можно сделать, чтобы достать документы. Ты и сам бы мог это найти — проверь больничные архивы. Разумеется, не привлекая внимания.

— Сомневаюсь, что мне это удастся. Больница теперь совсем другая.

— В каком смысле?

— Намного больше охраны — меры безопасности.

— Ну что ж, — заметил Майло. — Здесь не придерешься. Та часть города стала по-настоящему опасной.

Он встал, отыскал в холодильнике апельсин и принялся чистить его над раковиной. Нахмурился.

— В чем дело? — спросил я.

— Пытаюсь придумать что-нибудь. Мне кажется, единственный способ разрешить такую проблему — это схватить подлеца за руку на месте преступления. Малютке становится плохо именно дома?

Я кивнул.

— Тогда единственный способ — наблюдение за их домом при помощи электронных средств. Скрытые аудио– и видеоприборы. Нужно постараться засечь, когда кто-то действительно пытается отравить ребенка.

— Игрушки полковника, — заметил я.

При этих словах Майло нахмурился.

— Да, именно такие штучки доставили бы удовольствие этому хрену… Ты знаешь, он переведен.

— Куда?

— В Вашингтон, федеральный округ Колумбия. Куда же еще? Новая контора специально под него. Корпорация с одним из тех названий, которые ничего не говорят о ее деятельности. Ставлю десять против одного, что живет на денежки правительства. Прислал недавно записку и визитную карточку. Поздравления со вступлением в век информатики и несколько бесплатных программ для подсчета моих налогов.

— Значит, знал, чем ты теперь занимаешься?

— Очевидно. Но вернемся к твоей отравительнице младенцев. И к установке «жучков» в ее доме. Без судебного ордера все, что ты с их помощью обнаружишь, будет недействительным в качестве улики. Но судебный ордер можно получить только на основании веских доказательств, а у тебя всего лишь подозрения. Не говоря уж о том, что дед — большая шишка и тебе нужно быть сверхосторожным. — Он дочистил апельсин, отложил, вымыл руки и принялся разделять его на дольки. — Это дело может быть очень печальным — пожалуйста, не говори мне, как хороша малышка.

— Малышка прелестна.

— Премного благодарен.

Я возразил:

— Но в педиатрических журналах сообщалось о паре случаев, произошедших в Англии. Там удалось записать на видеопленку матерей, душивших своих малышей. И всего лишь на основании подозрений.

— Записывали дома?

— В больнице.

— Огромная разница. И насколько мне известно, в Англии другие законы… Дай мне обмозговать это, Алекс. Поищу, что мы реально сможем сделать. А тем временем покопаюсь в местных архивах, в банке национального центра информации о преступлениях, на тот случай, если кто-нибудь из наших подопечных когда-то нашалил, — тогда мы сможем набрать достаточно материала, чтобы получить ордер. Старина Чарли отличный учитель — посмотрел бы ты, как я расправляюсь с этими базами данных.

— Ты-то сам не особенно рискуй, — посоветовал я.

— Не беспокойся. Предварительный сбор данных — это то, чем офицер занимается всякий раз, когда задерживает за нарушение дорожного движения. Если когда и копну поглубже, то буду поосторожнее. Родители жили где-нибудь еще, кроме Лос-Анджелеса?

— Не знаю, — ответил я. — На самом деле, сведений о них у меня немного, пора начать разузнавать.

— Ага, ты покопаешься у себя, а я у себя, — размышлял он вслух, сгорбившись над столом. — Они из высших кругов, значит, учились, наверное, в частных школах. А это будет не так уж просто.

— Мать, возможно, из обычной школы. Не похоже, что она родилась в богатой семье.

— Выскочка? Сделала себе карьеру?

— Нет, все гораздо проще. Он преподает в колледже. Так что она могла быть одной из его студенток.

— О'кей. — Майло открыл свой блокнот, — Что еще? Может быть, его служба в армии, может быть, офицерская подготовка — еще один крепкий орешек. Чарли наловчился взламывать некоторые военные досье, но там нет ничего особенного: всякие пособия ветеранам, перекрестные ссылки и подобная ерунда.

— Чем это вы там занимаетесь — шарите по банкам секретных данных?

— Шарит больше он, а я наблюдаю. Где преподает отец?

— В муниципальном колледже Уэст-Вэлли. Социологию.

— А мать? Работает?

— Нет, она все время с ребенком.

— Серьезно подходит к своим обязанностям, да? О'кей, давай фамилию.

— Джонс.

Он посмотрел на меня.

Я кивнул.

Он громко, словно пьяный, расхохотался.

8

На следующий день я прибыл в больницу в 9.45. Автостоянка для врачей была заполнена почти до отказа, и мне пришлось въехать на самый верх, чтобы найти место. Охранник в униформе стоял в тени перекрытий и, прислонившись к бетонному столбу, покуривал сигарету. Он следил за мной, пока я вылезал из своей «севиль», и отвернулся только тогда, когда я сверкнул в его сторону новым значком-пропуском, прикрепленным на лацкане пиджака.

В отделении для частных пациентов, как и накануне, было тихо. Одна-единственная медсестра сидела у стола, а регистраторша читала журнал.

Я просмотрел медицинскую карту Кэсси. Стефани уже провела утренний осмотр и сделала записи. Хотя никаких настораживающих симптомов обнаружено не было, она решила задержать девочку в больнице по крайней мере еще на день. Я направился к палате 505W, постучал и вошел.

Синди Джонс и Вики Боттомли сидели на диван-кровати. На коленях у Вики лежала колода карт. Женщины подняли глаза на меня.

Синди улыбнулась:

— Доброе утро.

— Доброе утро.

— О'кей, — бросила Вики и встала.

Изголовье кроватки Кэсси было поднято, как спинка кресла. Девочка сидела в нем и играла с кукольным домиком. Другие игрушки, в том числе и полный набор мягких зверюшек, были разбросаны по покрывалу. На подносе с завтраком стояли тарелка с недоеденной овсянкой и пластиковая чашка, наполненная чем-то красным. На экране телевизора мелькали кадры мультфильма, но звук был выключен. Кэсси с увлечением расставляла в домике мебель и пластиковые фигурки. Стойка капельницы была задвинута в угол.

Я положил свой новый рисунок на кровать. Девочка лишь на мгновение задержала на нем взгляд и тут же вернулась к игре.

Вики засуетилась. Передав карты Синди, она на секунду задержала ее руку в своих руках. Избегая встречаться со мной взглядом, она подошла к кроватке, взъерошила волосы Кэсси и проговорила:

— До встречи, пончик.

Кэсси на мгновение оторвалась от игры. Вики опять потрепала девочку по волосам и вышла.

Синди встала. На смену вчерашней клетчатой — розовая кофточка. Джинсы и босоножки те же.

— Давай-ка посмотрим, что доктор Делавэр нарисовал сегодня? — Она подняла рисунок с покрывала. Кэсси протянула руку и взяла лист. Синди обняла дочку за плечи. — Слон! Доктор Делавэр нарисовал тебе чудесного синего слона.

Кэсси поднесла рисунок поближе.

— Сло-о.

— Отлично, Кэсс! Прекрасно! Вы слышали, доктор Делавэр? Слон.

Я кивнул:

— Великолепно.

— Не знаю, что вы сделали, доктор Делавэр, но со вчерашнего дня она разговаривает лучше. Кэсс, скажи еще: слон.

Кэсси сжала губы и смяла рисунок.

— О, милая моя. — Синди обняла дочку и погладила ее по щеке. Мы наблюдали за попытками Кэсси расправить рисунок.

Когда ей это наконец удалось, она проговорила:

— Сло-о! — Опять смяла бумагу в комок величиной с кулак и с недоумением посмотрела на него.

— Простите, доктор Делавэр, — извинилась Синди. — Кажется, ваш слон не добился особого успеха.

— А вот Кэсси, кажется, добилась.

Синди заставила себя улыбнуться и кивнула.

Кэсси предприняла еще одну попытку расправить бумагу. На сей раз крошечные пальчики не смогли справиться с задачей, и Синди помогла дочке.

— Ну вот, милая… Да, она действительно чувствует себя отлично.

— Были какие-нибудь проблемы с процедурами?

— А процедур и не было. Никаких, со вчерашнего утра. Мы просто отсиживаемся здесь — это…

— Что-нибудь не так? — спросил я.

Она перебросила косу на грудь и разгладила концы волос.

— Люди, наверное, думают, что я сумасшедшая, — проговорила Синди.

— Почему вы так считаете?

— Не знаю. Я сказала глупость — простите.

— В чем дело, Синди?

Она отвернулась и затеребила косу. Затем вновь села. Взяв колоду карт, начала перекладывать из руки в руку.

— Просто дело в том… — Женщина говорила так тихо, что я был вынужден наклониться к ней. — Я… Каждый раз, когда мы привозим ее сюда, она чувствует себя лучше. Потом мы забираем ее домой в надежде, что все будет о'кей; некоторое время так оно и бывает, а затем…

— А затем — новая болезнь.

Не поднимая головы, она кивнула.

Кэсси что-то пробормотала одной из пластмассовых фигурок. Синди ободрила девочку:

— Отлично, малышка. — Но казалось, что крошка не услышала ее.

— А затем она вновь начинает болеть, и вы опять впадаете в отчаяние.

Кэсси бросила фигурку, подняла другую и начала трясти ее.

Синди продолжала:

— А потом — внезапно — с ней опять все в порядке, как сейчас. Именно это я и имела в виду, когда говорила про свое сумасшествие. Временами мне кажется, что я и вправду сошла с ума.

Она опять покачала головой и вернулась к кроватке Кэсси. Дотронулась пальцами до прядки волос девочки, отпустила. Заглянув в игрушечный домик, заметила:

— Посмотри-ка — они все едят то, что ты приготовила им на обед!

Необычайная бодрость ее голоса поразила меня настолько, что даже нёбо неприятно заныло.

Она стояла у кроватки Кэсси, играя волосами девочки, указывая на кукол и направляя игру. Кэсси издавала какие-то звуки. Некоторые из них были похожи на слова.

— Как вы смотрите на то, чтобы спуститься вниз и выпить чашечку кофе? — предложил я. — Вики может посидеть с Кэсси.

Синди взглянула на меня. Ее рука покоилась на плече дочери.

— Нет-нет. Сожалею, доктор Делавэр, но я не могу. Я никогда не оставляю ее.

— Никогда?

Она покачала головой:

— Пока она здесь — никогда. Я знаю, это похоже на бред сумасшедшей, но я не могу. Здесь рассказывают так много… разных вещей.

— Каких, например?

— О несчастных случаях — кто-то получает не то лечение. Не могу сказать, чтобы я действительно волновалась, — это прекрасная больница. Но… я просто должна быть здесь. Простите.

— Ничего, я понимаю.

— Я знаю, что это больше для меня, чем для нее, но… — Она наклонилась и обняла Кэсси. Девочка вывернулась из объятий и продолжила игру.

Синди беспомощно взглянула на меня.

— Я понимаю, что слишком трясусь над ней.

— Нет, если учесть все, через что вам пришлось пройти.

— Да уж… Спасибо, что вы так говорите.

Я предложил ей стул.

Она слабо улыбнулась и села.

— Должно быть, это действительно очень большое напряжение, — заметил я. — Так часто бывать здесь. Одно дело работать в больнице, но зависеть от нее — совсем другое.

Она посмотрела на меня с удивлением:

— Работать в больнице?

— Вы ведь были специалистом по проблемам с дыханием, правильно? Разве вы не работали в больнице?

— Ах, это! Это было так давно. Нет, я не закончила обучение.

— Пропал интерес?

— Вроде того. — Взяв коробочку для карт, она постучала ею по колену. — В общем-то, идея поступления в школу медсестер на курс дыхательной терапии принадлежала моей тете. Она была дипломированной медсестрой. И всегда говорила: женщина должна иметь какую-нибудь специальность, даже если и не будет работать по ней, и мне следует выбрать что-то такое, на что всегда будет спрос. Например, здравоохранение. А учитывая нынешнее загрязнение воздуха, курение, она справедливо полагала, что всегда будут нужны специалисты по дыханию.

— Ваша тетя представляется мне человеком с твердыми убеждениями.

Она улыбнулась:

— О да. Сейчас ее уже нет. — Синди быстро заморгала. — Она была удивительным человеком. Я лишилась родителей, когда была еще совсем ребенком, и она вырастила меня.

— Но она ведь не особенно одобряла ваше стремление стать медсестрой? Несмотря на то что сама имела образование в этой области?

— Да она вообще не хотела, чтобы я выбрала эту профессию. Говорила: слишком много работы за слишком маленькую плату и недостаточно… — Она смущенно запнулась.

— Недостаточно уважения со стороны врачей?

— Да. Как вы сами сказали, доктор Делавэр, у нее были твердые суждения почти обо всем.

— Она работала медсестрой в больнице?

— Нет. У одного частного врача двадцать пять лет, и все эти годы они препирались друг с другом, как старая семейная пара. Но он был действительно очень порядочный человек — старомодный семейный доктор, не особенно успешно собирающий плату по своим счетам. Тетя Хэрриет всегда отчитывала его за это. Она во всем придерживалась строгого порядка, вероятно, из-за своей военной службы — она была в действующей армии в Корее. Выслужилась до капитана.

— Серьезно? — изумился я.

— Ага. Следуя ее примеру, я тоже попыталась испробовать военную карьеру. Да уж… просто переносишься на несколько лет назад.

— Вы были в армии?

Она слегка улыбнулась, будто ожидала, что это удивит меня.

— Необычно для девушки, не так ли? Когда я заканчивала среднюю школу, в один из дней, посвященных выбору профессии, к нам пришел вербовщик и расписал все очень привлекательно — обучение по специальности, стипендия. Тетя Хэрриет тоже решила, что это хорошая идея, и главным образом ее мнение помогло мне сделать выбор.

— Сколько времени вы были в армии?

— Всего несколько месяцев. — Ее руки теребили косу. — Через несколько месяцев после поступления на службу я заболела, и меня уволили из армии.

— Сожалею, что так случилось. У вас было что-то серьезное?

Синди взглянула на меня. Ее щеки густо покраснели. Она дернула себя за косу.

— Да, — ответила она. — Грипп, очень серьезный, перешел в воспаление легких. Острая вирусная пневмония — в бараках свирепствовала ужасная эпидемия. Заболело много девушек. После выздоровления мне заявили, что мои легкие, скорее всего, ослабли и что я им уже не подхожу. — Она пожала плечами. — Вот и все. Вся моя замечательная военная карьера.

— Вы были очень огорчены?

— Нет, не особенно. Что ни делается, все к лучшему. — Она посмотрела на Кэсси.

— А где вы проходили службу?

— В Форт-Джексоне. В Южной Каролине. Это одно из тех мест, где обучаются только женщины. Все случилось летом — трудно представить, что летом можно заболеть пневмонией, но микробы есть микробы, так ведь?

— Да, вы правы.

— Там было очень влажно. Только примешь душ и буквально через пару секунд уже чувствуешь себя грязной. Для меня это было непривычно.

— Вы выросли в Калифорнии?

— Коренная калифорнийка, — заявила она, помахав в воздухе воображаемым флагом. — Из Вентуры. Хотя моя семья происходит из Оклахомы. Прибыли сюда во времена «золотой лихорадки». Если верить тете, одна из моих прабабушек была наполовину индианкой, и именно от нее мне остались в наследство такие волосы.

Синди приподняла, а затем опустила свою косу.

— Возможно, конечно, что это и не так. Теперь все хотят иметь индейское происхождение. Это в некотором роде модно. — Она посмотрела на меня. — Делавэр[13]. Судя по фамилии, вы тоже, может быть, частично индейского происхождения.

— В моей семье существует предание, что одна из прапрабабушек была на треть индианкой. Думаю, я помесь — всего понемногу.

— Что ж, это неплохо. Ведь это значит, что вы настоящий американец, не правда ли?

— Согласен, — улыбнулся я. — А Чип когда-нибудь служил в армии?

— Чип? — Мысль об этом показалась ей смешной. — Нет.

— А как вы познакомились друг с другом?

— В колледже. После школы медсестер я проучилась год в муниципальном колледже Уэст-Вэлли на факультете социологии. Он был моим преподавателем. — Она опять взглянула на Кэсси. Та все еще была увлечена своим домиком.

— Вы намерены сейчас заняться с ней вашим специальным лечением?

— Сейчас еще слишком рано, — ответил я. — Мне хочется, чтобы она по-настоящему доверяла мне.

— Да… Но думаю, она уже доверяет. Ей нравятся ваши рисунки — мы сохранили все те, что она не порвала.

Я улыбнулся:

— Тем не менее лучше не спешить. И если с ней не проводят никаких процедур, то в спешке вообще нет никакой необходимости.

— Это правда, — согласилась Синди. — Судя по тому, как все проходит, мне кажется, мы можем отправляться домой хоть сейчас.

— А вы бы хотели?

— Я всегда хочу этого. Но главное — я хочу, чтобы она поправилась.

Кэсси взглянула в нашу сторону, и Синди опять понизила голос до шепота:

— Эти припадки по-настоящему напугали меня, доктор Делавэр. Это было как… — Синди потрясла головой.

— Как что?

— Как в кинофильме. Ужасно говорить так, но это напоминало «Экзорцист». — Она опять покачала головой. — Я уверена, доктор Ивз со временем отыщет причину всего происходящего. Так ведь? Она сказала, что нам следует остаться здесь еще на одну ночь, может быть, даже на две — она хочет понаблюдать. Возможно, так лучше, во всяком случае, Кэсси здесь всегда такая здоровая.

Ее глаза увлажнились.

— Я хотел бы нанести вам визит, после того как вы вернетесь домой.

— О, конечно… — На ее лице отразилось множество незаданных вопросов.

— Это чтобы не нарушить взаимопонимания, — объяснил я. — Если мне удастся добиться того, чтобы Кэсси не испытывала неудобства в моем присутствии, когда с ней не проводят процедуры, то мне легче будет помочь ей, когда она действительно будет нуждаться в моей помощи.

— Да-да. Понятно. Благодарю вас, вы очень любезны. Я… не знала, что больничные врачи все еще посещают пациентов на дому.

— Время от времени. Теперь это называется домашними визитами.

— А-а… Ну что ж, конечно… прекрасно. Я искренне благодарна, что вы тратите на это время.

— Я позвоню вам после выписки, и мы договоримся о времени. Не дадите ли вы мне номер вашего телефона и адрес?

Я вырвал листок из блокнота и передал ей вместе с ручкой.

Она написала адрес и вернула листок. Красивый круглый почерк, легкий, без нажима.

Дом Кэсси Б. Джонс Данбар-корт 19547 Вэлли-Хиллз, Калифорния.

Телефонный номер с кодом 818.

— Это за северной оконечностью бульвара Топанга, — сказала Синди. — Недалеко от Санта-Сусанна-Пэсс.

— Довольно далеко от больницы.

— О да. — Она снова вытерла глаза. Прикусила губу и попыталась улыбнуться.

— Что случилось? — спросил я.

— Просто я подумала, что мы всегда приезжаем сюда посреди ночи, и шоссе свободно. Иногда я ненавижу ночь.

Я пожал ей руку. Вялое ответное пожатие. Отпустив руку, я вновь взглянул на листок бумаги, свернул его и положил в карман.

— Кэсси Б. Что означает «Б»?

— Брукс — это моя девичья фамилия. В некотором роде дань памяти тете Хэрриет. Не слишком женственно, согласна. Для девочки больше подошло бы просто Брук — без «с» на конце. Как Брук Шилдс[14]. Но мне хотелось оставить как есть — в память о тете Хэрриет. — Она покосилась на дочку. — Что они сейчас делают, Кэсси? Моют посуду?

— Ду…

— Отлично. Посуду.

Синди поднялась с места. Я последовал за ней.

— Пока я не ушел, может, у вас еще вопросы?

— Нет… Кажется, нет.

— Тогда я загляну завтра.

— Конечно. Будем очень рады. Кэсс, доктор Делавэр уходит. Скажи ему «бай».

Кэсси подняла глаза. В каждой руке была зажата пластиковая кукла.

— Бай, Кэсси, — попрощался я.

— Ба-а, ба-а.

— Вот это да! — воскликнула Синди. — Это просто великолепно.

— Ба-а… ба-а. — Девочка захлопала ручками, куклы ударялись друг о друга. — Ба-а, ба-а!

Я подошел к кроватке. Кэсси взглянула на меня. Сияющие глаза. Спокойное выражение лица. Я коснулся ее щечки. Теплая и гладкая.

— Ба-а! — Крошечный пальчик коснулся моей руки. Всего на мгновение.

— Бай, умница.

— Ба-а!

* * *

Вики была на сестринском посту.

Я поприветствовал ее, она не отозвалась. Я отметил свое посещение в истории болезни Кэсси, прошел в восточное крыло пятого отделения и спустился по лестнице на цокольный этаж. Покинув больницу, я доехал до заправочной станции на пересечении бульвара Сансет и Ла Бреа и по платному телефону позвонил Майло в Центр Паркера.

Номер был занят. Еще две попытки — результат тот же. Позвонил Майло домой и прослушал, как сестра Рика изображает Пегги Ли.

Раздался один сигнал. Я быстро проговорил:

— Эй, мистер Блю. Ничего срочного, просто информация, которая поможет тебе сэкономить время. Папочка в армии никогда не служил, а вот мамочка — служила. Как тебе это нравится? Девичья фамилия — Брукс, напоминает журчание ручья. Служила в Форт-Джексоне, Южная Каролина. Уволена со службы по состоянию здоровья — перенесла вирусную пневмонию, так она говорит. Но когда рассказывала об этом, покраснела и занервничала, так что, возможно, это не вся правда. Может быть, ее вышвырнули за плохое поведение. Сейчас ей двадцать шесть лет, поступила на военную службу после окончания старшего класса средней школы. Временные рамки, в пределах которых надо искать, тебе теперь известны.

Я вернулся в машину и всю оставшуюся до дома дорогу размышлял по поводу пневмонии, дыхательной терапии и мертвенно-серого и неподвижного мальчика, лежащего в своей колыбели. К тому времени как приехал домой, дыхание мое было прерывистым, я чуть не задыхался.

Я переоделся в шорты и тенниску и еще раз прокрутил в памяти свой разговор с Синди.

«Люди, наверное, думают, что я сумасшедшая… Временами мне кажется, что я и вправду сошла с ума».

Что это? Вина? Завуалированное признание? Или она просто дразнит меня?

Вальсирует.

В общем-то она старалась помочь, до тех пор пока я не предложил ей пойти в кафетерий.

«Чересчур заботливая» мать с синдромом Мюнхгаузена? Или это закономерное, вполне объяснимое беспокойство женщины, уже потерявшей одного ребенка и слишком много перенесшей из-за второго?

Я вспомнил, как она забеспокоилась и удивилась, когда я сообщил ей, что собираюсь нанести им домашний визит.

Есть что скрывать? Или это естественная реакция, потому что больничные врачи больше не посещают пациентов на дому?

Другой фактор риска: ее представление о тетке. Это медсестра. Женщина, которая даже в нежных воспоминаниях Синди представляется солдафоном.

Медсестра, которая работала с частным доктором, но постоянно ссорилась с ним. Которая плохо отзывалась о врачах вообще.

Она не возражала, если Синди выберет профессию, связанную с медициной, но только не профессию медсестры.

Противоречивое отношение к врачам? К самой структуре здравоохранения? Зацикленность на болезнях и их лечении?

Может, все это передалось Синди в раннем возрасте?

Кроме того, вопрос о ее собственной болезни — грипп и пневмония, которые сорвали планы военной карьеры.

Что ни делается, все к лучшему.

Внезапно покраснела, затеребила косу. Увольнение из армии — тема для нее явно болезненная.

Я поднял телефонную трубку, узнал код нужного мне района в Южной Каролине — 803 — и соединился с тамошней справочной службой. Форт-Джексон оказался в районе столицы штата — Колумбии. Я записал номер и набрал его.

Ответил манерный медлительный женский голос. Я попросил к телефону начальника медицинской службы.

— Вам нужен начальник госпиталя?

— Да, пожалуйста.

— Минуточку.

Через секунду:

— Офис полковника Хеджворт.

— Говорит доктор Делавэр из Лос-Анджелеса, Калифорния. Я бы хотел поговорить с полковником.

— Пожалуйста, повторите фамилию, сэр.

— Делавэр. — Я добавил мои профессиональные титулы и наименование медицинской школы.

— Полковник Хеджворт отсутствует, сэр. Если желаете, можете поговорить с майором Данлэпом.

— Да, конечно.

— Подождите, пожалуйста.

Несколько щелчков, затем еще один манерный голос — мужской баритон:

— Майор Данлэп слушает.

— Майор, говорит доктор Алекс Делавэр из Лос-Анджелеса. — Я повторил мои звания.

— Ага. Чем могу помочь, доктор?

— Мы занимаемся некоторыми научными изысканиями — характером распространения вирусных эпидемий, в особенности гриппа и пневмонии, в сравнительно замкнутых коллективах, таких, как тюрьмы, частные школы и военные базы. И проводим сравнение с контрольными группами среди обычного населения.

— Эпидемиологическое исследование?

— Да. Мы работаем от департамента педиатрии. Сейчас мы находимся на стадии сбора предварительных данных и взяли форт-Джексон как место возможного распространения инфекции.

— Ага, — повторил майор. Последовала длительная пауза. — У вас на это отпущены специальные субсидии?

— Пока еще нет, незначительные первичные деньги. Обратимся ли мы за полным обеспечением этого проекта, зависит от того, каковы будут предварительные данные. Если мы действительно обратимся с подобным предложением, то это будут совместные усилия — обследуемые объекты и наша научная группа. Мы сами проведем всю основную работу, и нам от вас нужен только доступ к фактам и цифрам.

Он усмехнулся:

— Если мы предоставим вам нашу статистику, вы поставите наши имена под результатами исследования?

— Это было бы непременным условием. Но мы всегда рады и научному вкладу.

— Какую медицинскую школу вы представляете?

Я назвал.

— Ага. — Еще смешок. — Ну что ж, думаю, это довольно привлекательно, если бы меня все еще интересовали подобные вопросы. Ну да, конечно, я полагаю, вы можете включить наши имена — пока, условно — без принятия каких-либо обязательств. Я должен посоветоваться с полковником, прежде чем дать окончательный ответ.

— А когда он вернется?

Майор засмеялся:

— Она вернется через пару дней. Дайте ваш номер телефона.

Я назвал ему номер своего местного коммутатора, предупредив:

— Это частная линия, по ней легче дозвониться.

— И пожалуйста, еще раз ваше имя.

— Делавэр.

— Так же, как штат?

— Точно.

— И вы работаете в педиатрии?

— Да, — сказал я. С формальной точки зрения это было правдой, но я надеялся, что он не будет копать слишком глубоко и не обнаружит, что хотя я и имею ученое звание, но уже многие годы не читаю лекций.

— Прекрасно, — отозвался он. — Позвоню вам, как только смогу. Если от меня не будет известий в течение, скажем, недели — перезвоните сюда еще раз.

— Хорошо, майор. Спасибо.

— Никаких проблем.

— А тем временем я был бы весьма благодарен, если бы вы смогли дать мне кое-какую информацию.

— Что именно?

— Можете ли вы припомнить, не случалось ли за последние десять лет на вашей базе какой-либо эпидемии гриппа или пневмонии?

— За последние десять лет? Гм. Я здесь не так уж давно. Однако действительно, пару лет тому назад наблюдались вспышки менингита, но бактериального характера. Очень мерзкая болезнь, надо вам заметить.

— Мы ограничиваем наши исследования вирусными респираторными заболеваниями.

— Что ж, — ответил майор. — Думаю, информация где-то есть. Подождите.

Через пару минут:

— Капитан Катц. Чем могу служить?

Я повторил просьбу.

— В компьютере нет информации за такой долгий период, — ответил капитан. — Я смогу перезвонить вам по этому вопросу?

— Конечно. Спасибо.

Еще один обмен номерами.

Расстроенный неудачей, я положил трубку, зная, что информация находится на чьем-то жестком диске или на дискете и может быть получена мгновенно, стоит только нажать нужную клавишу.

Майло позвонил только после четырех.

— Пытался разобраться с твоими Джонсами, — объяснил он. — У коронера зарегистрирована смерть первого ребенка. Чарльз Лайман Джонс-четвертый. Ничего подозрительного — синдром внезапной младенческой смерти, установленный твоей приятельницей Стефани и подтвержденный какой-то Ритой Колер, доктором медицины.

— Она заведует центральным педиатрическим отделением. Начальник Стефани. Сперва она являлась лечащим врачом Джонсов, но когда умер Чэд, ее не было в городе.

— Ага. Все выглядит кошерно, как и положено. Теперь что касается родителей. Вот до чего я докопался: они живут в Уэст-Вэлли и вовремя выплачивают налоги — множество налогов, потому что владеют большой собственностью. Пятьдесят участков.

— Пятьдесят? Где?

— Там же, где и живут, — вся округа принадлежит им. Неплохо для преподавателя колледжа?

— Преподаватель колледжа — владелец трастового фонда. Да-а…

— Безусловно. Кроме того, кажется, что живут они весьма просто, без затей. Чарльз Лайман-третий ездит на четырехдверном «вольво-240» 1985 года выпуска, в прошлом году он был оштрафован за превышение скорости и дважды отмечен за неправильную парковку. Все штрафы оплачены. Синди Брукс Джонс ездит на «плимуте-вояджере», чиста как снег, законопослушна. То же самое относится и к твоей неприветливой медсестре, если ее зовут Виктория Джун Боттомли, дата рождения: 24 апреля 1936 года, проживающая в Сан-Вэлли.

— Похоже, это она.

— Пока что все, мой следопыт.

— Видно, ты не получил мое послание.

— Нет. Когда и куда ты его передал?

— Около одиннадцати. Передал сестре Рика.

— Не получал никаких срочных сообщений.

— Это потому, что я записал его после первого сигнала, — объяснил я. — Из уважения к порядку действий, установленных вашей фирмой.

Затем я рассказал ему о своих подозрениях, вызванных разговором с Синди, и о моем звонке в Южную Каролину.

— Ну ты и ищейка. Не можешь удержаться, да?

— Ага. Принимая во внимание твои гонорары, я счел, что любые сведения, которые я могу получить самостоятельно, будут выгодны для нас обоих.

— Знакомство со мной — вот настоящая выгода, — проворчал Майло. — Пневмония, да? Значит, что получается? Ее легкие спутали планы относительно карьеры, поэтому она взялась за легкие своего ребенка — как это у вас называется, спроецировала?

— Что-то вроде этого. Вдобавок ко всему она прошла подготовку по дыхательной терапии.

— Тогда почему она переключилась с дыхательных упражнений? Почему у ребенка возникают желудочные проблемы и припадки?

— Не знаю, но факты есть факты: заболевание легких испортило ей жизнь. И — или — привлекло к ней повышенное внимание.

— Поэтому она передала это заболевание своим детям, чтобы привлечь к себе еще большее внимание? Или озверела из-за своей болезни и отыгрывается на детишках?

— Или то, или другое. Или не то и не другое. Или то и другое вместе. Не знаю. А возможно, я просто сотрясаю воздух — не сочти сказанное за каламбур.

— А это ее высказывание насчет сумасшествия. Ты думаешь, она подозревает, что за ней наблюдают?

— Возможно. А может быть, она просто водит меня за нос. Она крайне напряжена, но каждый находился бы в таком же состоянии, если его ребенок постоянно болеет. В этом-то и заключается трудность — все, что я замечаю, можно истолковать по-разному. Но то, как она покраснела и теребила косу, когда говорила об армии, действительно засело у меня в голове. Я подумываю, не является ли история с пневмонией прикрытием увольнения со службы по причинам психического расстройства или чего-нибудь еще, о чем бы ей не хотелось рассказывать. Надеюсь, что армия подтвердит либо одну, либо другую версию.

— И когда же армия собирается позвонить тебе?

— Парень, с которым я разговаривал, не хотел связывать себя временными рамками. Сказал, что такие давнишние данные о здоровье служащих не внесены в компьютер. Как ты думаешь, в том банке военных данных, в который влез Чарльз, могут быть сведения о здоровье служащих?

— Не знаю, но спрошу.

— Спасибо.

— Как малышка?

— Абсолютно здорова. Никаких неврологических проблем, которые могут привести к припадкам. Стефани хочет понаблюдать ее еще пару дней. Мамаша говорит, что не возражала бы отправиться домой, но не предпринимает никаких усилий, чтобы сделать это, — сама Мисс Уступчивость: доктор знает что делать. Она утверждает также, что с тех пор, как мы познакомились, Кэсси произносит больше слов. И уверена, что это моя заслуга.

— Старая добрая лесть?

— Матери-Мюнхгаузены прославились этим — обслуживающий персонал обычно обожает их.

— Ладно, — заключил Майло, — наслаждайся, пока это возможно. Стоит тебе открыть что-нибудь неблаговидное в этой леди, она тут же перестанет быть такой милой.

9

Я повесил трубку и отправился в кулинарию в западной части Лос-Анджелеса, захватив с собой почту — утреннюю газету и счета за месяц. В кафетерии почти не было свободных мест — старики склонились над своими тарелками супа, молодые родители с маленькими детьми зашли перекусить, в глубине зала два полицейских в форме зубоскалили о чем-то с владельцем кулинарии, их переносные рации лежали на столе рядом с торой сандвичей.

Я уселся недалеко от входа — за угловой столик слева от прилавка — и заказал копченую индейку с луком, салат из шинкованной капусты и содовую.

Вкусно и приятно, но мысли о больничных делах мешали моему пищеварению.

В девять вечера я решил снова отправиться в больницу с незапланированным визитом. Чтобы посмотреть, как миссис Чарльз Лайман Джонс-третий прореагирует на это.

* * *

Темная ночь. Тени на бульваре Сансет движутся, будто в замедленной съемке, а сам бульвар по мере приближения к богатой части города становится все более и более призрачным. Несколько миль пустых глазниц, сонных теней и жутковатых мотелей, и вас наконец встречает эмблема Западной педиатрической больницы — фигурка младенца — и ярко освещенная стрела отделения неотложной помощи.

Стоянка автомашин была практически пуста. Небольшие желтые лампочки, забранные проволочной сеткой, свисали с бетонного потолка, освещая каждое второе парковочное место. Все остальное пространство оставалось в тени, так что стоянка напоминала шкуру зебры — светлые и темные полосы. Я направился к лестнице, но мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Я оглянулся — никого нет.

Вестибюль был тоже пуст, мраморные полы ничего не отражали. Единственная женщина сидела за окошком справочного бюро, методично штампуя какие-то бланки. Работник, имеющий дело с бланками, получал сдельную зарплату. Громко тикали часы. В воздухе все еще держался запах лейкопластыря и пота — напоминание о прошедших волнениях.

Я забыл еще кое-что: ночью больницы имеют совсем другой вид. Сейчас клиника была такой же призрачной, как улицы, по которым я только что проезжал.

Я поднялся на лифте на пятый этаж и прошел по отделению никем не замеченный. Двери большинства палат были закрыты; некоторое разнообразие вносили прикрепленные на них надписи от руки: «Изолятор», «Инфекционная проверка. Вход воспрещен»… Некоторые двери были открыты, из них доносились звуки работающего телевизора и похожие на песню сверчка щелчки, отмеряющие количество внутривенных вливаний. Я прошел мимо спящих и притихших под лучами катодных ламп детей. Рядом сидели застывшие, будто отлитые из гипса, родители. Они ждали.

Тиковые двери «палат Чэппи» всосали меня — как в вакуум — в мертвую тишину. На сестринском посту не было ни души.

Я подошел к комнате 505W и чуть слышно постучал. Ответа не последовало. Я приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Боковые стенки кроватки Кэсси были подняты. Она спала, охраняемая этой сеткой из нержавеющей стали. Синди тоже спала, расположившись на диван-кровати так, что ее голова находилась поблизости от ножек Кэсси. Одна рука протянулась сквозь сетку и касалась простыни девочки.

Я тихонько закрыл дверь.

Голос за моей спиной произнес:

— Они спят.

Я повернулся.

Вики Боттомли свирепо сверкала на меня глазами, уперев руки в мясистые бедра.

— Вы что, опять работаете две смены подряд? — поинтересовался я.

Она закатила глаза и собралась уйти.

— Постойте. — Резкость моего голоса удивила нас обоих.

Женщина остановилась и медленно повернулась.

— Что?

— В чем дело, Вики?

— Ни в чем.

— Нет. Я думаю, что-то не так.

— Думайте, что хотите. — Она вновь собралась удалиться.

— Подождите.

Пустой коридор усилил мой голос. Или, может быть, я на самом деле был слишком зол.

— Меня ждет работа, — заявила она.

— Меня тоже, Вики. У нас, между прочим, один и тот же пациент.

Она указала на ящик с историями болезней:

— Прошу.

Я подошел к Вики. Достаточно близко, чтобы потеснить ее. Она попятилась назад. Я наступал.

— Не знаю, в чем причина подобного отношения ко мне, но считаю, что нам следует разобраться в этом.

— У меня нет никаких проблем в отношениях с кем-либо.

— Да? Значит, до сих пор я имел дело с обычным проявлением вашей любезности?

Вики заморгала своими красивыми голубыми глазами. И хотя они были сухи, быстро вытерла их.

— Послушайте, — продолжал я, отступая на шаг. — Я не хочу влезать в ваши личные проблемы. Но с самого начала вы относитесь ко мне крайне враждебно, и мне бы хотелось знать причину.

— Все в порядке, — ответила она. — Все будет в порядке, никаких проблем. Обещаю. О'кей?

Она протянула руку.

Я дотронулся до нее.

Она коснулась моей руки лишь кончиками пальцев. Быстрое пожатие. Затем Вики отвернулась и направилась прочь.

— Я собираюсь пойти вниз и выпить кофе. Желаете присоединиться?

Она остановилась, но не обернулась:

— Не могу. Я на дежурстве.

— Хотите, я принесу вам сюда?

На этот раз она резко повернулась в мою сторону:

— Что вам надо?

— Ничего, — ответил я. — Вы дежурите в две смены, и я подумал, вам было бы приятно выпить чашечку кофе.

— Мне и так хорошо.

— Я слышал, вы просто потрясающи.

— В каком смысле?

— Доктор Ивз очень высоко ценит вас. Как медсестру. И Синди тоже.

Она обхватила себя руками, как будто удерживаясь, чтобы не развалиться от негодования:

— Я выполняю свою работу.

— И считаете, что я могу помешать вам в этом?

Ее плечи поднялись. Казалось, она раздумывает над ответом. Но вслух проговорила лишь:

— Нет. Все будет в порядке. О'кей?

— Вики…

— Обещаю, — повторила она. — Хорошо? А теперь можно мне уйти?

— Разумеется, — ответил я. — Прошу прощения, если был слишком резок.

Она сжала губы, развернулась и направилась к столу медсестер.

Я пошел к лифтам, расположенным на восточной стороне пятого отделения. Один из лифтов застрял на шестом. Два других прибыли одновременно. Из центрального вышел Чип Джонс, в каждой руке он нес по чашке кофе. На нем были вылинявшие джинсы, белый свитер с высоким воротом и куртка из грубой хлопчатобумажной ткани под стать джинсам.

— Доктор Делавэр, — поприветствовал он.

— Профессор.

Чип засмеялся:

— Пожалуйста, не надо.

Он вышел из лифта и остановился в холле.

— Как там мои дамы?

— Спят.

— Слава Богу. Когда сегодня днем я разговаривал с Синди, она показалась мне совершенно измученной. Принес это снизу, — он поднял одну чашку, — чтобы подкрепить ее. Но сон — именно то, что сейчас ей больше всего нужно.

Он направился к тиковой двери. Я последовал за ним.

— Не отрываем ли мы вас от домашнего очага, доктор?

Я покачал головой:

— Я уже побывал там и вернулся.

— Не знал, что теперь психологи придерживаются такого расписания.

— Конечно, нет, если в нем нет необходимости.

Он улыбнулся:

— Что ж, если Синди уснула так рано, значит, Кэсси выздоравливает, и Синди может расслабиться. Итак, дела идут на поправку.

— Синди сказала мне, что никогда не покидает Кэсси.

— Никогда.

— Наверное, ей очень трудно.

— Невероятно трудно. Вначале я пытался помочь, немного разгрузить ее. Но, после того как мы несколько раз побывали здесь, после того как я увидел других матерей, я понял, что это нормально. Даже целесообразно. Это самозащита.

— От чего?

— От ошибок.

— Синди тоже говорила об этом, — подтвердил я. — Вам пришлось столкнуться здесь с ошибками медперсонала?

— Мне следует говорить как родителю или как сыну Чака Джонса?

— А разве есть разница?

Чуть заметная, напряженная улыбка.

— Еще какая. Как сын Чака Джонса, я нахожу, что эта больница просто педиатрический рай, я так и заявлю в следующем отчете, если меня попросят. А как родитель, я могу сказать, что мне случалось кое-что видеть — неизбежные человеческие ошибки. Вот вам пример, причем такой, который действительно привел меня в ужас. Пару месяцев назад весь пятый этаж только и говорил об этом случае. Там лежал маленький мальчик, которого лечили от какого-то вида рака — давали экспериментальное лекарство, а это означает, что, вероятнее всего, никакой надежды на выздоровление уже не было. Но дело не в этом. Кто-то неправильно прочел точку или запятую в десятичной дроби, и мальчику дали огромную дозу лекарства. Это вызвало повреждение мозга, кому и все остальное. Все родители, находившиеся на этом этаже, слышали, как вызвали реанимацию, и видели, как в комнату бросилась группа неотложной помощи. Слышали крики матери. Мы тоже видели все это. Я был в холле и сам слышал, как она кричала, умоляя о помощи. — Чип поморщился.

— Я встретил ее пару дней спустя, доктор Делавэр. Когда ребенку все еще делали искусственное дыхание. Женщина была похожа на жертву концлагеря. Забитая и всеми преданная. И все это из-за какой-то точки в десятичной дроби. Весьма возможно, что подобное происходит постоянно в более мелких масштабах — в таких, которые могут быть скрыты или даже вообще остаться незамеченными. Поэтому вы не можете осуждать родителей за то, что они постоянно настороже, ведь так?

— Нет, конечно, — согласился я. — Создается впечатление, что вы не очень-то доверяете этой больнице.

— Наоборот, как раз доверяю, — жарко возразил он. — Прежде чем мы остановили свой выбор на этой клинике, мы навели справки, а не приняли безоговорочно мнение отца. И теперь я знаю, что эта больница на самом деле лучшая детская клиника в городе. Но когда дело касается вашего собственного ребенка, то статистика не имеет значения, правда? И людские ошибки неизбежны.

Я открыл дверь в «палаты Чэппи» и придержал ее для Чипа, несшего чашки с кофе.

Через стеклянную дверь подсобной комнаты, расположенной за постом медсестер, виднелась коренастая фигура Вики. Женщина ставила что-то на верхнюю полку. Мы прошли мимо и направились к палате Кэсси.

Чип на секунду заглянул в комнату, а потом подтвердил:

— Все еще спят.

Посмотрев на чашки, предложил одну мне:

— Нет никакого смысла дожидаться, пока этот дрянной кофе совсем пропадет.

— О нет. Спасибо.

Он тихо засмеялся:

— Мнение опытного человека. Что, он всегда был таким дрянным?

— Всегда.

— Вы только посмотрите — немного продукции нефтяной компании «Эксон Вальдес».

Едва заметная радужная пленка покрывала черную поверхность жидкости. Сморщившись, Чип поднес чашку ко рту:

— Ух, неотъемлемая часть аспирантуры. Но я нуждаюсь в ней, чтобы голова работала.

— У вас был слишком длинный день?

— Наоборот, чересчур короткий. Кажется, что чем старше вы становитесь, тем короче делаются дни. Вы не замечали? Короткие и забитые работой. Потом еще это мотание туда-обратно между работой, домом и больницей. А наши чудесные магистрали — поистине высшее достижение человечества.

— Жить в Вэлли-Хиллз — это значит ездить по автостраде Вентура, — сказал я. — Хуже не бывает.

— Отвратительно. Когда мы искали себе пристанище, я умышленно подобрал дом, расположенный поблизости от работы, чтобы избежать поездок из пригорода. — Он пожал плечами. — Но так всегда происходит с самыми лучшими планами. Иногда я сижу в машине бампер к бамперу и воображаю, что нечто подобное будет твориться и в аду.

Он вновь рассмеялся и отхлебнул кофе.

— Я испробую это на себе через пару дней, когда нанесу вам домашний визит, — заявил я.

— Да, Синди говорила об этом. А, вот и наша мисс Найтингейл[15]. Привет, Вики. Опять ночь напролет не смыкаете глаз?

Я повернулся и увидел вышагивающую к нам медсестру, она приветливо улыбалась, чепчик весело покачивался из стороны в сторону.

— Добрый вечер, профессор Джонс. — Она втянула воздух, как будто готовилась поднять что-то тяжелое, и кивнула мне.

Чип вручил ей нетронутый кофе:

— Выпейте или вылейте.

— Благодарю вас, профессор Джонс.

Он кивнул головой в сторону палаты Кэсси:

— Давно дремлют наши спящие красавицы?

— Кэсси заснула около восьми. Миссис Джонс приблизительно без четверти девять.

Он взглянул на часы:

— Сделайте мне одолжение, Вики. Я провожу доктора Делавэра и, пока буду внизу, может быть, перехвачу что-нибудь поесть. Пожалуйста, попросите разыскать меня, если они проснутся.

— Если желаете, я могу спуститься вниз и что-нибудь принести вам, профессор.

— Нет, спасибо. Мне нужно поразмяться — вся эта автострада.

Вики с сочувствием покудахтала.

— Конечно, я сообщу вам, как только кто-нибудь из них проснется, — заверила она.

Когда мы оказались по другую сторону тиковой двери, Чип остановился и спросил:

— Что вы думаете о том, как здесь нами занимаются.

— Занимаются в каком смысле?

Он направился дальше.

— Занимаются в медицинском смысле — вот эта теперешняя госпитализация. Насколько я могу судить, никакого настоящего обследования не проводится. Никто не обследует Кэсси физически. Я не говорю, что это меня не устраивает. Слава Богу, ей не приходится переносить эти проклятые уколы. Но я начинаю подозревать, что все это напоминает безвредную пилюлю для успокоения больного и делается для отвода глаз. Воздержимся от каких-либо мер, пошлем за психологом — я не имею ничего против вас лично — и дадим тому, что происходит с Кэсси, закончиться своим путем.

— Вы находите это оскорбительным?

— Не оскорбительным — хотя… возможно, немножко. Как будто мы все это выдумываем. Поверьте мне, это не так. Вы, все вы, работающие здесь, не видели того, что пришлось видеть нам, — кровь, припадки.

— Вы все это видели?

— Не все. Синди встает по ночам. Я сплю довольно крепко. Но я видел достаточно. Когда появляется кровь, что-либо доказывать бесполезно. Так почему сейчас ничего больше не делают?

— Я не могу говорить за других. Но я могу предположить только одно: никто не знает по-настоящему, что нужно делать, поэтому они и не хотят бесполезного вмешательства.

— Пожалуй, я соглашусь с вами, — проговорил Чип. — Да, возможно, именно это и есть правильный путь. Доктор Ивз кажется достаточно компетентной. Может быть, у Кэсси симптомы — как это называется — недоразвитой болезни?

— Абортивные формы болезни — симптомы исчезают, не достигнув полного развития.

— Абортивные. — Он улыбнулся. — Медики придумывают больше эвфемизмов, чем кто-либо другой… Молю Бога, чтобы симптомы действительно исчезали, не развившись. С превеликим удовольствием оставил бы неразгаданной эту медицинскую тайну при условии, что Кэсси наконец станет здоровой. Но теперь уже с трудом в это веришь.

— Чип, — сказал я. — Меня вызвали не потому, что кто-то считает, что болезнь Кэсси психосоматического характера. Моя работа сводится к тому, чтобы помочь ей справиться с беспокойствами и болью. Я хочу нанести вам визит на дом, чтобы укрепить взаимопонимание с девочкой, — только в этом случае я смогу оказаться полезным, если вдруг потребуюсь.

— О да, конечно, — согласился он. — Я понимаю.

Он посмотрел на потолок и принялся отбивать дробь одной ногой. Мимо нас прошла пара медсестер. Он проводил их рассеянным взглядом.

— С чем мне действительно трудно справляться, так это с иррациональностью, — вновь заговорил Чип. — Как будто все мы дрейфуем по кругу в каком-то море случайных событий. Что же, черт возьми, вызывает ее болезнь? — Он со всей силы ударил кулаком по стене.

Я чувствовал, что любая моя реплика только осложнит ситуацию, но я знал также, что и молчание не особенно улучшит дело.

Дверь лифта открылась, мы вошли.

— Раздраженные родители, — покачал он головой, с силой нажав кнопку «вниз». — Не очень-то приятно в конце трудового дня.

— Это моя работа.

— Ничего себе работа.

— Похлеще любой физической.

Он улыбнулся.

Я указал на чашку, которую он все еще держал в руке:

— Уже остыл. Что, если мы выпьем немного свежего месива?

На секунду он задумался.

— Отлично, почему бы и нет?

* * *

Кафетерий был закрыт, поэтому мы прошли по коридору мимо комнаты отдыха врачей и раздевалки с отдельными шкафчиками к ряду торговых автоматов. Нас обогнала худенькая молодая женщина в хирургическом костюме с полными пригоршнями леденцов. Мы с Чипом взяли кофе, а он еще купил пакетик шоколадного печенья.

Дальше по коридору можно было присесть — стулья, покрытые оранжевым пластиком, были расставлены буквой «L», рядом расположился низкий белый столик с рассыпанными на нем обертками от пищи и старыми журналами. Прозекторская находилась совсем рядом. Я подумал о сынишке Чипа и о том, вызовет ли ее близость какую-либо реакцию у него. Но он медленно подошел к стульям и, позевывая, опустился на один из них. Развернув печенье, окунул его в кофе:

— Пища, которая придает силы, — и откусил намокшую часть.

Я сидел напротив него и потягивал кофе. Напиток был просто ужасен, но тем не менее странно успокаивал — как несвежее дыхание любимого дядюшки.

— Итак, — начал Чип, опять окуная печенье, — позвольте мне рассказать вам о моей дочери. Превосходный характер, прекрасный аппетит, отличный сон — она спала фактически в течение пяти недель. Для кого-нибудь другого было бы замечательно, согласны? Но после того, что случилось с Чэдом, это перепугало нас до смерти. Мы хотели видеть ее бодрствующей — по очереди ходили к ней и будили нашу несчастную крошку. Но что меня удивляет, так это ее способность быстро восстанавливать свои силы, то, как она каждый раз моментально возвращается в норму. Трудно поверить, что такая малышка может быть такой выносливой. Я считаю, — продолжал Чип, — что просто смешно обсуждать ее состояние с психологом. Она ведь еще младенец, Господи, какой вообще у нее может быть невроз? Хотя, конечно, учитывая то, что с ней происходит, все может закончиться всяческими нервными заболеваниями, правда? Все эти потрясения. Вы считаете, что она обречена до конца жизни серьезно лечиться у психотерапевта?

— Нет.

— А кто-нибудь занимался изучением этого вопроса?

— В этой области довольно много научных исследований, — объяснил я. — Хронически больные дети умеют справляться со своим состоянием намного лучше, чем предполагают эксперты — да и не только эксперты.

— Умеют справляться?

— Большинство из них.

Он улыбнулся:

— Ну да, понятно. Это не физическое состояние. Ладно, позволю себе немного оптимизма.

Он весь напрягся, затем расслабился — сознательно сделал это, будто был знаком с приемами медитации. Уронил руки вниз, покачал ими, вытянул ноги. Закинул голову назад и помассировал виски.

— А вам не надоедает? — поинтересовался он. — Целый день выслушивать людей? Понуждать себя одобрительно кивать, сочувствовать им и уверять, что у них все в порядке?

— Иногда, — ответил я. — Но обычно вы скоро узнаете людей и начинаете видеть их человеческую природу.

— О да! Это место как раз очень подходит для того, чтобы напоминать вам о ней: «Возвышенный дух не мог разбудить человеческую природу; но вы, боги, дали нам наши недостатки, чтобы сделать нас людьми». Слова Вилли Шекспира, курсив мой. Знаю, это звучит довольно претенциозно, но я нахожу, что этот старый бард успокаивает меня — у него всегда найдется пара фраз для любой ситуации. Интересно, приходилось ли ему лежать в больнице.

— Возможно. Он жил во времена, когда свирепствовала чума, так ведь?

— Да, так… Ну что ж, — Чип выпрямился и развернул второй пакетик печенья, — вы заслуживаете всяческой похвалы, я бы не смог так работать. Мне в любом случае нужно что-нибудь точное, чистое и теоретическое.

— Я никогда не думал, что социология — трудная наука.

— По большей части нет. Но формальная организация имеет множество изящных моделей и определенных гипотез. Иллюзия точности. Я постоянно ввожу сам себя в заблуждение.

— А чем именно вы занимаетесь? Управление промышленностью? Анализ систем?

Он покачал головой:

— Нет, это прикладные науки. Я занимаюсь теоретическими построениями, создаю — по сути, феноменологически — модели того, как функционируют группы и организации на структурном уровне, как цепляются друг за друга отдельные компоненты. Короче говоря, строю башню из слоновой кости, но я нахожу в этом большой интерес. Я ведь и учился в башне из слоновой кости.

— Где именно?

— В Йельском университете и в университете Коннектикута в аспирантуре. Но не закончил диссертацию, потому что обнаружил, что преподавание интересует меня больше, чем научные исследования. — Он уставился в пустоту коридора, наблюдая за одетыми в белое, похожими на призраков, изредка проходящими вдали фигурами. — Жутковато, — заметил он.

— Что жутковато?

— Это место. — Он зевнул, посмотрел на часы. — Я, наверное, поднимусь наверх и проведаю своих дам. Спасибо, что уделили мне время.

Мы поднялись.

— Если вам нужно будет переговорить со мной, вот номер моего служебного телефона.

Он поставил чашку и вынул из кармана индийскую серебряную прищепку для денег, отделанную бирюзой. Сверху лежала двадцатидолларовая купюра, а снизу — кредитные карточки и разные бумажки. Раскрыв пачку, Чип порылся в ней и нашел белую визитную карточку. Положив ее на стол, он вынул из другого кармана дешевую одноразовую ручку, что-то написал на карточке и вручил ее мне.

На эмблеме изображен рычащий тигр, вокруг него надпись:

Тигры МКУВ

Чуть ниже:

Муниципальный колледж Уэст-Вэлли

Отделение общественных наук

(818) 509-3476

Внизу две пустые строки. Он подписал на них черными квадратными буквами:

ЧИП ДЖОНС

добавочный номер 2359

— Если я буду на занятиях, то этот телефон соединит вас с коммутатором, где вы можете оставить информацию. Если вы хотите, чтобы я присутствовал при вашем визите к нам домой, то постарайтесь предупредить меня за день до него.

Прежде чем я успел ответить, звук тяжелых поспешных шагов, донесшийся с дальнего конца холла, заставил нас обернуться. К нам приближался незнакомец. Спортивная походка, темная куртка.

Черная кожаная куртка. Синие легкие брюки и шляпа. Один из наемных охранников, осматривающий коридоры педиатрического рая и выискивающий непорядки?

Человек подошел ближе. Усатый чернокожий мужчина с квадратным лицом и зоркими глазами. Я взглянул на его значок и понял, что это не охранник. Департамент полиции Лос-Анджелеса. Три нашивки. Сержант.

— Прошу прощения, джентльмены, — тихо начал полицейский, бегло оглядывая нас. На планке было написано его имя — Перкинс.

— В чем дело? — спросил Чип.

Полицейский взглянул на мой значок. Казалось, то, что он прочитал, смутило его:

— Вы врач?

Я кивнул.

— Джентльмены, сколько времени вы находились здесь, в холле?

Чип ответил:

— Минут пять-десять. А что случилось?

Взгляд Перкинса переместился на грудь Чипа, попутно отметив его бороду и сережку.

— Вы что, тоже врач?

— Он родитель, — ответил я. — Навещает своего ребенка.

— Есть ли у вас пропуск для посещения, сэр?

Чип вытащил пропуск и подержал его перед лицом полицейского.

Перкинс прикусил изнутри щеку и вновь повернулся ко мне. От него пахло парикмахерской.

— Заметил ли кто-нибудь из вас что-то необычное?

— Что, например? — спросил Чип.

— Все, что могло показаться необычным, сэр. Кого-нибудь, кто здесь был бы неуместен.

— Неуместен, — переспросил Чип. — Наверное, кто-нибудь из здоровых?

Глаза Перкинса превратились в щелочки.

— Мы ничего не видели, сержант, — произнес я. — Здесь было тихо. А почему вы спрашиваете?

— Благодарю вас, — ответил Перкинс и ушел.

Я заметил, что он немного замедлил шаг, проходя мимо прозекторской.

* * *

Мы с Чипом поднялись по лестнице в вестибюль. Толпа работающего в ночную смену медперсонала скопилась в восточной части холла, люди теснились у стеклянных дверей, ведущих наружу. По другую сторону дверей ночная темнота пересекалась вишнево-красным пульсированием полицейских мигалок и белыми огнями софитов.

— Что здесь происходит? — осведомился Чип.

Какая-то медсестра ответила, не поворачивая головы:

— На кого-то напали. На автостоянке.

— Напали? Кто?

Медсестра взглянула на Чипа. Увидела, что он не из числа персонала, и отошла.

Я огляделся, отыскивая хоть одно знакомое лицо. Никого. Слишком долго меня здесь не было.

Какой-то бледный и худой санитар с коротко остриженными волосами цвета платины и с белыми усами, как у Фу Маньчу[16], проговорил гнусавым голосом:

— Все, чего мне сейчас хочется, это отправиться домой.

Кто-то поддакнул ему.

По вестибюлю пронесся неразборчивый шепоток. По ту сторону стеклянной двери я увидел фигуру в униформе, загораживающую выход. Снаружи просочился внезапный всплеск переговоров по радио. Оживление на улице. Какой-то автомобиль на мгновение осветил фарами дверь и умчался прочь. Я успел прочесть промелькнувшую надпись: «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». Но ни гудков, ни сирены не было.

— Почему они просто не принесут ее сюда? — спросил кто-то.

— А кто сказал, что это она?

— Это всегда она, — проговорила незнакомая мне женщина.

— Разве вы не слышали? Отъехали без сирены, — заметил еще кто-то. — Может быть, на этот раз не неотложный случай.

— А может быть, — заявил блондин, — в сирене уже нет необходимости.

Толпа вздрогнула, как гель в чашке Петри. Кто-то произнес:

— Я пытался выйти через заднюю дверь, но они и ее закрыли. Мы как в ловушке.

— Мне показалось, что один из полицейских сказал, что это был доктор.

— Какой доктор?

— Я больше ничего не слышал.

Гудение. Шепот.

— Изумительно, — проговорил Чип и, внезапно повернувшись, начал пробираться сквозь толпу обратно в вестибюль. Прежде чем я успел что-либо сказать, он исчез.

* * *

Через пять минут стеклянные двери открылись, и толпа хлынула на улицу. Сержант Перкинс проскользнул сквозь нее и поднял желтовато-коричневую ладонь. Он выглядел как вышедший на замену учитель перед недисциплинированным классом средней школы.

— Прошу минуту вашего внимания. — Он дожидался тишины и в конце концов примирился с весьма относительным спокойствием. — На вашей автостоянке произошло нападение. Нам нужно, чтобы вы выходили по одному и отвечали на кое-какие вопросы.

— Что за нападение?

— Что с ним?

— На кого напали?

— Это доктор?

— Где это случилось?

Глаза Перкинса опять превратились в щелочки.

— Эй, друзья, давайте сделаем это как можно быстрее, тогда все вы сможете отправиться домой.

Мужчина с усами Фу Маньчу заявил:

— Как насчет того, чтобы сообщить нам, что же произошло, чтобы мы могли защитить себя, а, офицер?

Одобрительное гудение в толпе.

— Давайте-ка просто успокоимся, — предложил Перкинс.

— Нет уж, сами вы успокаивайтесь, — возразил блондин. — Вы, ребята, только тем и занимаетесь, что штрафуете за переход бульвара в неположенном месте. А когда происходит что-то серьезное, вы задаете свои вопросики и смываетесь, оставляя нас расхлебывать кашу.

Перкинс не двинулся с места и не сказал ни слова.

— Послушай, приятель, — начал другой мужчина, чернокожий и сутулый, в форме медбрата. — У некоторых из нас есть, между прочим, своя личная жизнь. Скажи нам, что произошло.

— Да! Скажи!

Ноздри Перкинса раздулись. Он еще некоторое время разглядывал толпу, а затем открыл дверь и попятился наружу.

Толпа в вестибюле гневно гудела.

Кто-то громко проговорил:

— Собака!

— Чертовы копы, только пешеходами-нарушителями и занимаются.

— Ага, шайка грабителей — больница ткнула нас на автостоянку через улицу, а эти подлавливают, когда мы спешим на работу.

Шум одобрения. Никто не сказал больше ни слова о том, что произошло на стоянке.

Дверь вновь открылась. Появился другой полицейский — молодая суровая белая женщина.

— Итак, — заявила она. — Сейчас вы просто будете выходить по очереди, друг за другом, полицейский проверит ваши удостоверения личности, и вы сможете отправиться домой.

— Да что ты? — воскликнул чернокожий мужчина. — Добро пожаловать в Сан-Квентин[17]. Что дальше? Личный досмотр?

Ворчание в том же духе продолжилось, но вскоре толпа задвигалась и притихла.

Для того чтобы выбраться на улицу, мне потребовалось двадцать минут. Полицейский списал мое имя со значка-пропуска, спросил подтверждающий документ и записал номер моего водительского удостоверения. Шесть машин полицейского отделения стояли прямо у входа в больницу, за ними виднелся автомобиль без каких-либо опознавательных знаков. Посредине наклонной дорожки, ведущей к автостоянке, расположилась кучка людей.

— Где это произошло? — поинтересовался я у полицейского.

Он указал пальцем на стоянку.

— Я ставил машину там же.

Он поднял бровь:

— Когда вы приехали сюда?

— Около девяти тридцати.

— Вечера?

— Да.

— На каком этаже вы поставили машину?

— На втором.

Он поднял глаза на меня:

— Вы заметили что-нибудь необычное, когда парковали машину? Может, какой-нибудь подозрительный тип там вертелся?

Вспомнив странное ощущение, будто за мной наблюдают, я тем не менее ответил:

— Нет, но освещение было неровным.

— Что вы подразумеваете под «неровным», сэр?

— Неравномерное. Половина пространства была освещена, а другая — находилась в темноте. Там было легко спрятаться.

Полицейский посмотрел на меня. Сжал зубы. Еще раз взглянул на мой значок и сказал:

— Можете идти, сэр.

Я пошел вниз по дорожке. Проходя мимо кучки людей, я узнал одного из них. Пресли Хененгард. Начальник службы безопасности больницы курил сигарету и поглядывал на звезды, хотя небо было затянуто тучами. Другой мужчина в костюме с золотым щитом[18] на лацкане пиджака что-то говорил. Казалось, что Хененгард не слушает его.

Наши глаза встретились, но его взгляд не задержался на мне. Он выпустил дым через ноздри и огляделся вокруг. Для человека, чья служба потерпела такое фиаско, он выглядел поразительно спокойно.

10

Из газет, вышедших в среду, я узнал, что случилось не просто нападение, а убийство.

Жертвой — ограбленной и забитой насмерть — действительно оказался врач клиники. Его имя мне ничего не говорило: Лоренс Эшмор. Сорок пять лет. Всего год проработал в Западной педиатрической. Преступник ударил его сзади по голове и украл бумажник, ключи и магнитную карточку-ключ от автостоянки для врачей. Представитель больницы, чье имя не упоминалось, подчеркнул, что все въездные шифры изменены, но пройти в клинику своим ходом по-прежнему так же легко, как подняться на один лестничный пролет.

Преступник неизвестен. Никаких предположений.

Я отложил газету и начал рыться в ящиках письменного стола, разыскивая групповую фотографию сотрудников больницы. Но снимок был сделан пять лет назад, задолго до того, как в ней появился доктор Эшмор.

Чуть позже восьми я подъехал к больнице и обнаружил, что автостоянка для врачей отгорожена металлической гармошкой, а машины стоят вдоль круговой подъездной дороги перед главным входом. У въезда на дорогу висело объявление «МЕСТ НЕТ», и охранник вручил мне размноженную на принтере инструкцию для получения новой магнитной карточки-ключа.

— А где мне сейчас поставить автомобиль?

Он указал на изрытый колесами открытый участок через дорогу, где парковали свои машины медсестры и санитары. Я дал задний ход, объехал квартал и закончил тем, что пятнадцать минут простоял в очереди на стоянку. Еще десять минут ушло на поиски свободного места.

Нарушая правила, я пересек бульвар и бегом направился к больнице. В вестибюле — два охранника вместо одного, но больше ни единого признака того, что в двух сотнях футов отсюда вчера угасла чья-то жизнь. Разумеется, я понимал, что в подобном месте смерть человека — не новость, но все же мне казалось, что убийство вызовет большую реакцию. Я взглянул на лица проходивших мимо людей. Да, ничто не способствует ограничению восприятия так, как тревоги и горести.

Я направился к задней лестнице и прямо за справочным бюро заметил более свежую фотографию сотрудников. Лоренс Эшмор в верхнем ряду слева. Он специализировался в токсикологии.

Если снимок сделан недавно, Эшмор выглядел моложе сорока пяти лет. Худое серьезное лицо. Темные непокорные волосы, тонкие губы, очки в роговой оправе. Вуди Аллен, страдающий расстройством пищеварения. Не из тех, кто может оказать сопротивление преступнику. Я подумал, зачем нужно было убивать его из-за бумажника, и осознал всю глупость подобного вопроса.

Когда я собрался подниматься на пятый этаж, мое внимание привлек шум в дальнем конце вестибюля. Множество белых халатов. Вся эта группа направилась к лифту для перевозки пациентов.

Везли ребенка. Один санитар толкал каталку, второй поспевал за первым и держал капельницу.

В женщине-враче я узнал Стефани. За ней следовали двое без халатов. Чип и Синди.

Я бросился за ними и нагнал, как раз когда они вошли в лифт. С трудом втиснувшись в кабину, я пробрался к Стефани.

Она дернула губами, показав, что заметила меня. Синди держала Кэсси за руку. И она, и Чип выглядели совершенно убитыми и даже не взглянули на меня.

Мы поднимались в полной тишине. Выйдя из лифта, Чип протянул мне руку, я молча сжал ее на мгновение.

Санитары провезли Кэсси через отделение, миновали тиковые двери, за считанные секунды переложили девочку в кроватку, подвесили капельницу к контрольному прибору и подняли боковые стенки постельки.

История болезни Кэсси лежала на каталке. Cтeфaни взяла ее и сказала:

— Спасибо, ребята.

Санитары вышли.

Синди и Чип наклонились над кроваткой. Свет в комнате был погашен, и сквозь щели между закрытыми шторами пробивались полосы серого утреннего света.

Лицо девочки распухло, но все равно казалось истощенным. Синди опять взяла дочку за руку. Чип покачал головой и обнял жену за талию.

— Доктор Богнер зайдет еще раз, — обещала Стефани. — Должен прийти и этот шведский врач.

В ответ еле заметные кивки.

Стефани махнула головой в сторону двери. Мы вышли в холл.

— Новый припадок? — спросил я.

— В четыре утра. И с тех пор мы были в неотложке, пытались привести ее в чувство.

— Как она?

— Состояние стабилизировалось. Вялая. Богнер применил все свои диагностические трюки, но ничего не добился.

— Была опасность?

— Смертельной не было, но ты же знаешь, как опасны повторяющиеся припадки. И если они пойдут по нарастающей, то можно ожидать многократного повторения.

Она потерла глаза.

— А кто этот шведский врач?

— Нейрорадиолог по имени Торгесон, опубликовал массу работ по детской эпилепсии. Он читает курс лекций в медицинской школе. Я подумала: а почему бы не пригласить?

Мы подошли к сестринскому посту. Сейчас там сидела темноволосая девушка. Стефани внесла запись в историю болезни и обратилась к ней:

— Вызовите меня немедленно, если будут какие-либо изменения.

— Хорошо, доктор.

Мы прошлись по коридору.

— А где Вики?

— Дома. Надеюсь, отсыпается. Она сменилась в семь, но оставалась в неотложке до семи тридцати. Держала Синди за руку. Хотела остаться еще на одну смену, но я настояла, чтобы она пошла домой, — выглядела совершенно изнуренной.

— Она видела сам припадок?

Стефани кивнула:

— Его видела и регистраторша. Синди нажала кнопку вызова, потом выбежала из комнаты и позвала на помощь.

— Когда появился Чип?

— Вскоре после того, как мы справились с припадком. Синди позвонила ему домой, и он сразу же приехал. Наверное, около половины пятого.

— Ничего себе ночка, — вздохнул я.

— Да, но зато мы получили подтверждение постороннего лица. Девочка явно страдает эпилепсией.

— Значит, все теперь знают, что Синди не сошла с ума.

— Что ты имеешь в виду?

— Вчера она говорила мне, будто люди считают ее помешанной.

— Она так сказала?

— Конечно. Синди имела в виду то, что только она одна видела начало болезни Кэсси и что, как только Кэсси попадала в больницу, тут же выздоравливала. То есть как бы стали подвергать сомнению правдивость ее слов. Конечно, это может быть от расстройства, а возможно, она знает, что находится под подозрением, поэтому и заговорила об этом, чтобы посмотреть на мою реакцию. Или просто чтобы поиграть со мной.

— Ну и как ты отреагировал?

— Надеюсь, что спокойно и убедительно.

Стефани нахмурилась:

— Гм. Вначале она волнуется по поводу недоверия к ней, а потом вдруг у девочки появляется что-то органическое, и нам нужно выводить ребенка из кризиса?

— Время выбрано исключительно удачно, — заметил я. — Кто, кроме Синди, был вчера вечером с Кэсси?

— Никого. Во всяком случае, постоянно. Ты думаешь, она ей что-то подсунула?

— Или зажала ей нос. Или сдавила шею — нажала на сонную артерию. В той литературе о синдроме Мюнхгаузена, что я читал, упоминались оба эти факта, кроме того, я уверен, что существует еще масса трюков, которые пока не обнаружены.

— Трюки, которые могут быть известны специалисту по дыханию… Черт! Ну и каким же образом можно все это обнаружить?

Она сняла стетоскоп с шеи. Обвила вокруг руки и вновь развернула. Повернувшись к стене, прижалась к ней лбом и закрыла глаза.

— Ты собираешься давать Кэсси что-нибудь снимающее конвульсии? — спросил я. — Дилантин или фенобарб?

— Я не могу. Если ее болезнь не настоящая, то лекарства могут принести больше вреда, чем пользы.

— Не заподозрят ли они что-нибудь, если ты не будешь лечить девочку медикаментами?

— Возможно… Я просто скажу им правду. Электроэнцефалограмма — это не истина в последней инстанции, и я, прежде чем назначу какой-либо курс, хочу найти подлинную причину припадков. В этом меня поддержит Богнер — он просто из себя выходит от того, что не может понять, в чем дело.

Тиковая дверь распахнулась, и в нее ворвался Джордж Пламб, его челюсть была выдвинута вперед, а полы халата развевались. Он придержал дверь, пропуская вперед мужчину лет под семьдесят, одетого в темно-синий костюм в тонкую полоску. Мужчина был намного ниже Пламба, пяти футов шести — семи дюймов роста, коренастый и лысый, с кривыми ногами, быстрой семенящей походкой и с постоянно меняющимся выражением лица, которое выглядело так, будто по нему нанесли серию прямых ударов: сломанный нос, свернутый на сторону подбородок, седые брови, маленькие глазки, от которых во все стороны разбегались морщины. На нем были очки в стальной оправе, белая сорочка с отложным воротничком и шелковый зеленовато-голубой галстук, завязанный широким виндзорским узлом. Кончики воротничка сверкали.

Мужчины направились прямо к нам. Коротышка казался очень занятым, даже когда стоял неподвижно.

— Доктор Ивз, — начал Пламб. — И доктор… Делавэр, правильно?

Я кивнул.

Коротышка, видимо, предпочитал не представляться. Он оглядывал отделение — таким же оценивающим взглядом, как Пламб два дня тому назад.

— Как чувствует себя наша крошка, доктор Ивз? — поинтересовался Пламб.

— Сейчас отдыхает, — ответила Стефани, уставившись на коротышку. — Доброе утро, мистер Джонс.

Быстрый поворот лысой головы. Мужчина посмотрел на Стефани, затем на меня. Пристальный взгляд. Как будто он был портным, а я куском сукна.

— Что именно произошло? — спросил он глухим грубым голосом.

— Сегодня рано утром с Кэсси случился эпилептический припадок, — ответила Стефани.

— Черт побери. — Коротышка сунул кулаком в ладонь другой руки. — И все еще неизвестна причина?

— Боюсь, что нет. В прошлый раз, когда она поступила к нам, мы проводили все соответствующие анализы, сейчас мы провели их повторно, и скоро сюда придет доктор Богнер. Мы с минуты на минуту ожидаем приезда шведского профессора. Его специальность — детская эпилепсия. Во время нашего разговора по телефону он сказал, что мы все сделали правильно.

— Черт побери. — Окруженные морщинами глазки остановились на мне. Мужчина быстро ткнул мне свою руку. — Чак Джонс.

— Алекс Делавэр.

Крепкое быстрое пожатие. Его ладонь была похожа на зазубренное лезвие. Все в нем, казалось, спешило дальше, вперед.

— Доктор Делавэр психолог, Чак, — проговорил Пламб.

Джонс заморгал и уставился на меня.

— Доктор Делавэр работает с Кэсси, — пояснила Стефани. — Он помогает ей преодолеть страх перед процедурами.

Джонс издал неопределенный звук, затем процедил:

— Ладно. Держите меня в курсе дела. Давайте наконец доберемся до сути всей этой дребедени, черт бы ее побрал.

Он направился к палате Кэсси. Пламб следовал за ним, как щенок.

Когда они зашли в комнату, я спросил:

— Дребедень?

— Хотел бы иметь такого дедушку?

— Ему, должно быть, нравится сережка Чипа.

— Кто ему точно не нравится, так это психологи. После того как сократили психиатрическое отделение, к нему направилась целая делегация врачей, чтобы попытаться восстановить хоть какую-нибудь службу по наблюдению за психическим здоровьем. С таким же успехом мы могли бы попросить его дать в долг без процентов. Пламб только что подставил тебя, сказав Джонсу о твоей специальности.

— Старые грязные корпоративные игры? Почему?

— Кто знает? Я просто говорю тебе, чтобы ты был начеку. У этих людей своя игра.

— Учел, — ответил я.

Она взглянула на часы:

— Время приема.

Мы покинули «палаты Чэппи» и направились к лифту.

— Ну так что мы собираемся делать, Алекс? — спросила Стефани.

Я хотел было рассказать ей о том, что поручил Майло, но решил не впутывать ее.

— Из прочтенного мной следует, что единственный выход — это либо поймать преступника за руку, либо впрямую обвинить его и вынудить тем самым признаться.

— Впрямую обвинить? То есть вот так взять и предъявить обвинение?

Я кивнул.

— Сейчас я не могу сделать это, согласен? Теперь, когда у Синди есть свидетели, которые видели настоящий припадок, и когда я пригласила специалистов. Кто знает, может быть, я абсолютно ошибаюсь и это на самом деле какой-то вид эпилепсии? Не знаю… Сегодня утром я получила письмо от Риты. Экспресс-почтой из Нью-Йорка. — Рита сейчас прогуливается по художественным галереям. «Как продвигаются дела?» Достигла ли я «прогресса» в установлении «диагноза»? У меня такое чувство, что кто-то позвонил ей и наябедничал.

— Пламб?

— Ага. Помнишь, он говорил о встрече со мной? Она состоялась вчера. Все казалось таким приятным и светлым. Он распространялся, как высоко ценит мою преданность нашему учреждению. Сообщил, что финансовая ситуация весьма паршива и будет еще хуже, но намекнул, что если я не буду создавать трудностей, то могу получить работу получше.

— Место Риты?

— Он не конкретизировал, но имелось в виду именно это. Похоже на него — потом пойти позвонить Рите и настроить ее против меня… Ладно, все это неважно. Что мне делать с Кэсси?

— Почему бы не подождать, что скажет этот Торгесон? Если он почувствует, что припадки были подстроены, у тебя будет больше оснований для прямого обвинения.

— Все-таки обвинение, да? Не могу дождаться.

* * *

Когда мы приблизились к комнате ожидания, я обратил внимание Стефани на то, какое незначительное впечатление произвело убийство Лоренса Эшмора.

— Что ты имеешь в виду?

— Никто даже не говорит об этом.

— Да. Ты прав — это ужасно. Как мы очерствели. Заняты только своими проблемами. — Через несколько шагов она продолжала: — Я в общем-то его не знала, я имею в виду Эшмора. Он держался замкнуто — как-то необщительно. Никогда не присутствовал на собраниях и никогда не отвечал на приглашения на вечеринки.

— К такому угрюмому человеку не очень-то шли пациенты?

— Он не занимался приемом пациентов. Чисто научная работа.

— Лабораторная крыса?

— Да, глазки-пуговки и тому подобное. Но я слышала, что он очень умный — хорошо знал токсикологию. Поэтому когда Кэсси попала к нам с проблемами дыхания, я попросила его проверить историю болезни Чэда.

— Ты назвала ему причину такой просьбы?

— Ты имеешь в виду, что у меня возникли подозрения? Нет. Я не думала об этом. Просто попросила его обратить внимание на что-либо неординарное. Ему очень не хотелось заниматься этим. Даже можно сказать, он был против — как будто я навязывалась ему. Через пару дней он позвонил мне и сообщил, что ничего особенного не обнаружил. Как если бы сказал, чтобы я больше не приставала!

— Как он получал деньги на свои исследования? Субсидии?

— Думаю, да.

— Я считал, что руководство клиники не приветствует деньги, проходящие мимо их рук.

— Не знаю. Возможно, он сам оплачивал свои исследования. — Стефани нахмурилась. — Не имеет значения, какой у него был характер, ужасно то, что с ним произошло. Раньше, какие бы безобразия ни творились на улицах, человек в белом халате или со стетоскопом на шее всегда был в безопасности. Теперь не так. Иногда кажется, что вообще все летит к чертям.

Мы подошли к кабинетам, где проводился прием приходящих пациентов. Приемная была переполнена. Шум стоял невообразимый.

— Хватит ныть, — заявила Стефани. — Никто меня не заставляет. Но я бы не возражала против небольшого отпуска.

— А почему бы тебе не взять его?

— Я взяла ссуду под заклад.

Несколько мам приветственно помахали ей рукой, она ответила им тем же. Мы направились к кабинету Стефани.

— Доброе утро, доктор Ивз, — поздоровалась ее медсестра. — Ваша бальная карточка заполнена до отказа.

Стефани игриво улыбнулась. Подошла еще одна медсестра и передала ей истории болезней.

— И тебя с Рождеством, Джойс, — пошутила Стефани. Сестра рассмеялась и поспешила по своим делам.

— Скоро увидимся, — попрощался я.

— Конечно. Спасибо. Да, между прочим, я узнала еще кое-что о Вики. Одна из сестер, с которой я когда-то работала в четвертом отделении, сказала, что у Вики сложная ситуация в семье. Муж-алкоголик грубо с ней обращается. Поэтому, возможно, она обозлилась — на всех мужчин вообще. Она все еще огрызается на тебя?

— Нет. Вообще-то мы объяснились и установили в некотором роде перемирие.

— Хорошо.

— Возможно, она и настроена против мужчин, но не против Чипа.

— Чип не мужчина. Он сынок босса.

— Согласен. Муж-грубиян может служить объяснением того, что я вызывал у нее раздражение. Наверное, она обращалась за помощью к терапевту, но из этого ничего не вышло, вот она и обозлилась… Конечно, серьезные домашние проблемы могут привести к самовыражению каким-нибудь другим способом — стать героем на работе, чтобы подпитать чувство собственного достоинства. Как она держалась во время припадка Кэсси?

— Со знанием дела. Я бы не назвала это геройством. Она успокоила Синди, удостоверилась, что с Кэсси все в порядке, и вызвала меня. Не растерялась, делала все, как положено по инструкции.

— Образцовая медсестра, образцовый случай.

— Но ты же сам говорил, что она не может быть причастна к этим припадкам, потому что все предыдущие кризисные ситуации начинались дома.

— Но этот — нет. Все-таки если быть до конца честным, то я не могу сказать, что подозревал ее в чем-нибудь подобном. Просто меня настораживает то, что, несмотря на тяжелую домашнюю обстановку, она с блеском выполняет свою работу… Но, возможно, я придаю ей такое значение только потому, что она меня задевала.

— Занятная точка зрения.

— Запутанная интрига, как ты выразилась.

— Я всегда выполняю свои обещания. — Стефани вновь взглянула на часы. — Мне нужно пройти утренние испытания, а потом поехать в Сенчери-Сити и забрать Торгесона. И сделать так, чтобы он не потерялся в этой неразберихе на автостоянке. Куда ты приткнул свою машину?

— Через дорогу, вместе со всеми.

— Сожалею.

— Вот так-то, — я притворился оскорбленным, — некоторые из нас международные знаменитости, а некоторым приходится парковать машину через дорогу.

— Этот тип большой сухарь, если судить по телефонному разговору, — заметила Стеф. — Но он действительно крупный специалист — работал в Нобелевском комитете.

— Ого-го!

— Ого-го в высшей степени. Посмотрим, сможем ли мы обескуражить и его.

* * *

Я позвонил Майло по платному телефону и после первого сигнала оставил еще одно сообщение: «У Вики Боттомли муж пьяница, он, скорее всего, бьет ее. Это, может, и не имеет значения, но проверь, пожалуйста, не было ли зарегистрировано вызовов полиции по поводу домашних скандалов, а если были — добудь мне даты».

Образцовая медсестра…

Образцовый случай передачи синдрома Мюнхгаузена.

Образцовый случай смерти в младенческом возрасте.

Этот случай проанализирован покойным доктором Эшмором.

Доктором, который не принимал пациентов.

Несомненно, страшное совпадение. Пробудьте в любой клинике достаточно долго, и страшное становится привычным. Не зная, что еще можно сделать, я решил сам поближе познакомиться с историей болезни Чэда Джонса.

Медицинский архив все еще находился на цокольном этаже. Я простоял в очереди за парой секретарей, принесших бланки с заявками, и врачом с портативным компьютером в руках только для того, чтобы мне сообщили, что дела скончавшихся пациентов находятся этажом ниже, в полуподвале, в отделе, который называют СПН — Состояние Постоянной Неподвижности. Звучит так, будто придумано военными.

На стене у лестницы, ведущей в полуподвал, висела схема, красная стрелка с надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ» была нарисована в нижнем левом углу. Схема представляла собой сеть коридоров — огромный лабиринт. Стены были выложены белой плиткой, а полы покрыты серым линолеумом с рисунком из черных и белых треугольников. Серые двери, красные таблички. Коридоры освещались люминесцентными лампами, и в них держался кисловатый запах химической лаборатории.

Комната СПН находилась в центре лабиринта. Небольшой бокс. Трудно сопоставить с длиной коридора только на основании двух измерений.

Я пошел, читая таблички на дверях: «КОТЕЛЬНАЯ», «МЕБЕЛЬНЫЙ СКЛАД». Ряд дверей с надписью «СКЛАДСКИЕ ПОМЕЩЕНИЯ». Множество других без каких-либо табличек.

Коридор повернул направо.

«ХИМИЧЕСКАЯ СПЕКТРОГРАФИЯ». «АРХИВЫ РЕНТГЕНОВСКИХ СНИМКОВ». «АРХИВ ОБРАЗЦОВ». Табличка, в два раза шире остальных, гласящая: «МОРГ: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Я остановился. Никакого запаха формалина, никакого намека на то, что находится за этой дверью. Только тишина, острый уксусный запах и холод от того, что термостат установлен на низкую температуру.

Я мысленно представил себе схему коридоров. Если мне не изменяет память, то, повернув направо, затем налево и пройдя еще немного, я окажусь у комнаты СПН. Я двинулся дальше, отметив про себя, что не встретил ни одного человека с тех пор, как спустился сюда. Стало еще прохладнее.

Я ускорил шаги, почти бежал, выбросив из головы все беспокоящие мысли. Вдруг по правую сторону от меня так неожиданно открылась дверь, что мне пришлось отскочить, чтобы избежать удара.

На этой двери не было таблички. Из нее вышли два подсобных рабочих в серой спецодежде, они что-то несли. Компьютер. Обычный персональный компьютер, большой, черный и дорогой на вид. Когда они, пыхтя, удалились, из комнаты вышли еще двое рабочих. Еще один компьютер. За ними следовал человек с засученными рукавами и вздувшимися бицепсами. Он нес лазерный принтер. На инвентаризационной табличке размером пять на восемь, прикрепленной к корпусу принтера, стояло имя: «Л. ЭШМОР, доктор медицины».

Я шагнул мимо двери и увидел Пресли Хененгарда, стоящего в дверях и держащего охапку печатных материалов. За ним виднелись бежевые стены, металлическая мебель цвета древесного угля и еще несколько компьютеров.

Висевший на крючке белый халат был единственным свидетельством того, что здесь занимались чем-то более органическим, чем дифференциальные уравнения.

Хененгард уставился на меня.

— Я доктор Делавэр. Мы с вами познакомились пару дней назад. В отделении общей педиатрии.

Он едва заметно кивнул.

— То, что случилось с доктором Эшмором, так ужасно, — продолжал я.

Он опять кивнул, сделал шаг в комнату и закрыл дверь.

Я оглянулся на коридор, наблюдая, как рабочие уносили орудия труда Лоренса Эшмора, и размышляя о грабителях могил. Внезапно комната, заполненная папками с данными о вскрытии, показалась мне приятной и манящей перспективой.

11

Комната Состояния Постоянной Неподвижности оказалась длинной и узкой, с металлическими полками от пола до потолка и проходами между ними в ширину человека. Полки были заставлены медицинскими картами. На каждой папке — черная наклейка. Сотни следующих одна за другой наклеек создавали волнистые черные линии шириной в дюйм, которые, казалось, разрезали папки пополам.

Доступ к картам был перекрыт стойкой высотой до талии. За стойкой сидела женщина-азиатка лет сорока и читала малоформатную газету на каком-то восточном языке. Закругленные буквы — тайские или лаосские, как мне показалось. Увидев меня, женщина опустила газету и улыбнулась, как будто я был посланцем, принесшим приятные известия.

Я попросил посмотреть историю болезни Чарльза Лаймана Джонса-четвертого. Впечатление такое, будто это имя для нее ничего не значит. Она опустила руку под стойку и вынула бланк три на пять дюймов с заголовком: «ЗАЯВКА СПН». Я заполнил бумагу, она взяла ее, сказала: «Джонс», опять улыбнулась и направилась к папкам.

Искала она достаточно долго: ходила по проходам, вынимала папки, разглядывала наклейки, сверяясь с заявкой, — и в конце концов возвратилась ко мне с пустыми руками.

— Здесь нет, доктор.

— А не знаете, где она могла бы быть?

Она пожала плечами:

— Кто-то брал.

— Кто-то взял ее?

— Должно быть, доктор.

— Гм, — призадумался я: кто мог заинтересоваться папкой с данными о смерти, произошедшей два года назад. — Это очень важно для научных исследований. Я могу каким-то образом связаться с этим человеком?

Женщина немного подумала, улыбнулась и вынула еще что-то из-под стойки. Коробку из-под сигар. Внутри лежали стопки заявок СПН, скрепленные большими скрепками. Пять пачек. Женщина разложила их на стойке. На всех верхних заявках стояли подписи патологоанатомов. Я прочитал имена пациентов и увидел, что попытки разложить заявки по алфавиту или по какой-либо другой системе даже и не предпринимались.

Женщина опять улыбнулась, проговорила:

— Пожалуйста, — и вернулась к своей газете.

Я вынул первую пачку из скрепки и просмотрел бланки, Вскоре я понял, что система все-таки существовала. Заявки были разложены в соответствии с датой требования. Каждая стопка — заявки за месяц, бланки размещены по числам. Всего пять пачек, а сейчас май.

Никакого способа ускорить работу — приходилось просматривать каждую стопку. И если историю болезни Чэда Джонса взяли до первого января, то заявки здесь вообще не было.

Я начал читать имена покойных детей. Притворяясь, что они были случайным набором букв. Немного погодя я нашел то, что искал, в стопке за февраль. Бланк, датированный четырнадцатым февраля и подписанный кем-то с очень плохим почерком. Я долго изучал неразборчивую закорючку и в конце концов понял, что фамилия была Херберт. Д. Кент Херберт, а может, доктор Кент Херберт.

Заявка была заполнена лишь частично: подпись, дата и номер больничного телефона отмечены, а графы «должность/звание», «отделение», «основание для просьбы» были пусты. Я списал номер телефона и поблагодарил служащую.

— Все в порядке? — спросила она.

— Кто это?

Она подошла и взглянула на бланк.

— Херберт… Нет. Я работаю здесь всего месяц. — Опять улыбка. — Хорошая больница, — бодро дополнила она.

Мне стало интересно, имеет ли она понятие, какие дела принимает.

— У вас есть больничный справочник?

Она с недоумением взглянула на меня.

— Больничная телефонная книжка, маленькая, оранжевая?

— А! — Она вынула из-под стойки один из справочников.

Никаких Хербертов в списке медперсонала не было. В следующем разделе, перечисляющем немедицинских служащих, я нашел какого-то Рональда Херберта, помощника заведующего пищеблоком. Но номер телефона не совпадал с тем, который стоял в заявке, и я с трудом представлял себе, что специалист по общественному питанию может интересоваться синдромом внезапной младенческой смерти.

Я поблагодарил служащую и вышел. Прежде чем дверь закрылась, я услышал ее слова:

— Приходите еще, доктор.

* * *

Я направился обратно по коридорам полуподвала, опять прошел мимо кабинета Лоренса Эшмора. Дверь все еще была закрыта. Я остановился и прислушался. Мне показалось, что я услышал какое-то движение в комнате.

Я пошел дальше, разыскивая телефон, и наконец обнаружил платный автомат около лифтов. Раньше, чем я приблизился к нему, дверь лифта открылась. Внутри стоял Пресли Хененгард и смотрел на меня. Он заколебался на секунду, затем вышел. Стоя спиной ко мне, вынул из кармана пиджака пачку сигарет «Винстон» и долго вскрывал ее.

Дверь лифта начала закрываться. Я задержал ее ладонью и шагнул внутрь. Последнее, что я видел, прежде чем дверь закрылась, это спокойный, пристальный взгляд охранника за поднимающимся облаком дыма.

Я поднялся на первый этаж, отыскал поблизости от отделения лучевой терапии внутренний телефон и набрал номер Д. Кента Херберта. Ответил больничный коммутатор:

— Западная педиатрическая больница.

— Я набирал телефон два-пять-ноль-шесть.

— Минуточку, я соединю вас, сэр. — Серия щелчков и похожих на отрыжку звуков. Затем: — Простите, сэр. Этот телефон отключен.

— Когда?

— Не знаю, сэр.

— А известно, чей это был телефон?

— Нет, сэр. А с кем вы хотите соединиться?

— С Д. Кентом Хербертом.

— Он врач?

— Не знаю.

Пауза.

— Минуточку… Единственный Херберт, который у нас значится, это Рональд из пищеблока. Вы хотите, чтобы я вас соединила?

— Почему бы нет?

После пятого гудка на том конце провода сняли трубку.

— Рон Херберт.

Решительный голос.

— Мистер Херберт, это говорят из медицинского архива по поводу истории болезни, которую вы заказывали.

— Еще раз.

— Вы брали в феврале историю болезни? Из СПН?

— Ты перепутал, приятель. Это кафетерий.

— Вы не подавали заявку на историю болезни в СПН в феврале этого года?

Смех.

— На кой черт мне это делать?

— Спасибо, сэр.

— Нет проблем. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Я повесил трубку, спустился по лестнице на цокольный этаж и погрузился в толпу, наполнявшую вестибюль. Пробравшись сквозь плотные ряды посетителей, я достиг справочного бюро и, обнаружив около локтя служащей больничный справочник, потянул его к себе.

Служащая справочного бюро — крашенная в блондинку чернокожая женщина — отвечала по-английски мужчине, который говорил только по-испански. Оба выглядели утомленными, оба вспотели от усилий, и запах пота наполнял воздух. Служащая заметила у меня в руках справочник и косо посмотрела в мою сторону. Мужчина проследил за ее взглядом. Очередь позади него извивалась гигантской змеей и недовольно шумела.

— Справочник брать нельзя, — заявила служащая.

Я улыбнулся, показал свою карточку и попросил:

— Всего на минутку.

Женщина устало закатила глаза и проговорила:

— Только на минуту.

Я отодвинулся к самому концу стойки и открыл справочник. Пробегая глазами фамилии и ведя указательным пальцем по колонке цифр на правой стороне каждого листа, я был готов просмотреть сотни телефонных номеров, пока не найду 2506. Но мне повезло всего через пару дюжин.

Эшмор, Л. В. (токс.) 2506

Я вернул справочник и поблагодарил служащую. Она вновь сурово посмотрела на меня, быстро схватила книгу и положила в недоступное для посетителей место.

— Подождите. Мне нужно возместить расходы? — поинтересовался я. Но, увидев лица людей в очереди, тут же пожалел о том, что так некстати сострил.

* * *

Я поднялся проведать Кэсси, но на двери висела табличка «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ», а дежурная медсестра сказала, что и девочка, и Синди спят.

На выходе из клиники мои размышления нарушил громкий голос, звавший меня по имени. Подняв голову, я увидел, что ко мне подходит высокий усатый мужчина. Около сорока лет, в белом халате и в очках без оправы, одежда выпускника университета из «Лиги Плюща»[19]. Усы больше походили на экстравагантный навощенный черный велосипедный руль. Все остальное в мужчине, казалось, было подогнано под эти усы.

Он помахал рукой.

Я покопался в прошлом и вытащил оттуда его имя.

Дэн Корнблатт. Кардиолог. Бывший руководитель практики университетского колледжа Сан-Франциско.

Его первый год работы в этой клинике совпал с моим последним годом. Наши отношения сводились к встречам на медицинских совещаниях и случайной болтовне о Зоне Залива[20] — я окончил исследовательскую работу в Лэнгли-Портер, а Корнблатт развлекался тем, что выдвигал идею, будто к югу от Кармела никакой цивилизации не существует. Я помнил его как человека умного, но нетактичного по отношению к своим коллегам и родителям пациентов, однако ласкового со своими маленькими больными.

Он направлялся ко мне в компании четырех молодых врачей — двух женщин и двух мужчин. Все пятеро шли очень быстро, размахивая руками, что свидетельствовало о физическом здоровье или об обостренном чувстве цели. Когда они приблизились, я заметил, что волосы Корнблатта поседели на висках, а на его ястребином лице появилось несколько морщин.

— Алекс Делавэр, подумать только!

— Привет, Дэн.

— Чему обязаны такой честью?

— Я здесь как консультант.

— Правда? Занялся частной практикой?

— Несколько лет тому назад.

— Где?

— В западном Лос-Анджелесе.

— Ну конечно. А в последнее время бывал в настоящем городе?

— Нет. Уже давно.

— Я тоже. Не был с позапрошлого Рождества. Я соскучился по ресторану Тэдича и всей культуре настоящего города.

Он познакомил меня со своими спутниками. Два проживающих при больнице врача, один стипендиат, занимающийся научной работой по кардиологии, а одна из женщин, невысокая, смуглая, с Ближнего Востока, оказалась лечащим врачом больницы, формальные улыбки и рукопожатия. Четыре имени, которые сразу же вылетели у меня из головы.

Корнблатт заявил:

— Алекс, между прочим, был одной из наших звезд психологии. Раньше, когда у нас еще были психологи. — И, обращаясь ко мне: — Кстати, я думал, что вы, ребята, были, как это — verboten — запрещены здесь. Разве что-то изменилось?

Я покачал головой:

— Я просто консультирую по отдельному случаю болезни.

— А… А сейчас куда направляешься? Уходишь?

Я кивнул.

— Если время не подпирает, почему бы тебе не пойти с нами. Чрезвычайное собрание штатных работников. Ты все еще в штате? Ну да, конечно, должен быть, если проводишь консультации. — Его брови поднялись. — Как ты ухитрился избежать кровавой бани в психиатрическом отделении?

— Чисто технический прием. Я в штате педиатрии, а не психологии.

— Педиатрии? Это интересно. Умная уловка. — Корнблатт повернулся к своим спутникам: — Видите, всегда есть лазейка.

Четыре понимающих взгляда. Все четверо в возрасте до тридцати лет.

— Так, значит, ты хочешь держаться за нас? — спросил Корнблатт. — Собрание очень важное — то есть если ты чувствуешь, что действительно связан с нашей больницей и тебе не безразлично то, что здесь происходит.

— Конечно, — подтвердил я и присоединился к ним. — По какому поводу собрание?

— Закат и упадок Западной Педиатрической Империи. Что подтверждает убийство Лэрри Эшмора. На самом деле, это собрание в память о нем. — Корнблатт нахмурился. — Ты ведь знаешь о том, что произошло?

Я кивнул:

— Ужасно.

— Это симптоматично, Алекс.

— Что именно?

— То, что произошло с нашим учреждением. Посмотри, как все это дело провела администрация. Убивают врача, и никто даже не побеспокоится разослать меморандум. Хотя нельзя сказать, чтобы они боялись писать бумаги, когда дело касается распространения их директив.

— Знаю, — ответил я. — Мне пришлось читать одну из них. На двери библиотеки.

Дэн нахмурился, и его усы разлетелись в разные стороны.

— Какой библиотеки?

— Внизу, здесь, в больнице.

— Черт бы их побрал, — выругался Корнблатт. — Каждый раз, когда мне нужно заняться научной работой, приходится ездить в медицинскую школу.

Мы пересекли вестибюль и подошли к очередям. Одна из врачей заметила знакомого пациента, стоящего в очереди, проговорила:

— Я присоединюсь к вам через минутку, — и отошла, чтобы поздороваться с ребенком.

— Не пропусти собрания, — не останавливаясь, крикнул ей вслед Корнблатт. Когда мы миновали толпу, он продолжил: — Ни библиотеки, ни психиатрического отделения, ни субсидий на научные работы, полное прекращение приема на работу. А теперь идут разговоры о новых сокращениях во всех отделениях. Энтропия. Наверное, эти ублюдки намерены снести нашу больницу и продать участок.

— Ну, не при теперешнем состоянии рынка.

— Нет, я говорю серьезно, Алекс. Мы не приносим дохода, а эти люди судят только по результату. Они замостят участок и разобьют на множество автостоянок.

— В этом случае они могли бы начать с того, что замостили бы стоянку на той стороне улицы.

— Не иронизируй. Мы — поденщики, пеоны для этих типов. Просто еще один вид прислуги.

— Как они смогли взять все под контроль?

— Джонс, новый председатель, распоряжается больничными капиталовложениями. Думается, он делает это весьма успешно. Поэтому, когда тяжелые времена стали еще тяжелее, совет директоров заявил, что им нужен профессиональный финансист, и проголосовал включить Джонса в совет. Тот, в свою очередь, уволил всю старую администрацию и привел армию своих людей.

У дверей лифтов кружилась еще одна толпа. Топающие ноги, усталые кивки, бессмысленные шлепки по ягодицам. Два лифта застряли на верхних этажах. На третьем висело объявление: «НЕ РАБОТАЕТ».

— Вперед, мои солдаты, — скомандовал Корнблатт, указывая на лестницу, и ускорил шаг почти до бега. Все четверо перепрыгнули первый пролет с усердием энтузиастов триатлона. Когда мы взобрались наверх, Корнблатт подпрыгивал на месте, как заправский боксер.

— Пошли, ребята! — Он толкнул дверь.

Аудитория располагалась чуть ниже. Несколько врачей слонялись у дверей, над которыми висел написанный от руки плакат: «Собрание в память Эшмора».

— А что стряслось с Кентом Хербертом?

— С кем? — не понял Корнблатт.

— С Хербертом. Токсикологом. Разве он не работал с Эшмором?

— Не знал, чтобы кто-нибудь работал с Эшмором. Этот парень был одиночкой. Настоящим… — Он умолк. — Херберт. Нет, не уверен, что помню такого.

Мы вошли в большой полукруглый лекционный зал. Ряды обитых серой материей сидений круто спускались к деревянному помосту, на котором располагалась кафедра. Пыльная зеленая доска на колесиках стояла в глубине помоста. Обивка кресел выцвела, некоторые сиденья порваны. Негромкий гул случайных разговоров наполнял комнату.

В аудитории было по крайней мере пятьсот мест, но занято не более семидесяти. Присутствовали такие разные люди, что собрание напоминало провалившихся на экзамене учеников, собранных в один класс отстающих. Корнблатт и сопровождающие его лица направились в нижнюю часть зала, пожимая руки и обмениваясь приветствиями по пути. Я же отстал и устроился в самом верхнем ряду.

Множество белых халатов — работающие на полную ставку врачи. Но почему отсутствуют ведущие частную практику? Не смогли прийти из-за того, что слишком поздно объявили о собрании, или предпочли не участвовать? Западная педиатрическая всегда испытывала некоторое напряжение в отношениях между выпускниками университетов и медицинских школ, но обычно врачи, работающие на полной ставке, и практикующие в «реальном мире» доктора ухитрялись поддерживать сдержанный симбиоз.

Оглядевшись повнимательней, я был поражен еще одним явлением — седых голов было крайне мало. Куда делись те, кто постарше, кого я знал раньше?

Прежде чем я успел подумать об этом, какой-то человек с микрофоном ступил на кафедру и призвал присутствующих к тишине. Лет тридцати пяти, с бледным детским лицом, копной светлых волос и прической в стиле афро. Его белый халат слегка пожелтел и был слишком велик для него. Под халатом виднелись черная рубашка и коричневый вязаный галстук.

— Пожалуйста, тише, — попросил он.

Гул стих. Раздалось еще несколько отдельных голосов, затем наступила тишина.

— Благодарю всех за то, что пришли. Может ли кто-нибудь закрыть дверь?

Головы повернулись в мою сторону. Я понял, что сижу ближе всех к двери, встал и закрыл ее.

— Ну что ж, — начала Прическа Афро. — Первый пункт нашего собрания — минута молчания в память нашего коллеги доктора Лоренса Эшмора. Поэтому прошу всех встать…

Все поднялись с мест. Опустили головы. Прошла долгая минута.

— О'кей, садитесь, пожалуйста, — предложил ведущий.

Подойдя к доске, он взял кусок мела и написал:

Повестка дня:

1. Памяти Эшмора.

2.

3.

4…?

Отойдя от доски, он спросил:

— Желает ли кто-нибудь сказать несколько слов о докторе Эшморе?

Молчание.

— Тогда позвольте мне. Я знаю, что выступаю от имени всех нас с осуждением жестокости того, что произошло с Лэрри, и с выражением нашей глубочайшей симпатии его семье. Вместо цветов я предлагаю организовать фонд и пожертвовать его какой-нибудь организации по выбору семьи. Или по нашему выбору, если в данный момент семье будет слишком тяжело обсуждать эту проблему. Мы можем решить этот вопрос теперь или попозже, в зависимости от того, как вы настроены. Кто-нибудь желает выступить по этому поводу?

— Как насчет Центра по контролю за ядами? — предложила женщина с короткой стрижкой, сидящая в третьем ряду. — Он ведь был токсикологом?

— Центр по контролю за ядами. Хорошо, — сказал ведущий. — Кто-нибудь поддерживает это предложение?

Поднялась одна рука.

— Спасибо, Барб. Итак, продолжим. Кто-нибудь знаком с семьей? Чтобы информировать их о наших намерениях.

Никто не ответил.

Афро посмотрел на женщину, которая внесла предложение.

— Барб, ты согласна отвечать за сбор денег?

Женщина кивнула.

— Хорошо. Ну что ж, господа, приносите пожертвования в кабинет Барб Лоуман в ревматологии, и мы постараемся, чтобы Центр по контролю за ядами получил деньги как можно быстрее. Есть ли еще что-нибудь по этому вопросу?

— Принято! — произнес кто-то. — У нас нет вопросов.

— Мог бы ты встать и разъяснить это более подробно, Грег? — предложил ведущий.

Поднялся коренастый бородатый мужчина в клетчатой рубашке с широким галстуком в цветочек в стиле ретро. Мне показалось, что я припоминаю этого человека, он тогда был еще без бороды. Какая-то итальянская фамилия.

— …Я хочу сказать, Джон, что охрана у нас здесь никуда не годится. То, что случилось с ним, могло бы случиться с любым из нас, а так как вопрос идет о наших жизнях, мы имеем право получать полную информацию о том, что именно произошло, насколько успешно идет полицейское расследование, а также какие меры мы можем предпринять для собственной безопасности.

— Таких мер не существует! — воскликнул чернокожий мужчина в очках. — Если администрация не предпримет реальных усилий для создания настоящей системы безопасности, не установит круглосуточное дежурство у каждого выхода к автостоянкам и на каждой лестничной площадке.

— Это потребует денег, Хэнк, — возразил бородач. — Желаю успехов.

Встала женщина, чьи волосы цвета помоев были собраны в «конский хвост».

— Деньги найдутся, Грег, — заявила она, — если администрация правильно установит первоочередность действий и если поймет, что мы не нуждаемся в увеличении числа полувоенных типов, мешающих нашим пациентам в вестибюлях, а что нам нужно именно то, о чем ты и Хэнк только что сказали: настоящая охрана, включая занятия по самозащите, карате, «мейс»[21] и прочее. Особенно для женщин. Медсестрам приходится сталкиваться с подобной опасностью каждый день, когда они переходят улицу. Особенно если работают в ночную смену. Вы все знаете о том, что пару из них избили и…

— Я знаю, что…

— …Открытые стоянки вообще не охраняются. Мы все знаем это из собственного опыта. Я приехала сегодня по срочному вызову в пять утра и, позвольте вам заметить, чувствовала себя не слишком уверенно. Я также хочу сказать, что было серьезной ошибкой ограничить это собрание присутствием врачей. Сейчас не время для элитных фокусов. Сестры и санитары страдают не меньше нашего, а они работают ради той же цели, что и мы. Нам следует объединиться, доверять друг другу, а не распадаться на фракции.

Никто не сказал ни слова.

Женщина с «конским хвостом» оглядела аудиторию и села на свое место.

— Спасибо, Элейн, — поблагодарил Афро, — ты правильно все сказала. Хотя не думаю, что мы сознательно ограничили это собрание.

— Да, — возразила женщина с «конским хвостом», снова поднимаясь с места, — а о нем сообщили кому-нибудь, кроме врачей?

Афро улыбнулся:

— Это было собрание медицинского персонала, Элейн, поэтому естественно, что врачи…

— А ты не думаешь, что остальным штатным служащим это не безразлично, Джон?

— Конечно, — сказал Афро. — Я…

— Женщины Западной педиатрической больницы просто перепуганы. Проснитесь, люди! Необходимо предоставить возможность всем. Если вы не забыли, две последние жертвы нападения были женщинами и…

— Да, я помню, Элейн. Мы все помним. И я заверяю вас, что в связи с этим событием намечены еще два собрания, и, разумеется, они должны состояться. Решительная попытка объединиться будет сделана.

Элейн некоторое время раздумывала, стоит ли продолжать дискуссию, а затем, покачав головой, села на свое место.

Афро с мелом наготове возвратился к доске.

— Я полагаю, что, по существу, мы перешли к следующему вопросу, так ведь? Безопасность служащих?

Отдельные кивки. Отсутствие взаимосвязи между людьми было ощутимо почти физически. Это напомнило мне множество других собраний, проходивших много лет тому назад. Бесконечные дискуссии, отсутствие решений или минимальное их количество.

Афро поставил отметку рядом с пунктом «Памяти Эшмора», на следующей строке написал: «Безопасность служащих» и повернулся к аудитории.

— О'кей. Есть ли еще предложения, помимо охраны и карате?

— Ага, — заявил лысеющий смуглый широкоплечий мужчина. — Огнестрельное оружие.

Несколько смешков.

Афро скупо улыбнулся:

— Спасибо, Эл. Не так ли действовали в Хьюстоне?

— Можешь быть уверен, Джон. «Эс и вэ» в каждой черной сумке. Это значит «смит-и-вессон» — расшифровываю для всех вас, пацифистов.

Афро большим и указательным пальцами изобразил пистолет, направил его на лысого и подмигнул:

— Что-нибудь еще, Эл, помимо превращения больницы в вооруженный лагерь?

Встал Дэн Корнблатт.

— Мне неприятно говорить об этом, но мы сбиваемся на обсуждение очень узкой проблемы. А нам следует обратиться к более серьезным вопросам.

— В каком смысле, Дэн?

— В смысле цели нашего существования, существования этого учреждения.

Афро, казалось, недоумевал:

— Я так понимаю, мы уже покончили с обсуждением второго вопроса?

— Я, безусловно, покончил, — заявил Корнблатт. — Безопасность — это симптом более серьезной болезни.

Афро мгновение помедлил, затем поставил отметку перед пунктом «Безопасность служащих».

— О какой болезни ты говоришь, Дэн?

— Хронической. Об апатии в последней стадии — изначально санкционированной апатии. Только посмотрите вокруг. Сколько врачей, имеющих частную практику, находятся в штате, Джон? Двести человек! Посмотри, какой процент из них был достаточно заинтересован происходящим, чтобы захватить с собой пару сандвичей и выразить свое мнение хотя бы присутствием на этом собрании?

— Дэн…

— Подожди. Дай мне закончить. Тому, что здесь присутствует так мало врачей, занимающихся частной практикой, существует объяснение. По той же причине они стараются не присылать сюда своих платных пациентов, если могут найти хотя бы мало-мальски подходящие местные учреждения. По той же причине так много наших ведущих врачей ушли в другие места. Нам приклеили ярлык пасынка — учреждения, теряющего престиж. И общественность проглотила это, потому что и совет директоров, и администрация дают нашей клинике весьма низкую оценку. Да и мы сами тоже. Я уверен, что все мы имеем достаточно знаний по психологии, чтобы понять, что происходит с представлением ребенка о самом себе, если ему постоянно твердят, что из него ничего не получится. Он начинает верить в это. То же самое применимо и к…

Дверь широко открылась. Головы повернулись. Вошел Джордж Пламб. Поправил галстук — кроваво-красная клетка стиля пейзли[22] на фоне белой сорочки и светло-серого костюма из шелка. Когда он спускался к кафедре, туфли его щелкали по ступеням.

Достигнув ее, он остановился рядом с Афро, будто занял позицию, принадлежащую ему по праву.

— Добрый день, леди и джентльмены, — приветствовал он всех.

— Мы как раз говорим об установившейся в этом учреждении апатии, Джордж, — проговорил Корнблатт.

Пламб изобразил задумчивость и подпер кулаком свой подбородок.

— Я пребывал в убеждении, что это собрание в память о докторе Эшморе.

— Так и было, — поддакнул председательствующий, — но мы затронули ряд дополнительных вопросов.

Пламб повернулся и осмотрел доску.

— Кажется, довольно обширный ряд. Можно ли мне вернуться к первому пункту и поговорить о докторе Эшморе?

Молчание. Затем кивки. Корнблатт с раздраженным видом занял свое место.

— Прежде всего, — начал Пламб, — я хочу передать соболезнования совета директоров и администрации по поводу смерти доктора Лоренса Эшмора. Доктор Эшмор был известный ученый, и, конечно же, его отсутствие будет ощущаться нами. Миссис Эшмор попросила, чтобы деньги были потрачены не на цветы, а пожертвованы ЮНИСЕФ — Международному чрезвычайному фонду помощи детям. Моя канцелярия охотно займется этим. Второе. Я хочу заверить вас, что с карточками-ключами от автостоянок все в порядке. Они готовы, и вы можете получить их в службе безопасности с трех до пяти сегодня и завтра. Приносим извинения за доставленные неудобства. Однако я уверен, что все вы понимаете необходимость изменения кода. Есть ли вопросы?

Коренастый бородатый мужчина по имени Грег спросил:

— А как насчет настоящей охраны? Дежурный на каждой лестничной клетке?

Пламб улыбнулся:

— Я как раз подходил к этому вопросу, доктор Спирони. Да, и полиция, и наша собственная служба безопасности сообщают, что лестничные клетки представляют собой серьезную проблему. Но, несмотря на то что затраты на охрану будут весьма значительными, мы готовы ввести круглосуточное дежурство — один человек на лестничную клетку, на каждом уровне врачебных отделений, а также по охраннику в смену на каждой из трех открытых стоянок на той стороне бульвара. Иными словами, пятнадцать охранников на все участки, а это значит, нужно нанять еще одиннадцать охранников в дополнение к имеющимся четверым. Стоимость, включая премии и страховку, поднимется почти до четырехсот тысяч долларов.

— Четыреста тысяч! — вскочил с места Корнблатт. — Почти сорок тысяч на полицейского?

— На охранника, а не на полицейского, доктор Корнблатт. Полицейские будут стоить намного дороже. Как я сказал, в эти расчеты включаются премии, страховка, компенсация работникам, снабжение и оснащение, а также специальная доплата в зависимости от расположения поста за справки посетителям внутри здания и на стоянках. Компания, с которой мы заключили контракт, имеет отличную репутацию, и их предложение включает обучение всех служащих самозащите и приемам предотвращения преступлений. Администрация сочла, что нечего охотиться за дешевой сделкой, доктор Корнблатт. Однако если вы захотите поискать более выгодное в денежном отношении предложение, то пожалуйста. Но имейте в виду, что время тоже имеет значение. Мы хотим как можно скорее восстановить в нашей клинике спокойствие и чувство безопасности. — Сплетя руки на животе, он взглянул на Корнблатта.

— Насколько мне известно, моя работа заключается в лечении детей, Джордж, — заметил кардиолог.

— Вот именно, — подтвердил Пламб и, повернувшись к Корнблатту спиной, спросил: — Есть ли еще вопросы?

Минута молчания, такая же долгая, как в память об Эшморе.

Вновь поднялся с места Корнблатт:

— Не знаю, как вы, а я чувствую, что к нам присоединились посторонние.

— Посторонние? — переспросил Пламб. — В каком смысле, доктор Корнблатт?

— В том смысле, Джордж, что это собрание предполагалось как собрание медперсонала, а ты пришел и взял бразды правления.

Пламб потер подбородок. Посмотрел на врачей. Улыбнулся. Покачал головой.

— Но, — возразил он, — это не входило в мои планы.

— Возможно, Джордж. Но именно так и получилось.

Пламб шагнул к первому ряду. Поставив ногу на сиденье стула, он облокотился на колено. Вновь подпер рукой подбородок и стал похож на «Мыслителя» Родена.

— Посторонние, — вновь повторил он. — В свое оправдание могу сказать только, что у меня не было такого намерения.

— Джордж, Дэн хотел… — начал было Афро.

— Не нужно объяснять, доктор Рандж. Трагический случай с доктором Эшмором сделал всех нас очень нервными. — Продолжая стоять в позе мыслителя, он вновь обернулся к Корнблатту:

— Я должен сказать, доктор, что был удивлен, услышав именно от вас такое сектантское заявление. Если я правильно припоминаю, то в прошлом месяце вы составили меморандум, призывающий к более тесным связям между администрацией и профессиональным штатом. Думаю, что термин, который вы употребили, означал взаимную поддержку?

— Я говорил по поводу принятия решения, Джордж.

— И я пытался достичь именно этого, доктор Корнблатт. Взаимная поддержка. Взаимообогащающее решение о безопасности. Именно об этом я снова и снова говорю всем вам. Выдвигайте ваши предложения. Если вы сможете выработать — так, как сделали это мы, — всеобъемлющее предложение по такой же или более низкой стоимости, то администрация и совет директоров будут более чем счастливы серьезно рассмотреть его. Уверяю вас. Я считаю, что нет необходимости напоминать вам о финансовой ситуации в нашем учреждении. Надо где-то изыскать эти четыреста тысяч.

— Конечно, за счет лечения пациентов, — усмехнулся Корнблатт.

Пламб печально улыбнулся:

— Как я уже не раз подчеркивал, снижение затрат на лечение — это всегда последний резерв. Но с каждым месяцем нас обдирают все больше и больше — скоро до кости доберутся. В этом нет ничьей вины. Это просто реальность современной жизни. В общем-то, может быть, даже и хорошо то, что мы удалились от вопроса об убийстве доктора Эшмора и разговариваем на самую животрепещущую тему на открытом собрании. В какой-то мере эти два вопроса — относительно финансов и безопасности — взаимосвязаны: оба они проистекают из демографических проблем, которые находятся вне чьего-либо контроля.

— Значит, этот район вообще исчезает? — спросил Спирони.

— К сожалению, доктор. Район уже фактически исчез.

— Что же вы предлагаете? — спросила Элейн, женщина с «конским хвостом». — Закрыть больницу?

Пламб резко обернулся в ее сторону. Опустив ногу со стула, он выпрямился и вздохнул:

— Доктор Юбенкс, я предлагаю, чтобы мы все — как это ни тяжело — были осведомлены относительно того реального положения вещей, которое фактически лишает нас свободы действий. Относительно специфических проблем нашего учреждения, которые осложнили и без того тяжелое положение в области здравоохранения в этом городе, округе, штате, и, до некоторой степени, во всей стране. Я предлагаю, чтобы мы не выходили из реалистических рамок и всеми силами поддерживали на определенном уровне состояние нашего учреждения.

— На определенном уровне? — переспросил Корнблатт. — Звучит так, будто предстоят новые сокращения, Джордж. А что после этого? Еще один погром, подобно тому, что случилось с психиатрическим отделением? Или радикальная хирургия в каждом отделении, разговор о которой доносится до всех нас?

— Не думаю, — возразил Пламб, — что сейчас подходящее время вникать в такие подробности.

— Почему бы и нет? Это открытое собрание.

— Просто потому, что в настоящее время мы не располагаем фактами.

— Значит, ты не отрицаешь, что предстоят сокращения? Скоро?

— Нет, Дэниэл, — сказал Пламб, выпрямляясь и закладывая руки за спину. — С моей стороны было бы нечестно отрицать это. Я и не отрицаю, и не подтверждаю, ибо и то и другое сослужило бы плохую службу и вам, и больнице в целом. Я присутствую здесь для того, чтобы выразить уважение доктору Эшмору и высказать солидарность — мою лично и от имени всей администрации — с вашими добрыми намерениями почтить его память. Политический характер собрания мне не понятен, и, если бы я знал, что помешаю, то не пришел бы сюда. Поэтому извините за вторжение, хотя, если не ошибаюсь, здесь присутствуют и другие доктора философии. — Он метнул взгляд в мою сторону. — До свидания. — Он слегка взмахнул рукой и направился вверх по ступеням к выходу.

— Джордж… Доктор Пламб! — воскликнул Афро.

Пламб остановился и повернулся:

— Да, доктор Рандж?

— Мы все — я уверен, что говорю от имени всех, — ценим то, что вы пришли.

— Благодарю, Джон.

— Может быть, если это приведет к большей взаимосвязи между администрацией и сотрудниками, смерть доктора Эшмора приобретет хотя бы крошечный смысл.

— На все воля Божья, Джон, — ответил Пламб. — На все воля Божья.

12

После ухода Пламба собрание, казалось, потеряло свою остроту. Некоторые задержались и заспорили, собравшись в небольшие группы, но большинство исчезли. Выйдя из аудитории, я увидел Стефани, идущую по коридору.

— Уже закончилось? — спросила она, ускоряя шаг. — Меня задержали.

— Все. Но ты немного потеряла. Кажется, никому нечего было сказать о докторе Эшморе. И собрание начало превращаться в ворчание против администрации. Затем появился Пламб и разрядил обстановку, предложив сделать все, что они требовали.

— Что именно?

— Лучшую охрану. — И я изложил подробности, а затем пересказал обмен любезностями, произошедший между Пламбом и Дэном Корнблаттом.

— А теперь о приятном, — проговорила Стефани. — Мы, кажется, в конце концов нашли у Кэсси что-то органическое. Смотри-ка.

Она вынула из кармана лист бумаги. Вверху стояло имя Кэсси и регистрационный номер больницы. Под ним — колонка цифр.

— Прямо из лаборатории.

Она указала на цифры.

— Низкое содержание сахара — гипогликемия. Это легко может объяснить эпилепсию, Алекс. На электроэнцефалограмме нет локализации и других отклонений — Богнер говорит, что это один из показателей, открытый для толкований. Я уверена, ты знаешь, с детьми так часто происходит. Если бы мы не обнаружили низкое содержание сахара, мы оказались бы в тупике.

Она положила бумагу в карман.

— Гипогликемия никогда до сих пор не проявлялась в ее анализах, я прав?

— Да, я каждый раз проверяла это. Когда ты сталкиваешься с детскими припадками, всегда смотришь на нарушение баланса сахара и кальция. Неспециалист может подумать, что гипогликемия — это что-то второстепенное, но у младенцев она способна серьезно нарушить нервную систему. Оба раза у Кэсси после припадков было нормальное содержание сахара, но я спросила Синди, давала ли она ей какое-нибудь питье перед тем, как привозила в пункт неотложной помощи. Она сказала, что давала — сок или содовую. Это объяснимо, потому что ребенок выглядит обезвоженным, и Синди, разумеется, вливала в нее какую-нибудь жидкость. Этот факт плюс время на дорогу — и в результате предыдущие лабораторные анализы оказались неточными. Поэтому до некоторой степени хорошо, что у нее случился припадок здесь, в больнице, и мы смогли сразу же сделать анализы.

— А есть какие-нибудь объяснения, почему сахар на таком низком уровне?

Стефани мрачно взглянула на меня:

— В этом весь вопрос, Алекс. Острая гипогликемия с приступами чаще наблюдается у младенцев, а не у малышей до трех лет. Недоношенность, диабет у матерей и перинатальные[23] проблемы — все это может отразиться на поджелудочной железе. У малышей постарше скорее можно предположить инфекцию. Количество лейкоцитов у Кэсси нормальное, но, возможно, то, что мы видим, это остаточный эффект. Постепенное повреждение поджелудочной железы, вызванное старой инфекцией. Я не могу также исключить нарушение обмена веществ, хотя мы проверяли его еще тогда, когда у нее были проблемы с дыханием. У нее могли быть какие-то проблемы, связанные с накоплением гликогена, а чтобы исследовать это, у нас нет образцов для анализа.

Она посмотрела вдоль коридора и вздохнула.

— Еще одно подозрение: это может быть опухоль поджелудочной железы — инсулома. А это весьма неприятно.

— Пока что все твои вести не из разряда веселых, — заметил я.

— Согласна, но, по крайней мере, мы узнаем, с чем имеем дело.

— Ты сказала об этом Синди и Чипу?

— Я сказала, что у Кэсси низкое содержание сахара и, вероятно, она не страдает классической эпилепсией. А в остальном я не считаю нужным вдаваться в подробности, пока мы все еще пытаемся установить диагноз.

— Как они отреагировали?

— Оба были какими-то пассивными — измучились. Будто им было все равно, принимать ли еще один удар. Прошлой ночью оба почти не спали. Чип отсюда поехал сразу на работу, а Синди свалилась на диван.

— А как Кэсси?

— Все еще вялая. Мы стараемся стабилизировать у нее содержание сахара. Вскоре она будет чувствовать себя нормально.

— Какие процедуры ей предстоят?

— Опять анализы крови, томография пищеварительных органов. Возможно, со временем возникнет необходимость хирургического вмешательства — чтобы иметь возможность непосредственно осмотреть поджелудочную железу. Но это еще нескоро. А сейчас я должна вернуться к Торгесону. Он просматривает историю болезни Кэсси у меня в кабинете. Оказался приятным типом, весьма простым.

— А он просматривает и историю болезни Чэда?

— Я просила принести, но ее не могут найти.

— Знаю. Я ее тоже искал — чтобы познакомиться с предысторией. Ее взял некто Д. Кент Херберт — он работал на Эшмора.

— Херберт? — переспросила Стеф. — Никогда о нем не слышала. Зачем Эшмору понадобилась эта карта сейчас, если раньше он не проявил к ней абсолютно никакого интереса?

— Хороший вопрос.

— Я подам запрос по этому поводу. А тем временем давай сосредоточим внимание на обмене веществ мисс Кэсси.

Мы направились к лестнице.

— Может ли гипогликемия послужить причиной других заболеваний — дыхательных проблем, кровавых поносов? — спросил я.

— Непосредственно — нет, но все проблемы могли быть симптомами общего инфекционного процесса или какого-нибудь редкого синдрома. Все время появляются какие-то открытия, и каждый раз, когда открывают новый фермент, мы сталкиваемся с пациентом, у которого его недостает. Или это мог быть нетипичный случай чего-нибудь, на что мы делали анализы, но что не проявилось в крови девочки по причине, известной одному Богу.

Она говорила быстро и оживленно, довольная тем, что ей приходится иметь дело со знакомыми врагами.

— Ты все еще хочешь, чтобы я принимал участие в наблюдении? — поинтересовался я.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— У меня такое впечатление, что ты забыла о синдроме Мюнхгаузена и теперь считаешь, что болезни Кэсси настоящие.

— Да, хорошо, если бы они были настоящими. И поддающимися лечению. Но даже если бы это было так, скорее всего, мы бы имели дело с хронической формой. И поэтому мне бы очень пригодилась твоя поддержка, если ты не возражаешь.

— Ни в коем случае.

— Большое спасибо.

Мы направились вниз. На следующем этаже я спросил:

— А могла ли Синди — или кто-нибудь еще — вызвать гипогликемию искусственно?

— Конечно, если посреди ночи она впрыснула бы Кэсси инсулин. Я сразу же подумала о такой возможности. Но это потребовало бы значительного опыта в выборе времени и дозы.

— Хорошей практики в умении делать инъекции?

— Использование Кэсси в качестве подушечки для булавок. Теоретически я могу это допустить. Синди проводит много времени с Кэсси. Но, учитывая реакцию девочки на шприцы, не устраивала бы она каждый раз при виде матери истерики, если та имеет обыкновение колоть ее? Но пока что, мне кажется, единственный человек, кого Кэсси не выносит, это я… Во всяком случае, во время осмотра я не заметила никаких следов уколов.

— Среди других следов от уколов были бы они заметны?

— Не очевидны, но я очень внимательно провожу осмотр, Алекс. Дети осматриваются весьма тщательно.

— А можно ввести инсулин в организм другим путем?

Стефани отрицательно покачала головой, мы продолжали спускаться вниз.

— Конечно, есть оральные гипогликемические лекарства, но их метаболиты[24] были бы видны при токсикологических анализах.

Вспомнив об увольнении Синди из армии по причине слабого здоровья, я спросил:

— А есть в семье больные диабетом?

— Кто-то, кто делится с Кэсси инсулином? — Стефани покачала головой. — В самом начале, при исследовании обмена, веществ у Кэсси, мы проверили обоих — и Чипа, и Синди. Все в норме.

— Что ж, хорошо, — проговорил я, — просто повезло, что удалось это обнаружить.

Стефани остановилась и поцеловала меня в щеку.

— Я ценю твои замечания, Алекс. Я так рада, что имею дело с биохимией, иначе рискую потерять из виду другие возможности.

* * *

Вернувшись на цокольный этаж, я поинтересовался у охранника, где находится отдел кадров. Он осмотрел меня с головы до ног и ответил, что прямо здесь, на этом этаже.

Оказалось, нужный мне отдел располагался там же, где и раньше. Две женщины сидели за пишущими машинками, третья раскладывала бумаги по папкам. Она и подошла ко мне. Соломенного цвета волосы, остренькое личико, лет под шестьдесят. Под карточкой-пропуском висел круглый, показавшийся мне самодельным, значок, на котором была прикреплена фотография большой лохматой овчарки. Я объяснил, что хочу послать открытку с выражением сочувствия вдове доктора Лоренса Эшмора, и попросил его домашний адрес.

— О да, это ужасно, не правда ли? Что происходит с этим заведением?! — сказала она прокуренным голосом и пролистала папку размером с небольшой городской телефонный справочник. — Вот, пожалуйста, доктор. Норт-Виттиер-драйв в Беверли-Хиллз. — Она назвала улицу в 900-м квартале.

Северная сторона Беверли-Хиллз — район лучших земельных участков, 900-й квартал расположен прямо над бульваром Сансет. Лучший из лучших. Ясно, что Эшмор жил на средства намного бо́льшие, чем субсидии на научную работу.

Служащая вздохнула:

— Бедняга. Это говорит о том, что безопасность купить нельзя.

— Да, согласен.

— Хотя как сказать…

Мы обменялись понимающими улыбками.

— Милая собачка, — заметил я, указывая на значок.

Женщина расцвела:

— Это моя драгоценность — мой чемпион. Я развожу староанглийскую породу за их характер и работоспособность.

— Это, наверное, интересно.

— Больше чем интересно. Животные отдают нам все, ничего не ожидая в ответ. Мы могли бы кое-чему поучиться у них.

Я кивнул.

— Еще один вопрос. С доктором Эшмором работал некто Д. Кент Херберт. Медицинский персонал хотел бы сообщить ему о благотворительном фонде, установленном клиникой в честь доктора Эшмора, но его не могут разыскать. Мне дали поручение связаться с ним, но я не уверен даже, продолжает ли он работать у нас, поэтому, если у вас есть его адрес, я был бы вам весьма благодарен.

— Херберт. Гм. Значит, вы полагаете, он ушел из клиники?

— Не знаю. Мне кажется, в январе и феврале его фамилия еще была в списках на зарплату, если это вам поможет.

— Возможно. Херберт… Надо посмотреть.

Подойдя к своему столу, женщина сняла с полки другую толстую папку.

— Херберт, Херберт, Херберт… Ну вот, здесь есть парочка Хербертов, но, кажется, оба они вам не подойдут. Роланд Херберт из пищеблока и Дон Херберт из токсикологии.

— Скорее всего, это Дон. Доктор Эшмор специализировался именно в токсикологии.

Служащая поморщилась:

— Дон — это женское имя. Мне казалось, вы разыскивали мужчину.

Я беспомощно пожал плечами:

— Вероятно, какая-то путаница. Врач, сообщивший мне это имя, не знал лично Херберта, поэтому мы оба решили, что это мужчина. Прошу извинения за мужской шовинизм.

— О, не беспокойтесь из-за такой ерунды, — воскликнула служащая. — Я в эти дела не ввязываюсь.

— А есть ли у этой Дон средний инициал К?

Она посмотрела в документы:

— Да, есть.

— Ну, тогда это она. Меня просили разыскать Д. Кент Херберт. А какая у нее должность?

— Хм, пять тридцать три А — сейчас посмотрю… — Она пролистала страницы еще одной книги. — Похоже, она была ассистентом по научной работе. Первая степень.

— Она случайно не перешла в другое отделение?

Посмотрев еще в одной папке, женщина ответила:

— Нет. Похоже, она уволилась.

— Гм… А у вас есть ее адрес?

— Нет, ничего. Мы выбрасываем личные дела через тридцать дней с момента ухода — у нас серьезная проблема с помещениями.

— Когда именно она уволилась?

— Это я могу вам сказать. — Она перелистнула несколько страниц и указала на непонятную для меня кодированную запись. — Вот здесь. Вы правы — в феврале она еще работала. Но это был ее последний месяц здесь — она предупредила об уходе пятнадцатого, и официально вычеркнута из списка на зарплату двадцать восьмого.

— Пятнадцатого, — повторил я. На следующий день после того, как она взяла историю болезни Чэда Джонса.

— Да. Посмотрите: два тире пятнадцать.

Я покрутился в отделе кадров еще несколько минут, слушая рассказ о ее собаках. Но думал я о двуногих созданиях.

* * *

В 3.45 пополудни я покинул автостоянку. В нескольких футах от выезда полицейский на мотоцикле выписывал какой-то медсестре квитанцию на штраф за нарушение правил перехода улицы. Медсестра казалась разъяренной; лицо полицейского напоминало пустой бланк.

Движение на бульваре Сансет было блокировано из-за столкновения четырех автомашин, суматохи, устроенной любителями поглазеть на происшествие, и сонливости дорожных полицейских. Я потратил час, чтобы добраться до безжизненного зеленого островка — той части бульвара, которая принадлежала Беверли-Хиллз. На небольших, поросших бермудской травой холмах громоздились покрытые черепицей особняки, настоящие монументы в честь своих хозяев, украшенные неприступными воротами, теннисными кортами под навесами и неотъемлемой армией немецких автомашин.

Я проехал мимо поросшего сорняками участка размером со стадион, на котором когда-то стоял особняк Ардена. Сорняки уже превратились в сено, все деревья погибли. Дворец в средиземноморском стиле недолго служил игрушкой двадцатилетнему арабскому шейху — его превратили в факел неизвестные личности, чьи эстетические чувства были оскорблены зеленой краской тошнотного оттенка и идиотскими статуями с черными пятнами на лобке, или просто испытывающие ненависть к иностранцам. Какова бы ни была причина поджога, много лет ходили слухи, что участок будет разделен и вновь застроен. Но резкое падение спроса на рынке недвижимости притушило этот оптимизм.

Через несколько кварталов показался отель «Беверли-Хиллз», окруженный вереницей белых лимузинов. Кто-то празднует свадьбу или продвигает новый фильм.

Добравшись до Виттиер-драйв, я решил проехать чуть дальше. Но, когда название улицы дошло до моего сознания, я обнаружил, что неизвестно зачем повернул направо и теперь еду по улице, обсаженной палисандром.

Дом Лоренса Эшмора находился в конце квартала — сооружение из известняка в три этажа в стиле короля Георга. Он располагался на двойном участке шириной, по крайней мере, двести футов. Здание казалось несколько тяжеловатым, но содержалось в безукоризненном состоянии. Вымощенная кирпичом круглая подъездная дорога прорезала превосходный ровный газон. Планировка участка была скромной, но приятной, предпочтение отдавалось азалиям, камелиям и гавайским папоротниковым деревьям — стиль короля Георга сменялся тропическим. Плакучее оливковое дерево давало тень половине газона. Другая половина была отдана солнцу.

С левой стороны от дома находился порт-кошер[25], способный вместить одну из тех процессий, которые я видел только что у отеля. По ту сторону деревянных ворот виднелись верхушки деревьев и пылающие красные облака буганвилеи.

Высший класс. Даже учитывая спад на рынке недвижимости, стоит не меньше четырех миллионов.

На подъездной дороге стоял только один автомобиль. Белый «олдсмобил-катласс», модель пяти– или шестилетней давности. На сотню ярдов в обе стороны — ни души. Никого одетого в траур, ни букета на крыльце. Окна закрыты ставнями, никаких следов чьего-либо присутствия. На прекрасном подстриженном газоне пристроено рекламное объявление охранной фирмы.

Я проехал чуть дальше, повернул в обратном направлении, вновь миновал особняк и направился домой.

* * *

Обычные вызовы, записанные на коммутаторе; из Форт-Джексона — ничего. Но я все-таки позвонил на базу и вызвал капитана Катца. Он ответил быстро.

Я напомнил ему, кто я такой, и выразил надежду, что не мешаю ему обедать.

— Нет, все нормально, — ответил он. — Я собирался позвонить вам. Думаю, я нашел то, что вам нужно.

— Чудесно.

— Одну секундочку — а, вот оно. По поводу эпидемий гриппа и пневмонии за последние десять лет, правильно?

— Совершенно верно.

— Ну так вот, насколько я могу судить, у нас была только одна эпидемия гриппа восточного происхождения — еще в семьдесят третьем году. Но это раньше интересующего вас периода.

— И с тех пор больше ничего?

— Не похоже. И никакой пневмонии за этот период. То есть я хочу сказать, что отдельные случаи гриппа, конечно, имели место, но ничего, что можно было бы назвать эпидемией. А мы очень тщательно ведем учет подобных заболеваний. Единственное, из-за чего нам приходится беспокоиться, — это бактериальный менингит. Вы понимаете, как это может быть опасно в сравнительно замкнутых коллективах.

— Конечно, — согласился я. — А были эпидемии менингита?

— Несколько раз. Самая последняя — два года назад. Перед этим в восемьдесят третьем, затем в семьдесят восьмом и семьдесят пятом — если задуматься, выглядит почти циклично. Может, даже стоит это проверить, посмотреть, не откроет ли кто-нибудь закономерность.

— Насколько серьезны были вспышки?

— Единственная, которую я наблюдал лично, случилась два года назад. Довольно серьезная — были даже смертельные случаи.

— А каковы последствия — осложнения на мозг, припадки?

— Весьма вероятны. У меня под рукой нет данных, но я могу их разыскать. Вы подумываете об изменении темы ваших исследований?

— Еще не совсем, — ответил я. — Просто любопытно.

— Ну что ж, — проговорил он. — Любопытство — вещь хорошая. Иногда. Особенно у вас там, на гражданке.

* * *

У Стефани появились конкретные данные. Теперь они появились и у меня.

Синди солгала по поводу увольнения из армии.

Может быть, Лоренс Эшмор тоже раскопал кое-какие сведения. Увидел имя Кэсси в списке поступающих и выписывающихся и заинтересовался.

Что же еще заставило его вновь просмотреть историю болезни Чэда Джонса?

Он никогда не сможет сказать мне об этом, но, возможно, это в состоянии будет сделать его ассистент.

Я позвонил в справочные бюро 213, 310 и 818, интересуясь, нет ли в их списках Дон Кент Херберт. Безрезультатно. Расширил свои поиски до 805, 714 и 619. То же самое. Тогда я позвонил Майло в Центр Паркера.

— Слышал о вчерашнем убийстве в вашей больнице, — начал он.

— Я был в клинике, когда это случилось. — И я рассказал ему о событиях в вестибюле и о допросе. И о чувстве, что за мной следили, когда я выходил с автостоянки.

— Будь осторожен, приятель. Я получил твое послание о муже Боттомли, но у нас не зафиксированы вызовы по этому адресу по поводу домашних скандалов. И в Национальном центре информации о преступности нет никого, кого бы можно было назвать ее мужем. Но с ней живет другой человек, который действительно доставляет неприятности. Реджинальд Дуглас Боттомли, семидесятого года рождения. Судя по дате — или ее сын, или приблудный племянник.

— Что он натворил?

— Много чего. Список довольно длинный — хватит застелить постель Абдул-Джаббару[26]. Целая папка нарушений в несовершеннолетнем возрасте, затем наркотики, вождение автомобиля в нетрезвом состоянии, кражи в магазинах, мелкое воровство, кражи со взломом, грабежи, нападения. Куча арестов, несколько раз осужден, небольшие сроки тюремного заключения, главным образом в окружной тюрьме. Я заказал телефонный разговор с детективом в отделении Футхилл — выяснить, что ему известно. Но какая связь между домашними делами Боттомли и малышкой?

— Не знаю. Просто отыскиваю стрессовые факторы, которые могут заставить ее проявить себя. Возможно, потому, что она действует мне на нервы. Конечно, если предположить, что Реджи вырос таким плохим мальчиком из-за того, что Вики жестоко обращалась с ним, это даст нам пищу для размышлений. А пока у меня есть то, что имеет прямое отношение к делу. Синди Джонс лгала, когда говорила об увольнении из армии. Я только что разговаривал с Форт-Джексоном — в восемьдесят третьем году там не было никакой эпидемии пневмонии.

— Да?

— Она могла болеть пневмонией, но не во время эпидемии. А она подчеркивала, что заболевание было эпидемического характера.

— Мне кажется, смешно лгать по такому поводу.

— Игры Мюнхгаузенов, — ответил я. — Или, может быть, она что-то прикрывала этим. Помнишь, я говорил тебе, что разговор об увольнении был для нее очень болезненным — она покраснела и затеребила косу. Офицер медслужбы базы сказал, что в восемьдесят третьем действительно вспыхнула эпидемия — как раз приблизительно в то время, когда там находилась Синди. Но это был бактериальный менингит. Он может привести к припадкам. Это дает нам связь с другой системой, в которой у Кэсси были проблемы. В общем, сегодня ночью с девочкой случился эпилептический припадок. В больнице.

— Это впервые?

— Ага. Впервые, когда его видел кто-то, кроме Синди.

— Кто еще?

— Боттомли и секретарь отделения. И что интересно, только вчера Синди говорила мне: так получается, что Кэсси всегда заболевает дома и сразу же выздоравливает в больнице. Поэтому люди, возможно, начинают считать Синди сумасшедшей. И вот пожалуйста: через несколько часов после этого разговора, в присутствии очевидцев и с подтверждением химических анализов. Лабораторные исследования выявили гипогликемию, и теперь Стефани убеждена, что Кэсси больна по-настоящему. Но, Майло, и гипогликемия может быть вызвана искусственно при помощи чего угодно, что изменяет содержание сахара в крови, например при помощи инъекции инсулина. Я напомнил об этом Стефани, но не уверен, что теперь она прислушается. Она воспряла духом, отыскивая редкую болезнь в системе обмена веществ.

— Довольно резкий поворот, — проговорил Майло.

— Не могу сказать, что осуждаю ее. Столько месяцев она пыталась справиться с болезнью, но ничего не добилась. И к тому же она хочет заниматься медицинской практикой, а не играть в психологические изыски.

— Но ты, с другой стороны…

— А у меня злобный ум — слишком долго крутился рядом с тобой.

— Да-а, — проворчал он. — Ну что ж, мне понятны твои предположения насчет менингита, если мамаша болела именно им. Припадки у всех — и у матери, и у дочери. Но ты не знаешь наверняка, так ли это. И если она что-то скрывает, то почему она вообще упомянула об увольнении из армии? Зачем вообще говорить о том, что она была в армии?

— Почему моя исповедующаяся сочинила эту историю? Если она страдает синдромом Мюнхгаузена, она и дальше будет дразнить меня полуправдами. Было бы в самом деле полезно получить ее увольнительные бумаги, Майло. Узнай точно, что произошло с ней в Южной Каролине.

— Могу попытаться, но нужно время.

— И еще кое-что. Сегодня я пошел посмотреть медицинскую карту Чэда Джонса, но она пропала. Была взята в феврале ассистентом Эшмора и до сих пор не возвращена.

— Эшмора? Того, что был убит?

— Того самого. Он был токсикологом. Стефани полгода назад просила его просмотреть историю болезни Чэда, как раз когда у нее появились подозрения по поводу Кэсси. Он сделал это, но очень неохотно — занимался только научными исследованиями и не принимал пациентов. Тогда он заявил, что не нашел ничего подозрительного. Так почему же он вновь взял историю болезни Чэда? Уж не открыл ли что-нибудь новое о Кэсси?

— Прежде всего: если он не работал с пациентами, то как мог узнать что-либо о Кэсси?

— Мог увидеть ее имя в списках поступления или выписки из больницы. Такие списки выходят ежедневно, и каждый из врачей получает их. Имя девочки появляется в них раз за разом, и это, возможно, вызывает любопытство Эшмора, так что он решает вновь просмотреть документы о смерти ее брата. Ассистент — женщина по имени Дон Херберт. Я пытался разыскать ее, но она уволилась на другой день после того, как взяла историю болезни, — ничего себе, нашла время. А теперь Эшмор погиб. Мне не хочется показаться помешанным на заговорах, но все это выглядит странно, согласен? Херберт могла бы разъяснить, в чем дело, но от Санта-Барбары до Сан-Диего ни в одной адресной книге нет ни ее адреса, ни номера телефона.

— Дон Херберт, — повторил Майло. — Первая буква как у Хувера?

— Среднее имя Кент. Как у герцога.

— Отлично. Попытаюсь найти след до окончания смены.

— Был бы признателен.

— Прояви свою признательность, накормив меня. Приличная еда в доме есть?

— Я полагаю…

— А еще лучше haute cuisine[27]. Я что-нибудь подберу. Чтобы вкусно пожрать, очень дорогое, и все за твой счет.

Он заявился в восемь часов, держа на вытянутых руках белую коробку. На крышке — изображение ухмыляющегося островитянина в юбке из травы, вращающего на пальцах громадную лепешку.

— Пицца? — спросил я. — А как же насчет haute и очень дорогого?

— Подожди, пока не увидишь счет.

Он отнес коробку в кухню, поддел ногтем бечевку, снял крышку, вынул кусок и съел его, стоя у стола. Затем вытащил другой кусок, отдал его мне, взял еще один себе и присел на стул.

Я взглянул на свой кусок. Расплавленный сыр, украшенный грибами, луком, перцем, анчоусами, колбасой и множеством других продуктов, которые я не мог определить.

— Что это такое, ананас?

— И манго. И канадский бекон, и брэтвурст, и чоризо[28]. — Он потряс банку. Пустая. Облокотившись на стол обеими руками, Майло взглянул на меня… То, что ты держишь, приятель, настоящая «Паго-Паго пицца» со Спринг-стрит. Предельно демократичная кухня. По кусочку от всех видов пищи. Урок гастрономической демократии. — Он ел и разговаривал с набитым ртом: — Маленький индонезиец продает это с прилавка поблизости от центра, и люди выстраиваются в очередь.

— Люди выстраиваются в очередь и для того, чтобы заплатить штрафы за нарушение правил парковки.

— Ну, как хочешь, — заявил Майло и опять нырнул в коробку, держа руку под куском, чтобы поймать капли расплавившегося сыра.

Я подошел к буфету, отыскал пару бумажных тарелок и поставил их на стол вместе с салфетками.

— Ого, прекрасный фарфор! — Он вытер подбородок. — Что-нибудь выпьем?

Я вынул из холодильника две банки кока-колы.

— Это подойдет?

— Если холодная.

Покончив со вторым куском, он вскрыл банку и отпил глоток.

Я сел к столу и откусил от куска.

— Неплохо.

— Майло знает толк в жратве. — Он с жадностью отпил еще коки. — Что касается твоей мисс Дон К. Херберт, то к ней никаких претензий: никаких вызовов в полицию не зарегистрировано. Еще одна святая невинность.

Он сунул руку в карман, вынул лист бумаги и вручил его мне.

Дон Кент Херберт, дата рождения: 13 декабря 1963 г.

Рост 5 футов 6 дюймов, вес 170 фунтов, каштановые волосы, карие глаза, автомобиль «мазда-миата».

Внизу напечатан адрес: Линдблейд-стрит, в Калвер-Сити.

Я поблагодарил Майло и спросил, известно ли ему что-нибудь новое по делу об убийстве Эшмора.

Он покачал головой:

— Относят к обычному голливудскому нападению.

— Подходящий тип для нападения. Был богат. — Я описал дом на Норт-Виттиер.

— Не знал, что исследовательская работа так хорошо оплачивается, — заметил Майло.

— Не сказал бы, что это так. У Эшмора, наверное, был какой-то независимый доход. Это объяснило бы, почему клиника приняла его на работу в то время, когда она избавлялась от врачей и не приветствовала субсидии на исследования. Весьма возможно, что он пришел со своим приданым.

— То есть заплатил за свое поступление на службу?

— Такое случается.

— Я хотел бы спросить вот о чем. Это касается твоей теории, почему Эшмор начал проявлять любопытство. Кэсси поступала на лечение и выписывалась из клиники, начиная с момента рождения. Почему же он ждал до февраля и раньше не совал нос в чужие дела?

— Хороший вопрос. Подожди-ка.

Я принес выписки, которые сделал из истории болезни Кэсси. Майло придвинулся к столу, я стоял рядом и переворачивал страницы.

— Вот, — нашел я. — 10 февраля. За четыре дня до того, как Херберт взяла историю болезни Чэда. Вторая госпитализация Кэсси из-за проблем с желудком. Диагноз: расстройство желудка неизвестного происхождения. Возможно, сепсис — основной симптом — кровавый понос. Это могло вызвать у Эшмора предположение о каком-нибудь специфическом отравлении. Может быть, его профессиональный интерес преодолел апатию.

— Однако не настолько, чтобы он поговорил об этом со Стефани.

— Верно.

— Поэтому можно предположить, что он искал, но ничего не нашел.

— Тогда почему не возвратить назад медицинскую карту? — возразил я.

— Небрежность. Возможно, Херберт должна была сделать это, но не сделала. Знала, что скоро уходит, и ей было наплевать на бумаги.

— Когда увижу ее, спрошу об этом.

— Ага. Кто знает, может, она прокатит тебя в своей «миате».

— Трепись, трепись, — ответил я. — О Реджинальде Боттомли есть что-нибудь новенькое?

— Пока нет. Фордебранд — сыщик из Футхилла — сейчас в отпуске. Поэтому я заказал разговор с парнем, который его временно заменяет. Будем надеяться, что он посодействует.

Майло поставил банку на стол. Лицо его стало напряженным, и я подумал, что знаю причину. Он думал, известно ли тому, другому детективу, кто он, Майло, такой. Побеспокоится ли он ответить на вызов.

— Спасибо, — сказал я. — За все.

— De nada[29]. — Он потряс банку. Пустая. Облокотившись на стол обеими руками, Майло взглянул на меня.

— Что случилось?

— Ты выглядишь неуверенным. Как будто проиграл.

— Думаю, да. Все это только теории, а Кэсси до сих пор в опасности.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Самое лучшее — сосредоточиться, не отклоняться в сторону. Это рискованно в таких запутанных случаях — я-то знаю, часто бывал в подобных ситуациях. Чувствуешь себя бессильным, начинаешь бросаться из стороны в сторону и заканчиваешь тем, что мудрее не стал, а годы прошли.

* * *

Он ушел вскоре после окончания разговора, а я позвонил в палату Кэсси. Был уже десятый час, и посещение больных прекратилось. Я представился телефонистке больничного коммутатора, и меня соединили. Ответила Вики.

— Алло, это доктор Делавэр.

— О… чем могу помочь?

— Как дела?

— Прекрасно.

— Вы в комнате Кэсси?

— Нет, не там.

— На посту?

— Да.

— Как Кэсси?

— Отлично.

— Спит?

— Ага.

— А Синди?

— Она тоже.

— Тяжелый день, а?

— Да уж.

— Доктор Ивз была?

— Около восьми — вам нужно точное время?

— Нет. Спасибо. Есть что-нибудь новое по поводу гипогликемии?

— По этому вопросу лучше переговорить с доктором Ивз.

— Новых припадков не было?

— Нет.

— Хорошо, — закончил я. — Скажите Синди, что я звонил. Зайду завтра.

Вики повесила трубку. Несмотря на ее враждебность, я испытывал странное, почти развращающее чувство власти. Я знал о ее безрадостном прошлом, а ей было неизвестно о моих сведениях. Но вскоре я понял: мои знания нисколько не приблизили меня к истине.

«Слишком отвлекся», — сказал бы Майло.

Я сидел и чувствовал, как уменьшается моя власть.

13

На следующее утро я проснулся в чистых лучах весеннего солнца. Пробежался пару миль трусцой, не обращая внимания на боль в коленях и сосредоточив все мысли на вечере, который проведу вместе с Робин.

Принял душ, покормил рыбок, во время завтрака прочитал газету. Об убийстве Эшмора больше ни слова.

Позвонил в то справочное бюро, которое подходило к адресу Дон Херберт. Ни адреса, ни номера телефона. Женщины с такой фамилией у них не оказалось. Ни один из двух Хербертов, проживающих в Калвер-Сити, не знал никакой Дон.

Я повесил трубку. А что, собственно, изменится, если я и найду адрес? Ну, отыщется Дон. Как я объясню свой интерес по поводу истории болезни Чэда?

Я решил сосредоточиться исключительно на своей специальности. Одевшись и пристегнув на лацкан больничный пропуск, я выехал из дома, повернул на бульваре Сансет на восток и направился в Голливуд.

До Беверли-Хиллз я добрался очень быстро и проехал Виттиер-драйв, не снижая скорости. Что-то на противоположной стороне бульвара привлекло мое внимание.

Белый «катласс», приближающийся с востока. Я свернул на Виттиер и направился к 900-му кварталу.

При первой же возможности повернул в обратном направлении. К тому времени, как я подъехал к большому Дому в георгианском стиле, «олдсмобил-катласс» уже стоял на том же самом месте, где я видел его вчера. Из автомашины выходила чернокожая женщина.

Молодая, около тридцати или чуть постарше, невысокая и тоненькая. Серый хлопчатобумажный свитер, черная, до колен, юбка и черные туфли на низком каблуке. В одной руке она несла сумку с продуктами, а в другой держала коричневый кожаный кошелек.

Возможно, экономка. Ездила делать покупки для опечаленной вдовы Эшмора.

Она повернулась к дому и заметила меня. Я улыбнулся. Вопросительно посмотрев на меня, маленькими легкими шажками приблизилась ко мне. Когда женщина подошла ближе, я увидел, что она очень хорошенькая. Кожа была настолько черной, что отливала в синеву. Круглое лицо, не заостренный подбородок; черты ясные и широкие, как у нубийских масок. Большие внимательные глаза сосредоточились на мне.

— Здравствуйте. Вы из больницы? — Утонченное английское произношение, свойственное учащимся средней школы.

— Да, — удивившись, ответил я, но вскоре понял, что она увидела пропуск на лацкане.

Ее глаза заморгали, потом широко раскрылись. Радужная оболочка двух оттенков — красного дерева в центре и орехового по краям.

Покрасневшие белки. Она плакала. Рот слегка дрожит.

— Алекс Делавэр, — представился я, протягивая руку из окна машины.

Женщина поставила сумку на траву и пожала мне руку. Ее узкая ладонь была сухой и очень холодной.

— Анна Эшмор. Не ждала никого так скоро.

Почувствовав неловкость из-за своих предположений, я произнес:

— Я не знал доктора Эшмора, но хотел выразить свои соболезнования.

Она опустила руку. Где-то в стороне чихала газонокосилка.

— Никакой официальной службы не будет. Муж не был религиозен. — Она повернулась к большому дому. — Не зайдете ли?

* * *

Стены вестибюля высотой в два этажа были оштукатурены в кремовый цвет, а пол был выложен черными мраморными плитами. Витая мраморная лестница с красивыми медными перилами вела на второй этаж. Справа от холла большая столовая с желтыми стенами сверкала темной гладкой мебелью в стиле модерн, которую, по-видимому, полировала добросовестная прислуга. На стене за лестницей — смесь современной живописи и африканского варианта батика. Небольшое фойе вело к стеклянным дверям, которые как бы обрамляли классический калифорнийский вид — зеленый газон, голубой бассейн, наполненный пронизанным солнцем серебром воды, белые кабинки за увитой растениями колоннадой, зеленая изгородь и клумбы с цветами под колеблющейся тенью деревьев. Что-то ярко-красное карабкалось по черепице крыши кабины — бугенвиллея, которую я видел с улицы.

Из столовой вышла горничная и забрала сумку у хозяйки. Анна Эшмор поблагодарила ее, затем указала налево, в гостиную, комнату в два раза больше столовой, расположенную на две ступени ниже холла.

— Пожалуйста, — предложила она, спускаясь в гостиную и включая несколько напольных ламп.

В углу расположился большой черный рояль. По восточной стене — ряд высоких окон, закрытых ставнями, сквозь которые пробивались тонкие лучи света. На светлом паркете лежат персидские ковры в черных и буро-красных тонах. Белый потолок с углублениями-кессонами, стены абрикосового цвета. На стенах вновь произведения искусства — то же смешение полотен, писаных маслом, и африканских тканей. Мне показалось, что над гранитной полкой камина я разглядел работу Хокни.

Комната была холодной, ее наполняла мебель, как будто только что привезенная из студии дизайнера. Белые замшевые итальянские диваны, черное кресло работы Броера, большие, со щербинами, постнеандертальские каменные столы и несколько столиков поменьше с витыми медными прутьями-ножками и столешницами из тонированного голубого стекла. Один из каменных столов располагался перед самым большим диваном. В центре его возвышалась чаша из розового дерева, наполненная яблоками и апельсинами.

Миссис Эшмор вновь пригласила:

— Пожалуйста. — И я сел прямо напротив фруктов.

— Могу вам предложить что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю.

Она села против меня, прямая и молчаливая.

За то время, пока мы шли из холла, ее глаза наполнились слезами.

— Сочувствую вам в вашей потере, — произнес я.

Она вытерла пальцами глаза и села еще прямее.

— Спасибо, что пришли.

Молчание заполнило комнату и, казалось, сделало ее еще холоднее. Миссис Эшмор вновь вытерла глаза и сложила руки на коленях, сплетя пальцы.

— У вас красивый дом, — заметил я.

Она подняла руки в беспомощном жесте.

— Не знаю, что теперь с ним делать.

— Вы давно живете здесь?

— Всего год. Он давно принадлежал Лэрри, но до этого мы никогда здесь вместе не жили. Когда мы переехали в Калифорнию, Лэрри сказал, что он должен стать нашим домом. — Она пожала плечами, вновь подняла руки, но уронила их на колени. — Слишком большой, просто до смешного… Мы поговаривали о его продаже… — Она покачала головой. — Пожалуйста, угощайтесь.

Я взял яблоко и надкусил его. Наблюдение за тем, как я ем, казалось, успокаивало ее.

— Откуда вы приехали?

— Из Нью-Йорка.

— Доктор Эшмор жил раньше в Лос-Анджелесе?

— Нет, но он приезжал сюда ради торговых сделок — у него было много домов. По всей стране. Это было… именно его дело.

— Покупка недвижимости?

— Покупка и продажа. Вложение капитала. Он даже недолго владел домом во Франции. Очень старым. Замком. Какой-то герцог купил его и рассказывал всем, что на протяжении сотен лет этот дом принадлежал его семье. Лэрри смеялся — он ненавидел всякую претенциозность. Но ему нравилось продавать и покупать. Ему нравилась свобода, которую приносила сделка.

Мне было понятно подобное чувство, ведь я сам смог достичь некоторой финансовой независимости, воспользовавшись поднятием спроса на землю в середине семидесятых. Но я действовал на значительно более низком уровне.

— Наверху, — продолжала женщина, — все пусто.

— Вы живете здесь одна?

— Да. Детей у нас нет. Пожалуйста, возьмите апельсин. Он с дерева, которое растет на заднем дворе. Очень легко чистится.

Я взял апельсин, снял кожуру и съел дольку. Звук моих работающих челюстей казался просто оглушительным.

— У нас с Лэрри мало знакомых, — употребляя настоящее время, она как бы отказывалась признавать новое для нее состояние вдовства.

Вспомнив ее замечание о том, что она не ожидала такого быстрого визита из больницы, я спросил:

— Вас собираются посетить сослуживцы мужа?

Она кивнула:

— Да. С пожертвованием — то есть с документом, подтверждающим передачу денег ЮНИСЕФ. Они вставили его в рамку. Какой-то мужчина позвонил мне вчера, чтобы проверить, все ли правильно — собираюсь ли я передать деньги в ЮНИСЕФ.

— Человек по имени Пламб?

— Нет… Кажется, нет. Длинная фамилия — что-то вроде Герман.

— Хененгард?

— Да, именно так. Он был очень любезен, хорошо говорил о Лэрри. — Ее взгляд нервно скользнул по потолку. — Вы уверены, что не хотите чего-нибудь выпить?

— Стакана воды вполне достаточно.

Она кивнула и встала.

— Если нам повезло, то Спарклетт привез воду. Вода в Беверли-Хиллз очень неприятная. Слишком насыщена минералами. Мы с Лэрри не пьем ее.

Пока она отсутствовала, я поднялся и принялся рассматривать картины. Действительно, работа Хокни. Натюрморт, написанный акварелью в квадратной рамке из плексигласа. Рядом с ним абстрактное полотно, оказавшееся работой де Кунинга. Словесный салат Джаспера Джонса, этюд с купальным халатом Джима Дайна, игры нимфы и сатира Пикассо, написанные китайской тушью. Множество других неизвестных мне картин, перемежавшихся батиком в оттенках цвета земли. Тисненные по воску сцены из жизни туземцев и геометрические рисунки, которые могли бы быть талисманами.

Она возвратилась с пустым стаканом, бутылкой «перье» и сложенной полотняной салфеткой на овальном лакированном подносе.

— К сожалению, родниковой воды нет. Надеюсь, это подойдет.

— Конечно, благодарю.

Она налила воду в стакан и вновь села.

— Прекрасные картины, — заметил я.

— Лэрри купил в Нью-Йорке, когда работал в Слоун-Кеттеринге.

— В институте рака?

— Да. Мы жили там четыре года. Лэрри очень интересовался раком — ростом заболеваемости. Характером развития. Тем, как заражается мир. Он беспокоился обо всем мире.

Женщина вновь прикрыла глаза.

— Там вы с ним и встретились?

— Нет. Мы встретились в моей стране — в Судане. Я родом из деревни на юге. Мой отец был главой общины. Я училась в Кении и Англии, потому что крупные университеты в Хартуме и Омдурмане исламские, а моя семья исповедовала христианство. Юг страны населяют христиане и анимисты — вы знаете, что это такое?

— Древние верования?

— Да. Примитивные, но очень живучие. Северян это и возмущает — живучесть верований. Предполагалось, что все должны принять ислам. Сто лет назад они продавали южан как рабов; теперь же пытаются закабалить нас при помощи религии.

Руки миссис Эшмор напряглись, но больше ничто не выдало ее чувств.

— А доктор Эшмор занимался в Судане научными исследованиями?

Она кивнула:

— От ООН. Изучал характер развития заболеваний — поэтому-то мистер Хененгард счел, что пожертвование ЮНИСЕФ станет достойной данью памяти моего мужа.

— Характер развития, — проговорил я. — Эпидемиология?

Она снова кивнула:

— Его специализацией были токсикология и изучение влияния окружающей среды, но он занимался этим недолго. Его истинной любовью была математика, а в эпидемиологии он имел возможность соединить и математику, и медицину. В Судане он изучал скорость заражения бактериальной инфекцией — как она распространяется от деревни к деревне. Мой отец восхищался его работой и поручил мне помогать ему брать анализы крови у детей — я только что получила в Найроби диплом медсестры и вернулась домой. — Она улыбнулась. — Я стала дамой со шприцем — Лэрри не мог причинять детям боль. Мы подружились. А потом пришли мусульмане. Убили моего отца и всю семью… Лэрри взял меня с собой на самолет ООН, летевший в Нью-Йорк.

Она рассказывала об этой трагедии спокойным голосом, как будто перечисляла непрекращающиеся удары судьбы. Я размышлял о том, поможет ли этот разговор справиться с мыслью об убийстве мужа или лишь усугубит страдания.

— Когда пришли северяне, — продолжала она, — дети нашей деревни… были все перебиты. ООН ничего не сделала, чтобы помочь, и Лэрри разочаровался в этой организации. Когда мы приехали в Нью-Йорк, он писал письма и пытался что-то доказать чиновникам. А когда они перестали принимать Лэрри, его гневу не было предела, он замкнулся в себе. И именно тогда увлекся покупкой недвижимости.

— Чтобы справиться со своим гневом?

Сдержанный кивок.

— Искусство стало для него своего рода убежищем, доктор Делавэр. Он говорил, что это высшее достижение человечества. Обычно он покупал какую-нибудь картину, вешал ее на стену, часами смотрел на нее и говорил о необходимости окружить себя вещами, которые не могут принести страдания.

Миссис Эшмор оглядела комнату и покачала головой.

— А теперь я осталась с этими вещами, и большая их часть для меня ничего не значит. — Она вновь покачала головой. — Картины и воспоминания о его гневе — он был разгневанным человеком, если так можно сказать. Даже зарабатывание денег злило его. — Она заметила мое недоумение. — Извините меня, пожалуйста, я заговорилась. Я имею в виду то, как все для него началось. Игра в блэк-джек, в кости, другие азартные игры. Хотя, я думаю, слово «игра» не подходит. В его занятиях не было ничего от игры. Когда он занимался этим, он был в своей среде, не прерывался даже для еды и сна.

— А где он играл?

— Везде. В Лас-Вегасе, Атлантик-Сити, Рино, Лейк-Тахо. Деньги, которые он выигрывал, вкладывались в другие проекты — в фондовую биржу, в облигации. — Женщина обвела рукой комнату.

— Он выигрывал в большинстве случаев?

— Почти всегда.

— У него была какая-то система?

— Множество. Он создавал их на своих компьютерах. Он был математическим гением, доктор Делавэр. Эти системы требовали необыкновенной памяти. Он мог в уме складывать колонки цифр, будто в него самого был встроен компьютер. Мой отец считал его магом. Когда мы брали кровь у детей, я заставляла его проделывать фокусы с цифрами, чтобы дети отвлекались и не чувствовали укол шприца. — Она улыбнулась и закрыла рот рукой. — Лэрри считал, что так может продолжаться вечно, — миссис Эшмор подняла голову, — вечно получать прибыль за счет казино. Но там сообразили, с кем имеют дело, и попросили его уехать. Это было в Лас-Вегасе. Он полетел в Рино, но и там уже все было известно. Лэрри был взбешен. Через несколько месяцев он вернулся в первое казино в другой одежде и с приклеенной седой бородой. Делал более крупные ставки и выиграл еще больше.

Она задумалась и улыбнулась воспоминаниям. Казалось, разговор приносил ей облегчение. И я мог счесть свое присутствие не напрасным.

— А потом он просто бросил это занятие. Азартные игры, я имею в виду. Сказал, что они наводят на него тоску. Начал покупать и продавать недвижимость… У него получалось… Я не знаю, что мне делать со всем этим.

— Здесь есть кто-нибудь из ваших родственников?

Она отрицательно покачала головой и сжала руки.

— Ни здесь, ни где-нибудь вообще. Родителей Лэрри тоже уже нет в живых. Просто… какая-то ирония судьбы. Когда на нас напали северяне, когда они расстреливали женщин и детей, Лэрри вышел вперед, орал на них, ругал ужасными словами. Он не был крупным мужчиной… Вы встречались с ним?

Я покачал головой.

— Он был очень маленьким. — Еще одна улыбка. — Очень маленьким — у него за спиной мой отец называл его обезьянкой. Любя, конечно. Обезьянкой, которая считала себя львом. Это стало шуткой нашей деревни, и Лэрри не обижался. Может быть, мусульмане и поверили, что он лев. И не осмелились тронуть его. Позволили ему забрать меня в самолет. Спустя месяц после нашего приезда в Нью-Йорк на улице меня ограбил наркоман. Я была перепугана до смерти. Но город нисколько не пугал Лэрри. Обычно я шутила, что Лэрри сам пугал город. Моя свирепая маленькая обезьянка. А теперь… — Она покачала головой. Опять закрыла рот рукой и отвернулась. Спустя некоторое время я спросил:

— Почему вы переехали в Лос-Анджелес?

— Лэрри не был счастлив, работая в Слоун-Кеттеринге. Слишком много правил, слишком много политики. Он сказал, что нам следует переехать в Калифорнию и жить в этом доме — это было лучшее из купленных им владений. Он считал, что глупо было бы обитать в квартире, в то время как кто-то наслаждался бы жизнью в этом доме. Поэтому он выселил нанимателя — какого-то кинопродюсера, который не платил за аренду.

— Почему он выбрал Западную педиатрическую больницу?

Женщина смутилась:

— Пожалуйста, не обижайтесь, доктор, но он выбрал ее, потому что больница переживала трудности. Проблемы со средствами. А финансовая независимость Лэрри означала, что ему не будут мешать в исследовательской работе.

— А какими исследованиями он занимался?

— Теми же, что и всегда, — характером развития болезни. Я не слишком знаю подробности — Лэрри не распространялся о своей работе. Он вообще не любил много разговаривать. После Судана и раковых больных в Нью-Йорке он не хотел иметь дело с живыми людьми и их страданиями.

— Я слышал, он держался особняком.

Женщина нежно улыбнулась:

— Он любил одиночество. Ему даже не нужен был секретарь. Он говорил, что на своем компьютере печатает быстрее и точнее любого секретаря.

— Но у него ведь были помощники по научной работе? Например, Дон Херберт.

— Я не знаю их имен, но, конечно, время от времени он нанимал студентов — выпускников университета, но они никогда не удовлетворяли его требованиям.

— Из университета в Вествуде?

— Да. Его субсидия включала средства на лаборанта, существовали и такие виды работ, которыми ему незачем было заниматься самому. Но ему никогда не нравилось, как работу выполняли другие. Дело в том, доктор, что Лэрри просто не переносил зависимости. Полагаться только на себя стало его религией. После моего ограбления в Нью-Йорке он настоял на том, чтобы мы оба овладели приемами самозащиты. Говорил, что полиция оказалась ленивой и безразличной. Отыскал в Нижнем Манхэттене старого корейца, который обучал нас каратэ, кикбоксингу, различным приемам. Я посетила три или четыре занятия и бросила. Мне казалось абсурдным, что голыми руками мы сможем защититься от наркомана с пистолетом. Но Лэрри продолжал заниматься и упражнялся каждый вечер. Даже получил какой-то пояс.

— Черный?

— Коричневый. Лэрри сказал, что этого достаточно. Продолжать занятия означало бы простое самоутверждение.

Опустив голову, она тихо заплакала, закрыв ладонями лицо. Я взял с лакированного подноса салфетку и встал около ее стула, ожидая, когда она поднимет голову. Женщина на секунду до боли сжала мне ладонь. Я снова сел.

— Могу я предложить вам что-нибудь еще? — спросила она.

Я покачал головой:

— Спасибо. Требуется ли моя помощь?

— Нет. Благодарю вас. Само ваше посещение принесло некоторое облегчение — мы были мало с кем знакомы. — Она опять оглядела комнату.

— Вы уже сделали все необходимое для похорон? — спросил я.

— Да. При помощи поверенного Лэрри… Очевидно, Лэрри сам обо всем позаботился. О деталях — таких, как участок на кладбище. Есть участок и для меня. Я совсем не знала об этом. Он позаботился обо всем… Не знаю, когда состоятся похороны. В подобных случаях… коронер… Так глупо закончить… — Ее рука метнулась к лицу. Опять слезы. — Это ужасно. Я веду себя как ребенок. — Женщина промокнула глаза салфеткой.

— Да, ужасная утрата, миссис Эшмор.

— Ничем не отличается от того, что мне уже пришлось пережить, — быстро проговорила она. Внезапно ее голос окреп, в нем зазвучал гнев.

Я хранил молчание.

— Ну что ж, — начала она. — Пожалуй, мне стоит чем-нибудь заняться.

Я поднялся. Она проводила меня до двери.

— Спасибо, что пришли, доктор Делавэр.

— Если я чем-то могу помочь…

— Очень любезно с вашей стороны, но я уверена, что постепенно смогу справиться.

Она открыла дверь.

Я попрощался, и дверь закрылась за мной.

Направляясь к машине, я заметил, что звук газонокосилки умолк, улица казалась прекрасной и тихой.

14

Когда я вошел в палату 505W, Кэсси не шелохнулась, а лишь следила за мной взглядом.

Шторы были задернуты, желтый свет проникал из полуоткрытой двери ванной комнаты. Я заметил, что на перекладине душа висит влажная одежда. Боковые стенки кроватки были опущены, в комнате стоял запах несвежих бинтов.

К левой руке девочки все еще была прикреплена градуированная трубка капельницы, по которой из подвешенной на стойке колбы медленно стекала прозрачная жидкость. Жужжание регулятора капельницы, казалось, стало громче. Мягкие игрушки сидели вокруг Кэсси. Поднос с нетронутым завтраком стоял на ночном столике.

— Привет, крошка, — сказал я.

Она слабо улыбнулась, закрыла глаза и задвигала головой туда-сюда, как это сделал бы слепой ребенок.

— Здравствуйте, доктор Делавэр, — поздоровалась Синди, выходя из ванной комнаты. Ее коса была собрана на макушке, блуза выпущена поверх джинсов.

— Здравствуйте. Как дела?

— Все в порядке.

Я присел на край кроватки. Синди подошла и встали рядом со мной. Вес моего тела заставил Кэсси вновь открыть глаза. Я улыбнулся девочке и потрогал ее пальчики. В желудке у малышки заурчало, и она вновь прикрыла глаза. Ее губы пересохли и потрескались. Крошечный кусочек омертвевшей кожицы свисал с верхней губы. При каждом вдохе он шевелился.

Я взял девочку за руку. Она не сопротивлялась. Сухая и шелковистая кожа, мягкая, как живот дельфина.

— Какая умница, — проговорил я и заметил, как ее глаза шевельнулись под веками.

— У нас была тяжелая ночь, — заметила Синди.

— Я знаю. Очень жаль. — Я взглянул на лежащую в моей ладони ручку. Новых следов от уколов нет, но видны старые. Крошечный квадратный ноготок большого пальца, под него забилась грязь. Я слегка надавил на пальчик, он поднялся и мгновение оставался вытянутым, потом опустился, постукивая по моей ладони. Я нажал еще раз — то же самое. Но глаза Кэсси оставались закрытыми, а лицо стало безмятежным.

Через секунду девочка уже спала, дыша в одном ритме с вливающимися в ее руку каплями жидкости.

Синди протянула руку и погладила щечку дочери. Один из плюшевых зверьков свалился на пол. Женщина подняла игрушку и хотела положить рядом с подносом, но поднос оказался дальше, чем она рассчитывала, и Синди потеряла равновесие. Я схватил ее за локоть и удержал. Под блузкой рука была тонкой и гибкой. Я отпустил Синди, но она какое-то время продолжала держаться за меня.

Я заметил следы беспокойства — те линии вокруг глаз и рта, которые с возрастом превратятся в морщинки. Наши глаза встретились. Ее были полны страха перед неизвестностью. Она отошла и села на диван-кровать.

— Было какое-нибудь обследование? — спросил я, хотя перед тем как прийти сюда прочел записи в истории болезни.

— Уколы и анализы. Сканирования всех видов. Мы очень задержались с обедом, и желудок Кэсси его не принял.

— Бедняжка.

Синди прикусила губу:

— Доктор Ивз говорит, что эта потеря аппетита вызвана или нервозностью, или какой-нибудь реакцией на изотопы, которые применяли при сканировании.

— Так бывает, — подтвердил я. — Особенно когда проводят много исследований и изотопы накапливаются в организме.

Синди кивнула:

— Она очень устала. Я думаю, сегодня вы не сможете с ней порисовать.

— Думаю, да.

— Как неудачно сложилось. У вас не было времени применить свои методы.

— Как она перенесла процедуры?

— Так измучилась после припадка, что была совсем апатичной.

Синди бросила взгляд на кровать, быстро отвернулась и уперлась ладонями в диван.

Наши глаза опять встретились. Женщина подавила зевок.

— Извините.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Благодарю. Но мне ничего не приходит в голову. — Она прикрыла глаза.

— Отдыхайте, — проговорил я и направился к двери.

— Доктор Делавэр.

— Да?

— По поводу этого визита на дом. Когда мы наконец выберемся отсюда, вы все еще намерены нанести нам визит, да?

— Конечно.

— Отлично.

Что-то в ее голосе — какая-то резкость, которой я не слышал раньше, — вынудило меня задержаться.

Но Синди лишь повторила:

— Отлично, — и отвернулась, будто примирившись с неизбежностью. Словно только что создавшийся критический момент пошел на спад. Когда она начала теребить свою косу, я вышел.

* * *

Вики Боттомли не было видно, дежурила незнакомая мне медсестра. Сделав отметку в истории болезни, я перечитал записи Стефани, невропатолога и консультирующего эндокринолога по имени Алан Маколей, обладавшего крупным и решительным почерком.

Невропатолог не обнаружил в двух последовательных электроэнцефалограммах никаких отклонений от нормы и полагался на Маколея, который заявлял, что признаков нарушения обмена веществ нет, хотя лабораторные исследования все еще анализировались. Насколько можно судить, поджелудочная железа Кэсси в структурном и биохимическом отношении абсолютно нормальна. Маколей предлагал продолжить генетические исследования и сканирование, чтобы исключить какую-либо опухоль мозга, и рекомендовал дальнейшие «интенсивные психологические консультации с доктором Делавэром».

Я не был знаком с этим врачом, и меня удивило упоминание моего имени. Желая понять, что он имел в виду под словом «интенсивные», я разыскал его телефон в больничном справочнике и позвонил.

— Маколей слушает.

— Доктор Маколей, это Алекс Делавэр — психолог, наблюдающий Кэсси Джонс.

— Вам повезло. Давно ее видели?

— Минуту назад.

— Как она?

— Будто выжата — изнурена припадком, я полагаю.

— Вероятно.

— Мать сказала, что желудок не удержал обед.

— Мать, да?.. Итак, чем могу быть вам полезен?

— Я прочитал ваши записи — насчет психологической поддержки. И подумал, нет ли у вас каких-нибудь предложений.

Длительная пауза.

— Где вы сейчас? — наконец спросил Маколей.

— У стола дежурной сестры в «палатах Чэппи».

— О'кей, слушайте. Через двадцать минут у меня начинается прием диабетиков. Я могу прийти туда чуть раньше — скажем, через пять минут. Почему бы нам не встретиться? Третий этаж, восточная сторона.

* * *

Заметив меня, он помахал рукой, и я понял, что видел его накануне, на собрании в память о докторе Эшморе. Смуглый лысый мужчина, который говорил хрипловатым голосом о Техасе и «смит-и-вессонах» в каждой сумке.

Стоя, он выглядел еще более крупным. Мощные покатые плечи и руки грузчика. Белая рубашка-поло, выпущенная поверх джинсов, ковбойские сапоги. Пропуск прицеплен прямо над изображением жокея и коня. Разговаривая с долговязым парнем лет семнадцати, он держал в одной руке стетоскоп, а другой изображал движения самолета — крутое пикирование и быстрый набор высоты.

За пятнадцать минут до начала приема в холле отделения эндокринологии начал собираться народ. На стенах висели плакаты о правильном питании. На столе рядом с брошюрами и пакетиками заменителя сахара стопками были сложены детские книжки и потрепанные журналы.

Маколей хлопнул парня по спине, я услышал обрывок фразы:

— Ты делаешь все, как надо, — продолжай в том же духе. Не давай ей портить себе жизнь и постарайся немного развлечься.

— Ага, правильно, — поддакнул парень. Большой подбородок и крупный нос. Большие уши, в каждом по три золотых кольца. Намного выше шести футов, но перед Маколеем он казался маленьким. Жирная желтоватая кожа, будто смазанная маслом, прыщи на щеках и лбу. Волосы подстрижены в стиле «новой волны», так что прическа имела больше линий и углов, чем самые эротические мечты архитектора.

— Намечается вечеринка, — мрачно проговорил он.

— А, так ты любитель этого дела, парень, — воскликнул Маколей. — Только воздерживайся от сахара.

— Да я его…

— Ну, Кес, с этим все в порядке. Этим ты можешь заниматься до изнеможения, при условии, что будешь пользоваться презервативом.

Парень невольно усмехнулся.

Маколей еще раз хлопнул его по спине:

— Ну все, валяй отсюда, убирайся, сгинь. У меня полно больных, которые требуют внимания.

— Ага, хорошо. — Парень вынул пачку сигарет, сунул одну в рот, но не прикурил.

— Эй, балбес, — проговорил Маколей, — твои легкие — это не моя проблема.

Парень засмеялся и поплелся прочь. Маколей подошел ко мне:

— Непослушные подростки с тяжелой формой диабета. Я знаю, что когда умру, то попаду в рай, потому что в аду я уже был.

Он резко протянул мощную руку. Кисть была крупной, но пожатие сдержанным. Его лицо было похоже на физиономию таксы с примесью бультерьера: толстый нос, полные губы, маленькие темные потупленные глаза. Лысина и щетина придавали ему вид человека за сорок. Но я понял, что ему около тридцати пяти.

— Эл Маколей.

— Алекс Делавэр.

— Встреча двух Элов[30], — заметил он. — Давайте уйдем отсюда, пока аборигены не проявили нетерпения.

Он провел меня через двери, открывающиеся в обе стороны, подобные тем, что были в приемной у Стефани, мимо регистраторов, медсестер и врачей, звонящих телефонов и скрипящих авторучек в кабинет для приема пациентов, в котором висела таблица содержания сахара в продуктах питания, выпускаемая одной из сетей магазинов «быстрой пищи». Пять групп продуктов, среди которых особо выделялись различные «бургеры» и «фри».

— Чем могу быть полезен? — спросил он, садясь на стул и вращаясь на нем туда-сюда.

— Есть ли у вас какие-нибудь предположения по поводу состояния Кэсси?

— Состояния? Но душевное состояние — это ваша специализация, а?

— Да, в совершенном мире это было бы так, Эл. Но, к сожалению, реальность не подчиняется нашим желаниям.

Маколей фыркнул, провел рукой по голове, приглаживая несуществующие волосы. Кто-то забыл на столе резиновый молоточек для определения реакции. Он взял его и стукнул себя по колену.

— Вы рекомендовали интенсивную психологическую поддержку, и я подумал…

— Не являюсь ли я слишком чувствительным типом или не считаю ли этот случай подозрительным, так? Ответ — второе предположение. Я прочел ваши замечания в истории болезни, порасспросил вокруг о вас и обнаружил, что вы — классный специалист. Поэтому и решил вложить свою небольшую лепту.

— Значит, считаете случай подозрительным? Как синдром Мюнхгаузена «по доверенности»?

— Называйте как хотите — я занимаюсь эндокринной системой, а не психологией. Но у этого ребенка с обменом веществ все в порядке, могу поручиться.

— Вы уверены?

— Послушайте, уже не первый раз мне приходится заниматься этим случаем — я исследовал девочку несколько месяцев тому назад, когда предполагалось, что у нее кровавый стул. Кроме мамаши, никто этого стула не видел, а красные пятна на пеленке ничего мне не говорят. Может, это сыпь — раздражение от ткани. Мой первый осмотр был очень тщательным. Были проведены все необходимые эндокринные исследования, и даже более того.

— Но есть свидетели последнего припадка.

— Знаю, — раздраженно бросил он. — Медсестра и неспециалист. И низкое содержание сахара в крови объясняет этот припадок с физиологической стороны. Но не объясняет причину. Никаких генетических нарушений и проблем с обменом веществ у ребенка нет, поджелудочная железа работает отлично. Сейчас я занимаюсь тем, что пропахиваю старую борозду, только дополнительно включаю некоторые экспериментальные пробы, которые перенял у медицинской школы, — все-таки они еще придерживаются основ научной методики. Так что перед нами ребенок, которого, возможно, исследовали больше, чем любого другого пациента Западной педиатрической. Не желаете ли сообщить Гиннессу?

— А что, если это что-то идиопатическое — редкая разновидность какой-нибудь известной болезни?

Маколей взглянул на меня, переложил молоточек из одной руки в другую и сказал:

— Все возможно.

— Но вы так не думаете?

— Чего я не думаю, так это того, что у нее не в порядке эндокринная система. Она — здоровый ребенок, а гипогликемия вызывается какими-то иными причинами.

— Может, кто-то дал ей что-нибудь?

Он подбросил молоток в воздух и подцепил его двумя пальцами. Повторил трюк еще пару раз, а затем спросил:

— А вы как считаете? — Он улыбнулся. — Мне все хотелось узнать, что думает по этому поводу человек вашей специальности. Если серьезно, да, именно это я и предполагаю. Логично, не так ли, особенно если учитывать историю болезни. А также смерть ее родного брата.

— Вы были консультантом у него?

— Нет. На каких основаниях? Там ведь были проблемы с дыханием. Я не хочу сказать, что его смерть непременно носит зловещий характер — младенцы действительно внезапно умирают. Но в данном случае совпадение заставляет задуматься, согласны?

Я кивнул:

— Когда я услышал о гипогликемии, мне сразу же пришла мысль об отравлении инсулином. Но Стефани сказала, что на теле Кэсси свежих следов уколов не было.

— Может быть, — пожал плечами Маколей. — Я не проводил полного осмотра. Но для того, чтобы незаметно сделать инъекцию, существуют разные способы. Использование очень тонкой иглы — шприцы новых моделей. Выбор места, где легко не заметить след укола, — складки ягодиц, кожа под коленями, между пальцами ног, на голове под волосами. Мои пациенты-наркоманы весьма изобретательны, вводят инсулин прямо под кожу. Такой булавочный укол очень быстро заживает.

— Вы говорили о своих подозрениях Стефани?

— Конечно, но она все еще придерживается мнения, что это что-то неизвестное. Между нами говоря, у меня было такое ощущение, что ей не хотелось слушать об этом. Разумеется, для меня лично это не имеет никакого значения — всё, сбегаю. Вообще отсюда, между прочим.

— Уходите из больницы?

— Можете быть уверены. Еще месяц, а потом — прочь, на более спокойные пастбища. Мне нужен этот месяц, чтобы закончить с моими больными. А то будет скандал — множество рассерженных семей. Поэтому мне меньше всего хотелось бы впутываться в семейные дела Чака Джонса, особенно тогда, когда я ничем не могу помочь.

— Не можете помочь именно потому, что это его семья?

Он покачал головой:

— Было бы приятно ответить «да» — ведь все это сплошная политика. Но на самом деле из-за самой болезни. Кэсси могла бы быть чьей угодно внучкой, и мы бы все равно попусту тратили время, потому что у нас нет фактов. Возьмем нас с вами. Вы знаете, что происходит. Я знаю, что происходит. Стефани тоже считала, что знает, пока не вцепилась в эту гипогликемию. Но одно знание юридически ничего не значит, не так ли? Потому что мы не можем ничего доказать. Именно это меня бесит в случаях жестокого обращения с детьми — кто-то обвиняет родителей, они все отрицают, уходят из этой клиники или просто просят сменить лечащего врача. И, даже если бы вы могли доказать, что происходит что-то не то, вам придется иметь дело с адвокатами, бумагомаранием, годами таскаться по судам, втоптать вашу репутацию в грязь. А тем временем дело ребенка лежит в ящике, и вы не можете добиться даже ограничения родительских прав.

— Такое впечатление, что вы имели дело с подобными случаями.

— Моя жена работает в окружной патронажной службе. Эта служба настолько перегружена, что даже дела детей с переломами не рассматриваются как случаи первоочередной важности. Но так обстоят дела везде. У меня был случай, там, в Техасе. Ребенок, больной диабетом. Мать не давала ему инсулин, и в течение черт-те скольких часов нам пришлось бороться за его жизнь. А мать была медсестрой. Хирургической сестрой высшего класса.

— Кстати, о сестрах, — заметил я. — Что вы думаете насчет ведущей сестры Кэсси?

— А кто это? А, да, Вики. Я считаю, что Вики капризная стерва, но в общем она действительно хороший работник в той сфере, которой занимается. — Опущенные веки поднялись. — Она? Чепуха. Я никогда об этом не думал, но здесь нет никакого смысла, согласны? Ведь, кроме последнего припадка, все предыдущие начинались дома?

— Вики посещала Джонсов на дому, правда, только пару раз, а этого недостаточно, чтобы причинить столько вреда.

— Кроме того, — заметил Маколей, — эти самые Мюнхгаузены — всегда матери? А мать Кэсси довольно странная, по крайней мере, по моему необразованному мнению.

— Почему?

— Не знаю. Она просто, черт возьми, слишком мила. Особенно учитывая то, как неумело мы ищем диагноз болезни ее ребенка. Будь я на ее месте, я бы давно взбесился, требовал бы действий. Но она все время улыбается. Слишком много улыбается, на мой взгляд. «Здравствуйте, доктор, как поживаете, доктор?» Никогда не доверяйте улыбающимся, Эл. Я был женат на одной такой — это была моя первая женитьба. За ее белыми зубами всегда что-то таилось — вероятно, вы можете объяснить мне всю психодинамику этого явления, а?

Я пожал плечами и сказал:

— Мир прекрасен и разнообразен.

Маколей рассмеялся:

— От вас дождешься объяснения.

— А какие у вас впечатления от отца? — спросил я.

— Никогда не видел его. А что? Он тоже со странностями?

— Я бы так не сказал. Просто он не такой, каким вы, скорее всего, представляли себе сына Чака Джонса. Борода, серьга в ухе. Кажется, ему не особенно нравится эта больница.

— Ну что ж, по крайней мере, у них с Чаком есть кое-что общее… Что касается меня, то я считаю этот случай проигрышным, а я устал проигрывать. Поэтому-то и поставил на вас. А теперь вы мне заявляете, что у вас нет никаких идей на этот счет. Очень плохо.

Он опять взялся за молоток, подбросил его, поймал и стал отбивать дробь на столе.

— Можно ли объяснить гипогликемией все предыдущие симптомы Кэсси? — осведомился я.

— Возможно, понос. Но в то же время у нее были приступы лихорадки, поэтому, вероятно, происходил какой-то инфекционный процесс. То же самое и с дыхательными проблемами. При нарушенном обмене веществ возможно все, что угодно.

Он взял свой стетоскоп и посмотрел на часы.

— Должен заняться работой. Меня ждут несколько ребятишек, с которыми я сегодня вижусь в последний раз.

Я встал и поблагодарил Маколея.

— За что? Я без толку просидел над этой болезнью.

Я засмеялся:

— То же самое чувствую и я, Эл.

— Меланхолия консультанта. Знаете анекдот о слишком любвеобильном петухе, который очень надоедал курам в курятнике? Подбирался сзади, вспрыгивал на них, надоедал, как только мог. Поэтому фермер кастрировал его и сделал консультантом. Теперь он просто сидит на заборе, наблюдает и дает советы другим петухам, пытаясь припомнить свои прежние ощущения.

Я опять рассмеялся. Мы вышли из кабинета и вернулись в приемную. Какая-то медсестра подошла к Маколею и молча вручила ему стопку историй болезни. Когда женщина отходила от нас, я заметил, что она выглядела рассерженной.

— Доброе утро и тебе, дорогая, — сказал Маколей. И, обращаясь ко мне: — Я паршивый дезертир. Эти несколько недель будут моим наказанием.

Он оглядел окружающую нас суматоху, и его бульдожье лицо опало.

— Означают ли более спокойные пастбища частную практику? — поинтересовался я.

— Групповую практику. Маленький городишко в Колорадо, недалеко от Вайла. Лыжи зимой, рыбалка летом и поиски новых развлечений в остальные времена года.

— Звучит не так уж плохо.

— Не должно бы. Никто в группе больше не занимается эндокринологией, поэтому, может быть, у меня появится возможность время от времени применять то, чему я учился.

— Сколько лет вы проработали в Западной педиатрической?

— Два года. На полтора года больше, чем следовало.

— Из-за финансовой ситуации?

— В общем-то да, но не только. Я не был слепым оптимистом, когда поступил сюда, и знал, что городская больница всегда будет вертеться, чтобы сводить концы с концами. Но меня выводит из себя само отношение к делу.

— Вы про дедушку Чака?

— И его мальчиков. Они пытаются управлять больницей, как будто это какая-то фабрика. Мы могли бы выпускать какие-нибудь безделушки — им было бы все равно. Именно это и угнетает — их непонимание. Даже цыгане знают, что дела больницы плохи. Вы знаете наших голливудских цыган?

— Конечно, — отозвался я. — Большие белые «кадиллаки», а в каждом из них по двенадцать человек народу. Ночуют в коридорах и придерживаются бартерной системы.

Маколей усмехнулся:

— Мне заплатили продуктами, запчастями для моей машины, старой мандолиной. В общем-то это более выгодная ставка возмещения, чем та, что я получаю от правительства. Во всяком случае, один из моих диабетиков — цыганенок. Ему девять лет. Возможно, он станет королем этого племени. Его мать красивая женщина, она образованна, в ней как бы сосредоточилась мудрость всего племени. Раньше, когда она появлялась в моем кабинете, она была переполнена смехом, она поднимала мне настроение и говорила, что я дар Божий для медицинской науки. На сей раз она была очень тихой, как будто чем-то расстроенной. А это был просто очередной осмотр — состояние мальчика с медицинской точки зрения хорошее. Поэтому я и спросил ее, в чем дело, и она ответила: «Все дело в этом месте, доктор Эл. Нехорошие флюиды». Она сощурила глаза, глядя на меня, как гадалка в вестибюле магазина. Я спросил ее, что она этим хочет сказать. Но цыганка не захотела объяснять, только прикоснулась к моей руке и сказала: «Вы мне нравитесь, доктор Эл, и Антону тоже. Но мы больше не придем сюда. Нехорошие флюиды».

Маколей оценил вес пачки медицинских карт и переложил ее в одну руку.

— Очень загадочно, да?

— Может, нам следует проконсультироваться с ней по поводу Кэсси? — предложил я.

Он улыбнулся. Пациенты продолжали стекаться в приемную, хотя там уже не было мест. Некоторые приветствовали доктора, он отвечал им, подмигивая глазом.

Я поблагодарил Маколея за то, что он уделил мне время.

— Жаль, что у нас не будет возможности поработать вместе, — проговорил он.

— Желаю успехов в Колорадо.

— Н-да. Вы катаетесь на лыжах?

— Нет.

— Я тоже… — Он снова оглядел приемную, покачал головой. — Господи, что за место… В самом начале я собирался стать хирургом — режь и рискуй. Затем, на втором курсе медицинской школы, я заболел диабетом. Никаких особых симптомов, просто потеря веса, но я не придавал этому особого значения, потому что не питался, как положено. Во время общего лабораторного вскрытия со мной случился припадок, и я свалился прямо на вскрываемый мной труп. Дело было перед Рождеством. Я отправился домой, и моя семья поступила очень просто: они, не говоря ни слова, обнесли меня запеченным в меду окороком. Мой ответ заключался в следующем: я закатал брючину, взгромоздил ногу на стол и на глазах у всех проткнул ее. Со временем я решил, что пора проститься со скальпелем и начать думать о людях. Именно это и привело меня сюда — на работу с детьми и их родителями. Но как только я пришел в эту больницу, я обнаружил, что все изменилось. Нехорошие флюиды — так и есть. Цыганская дама смогла это почувствовать, как только вошла в дверь. Для вас, возможно, это звучит как бред сумасшедшего, но она точно выразила то, что давно вертелось у меня в голове. Конечно, в Колорадо будет скучно — шмыганье носом, чихание, пеленочная сыпь. И я проработал здесь недостаточно долго, чтобы заслужить какую-нибудь пенсию, поэтому с финансовой точки зрения эти два года просто потеряны. Но, по крайней мере, я не буду сидеть на заборе и орать «кукареку».

15

Робин позвонила в семь часов и сказала, что едет ко мне. Через полчаса она стояла перед моей дверью. Ее волосы были зачесаны назад и заплетены во французскую косу, которая подчеркивала нежные, точеные линии ее шеи. В ушах черные серьги-слезинки, платье из хлопчатобумажной ткани спокойного розового цвета обтягивало бедра. В руках она держала пакеты с едой из китайского ресторана.

Когда мы жили вместе, китайская еда была намеком на обед в постели. В те добрые старые времена я отводил Робин в спальню подчеркнуто элегантно. Но два года раздельной жизни и примирение, которое все еще находилось на неопределенной стадии, нарушили мои привычки. Я взял пакеты, положил их на стол в столовой и легко поцеловал Робин в губы.

Она обняла меня, прижала рукой мою голову и продлила поцелуй.

— Надеюсь, ты не возражаешь, если мы никуда не пойдем? — спросила Робин, когда мы ослабили наши объятия для передышки.

— Я сегодня и так весь день был в разъездах.

— Я тоже. Перевозила инструменты в отель, где живут те ребята. Они хотели, чтобы я осталась на вечеринку.

— Вкус в отношении женщин у них лучше, чем в отношении музыки.

Она рассмеялась, опять поцеловала меня, отстранилась и изобразила преувеличенно неровное дыхание.

— Ну, мы отдали достаточную дань гормонам, — заявила Робин. — Все главное должно делаться в первую очередь. Давай разогрею еду, и мы устроим домашний пикник.

Она отнесла продукты в кухню. Я держался в стороне и наблюдал, как она двигается.

Платье было выдержано в стиле «красотка родео» — множество кожаной бахромы и старые кружева вокруг шеи. На ногах сапожки до щиколоток, каблуки которых резко стучали по полу кухни. При каждом движении коса раскачивалась из стороны в сторону. Впрочем, как и все тело, но я поймал себя на том, что смотрю только на ее косу. Не такая длинная, как у Синди Джонс, и рыжеватая, а не темно-каштановая, но эта коса заставила меня опять думать о больнице.

Робин сложила пакеты на кухонный стол, начала что-то говорить и заметила, что я не последовал за ней в кухню. Глядя через плечо, она спросила:

— Что-нибудь случилось, Алекс?

— Нет, — солгал я. — Просто восхищаюсь.

Ее рука быстро коснулась волос, и я понял, что она нервничает. От этого мне опять захотелось поцеловать ее.

— Ты выглядишь превосходно, — проговорил я.

Она сверкнула улыбкой, от которой мне сдавило грудь, и протянула руки. Я вошел в кухню.

* * *

— Трудновато, — заявила она, пытаясь китайскими палочками для еды вязать волосы на моей груди.

— Лучше бы ты выразила свою преданность, связав мне свитер, а не превратив меня в него.

Она засмеялась:

— Холодное «му гу». Ничего себе угощение для гурманов.

— Сейчас вкусным бы показался и мокрый песок на тосте, — сказал я, лаская ее лицо.

Положив палочки на ночной столик, она придвинулась ближе. Наши потные бока прилипли друг к другу и при движении напоминали звук трущегося влажного пластика. Робин сделала из ладони планер и запустила его вдоль моей грудной клетки, едва касаясь кожи. Приподнявшись, она прижалась своим носом к моему, потом поцеловала мою грудь. Ее волосы все еще были заплетены в косу. Пока мы занимались любовью, я держался за нее, пропуская гладкий канат между пальцев, и отпустил только тогда, когда перестал владеть собой, боясь причинить боль Робин. Несколько курчавых прядей расплелись и щекотали мне лицо. Я пригладил их и потерся носом под ее подбородком.

Она приподняла голову. Еще немного помассировала мою грудь, остановилась, рассматривая что-то, и обвила вокруг пальца волосок:

— Гм-м.

— Что?

— Седой волос — занятно.

— Прелестно.

— Да, именно, Алекс. Ты мужаешь.

— Как это понимать? Как эвфемизм сегодняшнего дня?

— Как истину, доктор. Время — это сексуальный шовинист: женщины угасают, мужчины становятся подобны коньяку — чем больше срок выдержки, тем выше качество. Даже типы, которые не были особенно приятны в молодости, получают вторую возможность быть мужчинами, если не позволяют себе опуститься окончательно. А те, что были восхитительны — как ты — с самого начала, действительно способны сорвать крупный банк.

Я изобразил возбужденное дыхание.

— Я говорю серьезно, Алекс. Возможно, ты приобретешь крутой и мудрый вид, как будто тебе действительно понятны тайные пружины жизни.

— Это к разговору о лживой рекламе.

Робин обследовала мои виски, нежно поворачивая своими крепкими пальцами мою голову и роясь в волосах.

— Это идеальное место для начала посеребрения, — сказала она менторским тоном. — Максимум элегантности и мудрости. Гм-м, ничего нет. Пока я ничего не вижу. Всего один маленький волосок здесь, внизу. — Прикасаясь ногтем к волосу на груди, она зацепила мой сосок. — Очень жалко, но ты все еще незрелый юноша.

— Милая моя, давай-ка повеселимся.

Она опустила голову на подушку и просунула руку ниже, под одеяло.

— Ну ладно, — проговорила она. — Кое-что можно сказать и в пользу незрелости.

* * *

Мы перешли в гостиную и прослушали несколько записей, которые Робин привезла с собой. Новая запись Уоррена Зивона, бросающего холодный свет на темные стороны жизни, — целый роман в миниатюре. Техасский гений по имени Эрик Джонсон, который вытворял на гитаре такие чудеса, что мне захотелось сжечь свои инструменты. Молодая женщина по имени Люсинда Вильямс с красивым надтреснутым голосом и текстами песен, которые шли прямо из сердца.

Робин свернулась калачиком у меня на коленях и еле слышно дышала.

Когда музыка закончилась, она спросила:

— У тебя все в порядке?

— Да, а почему ты спрашиваешь?

— Ты какой-то слегка встревоженный.

— Я не хотел, чтобы это было видно, — сказал я и удивился, как она смогла заметить.

Робин выпрямилась и расплела косу. Завитки спутались, и она стала разъединять пряди. Взлохматив волосы, она спросила:

— Хочешь что-нибудь рассказать?

— На самом деле ничего особенного. Просто работа. Тяжелый случаи. Возможно, я слишком зациклился на нем.

Я ожидал, что на этом она окончит расспросы, но она продолжала:

— Это врачебная тайна, да? — В вопросе звучало некоторое сожаление.

— В общем-то, да. Я только консультант, но мне кажется, что этим случаем могут заинтересоваться органы правосудия.

— О, так вот в чем дело.

Робин дотронулась до моего лица. Ей хотелось знать больше.

Я рассказал ей историю Кэсси Джонс, опуская имена и подробности. Когда я закончил, она спросила:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Я готов выслушать предложения. Я попросил Майло проверить прошлое родителей и медсестры и прилагаю все усилия, чтобы разобраться в этих людях. Беда в том, что нет ни клочка настоящих доказательств, только догадки, а догадки немного значат с юридической точки зрения. Единственное, за что можно зацепиться, это за ложь матери девочки — она наврала мне, что во время службы в армии пострадала от эпидемии гриппа. Я позвонил на военную базу и выяснил, что никакой эпидемии не было и в помине.

— Зачем ей было врать?

— Затем, что, возможно, она пытается скрыть настоящую причину увольнения из армии. Или, если она Мюнхгаузен, ей просто нравиться лгать.

— Мерзко, — вздохнула Робин. — Человек вытворяет такое со своим собственным отпрыском. Да и вообще с любым ребенком… Как себя чувствуешь после возвращения в эту больницу?

— Несколько гнетущее впечатление. Как при встрече со старым другом, который окончательно опустился. Это место кажется мне каким-то мрачным, Роб. Боевой дух упал, деньги уплывают быстрее, чем всегда, большинство прежних лечащих врачей ушли из больницы. Помнишь Рауля Мелендес-Линча?

— Специалиста по онкологии?

— Ага. Больница, по сути, была его домом. Я видел, как он переносил кризис за кризисом и продолжал трудиться. Даже он ушел. Работает где-то во Флориде. Кажется, все старшие специалисты покинули больницу. Я не встречаю в коридорах ни одного знакомого лица. Все молодые. А может быть, просто я старею.

— Становишься зрелым, — поправила Робин. — Повторяй за мной: зре-лым.

— А я полагал, что я незрелый.

— Зрелый и незрелый. В этом секрет твоей привлекательности.

— Кроме всего этого, нас не обходит стороной и проблема уличной преступности. Медсестры избиты и ограблены… Пару ночей назад на одной из больничных стоянок было совершено убийство… Убили врача.

— Я знаю. Слышала по радио. Я тогда еще не знала, что ты вернулся в больницу, а то бы с ума сошла.

— Я был там в тот вечер.

Ее пальцы впились в мою кисть, но вскоре ослабли.

— Да, ничего себе, успокоил… Будь осторожен, хорошо? Как будто мои слова могут что-то изменить.

— Могут. Я обещаю.

Она вздохнула и положила голову мне на плечо. Мы сидели молча.

— Я буду осторожен. Обещаю. Старики не могут позволить себе быть беспечными.

— О'кей, — немного погодя сказала Робин. — Значит, вот почему ты такой унылый. Я думала, может быть, дело во мне.

— В тебе? Почему?

Она пожала плечами:

— Все, что произошло. Так много изменилось.

— Ни в коем случае, — запротестовал я. — Ты — светлый лучик в моей жизни.

Она прижалась поплотнее и положила руку мне на грудь.

— Ты только что сказал, что больница кажется тебе мрачной. Я всегда думала о больницах именно так.

— Западная педиатрическая была другой. Она была… полна жизни. Все в ней сливалось воедино, как в чудесном живом организме.

— Уверена, что так оно и было, Алекс, — мягко возразила Робин. — Но, если вдуматься, какой бы жизнерадостной или заботливой ни была обстановка в больнице, это всегда место, где происходит смерть, не так ли? Как только при мне произносят слово больница, мне всегда вспоминается мой папа. Лежащий там, окруженный трубками, исколотый и беспомощный. И мама, зовущая медсестру каждый раз, как он застонет. На самом деле до него никому уже не было дела… По-моему, раз в вашей больнице лечат только детей, от этого она становится еще хуже. Ибо что может быть хуже, чем страдания малышей? Я никогда не понимала, как ты мог так долго работать там.

— Просто ты создаешь вокруг себя щит, — объяснил я. — Выполняешь свою работу и допускаешь ровно столько эмоций, сколько нужно, чтобы принести пользу пациентам. Это вроде той старой рекламы зубной пасты: «Невидимый щит».

— Может быть, это-то и беспокоит тебя. Вернувшись обратно после стольких лет, ты обнаружил, что твой щит исчез.

— Вероятно, ты права, — мрачно проговорил я.

— Хорош получился бы из меня психотерапевт, — пошутила Робин.

— Нет-нет. Хорошо, что мы заговорили об этом.

Она прижалась ко мне:

— Спасибо, даже если это неправда. И я рада, что ты рассказал мне о том, что тебя тревожит. Раньше ты не имел привычки говорить о своей работе. В тех немногих случаях, когда я пыталась начать разговор, ты менял тему, и я понимала, что тебе этого не хочется, поэтому и не приставала. Я знала, что отчасти это была врачебная тайна, но мне не нужно было знать все страшные подробности, Алекс. Я просто хотела понять, с чем тебе приходится иметь дело, чтобы, если нужно, поддержать тебя. Думаю, ты всего-навсего старался оберегать меня.

— Может быть. Но, если говорить честно, я никогда не знал, что тебе хотелось слушать о моей работе.

— Почему ты так думал?

— Казалось, что ты всегда — как бы это сказать — парила в высших сферах.

Робин рассмеялась:

— Да, ты прав. Меня никогда особенно не интересовали всякие шуры-муры. В общем-то, когда мы познакомились, мне не слишком нравилось именно то, что ты был психологом. Правда, это не помешало мне бесстыдно бегать за тобой. Но меня действительно поразило, что я увлеклась психотерапевтом. Я ровным счетом ничего не знала о психологии, никогда даже не занималась этой наукой в колледже. Вероятно, из-за папы. Он всегда проходился по поводу полоумных психиатров, называл их нечестными врачами. Вечно говорил о том, что те, кто не работает своими руками, не могут заслуживать доверия. Но когда я узнала тебя поближе и увидела, как серьезно ты относишься к своей работе, я смягчилась. Я пыталась понять тебя, даже читала некоторые из твоих книг по психологии. Ты знал об этом?

Я отрицательно покачал головой. Она улыбнулась:

— По ночам в библиотеке. Я обычно пробиралась туда, когда ты спал, но понять эти книги я не могла. «Режим стимуляции», «Теория познания». Более чем странный материал для такого лесоруба, как я.

— Ничего не знал об этом, — удивленно проговорил я.

Она пожала плечами:

— Мне было… неловко. Не могу сказать почему. Не то чтобы я хотела стать экспертом или чем-то в этом роде. Я просто хотела быть ближе к тебе. Я была уверена, что не смогла ясно дать тебе понять… что недостаточно выражала свою симпатию. Я хочу сказать, что надеюсь, мы сможем продолжать в том же духе и будем больше впускать друг друга в наш внутренний мир.

— Конечно, сможем, — согласился я. — Я всегда считал, что ты относишься ко мне с симпатией, просто…

— Я слишком была поглощена своими делами? Замкнулась в себе?

Робин подняла глаза и улыбнулась так, что у меня вновь перехватило дыхание. Крупные белые верхние резцы. Те, что я так любил лизать.

— Слишком сосредоточенна. Ты одна из тех, кто с головой уходит в искусство. Тебе нужна интенсивная концентрация.

— Слишком сосредоточенна, да?

— Точно.

Она расхохоталась:

— Точно то, что у нас явное стремление друг к другу, доктор Делавэр. Возможно, даже на химическом уровне — феромоны или как там еще?

— Что правда, то правда.

Она положила голову мне на грудь. Я гладил ее по волосам и думал о том, как она пробиралась в библиотеку и читала мои книги.

— Может, попробуем все сначала? — спросил я. — Ты вернешься ко мне?

Робин вся напряглась.

— Да. Господи, да.

Она выпрямилась, обхватила ладонями мое лицо и поцеловала. Села верхом мне на колени и крепко обвила руками мои плечи.

Мои руки пробежались по ее спине, я обхватил ее бедра и поднялся навстречу ей. Мы вновь растворились друг в друге, раскачиваясь и перекатываясь, молчаливые и сосредоточенные.

Она отстранилась, тяжело дыша. Я долго и с большим трудом переводил дыхание.

Перевернувшись на бок, я обнял Робин. Она прижалась ко мне влажным животом и приклеилась к моему телу. Мы долго лежали в таком положении. Я не отпустил ее даже тогда, когда она начала — как и всегда раньше — проявлять беспокойство и отодвигаться от меня.

16

Она осталась у меня на ночь и, как обычно, встала рано.

Но то, что она задержалась на час, чтобы выпить чашку кофе и прочесть газету, не было обычным для нее. Она сидела рядом со мной за столом, держа одну руку на моем колене, и заканчивала читать статьи об искусстве, в то время как я просматривал спортивную колонку. Потом мы спустились к пруду и покормили рыбок хлебными крошками. Преодолев влияние океанских течений, жара наступила слишком рано для весны, и в воздухе пахло предстоящими летними каникулами.

Была суббота, но мне хотелось работать.

Робин все еще была рядом со мной. Мы то и дело прикасались друг к другу, но тем не менее она начала проявлять признаки нетерпения: ничего не значащие движения, как бы случайные взгляды украдкой, крошечные паузы в разговоре, которые мог бы заметить только влюбленный или параноик.

— У тебя какие-нибудь планы на сегодня? — поинтересовался я.

— Нужно закончить несколько дел. А у тебя?

— То же самое. Собираюсь заехать в больницу.

Она кивнула, обняла меня обеими руками за талию, и мы в обнимку вернулись в дом. Робин взяла сумку, и мы спустились в гараж.

Рядом с моей «севиль» стоял новый «шевроле-пикап» ярко-синего цвета с белой полосой по бокам. На ветровом стекле был прикреплен новый регистрационный билет.

— Красавец, — похвалил я. — Когда ты его заимела?

— Вчера. В «тойоте» серьезно забарахлил мотор, и я подсчитала, что ремонт будет стоить от одной до двух тысяч. Поэтому и решила сделать себе подарок.

Я проводил Робин к машине.

— Папе понравилось бы, — проговорила она. — Папа всегда был предан «шевроле», другие марки не любил. Когда я ездила на машине другой марки, мне казалось, что он заглядывает мне через плечо, хмурится и рассказывает о боях на острове Иводзима. — Она села за руль, положила сумочку рядом на сиденье и высунула лицо из окна для поцелуя. — Амм! Давай поскорей повторим это, красавчик. Скажите еще раз ваше имя, пожалуйста. Феликс? Аякс?

— Мистер Клин[31].

— Это точно, — рассмеялась она, выезжая из гаража.

* * *

Я позвонил в больницу и попросил разыскать Стефани. Оператор ответила, что доктор Ивз позвонит мне сама. Я повесил трубку, взял записную книжку и нашел адрес Дон Херберт. Она жила на Линдблейд-стрит. Я как раз разыскал ее на карте, когда зазвонил телефон.

— Стеф?

— Нет, Майло. Я помешал?

— Просто ожидаю звонка из больницы.

— И, конечно, у тебя нет автодозвона.

— Конечно.

Майло издал протяжное лошадиное фырканье, и телефон усилил звук настолько, что я чуть не оглох.

— А ты уже, надеюсь, сменил газовые лампы на чудесные провода доктора Эдисона?

— Если бы Бог хотел, чтобы человек был электрифицирован, он бы создал его на батарейках.

Майло издал нечто среднее между смешком и фырканьем.

— Я в своем Центре. Позвони мне, как только закончишь разговор со Стеф.

Он повесил трубку. Звонка Стефани я прождал еще десять минут.

— Доброе утро, Алекс, — сказала она. — Что нового?

— Именно это я хотел узнать у тебя.

— Ничего особенного. Я видела Кэсси около часа тому назад. Она чувствует себя лучше — проснулась бодрая и визжит при виде меня.

— Каковы последние результаты анализов на гипогликемию?

— Специалисты по обмену веществ говорят, что никаких отклонений от нормы нет. Они исследовали ее поджелудочную железу самым тщательным образом — чиста, как снег, — поэтому мой шведский друг и все остальные вернулись к предположению о синдроме Мюнхгаузена. И я полагаю, что мне тоже следует остановиться на этой же точке зрения.

— Сколько времени ты намерена продержать ее в больнице?

— Два-три дня, затем отправлю домой, если больше ничего не произойдет. Знаю, выписывать ее опасно, но что я могу сделать? Превратить больницу в ее приемный дом? Если только у тебя нет каких-нибудь предложений.

— Пока никаких.

— Знаешь, — продолжала Стефани, — я действительно обрадовалась этой истории с повышением сахара в крови. Думала, что это настоящее.

— Перестань казнить себя. Это совершенно ненормальный случай. Как Синди и Чип реагируют на продолжающуюся неопределенность?

— Я видела только Синди. Обычная спокойная покорность.

Вспомнив замечание Маколея, я спросил:

— Улыбается?

— Улыбается? Нет. А, ты имеешь в виду эти ее отвлеченные улыбки. Нет. Сегодня утром нет. Алекс, я до ужаса обеспокоена этой историей. На что я обрекаю Кэсси, выписывая ее из больницы?

Не зная, как по-другому успокоить ее, я предложил нечто вроде первой неотложной помощи:

— По крайней мере, выписав ее из больницы, ты дашь мне возможность нанести им домашний визит.

— А пока ты будешь там, почему бы тебе не разнюхать все как следует и не постараться найти свежие улики?

— Какие, например?

— Шприцы в ящиках, капсулы инсулина в холодильнике. Шучу. Нет, на самом деле, я шучу только наполовину. Я почти готова прямо в лицо обвинить Синди, открыть все карты. Если малышка заболеет еще раз, я смогу это с легкостью сделать, а если они возмутятся и сменят лечащего врача, то я, по крайней мере, буду знать, что сделала все, что могла. Ой-ой, меня разыскивают. Неонатология, один из моих недоношенных малышей. Должна идти, Алекс. Позвони, если что-нибудь узнаешь, хорошо?

* * *

Я перезвонил Майло:

— Работаешь по выходным?

— Поменялся с Чарли. Работаю по субботам, зато имею некоторую свободу действий в работе при лунном свете. Как поживает старушка Стеф?

— Отбросила теорию органического происхождения болезни Кэсси и вернулась к Мюнхгаузену. Никто не может обнаружить органическую причину возникновения гипогликемии.

— Очень плохо, — ответил Майло. — Между прочим, я получил данные по Реджи Боттомли, по дурному семени медсестры. Этот парень мертв уже пару лет. По какой-то причине его имя забыли изъять из картотеки. Покончил жизнь самоубийством.

— Каким образом?

— Зашел в ванную, разделся догола, сел на унитаз, выкурил сигарету с кокаином, забалдел и при помощи пистолета превратил свою голову в расколовшийся орех. Страшное месиво. Детектив по делам молодежи — дамочка по имени Данн — сказала, что, когда это случилось, Вики была дома, смотрела телевизор в соседней комнате.

— Бог ты мой!

— Да… Перед этим у них произошла небольшая размолвка по поводу беспутного образа жизни Реджи, после этого Реджи вышел из комнаты, достал свои штуки и пистолет из ящика комода, закрылся в уборной и — капут. Мамаша услышала выстрел, но не могла открыть дверь, пыталась сделать это кухонным топориком, но из этого ничего не вышло. Парамедики обнаружили ее сидящей на полу, рыдающей и с криком умоляющей сына выйти и все обсудить. Они взломали дверь и, когда увидели, что от него осталось, пытались не пропустить ее туда. Но она все же ухитрилась кое-что рассмотреть. Так что этим можно объяснить ее непрекращающееся мрачное расположение духа.

— О Господи! — проговорил я. — Пережить такую трагедию. На решение Реджи повлияли какие-нибудь трудности в семье?

— Данн сказала, что жестокого обращения с ребенком не отмечалось. Она расценивала их отношения как отношения доброй матери и испорченного ребенка. Она задерживала Реджи множество раз и хорошо его знала.

— А как насчет папаши?

— Умер, когда Реджи был маленьким. Сильно пил, как ты и говорил. Парень очень рано стал попадать в неприятности, начал с марихуаны и постепенно поднимался по фармацевтической лестнице. Данн описала его: невысокий костлявый чудак, неспособный к учебе, не слишком сообразительный, на работе подолгу удержаться не мог. В криминальных делах тоже больших способностей не проявил — его вечно ловили, но он выглядел таким жалким, что судьи обычно бывали снисходительны. Буйным характером не отличался: единственный случай такого поведения — задержание за нападение. И даже это в общем-то можно считать незначительным — драка в баре: он шарахнул кием по голове какого-то мужика. Данн сказала, что Реджи становился все более агрессивным из-за кокаина и что рано или поздно он все-таки убил бы себя. По ее словам, мать долго терпела и пыталась делать все от нее зависящее. Конец истории. Это помогает тебе сделать вывод в отношении матери как подозреваемой?

— Не очень. Во всяком случае, спасибо.

— Что предпримешь дальше?

— За отсутствием других возможностей думаю нанести визит Дон Херберт. Вчера я разговаривал с женой Эшмора, и она сказала, что муж нанимал студентов — выпускников университета. Поэтому, возможно, Херберт обладает достаточной технической подготовкой, чтобы понять, что именно хотел обнаружить Эшмор в истории болезни Чэда.

— С женой Эшмора? Ты что, нанес визит соболезнования?

— Да. Приятная леди. Эшмор был весьма интересным человеком.

Я рассказал ему о том, что произошло с этой парой в Судане. О системах, применявшихся Эшмором в азартных играх, о его инвестициях.

— «Блэк-джек». Ничего себе. Наверное, был очень умен.

— Она сказала, что он был гениален в математике, прекрасно знал компьютер. Кроме того, имел коричневый пояс в нескольких видах единоборств. Он не был такой уж легкой добычей для хулиганов.

— Ты так считаешь? Я знаю, ты раньше занимался всей этой ерундой, я ни в коем случае не хотел бы разочаровать тебя, но мне приходилось встречать множество настоящих мастеров в боевых искусствах с табличками на пальцах ног. Одно дело на ковре — кланяться, прыгать и визжать, как будто тебе в прямую кишку воткнули булавку для шляпы, и совсем другое дело на улицах. Между прочим, я справлялся по поводу убийства Эшмора в Голливудском отделении полиции, они считают, что шансы раскрытия преступления невелики. Полагают, что вдова не слишком надеется на свершение правосудия в отношении преступников.

— Вдова еще слишком потрясена, чтобы на что-то надеяться.

— Да-а…

— Что да?

— В общем, так. Я много думал о твоем деле — о психологической стороне этого синдрома Мюнхгаузена, и мне кажется, что мы упустили из виду потенциального преступника.

— Кого именно?

— Твою приятельницу Стеф.

— Стефани? Почему?

— Это женщина. У нее медицинское образование, ей нравится ощущать власть, она желает быть в центре внимания.

— Я никогда не считал, что Стефани стремится привлечь к себе внимание.

— Не ты ли говорил, что в прежние времена она была видным радикалом? Председателем Союза интернов?

— Да, конечно, но она выглядела искренней. Идеалисткой.

— Может быть. Но взгляни на это по-другому. Лечение Кэсси ставит ее прямо в центр событий, и чем серьезнее болезни ребенка, тем больше внимания падает на Стефани. Она изображает спасителя, героя, мчится в отделение неотложной помощи и возглавляет процедуры. А тот факт, что Кэсси — ребенок большой шишки, делает все это еще более приятным, с ее точки зрения. И эти внезапные перемены, которые с ней случаются, — один день синдром Мюнхгаузена, на следующий день болезнь поджелудочной железы, затем опять Мюнхгаузен. Не чувствуется ли в этом истеричность? Твой проклятый вальс?

Я стал переваривать сказанное.

— Может быть, есть причины тому, что малышка впадает в истерику при виде Стефани, Алекс?

— Но к ней применима та же логика, что и к Вики, — возразил я. — Вплоть до последнего припадка все болезни Кэсси начинались дома. Каким образом в этом могла быть замешана Стефани?

— А она посещала их когда-нибудь на дому?

— В самом начале — может, пару раз — устанавливала монитор, контролирующий сон.

— О'кей. А как ты смотришь на такую версию: первые болезни ребенка были настоящими — круп или что там еще. Стефани лечила ее и обнаружила, что быть доктором у внучки председателя правления очень даже неплохо. Опьянение властью — ты сам говорил, что она намерена стать заведующей отделения.

— Если бы это было ее целью, то, вылечив Кэсси, она бы предстала в еще более выгодном свете.

— Родители еще не отказались от нее, ведь так?

— Нет, они о ней хорошего мнения.

— Вот видишь. Она сделала их зависимыми от себя и экспериментирует с Кэсси, и то и другое ей только на руку. И ты сам говорил мне, что Кэсси заболевает вскоре после посещения больницы. А вдруг Стефани что-то делает с малышкой, сует ей что-нибудь во время осмотра и отправляет домой как медицинский вариант бомбы с часовым механизмом?

— Что она может сделать, если в кабинете вместе с ней находится Синди?

— Откуда ты знаешь, что она там находится?

— Оттуда, что Синди никогда не оставляет Кэсси одну. Помимо этого, они проходили обследования и у других специалистов, не только у Стефани.

— Ты знаешь наверняка, что Стефани не осматривала ребенка в тот же день, что и специалисты?

— Нет. Но думаю, что могу проверить карту амбулаторных больных и выяснить этот вопрос.

— Даже если она и внесла туда свою запись, это может быть что-то трудноуловимое. Например, проверяя горло и язык ребенка, можно чем-нибудь смазать ложечку. Все, что угодно. Это стоит обдумать, согласен?

— Доктор отправляет младенца домой кое с чем, кроме леденца. Отвратительно.

— А чем это хуже матери, отравляющей собственного ребенка? По крайней мере, в данном случае можно предположить, что мотивом служит месть. Стефани ненавидит деда малышки за то, что он вытворяет с больницей, и пытается добраться до него через Кэсси.

— Такое впечатление, что ты много думал об этом.

— Мой порочный ум виной тому, Алекс. Когда-то мне платили за него. Знаешь, что подтолкнуло меня к рассуждениям в этом направлении? Разговоры с Риком. Он слышал о синдроме Мюнхгаузена — о взрослом его варианте, и заявил, что знал медсестер и врачей с подобными наклонностями. Случилась ошибка в дозировке лекарства — и она не была случайной, вдруг врываются герои и спасают положение, как тушители ими же самими устроенного пожара.

— Чип говорил об этом, — сказал я. — О медицинских ошибках, о неправильном расчете дозы. Может быть, он что-то чувствует относительно Стефани, сам не понимая того… В таком случае, почему она вызвала меня? Чтобы поиграть со мной? Мы никогда не работали в таком тесном сотрудничестве. В психологическом плане я не могу значить для нее слишком много.

— Приглашая тебя, она доказывает, что работает добросовестно. У тебя репутация знающего специалиста — а это настоящий вызов для нее, в том случае если она Мюнхгаузен. Плюс к тому в клинике больше не осталось ни одного психолога.

— Так-то оно так, но я все же сомневаюсь… Стефани?

— Не стоит из-за этого зарабатывать язву — все это только предположения. Я могу набросать их сколько угодно налево и направо.

— Хоть мне будет слишком тошно это делать, но я начну наблюдать за ней повнимательнее. Наверное, необходимо осторожнее разговаривать с ней и перестать думать, что мы одна команда.

— А разве так не было всегда? Одинокий бродяга, и все такое…

— Да-а… Кстати, раз мы раскручиваем всякие теории, что ты думаешь о следующем: мы не продвигаемся вперед потому, что думаем только об одном преступнике. А что, если существует какой-то заговор?

— Кого?

— Синди и Чипа, например, — заявил я. — Они — явные кандидатуры. Типичный муж женщины-Мюнхгаузена характеризуется как пассивный и слабовольный. Что совсем не подходит Чипу. Он далеко не глуп, оригинален, самоуверен. И если его жена мучает Кэсси, как он не замечает этого? А может быть, это Синди и Вики?..

— Что? Между ними какое-нибудь романтическое чувство?

— Или просто извращенные отношения матери и дочери. Синди видит в Вики свою покойную тетку — еще одну суровую дипломированную медсестру, а Вики, пережив потерю собственного ребенка, созрела для того, чтобы взамен ему найти дочь. Возможно, их патология перемешалась каким-то причудливым образом. Черт возьми, может быть, у Синди какие-то отношения со Стефани. И, возможно, как ты говоришь, романтического характера. Я ничего не знаю о личной жизни Стефани. Раньше у нее ее практически не было.

— Раз уж мы заговорили об этом, то как насчет папочки и Стефани?

— Конечно, — подхватил я. — Папа и доктор, папа и медсестра — Вики явно подлизывается к Чипу. Сестра и доктор, и тому подобное. Ad nauseum[32]. Может быть, все они, Майло. Команда Мюнхгаузенов — «Восточный экспресс»[33], превратившийся в педиатрическую больницу. А может, половина этого проклятого мира стала психопатами.

— Слишком скромный подсчет, — возразил Майло.

— Возможно.

— Вам нужен отпуск, доктор.

— А это невозможно, — ответил я. — Так много психопатологии и так мало времени. Благодарю за напоминание.

Он засмеялся:

— Рад скрасить твой день. Хочешь, чтобы я проверил Стеф по картотеке?

— Конечно. И пока ты играешь на клавишах, почему бы не проверить Эшмора? Мертвые не могут подать в суд.

— Сделаю. Еще кого-нибудь? Воспользуйся моим хорошим настроением и лос-анджелесским полицейским компьютером.

— Как насчет меня?

— Уже сделано, — ответил Майло. — Давным-давно, когда я думал, что мы можем стать друзьями.

* * *

Я направился в Калвер-Сити, надеясь, что Дон Херберт в субботу по утрам бывала дома. Я проезжал мимо участка на Оверленд, застроенного паршивыми домишками, разделенными на квартиры, где я обитал, будучи студентом-интерном. Магазинчик автозапчастей все еще стоял на прежнем месте, но здание, где я жил, было снесено, и на его месте устроили пункт по продаже подержанных автомобилей.

От бульвара Вашингтона я направился на запад в сторону Сепульведы, затем повернул на юг и проехал один квартал за Калвер. Повернул налево около магазина тропических рыбок, где на витринах был нарисован коралловый риф, и медленно поехал вдоль квартала, разыскивая дом, указанный в справке Майло.

Линдблейд-стрит была утыкана маленькими коробками одноэтажных бунгало с крышами из синтетического материала и газонами, настолько большими, что на них можно было играть только в классики. Краски не жалели: в этом месяце был моден цвет сливочного масла. Китайские вязы росли вдоль улицы, давая тень. Большинство домиков содержались в хорошем состоянии, хотя планировка участков была совершенно необдуманна и сводилась к старым райским птицам, тукам и высоким розовым кустам.

Жилище Дон Херберт представляло собой бледно-голубую коробку, предпоследнюю от угла. Старый коричневый фургон-«фольксваген» стоял на подъездной дороге. На заднем стекле, внизу, было наклеено множество переводных картинок с видами различных мест. Коричневая краска фургона казалась тусклой, как порошок какао.

В садике перед домом возились мужчина и женщина в компании с крупной золотистой охотничьей собакой и небольшой черной дворняжкой с претензиями на спаниеля.

Обоим, мужчине и женщине, было около сорока или чуть больше. Бледная кожа работающих в учреждении служащих. Предплечья, покрытые красными пятнами от свежих солнечных ожогов. Светло-каштановые волосы, свисающие ниже плеч, а на носах — очки без оправы. Оба были в майках, шортах и резиновых сандалиях.

Мужчина стоял у куста гортензии с секатором в руке. Срезанные цветы лежали у его ног подобно розовому руну. Он был худым и жилистым, бакенбарды в виде колбасок шли от ушей к нижней челюсти, шорты поддерживались кожаными подтяжками. Вокруг головы была повязана вышитая бисером лента.

Женщина была без бюстгальтера, и, когда она наклонялась, чтобы выдернуть сорняк, ее груди свисали почти до газона и были видны коричневые соски. Она казалась ничуть не ниже мужчины — пяти футов девяти или десяти дюймов роста, — но, вероятно, по весу превосходила его фунтов на тридцать, бо́льшая часть которых приходилась на грудь и бедра. Возможно, это и соответствовало физическим данным, указанным в водительских правах Дон Херберт, но эта дама родилась, по крайней мере, лет на десять раньше 1963 года.

Подъехав ближе, я понял, что пара кажется мне смутно знакомой, но я никак не мог понять почему.

Я поставил машину и выключил двигатель. Мужчина и женщина даже не взглянули в мою сторону.

Дворняжка начала лаять, но мужчина приказал:

— На место, Гомер, — и продолжал обрезку кустов.

Команда послужила сигналом к тому, чтобы лай превратился в подобие ядерного взрыва. Когда дворняжка дошла до предела возможностей своих голосовых связок, охотничья собака с удивлением подняла голову. Женщина прекратила копаться в земле и стала искать источник возмущения.

Обнаружив его, она с недоумением уставилась на мой автомобиль. Я вышел из машины. Дворняжка продолжала надрываться, но лаяла уже с опущенной головой, всей своей позой выражая смирение.

— Привет, псина. — Я нагнулся и похлопал ее.

Мужчина опустил секатор. Теперь все четверо рассматривали меня.

— Доброе утро! — поздоровался я.

Женщина выпрямилась. Слишком высока для Дон Херберт. Ее широкое распаренное лицо больше подошло бы батрачке.

— Чем могу вам помочь? — поинтересовалась она. Мелодичный голос, я был уверен, что слышал его раньше. Но где?

— Я ищу Дон Херберт.

Взгляд, которым они обменялись, заставил меня почувствовать себя полицейским.

— Ах, вот что, — начал мужчина. — Она здесь больше не живет.

— А вы знаете ее нынешний адрес?

Вновь обмен взглядами, в которых больше страха, чем осторожности.

— Не беспокойтесь. Я врач из Западной педиатрической больницы в Голливуде. Дон работала там, и, возможно, она располагает некоторыми важными данными о пациенте. Я знаю только этот ее адрес.

Женщина подошла к мужчине. Это было похоже на жест самозащиты, только было неясно, кто кого защищает.

Мужчина свободной рукой стряхнул лепестки со своих шорт. Его костлявые челюсти были крепко сжаты. Нос тоже поджарился на солнце, и кончик его был обожжен.

— Вы проделали весь этот путь только лишь затем, чтобы получить информацию? — спросил он.

— Это довольно сложно объяснить, — замялся я, выдумывая сравнительно правдоподобную историю. — Перед нами серьезный случай — маленький ребенок подвергается опасности. Дон взяла в больнице его медицинскую карту и не вернула ее. При нормальном стечении обстоятельств я бы обратился к ее начальнику. К доктору по фамилии Эшмор. Но его нет в живых. Пару дней назад на больничной автостоянке на него напали грабители. Возможно, вы об этом слышали.

Новое выражение на их лицах. Страх и недоумение. Эта новость была для них совершенно неожиданной, и они не знали, как повести себя. В конце концов выбрали подозрительность, взялись за руки и враждебно уставились на меня.

Охотничьей собаке не понравилось возникшее напряжение. Она оглянулась на хозяев и начала подвывать.

— Джетро, — бросила женщина, и собака умолкла. Черная дворняжка навострила уши и заворчала.

— Угомонись, Гомер, — проговорила женщина тихим мелодичным голосом.

— Гомер и Гектор, — заметил я. — Они солируют или на подпевках?

Ни следа улыбки. Тут я наконец вспомнил, где видел этих людей. В мастерской у Робин, в прошлом году. Они отдавали в ремонт инструменты: гитару и мандолину, причем мандолина была в очень плохом состоянии. Исполнители народных песен — много искренности, некоторый талант и полное отсутствие денег. Робин выполнила работу стоимостью пятьсот долларов за блюдо домашних булочек, ими же самими записанные музыкальные альбомы и семьдесят пять долларов наличными. Я наблюдал за сделкой из спальни на чердаке. Позже мы с Робин прослушали пару альбомов. Народные песни, собранные в разных местностях, в основном баллады и рилы[34], довольно неплохо исполненные в традиционной манере.

— Вы Бобби и Бен, не так ли?

То, что я их узнал, рассеяло подозрительность, но вернуло недоумение.

— Робин Кастанья — моя приятельница, — объяснил я.

— Правда? — спросил мужчина.

— Прошлой зимой она залатала ваши инструменты. Гитару с трещиной и мандолину со слабой подтяжкой, погнутой шейкой и расстроенными ладами? Не знаю, кто пек те булочки, но они были очень вкусные.

— Кто вы? — спросила женщина.

— Именно тот, кем и представился. Позвоните Робин, она сейчас в своей мастерской. Спросите ее об Алексе Делавэре. А если не хотите тратить на это время, не могли бы вы просто сообщить мне, где я могу найти Дон Херберт? Я ищу ее не для того, чтобы скандалить. Мне нужно всего лишь получить обратно историю болезни.

Молчание. Мужчина засунул руку за одну из подтяжек.

— Пойди позвони, — сказала ему женщина.

Он отправился в дом. Она осталась, наблюдая за мной и дыша так глубоко, что ее груди вздымались. Собаки тоже не отрывали от меня глаз. Все мы молчали. Заметив движение на западном конце квартала, я повернулся и увидел, что от одного из домиков отъехал туристский фургон и загрохотал в направлении Сепульведы. Кто-то на противоположной стороне улицы вывесил американский флаг. Чуть дальше в шезлонге, сгорбившись, сидел старик. Трудно сказать с уверенностью, но, как мне показалось, он тоже караулил меня.

Объект всеобщего внимания — будто я был королевой бала в Калвер-Сити.

Через несколько минут мужчина вышел из дома, улыбаясь так, будто встретился с Мессией. В руках он нес голубое блюдо. Печенье и булочки.

Взглянув на жену, он кивнул головой. Этот кивок и улыбка подействовали на женщину успокаивающе. Собаки принялись вилять хвостами.

Я ждал, что кто-нибудь пригласит меня на танец.

— Учти, Боб, — сообщил мужчина жене. — Этот человек — ее парень.

— Мир тесен, — отозвалась женщина, наконец улыбнувшись. Я вспомнил ее голос из альбома, высокий и чистый, с едва уловимым вибрато. И сейчас она говорила приятным голосом. Могла бы зарабатывать деньги на сексе по телефону.

— Вам попалась необычайная женщина, — заявила она, все еще разглядывая меня. — Оцениваете ли вы ее по достоинству?

— Каждый день только этим и занимаюсь.

Она кивнула, протянула руку и представилась:

— Бобби Мертаф. Это Бен. А с этими типчиками вы уже познакомились.

Всеобщие приветствия. Я похлопал собак по загривкам, и Бен предложил мне блюдо. Мы взяли по булочке и принялись жевать. Это напоминало какой-то древний ритуал. Но, даже работая челюстями, музыканты выглядели обеспокоенными.

Бобби первой покончила с булочкой, взяла печенье, затем другое, так что жевала без перерыва. Крошки рассыпались по ее грудям. Она стряхнула их и предложила:

— Пойдемте в дом.

Собаки последовали за нами и побежали в кухню. Через секунду я услышал, как они принялись что-то шумно лакать. Гостиная с унылым потолком была затемнена занавешенными шторами. Пахло мокрой шерстью. Желтовато-коричневые стены, сосновые полы, требующие полировки, самодельные книжные полки разных размеров, на том месте, где должен был бы стоять кофейный столик, — несколько футляров для инструментов. Этажерка в углу завалена нотами. Тяжелая мебель времен великой депрессии — сокровища из магазина уцененных товаров. На стене висели венские часы, стрелки которых замерли на цифре два, плакат с гитарой «Мартин» в рамке под стеклом и несколько афиш на память о конкурсе скрипок и банджо в Топанге.

— Садитесь, — предложил Бен.

Прежде чем я успел это сделать, он продолжал:

— Грустно говорить об этом, приятель, но Дон умерла. Ее убили. Поэтому мы и перепугались, когда вы упомянули ее имя да еще сказали о другом убийстве. Мне очень жаль. — Он посмотрел вниз, на блюдо с булочками, и покачал головой.

— Мы все никак не можем выбросить это из головы, — проговорила Бобби. — Присаживайтесь. Если хотите.

Она опустилась на старый зеленый диван. Бен сел рядом с женой, держа блюдо на одном из костлявых колен.

Я присел на стул, покрытый ручной вышивкой, и спросил:

— Когда это произошло?

— Пару месяцев назад, — сказала Бобби. — В марте. Это было в выходные дни — в середине месяца, десятого числа, мне кажется. Нет, девятого. — Она взглянула на Бена.

— Что-то вроде того, — отозвался он.

— Я почти уверена, что это было девятого, милый. Мы провели выходные в Сономе, помнишь? Мы выступали девятого и вернулись в Лос-Анджелес десятого — помнишь, как мы припозднились из-за проблем с фургоном в Сан-Симеоне? По крайней мере, он сказал, когда это случилось, — полицейский, я имею в виду. Девятого. Это случилось девятого.

— Да, ты права, — согласился Бен.

Женщина взглянула на меня:

— Нас не было в городе, мы выступали на фестивале на севере. Машина сломалась, и мы на какое-то время застряли в дороге и приехали обратно только поздно вечером десятого — можно сказать, ранним утром одиннадцатого. В почтовом ящике лежала карточка полицейского с номером телефона, по которому нам нужно было позвонить. Детектив по убийствам. Мы не знали, что делать, и не стали звонить ему, но он позвонил сам. Рассказал, что случилось, и задал множество вопросов. Нам нечего было сказать ему. На следующий день он и еще пара парней приехали сюда и осмотрели весь дом. У них был ордер и все, что положено, но они были корректны.

Она взглянула на Бена, тот проговорил:

— Да, не такие уж и страшные.

— Они просто хотели осмотреть ее вещи, полагая, что могут найти что-то, что поможет в расследовании. Конечно, они ничего не нашли — что неудивительно. Это случилось не здесь, и они с самого начала заявили, что не подозревают никого из ее знакомых.

— Интересно, почему?

— Он, этот детектив, сказал, что это было… — Бобби закрыла глаза, протянула руку за печеньем, ухитрилась отыскать его и откусила половину.

— Как сказал полицейский, это убийство было совершено психически ненормальным человеком, — продолжил за жену Бен. — Заявил, что Дон была практически…

Он покачал головой.

— Месивом, — закончила Бобби.

— Здесь они ничего не нашли, — продолжал Бен.

Оба выглядели напуганными.

— Каково вернуться домой к такому происшествию, — посочувствовал я.

— О да, — поддержала Бобби. — Это по-настоящему перепугало нас — то, что такое случилось с кем-то, кого мы знали. — Женщина взяла еще одно теченье, хотя половинка предыдущего все еще лежала у нее в руке.

— Она снимала часть дома вместе с вами?

— Нет, она была нашей квартиранткой, — ответила Бобби. — Мы владельцы этого дома, — объявила она как будто с удивлением. — У нас есть свободная спальня, которую мы раньше использовали как репетиционную и студию звукозаписи. Потом я лишилась работы в детском центре, поэтому мы и решили сдавать ее. Повесили заявку на доске объявлений в университете, потому что считали, что именно студент и может снять отдельную комнату. Дон позвонила первой.

— Когда это было?

— В июле.

Бобби доела оба печенья. Бен похлопал жену по бедру и слегка ущипнул. Мягкая плоть, похожая на прессованный творог. Женщина вздохнула.

— То, что вы сказали раньше, — продолжил Бен. — Насчет медицинской карты. Она имела право брать ее?

— Предполагалось, что она ее вернет.

Музыканты переглянулись.

— А она страдала привычкой «брать»?

— Как сказать, — произнес Бен неуверенно.

— На первых порах нет, — заметила Бобби. — Сначала она была прекрасной квартиранткой — убирала за собой, не лезла в чужие дела. Мы ее почти не видели — днем работали, а по вечерам иногда уходили куда-нибудь петь. Если никуда не уходили, то рано ложились спать. Ее никогда не было дома — настоящая сова. Это нас вполне устраивало.

— Единственной проблемой, — продолжал Бен, — было ее возвращение в любое время суток, потому что Гомер отличный сторожевой пес, и, когда она возвращалась, он лаял и будил нас. Но не могли же мы указывать ей, когда приходить и когда уходить, согласны? В основном она нас устраивала.

— А когда она начала брать вещи?

— Позже, — ответил Бен.

— Месяца два спустя после переезда к нам, — объяснила Бобби. — Вначале мы не сообразили. Какие-то пустяки — ручки, медиаторы. У нас нет ничего ценного, кроме инструментов, а мелочи обычно теряются, так ведь? Сколько оказывается непарных носков, правда? Затем это стало более заметным. Некоторые кассеты с записями, упаковка в шесть банок пива — все это мы могли бы ей дать, если бы она попросила. Мы нисколько не жадничаем с едой, хотя по договору предполагалось, что она сама обеспечивает себя пищей. Потом пропали некоторые украшения — пара комплектов моих сережек. И одна шелковая бандана Бена плюс пара старинных подтяжек, которую он раздобыл в Сиэтле. Действительно красивые подтяжки из толстой кожи — таких больше не выпускают. Но когда она взяла еще одну вещь, это задело меня больше всего: старинная английская брошь, которая досталась мне в наследство от моей бабушки, — серебро с гранатом. Камень был поцарапан, но это неважно, брошь была ценна как память. Я оставила ее на туалетном столике, а на другой день она исчезла.

— Вы спросили об этом Дон?

— Я не обвинила ее напрямую, но поинтересовалась, не видела ли она мою брошь. Или сережки. Она ответила, что нет, причем совершенно спокойно. Но мы знали, что это была она. Больше некому. Она — единственный человек, который бывал в этом доме, и до ее появления вещи никогда не исчезали.

— Наверное, у нее была какая-то эмоциональная проблема, — вмешался Бен. — Клептомания или что-то в том же духе. За все это она не получила бы приличных денег. И вообще она не нуждалась в деньгах. У нее была куча одежды и совершенно новая машина.

— Какой марки?

— Одна из этих маленьких кабриолетов — «мазда», кажется. Она купила ее после Рождества, до переезда сюда у нее не было машины, а то бы мы, конечно, попросили немного больше за комнату. Мы брали с нее всего лишь сотню в месяц. Считали, что она голодная студентка.

— Определенно, у нее было не все в порядке с головой, — подхватила Бобби. — Я нашла всю ту ерунду, которую она украла, в гараже, под досками пола, в ящике вместе с ее фотографией, как будто этим она пыталась как бы закрепить свое право на вещи, запрятала их, как белка грибы и ягоды на зиму. Уж коли говорить все начистоту, она была еще и жадной — я знаю, что нехорошо так отзываться о мертвых, но это правда. Только позже я сообразила, в чем дело.

— Жадная в каком отношении?

— Хватала для себя самое лучшее. Например, в холодильнике были оставлены застывать формочки с помадкой. Когда мы вернулись, то обнаружили, что все конфеты выковырены, а на дне формочек оставлена только ваниль. Или, например, блюдо вишен. Самые спелые вишни бывали выбраны.

— А за квартиру она платила вовремя?

— Более или менее. Иногда опаздывала на неделю-две. Мы никогда не напоминали, и со временем она оплачивала задолженность.

— Но все это начинало действовать на нервы, — вмешался Бен.

— Мы уже дошли до такого состояния, что решили предложить ей съехать, — продолжала Бобби. — Недели две обсуждали, как это получше сделать. А потом получили ангажемент в Сономе и были очень заняты репетициями. Потом вернулись домой, а тут…

— Где ее убили?

— Где-то в центральной части города. В клубе.

— В ночном клубе?

Оба закивали головами. Ответила Бобби:

— Насколько я понимаю, это был один из клубов «новой волны». Как это называется, Бен? Что-то индейское, да?

— «Майян», — подсказал Бен. — «Муди Майян»[35], или что-то в этом роде. — Он невесело улыбнулся. — Полицейский спросил, бывали ли мы в нем. Да, точно так и спросил.

— А Дон принадлежала к «новой волне»?

— Сначала нет, — ответила Бобби. — То есть я хочу сказать, что, когда мы познакомились, она выглядела вполне нормальной. Даже чересчур — в некотором роде чопорной. Мы боялись, она подумает, мы слишком свободно ведем себя. Затем постепенно она начала меняться в худшую сторону. Но одного у нее не отнимешь — она была способной. Это я могу подтвердить. Все время в учебниках. Занималась, хотела получить степень доктора философии. Биоматематика или что-то в этом духе. Но по вечерам она становилась другой — наряжалась для выхода в свет. Именно это подразумевал Бен, когда говорил, что у нее была куча одежды, в стиле панков, много черного. Она красила волосы легко смывающейся краской. А косметика — как у семейки Аддамс[36] Иногда она при помощи мусса делала такую прическу, что все волосы торчали вверх. В известном стиле. Но на следующее утро, когда она шла на работу, все опять было нормально. Вы бы ее и не узнали.

— Ее убили в самом клубе?

— Не знаю, — ответила Бобби. — Мы старались не слушать подробности, только хотели, чтобы полицейские забрали отсюда ее вещи. И поскорее забыть об этой истории.

— Вы помните фамилию детектива?

— Гомес, — ответили музыканты вместе.

— Рей Гомес, — уточнила Бобби. — Он болел за «Лос-Лобос» и любил ду-уоп[37]. Неплохой парень.

Бен кивнул. Их колени были так тесно прижаты друг к другу, что побелели от напряжения.

— А то, что случилось в больнице? — спросила Бобби. — Пострадает ли ребенок из-за того, что Дон стащила его историю болезни?

— Мы сможем обойтись и без нее. Но лучше, если бы ее вернули.

— Безобразие, — воскликнул Бен. — Очень жаль, что не можем помочь вам. Полиция забрала все вещи, но я не видел среди них никакой медицинской карты. Конечно, я не очень присматривался.

— А в украденных вещах ее нет?

— Нет, — ответила Бобби. — Точно нет. Полиция работала не очень тщательно, раз не обнаружила ее тайник, правда? Но давайте я проверю, чтобы быть уверенными, — может, среди складок, в карманах или еще где.

Она направилась в кухню и вскоре вернулась с коробкой из-под обуви и полоской бумаги.

— Пусто. Вот та фотография, которую она положила поверх вещей. Будто подтверждала свое право на них.

Я взял фото. Из тех черно-белых снимков по двадцать пять центов за четыре штуки, которые можно сделать в автомате на автобусной станции. Четыре варианта лица, которое когда-то было хорошеньким, а теперь вспухло от жира и было искажено недоверчивостью. Темные прямые волосы, большие темные глаза. Глаза, познавшие боль. Я собрался вернуть фотографии, но Бобби сказала:

— Оставьте у себя. Мне они не нужны.

Прежде чем положить снимки в карман, я еще раз взглянул на них. Четыре одинаковых лица, мрачных и настороженных.

— Грустно, — проговорил я.

— Да, — согласилась Бобби. — Она никогда особенно не улыбалась.

— Может быть, — предположил Бен, — она оставила ее в своей конторе в университете, я имею в виду историю болезни?

— Вы знаете, на каком отделении она занималась?

— Нет, но у нее там был прямой телефон, она нам его дала. Два-два-три-восемь, правильно?

— Думаю, да, — подтвердила Бобби.

Я вынул из папки лист бумаги и ручку и записал номер.

— Она готовила диссертацию?

— Да, она так нам сказала, когда обратилась по поводу комнаты. Биоматематика или что-то в этом духе.

— Она когда-нибудь упоминала фамилию своего профессора?

— Она дала нам какую-то фамилию для справки, когда въезжала, — ответила Бобби. — Но, честно говоря, мы так и не позвонили.

Неловкая улыбка.

— Мы были стеснены в средствах, — пояснил Бен. — И хотели побыстрее получить квартиранта, а она производила приличное впечатление.

— Единственный начальник, о котором она говорила, это тип в клинике, тот, которого убили. Но она никогда не называла его фамилию.

Бен кивнул:

— Она не была от него в восторге.

— Почему?

— Не знаю. Она не вдавалась в подробности — просто сказала, что он дерьмо, очень придирчив и она собирается уходить. А потом, должно быть, она ушла. Еще в феврале.

— И устроилась на другую работу?

— Она нам не говорила, — пожала плечами Бобби.

— Вы знаете, как она оплачивала свои счета?

— Нет, но у нее всегда водились денежки.

Бен болезненно улыбнулся.

— Что такое? — спросила Бобби.

— Она и ее начальник. Она его ненавидела, а теперь оба они в одной лодке. Лос-Анджелес поглотил их.

Бобби передернулась и съела булочку.

17

То, что я узнал об убийстве Дон Херберт и ее склонности к воровству, заставило меня задуматься.

Вначале я полагал, что она забрала карту Чэда для Лоренса Эшмора. А вдруг для себя, вдруг ей стало известно нечто, способное принести вред семье Джонсов, и она собиралась использовать для своей выгоды?

А теперь она мертва.

Я проехал к зоомагазину, купил сорокафунтовый пакет корма для рыбок-кои и попросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы позвонить в город. Парнишка за прилавком немного подумал, взглянул на сумму на кассовом аппарате и указал на старую черную коробку с диском, висящую на стене в углу:

— Вон там.

Рядом с телефоном стоял большой аквариум с соленой водой, в котором плавала небольшая леопардовая акула. Пара золотых рыбок плескались на поверхности. Акула мирно скользила по дну. Ее глаза были спокойными и такими же синими и красивыми, как глаза Вики Боттомли.

Я позвонил в Центр Паркера. Подошедший к телефону мужчина сказал, что Майло нет и неизвестно; когда он вернется.

— Это Чарли? — поинтересовался я.

— Нет.

Я набрал домашний номер Майло. Стоящий за прилавком парень наблюдал за моими действиями. Я улыбнулся и поднял указательный палец, показав, что займу только одну минуту. Голос Пегги Ли произнес тираду о «Блю инвестигейшнз». Я проговорил:

— Дон Херберт была убита в марте. Вероятнее всего, девятого числа где-то в центре города вблизи музыкального клуба панков. Детектива, занимающегося расследованием, зовут Рей Гомес. В течение ближайшего часа я, наверное, буду в больнице — можешь попросить, чтобы меня разыскали, если захочешь переговорить по этому поводу.

Я повесил трубку и направился к выходу. Какое-то движение пены привлекло мое внимание, и я обернулся к аквариуму. Золотые рыбки исчезли.

* * *

Голливудская часть бульвара Сансет была по-воскресному спокойной. Банки и места развлечений, расположенные до Хоспитал-роу, были закрыты, немногочисленные бродяги и бедные семьи топтались на тротуарах. Машин на дороге мало — только отдыхающие по воскресным дням и туристы, заехавшие слишком далеко от Вайна. Я добрался до ворот автостоянки для врачей менее чем за полчаса. Стоянка вновь работала. Множество свободных мест.

Прежде чем подняться наверх, в отделение, я зашел в кафетерий выпить кофе.

Ленч заканчивался, кафетерий был почти пуст. Как раз когда я подошел заплатить за кофе, Дэн Корнблатт, держа пластиковый стаканчик с крышкой в руке, получал сдачу у кассира. Кофе просочился из-под крышки и грязными ручейками тек по стенкам стаканчика. Усы Корнблатта, напоминавшие велосипедный руль, обвисли, сам кардиолог выглядел поглощенным какой-то мыслью. Он сунул мелочь в карман, заметил меня и быстро кивнул.

— Привет, Дэн. Что случилось?

Моя улыбка, казалось, раздражала его.

— Читал сегодняшнюю газету?

— Да в общем только просмотрел.

Он прищурился. Заметное раздражение. Я почувствовал себя так, будто неправильно ответил на устном экзамене.

— Что тогда я могу сказать? — резко бросил он и отошел.

Я заплатил за кофе и задумался, какое сообщение могло так обеспокоить его. Оглядел кафетерий в поисках брошенной кем-нибудь газеты, но ничего не обнаружил. Сделал пару глотков кофе, выбросил стаканчик и направился в читальный зал. На сей раз он был закрыт на ключ.

* * *

Палаты Чэппи пустовали, двери всех палат, кроме комнаты Кэсси, были открыты. Свет выключен, с кроватей убрано белье. Пахло дезодорантом с запахом луга. Мужчина в желтой спецодежде пылесосил коридоры. По отделению разливалась какая-то венская, медленная и сладкая музыка.

Вики Боттомли сидела за столом на посту медсестер и читала карту. Ее чепчик чуть съехал на сторону.

— Привет, что нового? — спросил я.

Она покачала головой и, не глядя на меня, протянула историю болезни.

— Читайте дальше.

— Я уже дочитала.

Я взял карту, но не стал открывать ее. Прислонившись к столу, спросил:

— Как сегодня себя чувствует Кэсси?

— Немного лучше, — все еще не поднимая на меня взгляда, ответила Вики.

— Когда она проснулась?

— Около девяти.

— Ее отец уже здесь? И…

— Все здесь, и все написано, — проговорила она, не поднимая головы и ткнув в историю болезни.

Я перелистал страницы, открыл записи за сегодняшнее утро и прочитал выводы Эла Маколея и невропатолога.

Вики взяла какой-то бланк и начала его заполнять.

— Последний припадок Кэсси, — заметил я, — кажется весьма серьезным.

— Ничего такого, что бы я не видела раньше.

Я положил карту на стол и остался стоять у сестринского поста. В конце концов Вики взглянула на меня. Голубые глаза часто заморгали.

— Вам приходилось видеть много случаев детской эпилепсии?

— Видела все. Работала в онкологии. Занималась младенцами с опухолью мозга. — Женщина пожала плечами.

— Я тоже работал в онкологии. Несколько лет назад. Психосоциальная помощь.

— А-а…

Опять вернулась к своему бланку.

— Ну что ж, — заметил я. — По крайней мере, кажется, у Кэсси нет опухоли.

Молчание.

— Доктор Ивз сказала мне, что намерена вскоре выписать девочку.

— Ага.

— Я думаю нанести им домашний визит.

Ее рука мчалась по бумаге.

— Вы ведь были у них дома, да?

Никакого ответа.

Я повторил вопрос. Женщина перестала писать и взглянула на меня.

— Если я и была у них, что в этом такого?

— Нет, я просто…

— Вы просто болтаете, вот что. Правильно? — Она положила ручку и откатилась назад на стуле. Самодовольная улыбка играла на ее губах. — Или вы проверяете меня? Хотите знать, выходила ли я из комнаты и делала ли что-то с девочкой?

Глядя мне прямо в глаза и продолжая улыбаться, Вики откатилась еще дальше.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я знаю, о чем все вы думаете.

— Это был совершенно простой вопрос, Вики.

— Ну да, конечно. Именно так и было с самого начала. Вся эта притворная болтовня. Вы проверяете меня, не похожа ли я на ту медсестру из Нью-Джерси.

— Какую медсестру?

— Ту, которая убивала младенцев. О ней написали книгу и говорили по телевизору.

— Вы думаете, что вас в чем-то подозревают?

— А разве нет? Разве всегда не обвиняют медсестру?

— А что, разве медсестру из Нью-Джерси обвинили неправильно?

Вики ухитрилась превратить улыбку в гримасу, не двинув ни единым мускулом.

— Мне надоела эта игра, — заявила она, вставая и отодвигая стул. — Для вас это всегда только игры.

— Под «вами» вы подразумеваете психологов?

Она сложила руки на груди и что-то пробормотала. Потом повернулась ко мне спиной.

— Вики?

Никакого ответа.

— Все это сводится к тому, — заявил я, стараясь говорить спокойным тоном, — чтобы в конце концов обнаружить, что же, черт возьми, происходит с Кэсси.

Вики притворилась, что читает доску объявлений, висящую за письменным столом.

— Значит, вот как оборачивается наш маленький договор о мире? — заметил я.

— Не беспокойтесь, — быстро повернулась ко мне Вики. Ее голос поднялся — пронзительное соло, наложенное на сладкую мелодию. — Не беспокойтесь, — повторила она. — Я не буду вам мешать. Если что-то нужно — просто спросите. Потому что вы доктор. И я сделаю все, что угодно, если это поможет бедной малютке, — хотя вы считаете по-другому, я все же беспокоюсь о ней. Я даже спущусь вниз и принесу вам кофе, если это поможет вам сосредоточиться на ее проблемах — на том, на чем вам и следует сосредоточиться. Я не одна из тех феминисток, которые считают грехом делать что-то еще, кроме как давать пациентам лекарство. Но не притворяйтесь, что вы мой друг, хорошо? Давайте оба будем выполнять нашу работу без всяких разговоров, идти своим путем, ладно? А если вы желаете, чтобы я ответила на ваш вопрос: да, я посещала их дом только два раза несколько месяцев назад. Довольны?

Она отошла на другой конец поста, нашла еще какой-то бланк и принялась читать. Прищурившись, она держала его на расстоянии вытянутой руки. Ей явно требовались очки для чтения. На губах вновь появилась самодовольная улыбка.

— Вы ничего не делали ей, Вики? — спросил я.

Ее рука дернулась, бумага упала. Женщина наклонилась, чтобы поднять бланк, но в этот момент с ее головы слетел чепчик. Наклонившись второй раз, она подняла и его и напряженно выпрямилась. На ресницах было много туши, и пара кусочков отвалилась.

Я был непреклонен.

— Нет! — прошептала Вики, вкладывая в ответ всю твердость, на какую была способна.

Звук шагов заставил нас обернуться. В холл вошел уборщик, он тянул за собой пылесос. Латинос среднего роста со старческими глазами и усами под Кантинфласа[38].

— Что-то еще? — спросил он.

— Нет, — ответила Вики. — Ступай.

Мужчина взглянул на медсестру, приподнял брови, дернул пылесос и потащил его к тиковым дверям. Вики наблюдала за ним, ее кулаки были сжаты.

Когда уборщик ушел, она продолжала:

— Какой страшный вопрос! Почему у вас такие безобразные мысли в голове? Почему вообще кто-то должен делать Кэсси гадости? Она больна!

— Все симптомы свидетельствуют о какой-то таинственной болезни.

— А почему бы и нет? Почему? Это больница. Именно поэтому мы здесь — из-за больных детей. Именно этим и занимаются настоящие врачи. Лечат больных детей.

Я продолжал хранить молчание.

Ее руки начали подниматься, и она прилагала усилия, чтобы удержать их внизу, как подопытный, сопротивляющийся гипнотизеру. На том месте, где раньше сидел чепчик, жесткие волосы образовали подобие купола размером со шляпу.

— Настоящие врачи не добились особого успеха, не так ли? — возразил я.

Она фыркнула.

— Игры, — вновь прошептала она. — Всегда у вас, психологов, игры.

— Такое впечатление, что о нас, психологах, вы знаете очень много.

Казалось, Вики внезапно встревожилась. Она протерла глаза — тушь потекла, костяшки пальцев стали серыми, но женщина не замечала этого. Ее полный злобы взгляд был сосредоточен на мне.

Самодовольная улыбка вернулась на ее лицо.

— Еще что-нибудь, сэр? — Она вынула из волос заколки и закрепила ими края накрахмаленного чепчика.

— Вы делились с Джонсами своими мыслями по поводу терапевтов? — поинтересовался я.

— Я держу свои мысли при себе. Я профессионал.

— А вы не говорили им, что кто-то подозревает нечистую игру?

— Конечно, нет. Повторяю, я профессионал!

— Профессионал, — согласился я. — Вам просто не нравятся психотерапевты. Шайка шарлатанов, которые обещают помочь, но у них ничего не получается.

Ее голова дернулась назад. Чепчик опять затанцевал на волосах, и Вики быстро поддержала его рукой.

— Вы не знаете меня, — проговорила она. — Вы ничего обо мне не знаете.

— Это правда, — соврал я. — И это стало проблемой для Кэсси.

— Просто смешно, что…

— Ваше поведение начинает мешать ее лечению, Вики. Давайте больше не будем обсуждать это здесь. Пройдем туда, — Я указал на подсобку, расположенную за медицинским постом.

Вики уперла руки в бока:

— Зачем?

— Затем, чтобы все обсудить.

— Вы не имеете права.

— В общем-то имею. И только благодаря моему доброму отношению вы все еще занимаетесь этой пациенткой. Доктор Ивз восхищается вашим мастерством, но ваше поведение начинает действовать и на ее нервы.

— Да?

Я поднял телефонную трубку:

— Позвоните ей.

Вики шумно втянула воздух. Потрогала чепчик. Облизала губы.

— Что вам от меня нужно? — В голосе послышались ноющие нотки.

— Не здесь, — сказал я. — Там, в той комнате. Вики. Прошу.

Она начала протестовать. Но слова застряли в горле. Губы задрожали. Она подняла руку, чтобы прикрыть их:

— Давайте просто забудем об этом, — предложила она. — Я прошу прощения. Хорошо?

Ее глаза были полны страха. Вспомнив, при каких обстоятельствах она в последний раз видела своего сына, и чувствуя себя полной дрянью, я покачал головой.

— Больше никаких ссор, — умоляла она. — Обещаю. Честное слово. Вы правы. Мне действительно не стоило лезть не в свое дело. Это все потому, что я беспокоюсь о ней так же, как и вы. Я буду вести себя хорошо. Простите. Больше это не повторится…

— Прошу вас, Вики. — Я указал на подсобку.

— …Я клянусь. Прошу вас, сделайте мне некоторое снисхождение.

Я настаивал на своем.

Она двинулась ко мне, сжала руки в кулаки, будто готовилась нанести удар. Затем опустила руки, внезапно повернулась и направилась в комнатку. Шла она медленно, с опущенными плечами, едва переставляя ноги.

Там стояли кофейный столик, оранжевый диван и кресло под стать дивану. На столике — телефон рядом с выключенной кофеваркой, которой, видимо, не пользовались и давно не мыли. Над большим плакатом, на котором было написано: «Медсестры, выполняйте свою работу с нежностью и любовью», висели календари с кошками и щенками.

Я закрыл дверь и сел на диван.

— Это подло, — неуверенно сказала Вики. — Вы не имеете права — я позвоню доктору Ивз.

Я поднял трубку, связался с оператором и попросил ее разыскать Стефани.

— Подождите, — проговорила Вики. — Не надо.

Я отменил заказ и повесил трубку. Вики немного потопталась и в конце концов, постоянно поправляя чепчик, опустилась в кресло. Я заметил то, что никогда раньше не видел: крошечную маргаритку, нарисованную лаком для ногтей на ее новом пропуске прямо над фотографией. Лак начал облупливаться, и цветок казался разорванным на клочки.

Вики сложила руки на обширных коленях. На ее лице появилось странное выражение — как у заключенного, которому только что прочитали приговор.

— У меня много работы, — пыталась объяснить она. — Мне еще нужно сменить простыни, проверить, чтобы в диетическом отделе столовой повара получили правильный заказ на обед.

— Насчет той сестры из Нью-Джерси, — начал я. — Почему вы заговорили о ней?

— Вы все не можете забыть об этом?

Я молча ждал.

— Ничего особенного в этом нет, — оправдывалась она. — Я уже сказала вам, что есть такая книга и я ее прочла. Вот и все. Я не люблю читать о подобных вещах, но кто-то дал мне эту книгу, и я ее прочла. Понятно?

Вики улыбнулась, но внезапно ее глаза наполнились слезами. Она вскинула руки, пытаясь вытереть слезы пальцами. Я оглядел комнату. Бумажных салфеток нигде не видно. Мой носовой платок был чистым, и я предложил его женщине.

Она взглянула на него и не взяла. Ее лицо все еще оставалось мокрым, в густом слое наложенной на лицо косметики тушь пролагала борозды, похожие на следы от кошачьих когтей.

— Кто вам дал эту книгу?

Лицо медсестры будто отяжелело от боли. Я чувствовал себя так, будто пырнул ее ножом.

— Это не имело никакого отношения к Кэсси. Поверьте.

— Хорошо. А что именно делала эта медсестра?

— Она травила младенцев — при помощи лидокаина. Но она не была настоящей медсестрой. Сестры любят детей. Настоящие медсестры. — Ее взгляд упал на плакат, и она вновь зарыдала.

Когда женщина немного пришла в себя, я вновь предложил ей носовой платок. Она притворилась, что не заметила его.

— Что вы от меня хотите?

— Немного честности…

— По поводу чего?

— По поводу вашего враждебного отношения ко мне…

— Я уже попросила извинения.

— Мне не нужны извинения, Вики. Дело не в моих амбициях, и нам необязательно быть приятелями и болтать о всякой ерунде. Но мы обязательно должны понимать друг друга, чтобы заботиться о выздоровлении Кэсси. А ваше поведение мешает мне.

— Я не согла…

— Это так, Вики. И я знаю, что причина не может заключаться в том, что я сказал или сделал что-то не так, как нужно, потому что вы были настроены враждебно еще до того, как я успел открыть рот. Поэтому очевидно, что вы настроены вообще против психологов, и я подозреваю, что они не смогли в чем-то помочь вам или плохо обошлись с вами.

— Чем вы сейчас занимаетесь? Пытаетесь проанализировать меня?

— Если мне это понадобится, да.

— Это нечестно.

— Если вы желаете продолжать работать с этим пациентом, давайте поговорим начистоту. И без того случай слишком сложен. С каждым разом, когда Кэсси поступает в больницу, здоровье ее все ухудшается и ухудшается, и никто не знает, что за чертовщина с ней творится. Еще несколько припадков, подобных тому, что вы видели, и может возникнуть угроза серьезного повреждения мозга. Мы не можем позволить себе отвлекаться на всякое междоусобное дерьмо.

Ее губы задрожали и надулись.

— Нет никакой необходимости ругаться.

— Простите. Что вы еще имеете против меня, не считая моего грязного языка?

— Ничего.

— Чепуха, Вики.

— На самом деле ничего…

— Вам не нравятся психологи, — проговорил я, — и моя интуиция подсказывает мне, что на то есть основательная причина.

Она откинулась на спинку кресла:

— Да?

Я кивнул:

— Сейчас развелась масса неквалифицированных психологов, с удовольствием забирающих ваши деньги и ничего не дающих взамен. По счастью, я не отношусь к таковым, но и не ожидаю, что вы поверите мне на слово.

Вики сжала губы. Затем расслабилась. Над верхней губой остались складки. Измученное лицо было покрыто подтеками туши и размазанной косметикой. Я чувствовал себя Великим Инквизитором.

— С другой стороны, — продолжал я, — может быть, вы настроены именно против меня — что-то вроде собственнического чувства по отношению к Кэсси, ваше желание быть главным лицом в этом запутанном случае.

— Дело вовсе не в этом!

— А в чем же, Вики?

Она не ответила. Опустила глаза на свои руки. Ногтем попыталась отодвинуть кожу в лунке пальца. На лице ее отсутствовало какое-либо выражение, но слезы не прекращались.

— Почему бы не высказать мне все откровенно и не покончить с этим? — предложил я. — Если проблема не имеет отношения к Кэсси, то ваши слова не покинут пределов этой комнаты.

Вики шмыгнула носом и ущипнула за его кончик.

Я придвинулся к ней и продолжил более мягким тоном:

— Послушайте, никакой необходимости в соперничестве нет. Я вовсе не стараюсь в чем-то вас разоблачить. Я просто хочу нормализовать ситуацию — найти настоящий путь к перемирию.

— Не покинут пределов этой комнаты, да? — На ее губах вновь заиграла самодовольная улыбка. — Я уже слышала об этом раньше.

Наши взгляды встретились. Она заморгала. Я не дрогнул.

Внезапно ее руки взлетели вверх. Сорвав с головы чепчик, она швырнула его в дальний угол комнаты, и он упал на пол. Вики начала было подниматься, но передумала.

— Пропадите вы пропадом! — прошипела она. Бывшая прическа напоминала теперь воронье гнездо.

Я свернул носовой платок и положил его к себе на колено. Такой опрятный парень, этот Инквизитор.

Вики зажала виски между ладонями.

Я поднялся и положил руку ей на плечо, ожидая, что она сбросит ее. Но она этого не сделала.

— Прошу прощения, — проговорил я.

Женщина зарыдала и начала свой рассказ, а мне ничего не оставалось, как выслушать ее.

* * *

Она рассказала не все. Вскрывала старые раны, но старалась при этом сохранить некоторое достоинство.

Реджи со своими преступными наклонностями превратился в «живого мальчика, испытывающего трудности в учебе».

«Он был достаточно способным, но просто не мог найти что-нибудь по душе, поэтому был очень рассеянным».

Мальчик рос и превращался в «беспокойного» молодого человека, который, «наверное, просто не мог найти своего места».

Множество мелких преступлений в ее пересказе оказались «кое-какими проблемами».

Она еще немного поплакала. И на сей раз взяла мой носовой платок.

В конце концов Вики частично выплакала, частично вышептала суть своего рассказа: ее единственный ребенок погиб в возрасте девятнадцати лет в результате «несчастного случая».

Освободив ее от семейной тайны, Инквизитор придерживал язык.

Она долго молчала, потом промокнула слезы, вытерла лицо и продолжила рассказ.

Муж-алкоголик поднялся до статуса героя «голубых воротничков». Умер в тридцать восемь лет, пал жертвой «высокого содержания холестерина».

— Слава Богу, что мы были владельцами дома, — говорила Вики. — Единственное, что оставил нам Джимми и что имело хоть какую-то ценность, — это дом и старый мотоцикл «харли-дэвидсон» — одна из этих трещалок. Он вечно возился с ним и разводил грязь. Сажал Реджи на заднее сиденье и носился с ним по окрестностям. Называл мотоцикл своим боровом. Реджи до четырех лет думал, что это на самом деле и есть боров. — Вики улыбнулась.

— Я продала эту вещь в первую очередь — не хотела, чтобы Реджи думал, будто ему по рождению дано право однажды выйти из дома и свернуть себе шею на шоссе. Он всегда любил скорость. Как и его отец. Поэтому я и продала мотоцикл одному из докторов больницы Футхилл-Сентрал. Я работала там до рождения Реджи. А после того как умер Джимми, мне пришлось опять вернуться туда.

— В педиатрию? — поинтересовался я.

Она покачала головой:

— В общую терапию — там не было педиатрии. Я бы, конечно, предпочла педиатрию, но мне нужна была работа поблизости от дома, чтобы быть рядом с Реджи — ему уже исполнилось десять лет, а он все еще не мог оставаться один. Мне хотелось побольше бывать с ним. Поэтому я работала по ночам. Обычно укладывала его в девять, ждала, когда он уснет, перехватывала часок сна и в десять сорок пять уходила, чтобы заступить на дежурство в одиннадцать. — Вики остановилась, ожидая моей реплики.

Но Инквизитор не сделал такого одолжения.

— Он был совсем один, — продолжила женщина. — Каждую ночь. Но я считала: пока он спит, все будет в порядке. Запирала его на ключ и уходила. Другого выхода не было — никто не мог бы мне помочь. Родственников не осталось, а такого учреждения, как детский центр, тогда не существовало. Можно было в специальном агентстве нанять приходящую на всю ночь няню, но ставки там были не меньше моей зарплаты. — Она вытерла лицо, вновь взглянула на плакат и сдержала слезы. — Я ни на минуту не переставала беспокоиться о моем мальчике. Но, когда он вырос, он обвинил меня в том, что я не заботилась о нем, заявил, что я оставляла его одного на ночь потому, что он был мне безразличен. Он даже придрался ко мне из-за продажи мотоцикла отца — изобразил это как подлый поступок.

— Трудно поднимать ребенка одной, — заметил я и покачал головой так, как — я надеялся — ею качают, выражая сочувствие.

— В семь часов утра я мчалась домой, надеясь, что Реджи все еще спит, а я разбужу его и притворюсь, что была дома всю ночь. Вначале это получалось, но очень скоро он понял, что к чему, и начал прятаться от меня. Это было что-то вроде игры — он запирался в ванной комнате… — Она сжала носовой платок, и на ее лице появилось ужасное выражение.

— Успокойтесь, — проговорил я. — Не нужно…

— У вас нет детей. Вы не можете понять этого чувства. Когда Реджи стал старше, подростком, он заимел привычку болтаться где-то по ночам. Иногда не появлялся по две ночи подряд. Когда я препятствовала ему, он все равно ускользал из дома. Просто смеялся над любым наказанием, которое я придумывала. Когда я пыталась поговорить с ним, он бросал мне в лицо упреки. Обвинял в том, что я постоянно работала и оставляла его одного. Око за око: раньше уходила ты — теперь ухожу я. Он никогда… — Вики покачала головой. — Ему никогда никто не помогал. Ни капельки. Ни один из вас. Экспертов. Советников, специалистов — назовите как угодно. Все были экспертами, кроме меня. Потому что я была проблемой, правильно? И все весьма успешно обвиняли. В этом они были настоящими экспертами. Хотя нельзя сказать, что кто-нибудь из них смог ему помочь — в школе он ничего не мог выучить. С каждым годом становилось все хуже и хуже, а мне удавалось добиться только отговорок. В конце концов я отвела Реджи к… одному из вас. Частный клоун. Аж в самом Энсино. Конечно, мне это было не по карману. — Она буквально выплюнула имя, которое мне ни о чем не говорило.

— Никогда не слышал о таком, — заметил я.

— Большая приемная, — продолжала Вики, не замечая моей реплики. — Вид на горы и всякие маленькие куколки вместо книг на полках. Шестьдесят долларов в час, а тогда это было очень и очень много. Да и сейчас тоже… особенно за напрасно потраченное время. Два года мошенничества — вот что я получила в результате.

— Где вы его разыскали?

— Он пришел по рекомендации — отличной рекомендации — одного из врачей Футхилла. Вначале и я подумала, что он хороший специалист. Он провел с Реджи пару недель, ничего мне не сообщал, а потом вызвал меня для обсуждения и заявил, что серьезные проблемы у Реджи возникли из-за того, в каких условиях он вырос. Сказал, что лечение займет длительное время, но он возьмется за этот случай. Если. Целый список «если». Если я не буду оказывать на Реджи никакого давления. Если я буду уважать Реджи как личность. Уважать его секреты. Я поинтересовалась: какова будет моя роль? Он ответил: оплачивать счета и заниматься своими собственными делами. Реджи должен развить в себе чувство ответственности — до тех пор, пока я все решаю за него, он не сможет выправиться. Нельзя сказать, что сам он сохранил в секрете то, что я сообщила ему о Реджи. Два года я платила этому мошеннику, и в конце концов передо мной предстал мальчик, который ненавидел меня из-за того, что этот человек внушил ему. Много позже я узнала, что тот тип пересказывал моему сыну все, что я сообщила о нем. Нещадно преувеличив и изобразив все намного хуже, чем было на самом деле.

— Вы подали на него жалобу?

— Зачем? В дураках оказалась я. Потому что поверила. Хотите знать, в каких дураках? После… после Реджи… после того как Реджи… после того как его не стало — год спустя, я обратилась к другому типу. Одному из вас. Потому что мой инспектор посчитала, что мне нужно это сделать, — конечно, не за ее счет. Не из-за того, что я плохо справлялась с обязанностями, я справлялась. Но плохо спала, плохо ела и не находила интереса ни в чем. Как будто вообще не жила. Поэтому она и дала мне направление. Я подумала, вдруг женщина может лучше судить о характере… Этот шутник был из Беверли-Хиллз. Сто двадцать долларов за час. Инфляция, конечно. Хотя качество работы не улучшилось. Но тем не менее я вначале подумала, что этот знает свое дело намного лучше. Спокойный. Вежливый. Настоящий джентльмен. И казалось, что он понимает меня. Я чувствовала… разговор с ним шел мне на пользу. Но так было вначале. Я ощутила, что снова могу работать. А потом… — Она замолчала, просто захлопнула рот. Перевела взгляд с меня на стены, на пол, на носовой платок, который держала в руках. И уставилась на намокшую ткань с удивлением и отвращением. Уронила его на колени, будто он был покрыт вшами.

— Не обращайте внимания, — наконец проговорила она. — Все это давно прошло.

Я согласно кивнул.

Вики бросила мне носовой платок, я поймал его.

— Боб-бейсболист, — словно по привычке вырвалось у нее. Она засмеялась и умолкла.

Я положил платок на стол:

— Боб-бейсболист?

— Мы когда-то так говорили, — объяснила Вики, словно в чем-то оправдываясь. — Джимми, я и Реджи. Когда Реджи был маленьким. Когда кто-нибудь ловко ловил что-то, его называли Боб-бейсболист. Смешно.

— У нас говорили: пойдешь ко мне в команду.

— Да, я слышала это выражение.

Мы сидели молча, смирившись друг с другом, как боксеры в тринадцатом раунде.

— Вот и все, — закончила Вики. — Все мои секреты. Счастливы?

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Доктора Делавэра, пожалуйста, — проговорила оператор.

— Слушаю.

— Вас вызывает доктор Стерджис. Он разыскивает вас уже десять минут.

Вики поднялась с кресла.

Я сделал ей знак подождать.

— Скажите ему, что я сам перезвоню.

Я повесил трубку. Вики осталась стоять.

— Этот второй психолог, — начал я. — Он что, позволил себе плохо с вами обойтись?

— Плохо обойтись? — Казалось, эти слова вызвали у нее изумление. — Это наподобие «жестокого обращения с детьми»?

— Практически это одно и то же, не так ли? Нарушение доверия.

— Ничего себе, нарушение доверия. Не лучше ли сказать, что он разнес доверие в клочья. Но ничего. Теперь я ученая — это сделало меня сильнее. Теперь я осторожна.

— Вы и на него не подали жалобу?

— Нет. Я же сказала, что я глупая.

— Я…

— О да, — продолжала она, — только этого мне недоставало. Его слово против моего — кому бы поверили? Он нанял бы адвокатов, и те копались бы в моей жизни и раскопали все, что в ней было, — Реджи. Вероятно, нашли бы экспертов, которые доказали бы, что я лгунья и никуда не годная мать… — вновь заплакала она. — Я хотела, чтобы мой мальчик спал спокойно, понимаете? Хотя… — Она вскинула руки и соединила ладони.

— Хотя что, Вики?

— Хотя он никогда не давал мне покоя. — Ее голос поднялся еще выше, дрожа на грани истерики. — До самого конца он во всем обвинял меня. Так и не отделался от мыслей, которые вложил ему в голову тот первый мошенник. Это я всегда была плохой. Это я никогда не любила его. Я понуждала его не учиться, не выполнять домашних заданий. Я не заставляла его посещать школу, потому что мне было на это наплевать. Из-за меня он бросил школу и начал… спутался с теми, кто оказывал вредное влияние и… Я была виновата на все сто, нет, на сто пять процентов.

Она рассмеялась так, что у меня по шее пробежала нервная дрожь.

— Желаете услышать кое-что конфиденциальное? Вы, психологи, любите слушать об этом. Именно от Реджи я получила книгу о той суке из Нью-Джерси. Это был его подарок ко Дню матери, понятно? В маленькой коробочке с лентами и словом «Маме» на обертке, написанным печатными буквами, потому что он не умел писать прописью — так и не научился, но даже эти печатные буквы были кривыми, как у первоклассника. Он давным-давно ничего мне не дарил, с тех пор как перестал приносить домой свои школьные поделки. Но вот передо мной лежал маленький подарочный пакет, а внутри — небольшая, уже не новая книга в бумажном переплете. Книга об убитых младенцах. Меня чуть не вырвало, но я все равно прочитала ее. Старалась найти что-то между строк. То, что Реджи пытался высказать мне, чего я не понимала. Но в ней ничего не было. Одно сплошное отвращение. Эта женщина была чудовищем. Не настоящей медсестрой. Но я поняла одно, одно я вложила себе в голову без всяких экспертов — то, что эта женщина не имеет никакого отношения ко мне. Мы с ней даже живем на разных планетах. Я лечу детей. У меня это хорошо получается. И я никогда не нанесу им вреда, понятно? Никогда. И я собираюсь помогать им до конца жизни.

18

— Теперь я могу идти? — спросила Вики. — Мне бы хотелось умыться.

Не зная, что придумать, чтобы задержать ее, я ответил:

— Да, конечно.

Вики привела в порядок свой чепчик.

— Послушайте, с меня уже довольно горестей, согласны? Главное, чтобы Кэсси поправилась. Хотя я и… — Она покраснела и направилась к двери.

— Хотя вы и не верите, что я смогу что-нибудь сделать? — закончил я.

— Я хотела сказать, что это будет нелегко. Если вам удастся установить диагноз, мы снимем перед вами шляпы.

— А вы что думаете насчет того, что врачи не могут ничего обнаружить?

Ее ладонь задержалась на ручке двери.

— Врачи многое не могут обнаружить. Если бы пациенты знали, какую роль играет догадка, они бы… — Тут Вики умолкла. — Я никак не угомонюсь. Опять наживу неприятности, — проговорила она.

— Почему вы так уверены, что это что-то органическое?

— А что же еще? Они не могут жестоко обращаться с ребенком. Синди одна из лучших матерей, каких я когда-либо видела, а доктор Джонс настоящий джентльмен. И если бы вы не знали, кто они, вы никогда бы об этом не догадались, потому что они не дают вам это почувствовать, ведь так? По-моему, это и есть подлинное благородство. Сами посмотрите — они любят свою крошку. А остальное — вопрос времени.

— И до каких пор придется ждать?

— До тех пор, пока кто-нибудь не обнаружит причину. Мне приходилось сталкиваться с подобными случаями множество раз. Врачи не могут разобраться, в чем дело, поэтому называют состояние пациента психосоматическим. Затем вдруг — совершенно внезапно — кто-то находит то, что с самого начала и не искали, и нате вам — новая болезнь. Это у них называется прогрессом медицины.

— А вы как это называете?

Она уставилась на меня.

— Я это тоже называю прогрессом.

Вики ушла, а я задержался в комнате, обдумывая ситуацию. Я заставил ее высказаться, но узнал ли я что-нибудь? Я вспомнил о жестоком подарке ее сына. Что это было? Чистейшей воды злоба? Или он что-то хотел сказать?

Этот ее рассказ был элементом какой-то игры со мной? Она поведала мне только то, что хотела?

Я обдумывал все это довольно долго, но так ни к чему и не пришел. В конце концов прочистил мозги и направился в комнату 505W.

* * *

Кэсси сидела в постели в пижаме с цветочным рисунком, белым воротничком и манжетами, под спину ей были подложены подушки. Ее щечки рдели малиновым цветом, волосы были собраны на макушке и завязаны белым бантом. Отключенная капельница стояла в углу наподобие металлического пугала. Пустые мешочки из-под глюкозы свисали с крючков. Небольшая полоска лейкопластыря у локтя и желтое пятно бетадина под ней оставались единственными свидетельствами того, что девочке делали внутривенное вливание.

Блестящие глаза наблюдали за мной.

Синди сидела на кроватке подле дочери и кормила ее с ложечки кашей. На женщине была тенниска с надписью «СПАСАЙТЕ ОКЕАН», выпущенная поверх юбки, а на ногах — сандалии. По груди кувыркались нарисованные на майке дельфины. Мать и дочь казались сегодня похожими друг на друга больше, чем когда-либо.

Я подошел ближе, и Кэсси открыла рот, полный жидкой каши. Случайный кусочек прилип к верхней губе.

Синди сняла его.

— Проглоти, милая. Здравствуйте, доктор Делавэр. Мы не ждали вас сегодня.

Я положил папку и присел в ногах кровати. Кэсси выглядела смущенной, но не испуганной.

— Почему? — поинтересовался я.

— Но ведь выходные…

— Вы здесь, поэтому и я здесь.

— Очень мило с вашей стороны. Видишь, дорогая, доктор Делавэр приехал сюда в субботу, в выходной, чтобы встретиться с тобой.

Кэсси взглянула на мать, потом на меня. Все еще смущается.

Думая о том, как припадок отразился на мыслительных способностях девочки, я спросил:

— Как дела в целом?

— О, прекрасно.

Я прикоснулся к ладошке девочки. В течение секунды никакого движения, а потом ручка медленно отстранилась. Я потрепал малышку по подбородку, и она посмотрела вниз, на мою ладонь.

— Привет, Кэсси, — поздоровался я.

Она все еще смотрела на меня. Капля молока просочилась в уголке губ. Синди стерла ручеек и прикрыла ротик дочери. Кэсси начала жевать. Затем приоткрыла губы и сквозь набитый рот проговорила:

— Вет!

— Правильно, Кэсс, — ободрила ее Синди. — Привет!

— Вет!

— Сегодня мы очень хорошо справились с завтраком, доктор Делавэр. Сок, фрукты и крекеры на завтрак. А потом мы съели ленч.

— Прекрасно.

— В самом деле, прекрасно. — Голос Синди показался мне напряженным.

Вспомнив краткий миг натянутости в разговоре при нашей последней встрече — как будто она готова была сообщить мне нечто важное, — я спросил:

— Вы хотели что-то обсудить со мной?

Женщина коснулась волос дочери. Кэсси начала играть с рисунком.

— Нет, не думаю.

— Доктор Ивз сказала, что вы скоро отправитесь домой.

— Да. — Она поправила бант на макушке у Кэсси. — Конечно же, мы ждем не дождемся этого.

— Ну еще бы, — согласился я. — В течение некоторого времени никаких врачей.

Она взглянула на меня:

— Врачи просто превосходны. Я знаю, они делают все от них зависящее.

— Вам пришлось иметь дело с самыми лучшими, — подтвердил я. — Богнер, Торгесон, Маколей, Дон Херберт.

Никакой реакции.

— Наверное, уже появились какие-нибудь планы по возвращении домой?

— Просто хочется войти в нормальный ритм.

Раздумывая над тем, что она подразумевает под «нормальным ритмом», я сообщил:

— Я бы хотел вскоре нанести вам визит.

— О… конечно. Вы можете рисовать с Кэсси на ее столике для игр. Уверена, мы сможем подобрать вам стул, правда, Кэсси?

— Рать.

— Правильно! Подобрать.

— Рать.

— Отлично, Кэсс. Хочешь, чтобы доктор Делавэр рисовал с тобой за твоим маленьким столиком? — Девочка не ответила, и Синди продолжала: — Рисовать? Рисовать картинки? — И рукой изобразила, как дочка будет рисовать.

— Исовать.

— Да, рисовать. С доктором Делавэром.

Кэсси посмотрела на мать, потом на меня. Кивнула. Улыбнулась.

* * *

Я пробыл с ними еще некоторое время, развлекая девочку и стараясь обнаружить последствия припадка. Казалось, что все обстоит нормально, но я знал, что первичное расстройство умственных способностей может быть трудноразличимо. В тысячный раз я думал о том, что происходит в этом крошечном тельце.

Синди вела себя дружелюбно, но я не мог отделаться от чувства, что ее энтузиазм по поводу моей помощи ослабел. Она сидела на диване, расчесывала волосы и просматривала «ТВ-гид». Воздух в клинике был сухим и прохладным, и каждый раз, когда женщина проводила щеткой по волосам, они трещали от статического электричества. Свет проникал в комнату через единственное окно, выходящее на северную сторону, — полосы соломенного оттенка, пробившиеся сквозь смог и разливавшиеся по обоям со сказочным рисунком. Нижний край полоски света задевал длинные темные пряди волос женщины, придавая им металлический отлив.

Создавался удивительный эффект, который делал Синди еще красивее. Я никогда не думал о том, что она соблазнительна, — слишком был занят размышлениями, не чудовище ли она. Но сейчас, увидев ее в этом золотом сиянии, я понял, как мало она использовала свою внешность.

Прежде чем я смог как следует подумать над этим, дверь раскрылась и вошел Чип, неся в руке стаканчик кофе. На нем был темно-синий спортивный костюм и кроссовки. Волосы казались только что вымытыми. В ухе сверкал бриллиант.

Он приветствовал меня так, будто мы с ним были завсегдатаями одного кабачка, но любезность пронизывала стальная лента — нечто похожее на натянутость в разговоре с Синди. Этот факт заставил меня задуматься, не обсуждали ли супруги мою персону. Когда Чип уселся между мной и Кэсси, я поднялся и проговорил:

— До скорого.

Никто не возразил против моего ухода, хотя Кэсси все еще не отрывала от меня взгляда. Я улыбнулся девочке. Она еще немного посмотрела на меня, a потом занялась рисунком. Я взял папку и направился к двери.

— Счастливо, доктор Делавэр, — сказала Синди.

— Счастливо, — проговорил Чип. — Спасибо за все.

Я еще раз взглянул через его плечо на Кэсси. Помахал ей рукой. Она подняла кисть и сжала пальчики. Бант на макушке вновь растрепался. Мне хотелось подхватить девочку на руки и забрать с собой.

— Пока, крошка.

— Ка.

19

Мне было просто необходимо выбраться из больницы.

Словно щенок, у которого прорезаются зубы и которому непременно нужно что-нибудь погрызть, я выехал с автостоянки и направился вверх по Хиллхерст в сторону ресторана в конце улицы, о котором узнал от Майло, но еще ни разу там не был. Европейская кухня старой школы, фотографии второразрядных знаменитостей с автографами, стены, отделанные темными панелями и пропитанные никотиновой горечью.

В вестибюле висело объявление, что ресторан будет закрыт еще полчаса, но бар принимает заказы на сандвичи. За стойкой бара стояла одетая в смокинг дама среднего возраста с неправдоподобно рыжими волосами. Несколько заядлых выпивох сидели на мягком полукруглом диване, посасывая кубики льда, нюхая бесплатные приправы и отдавая остатки своего внимания автогонкам, транслируемым по телевизору. Телевизор был подвешен на скобе к потолку и напоминал тот, что я только что видел в комнате Кэсси.

Больница… она не отпускала меня, как и несколько лет назад. Я ослабил узел галстука, сел и заказал клубный сандвич и пиво. Пока барменша готовила заказ, я направился к платному телефону в конце салона и позвонил в Центр Паркера.

— Записываю, — услышал я голос Майло.

— Доктор Стерджис?

— А, это доктор Трудно-Найти. Да. Я сообразил: чтобы заставить пошевелиться операторов в твоей больнице, нужно присвоить себе звание.

— Если бы дело было только в этом. Прости, что так долго не отвечал на твой звонок. Был занят с Вики Боттомли, а потом с Кэсси и ее родителями.

— Что-нибудь новенькое?

— Новостей немного, за исключением того, что Джонсы, кажется, немного охладели ко мне.

— Может быть, ты становишься угрозой для них. Подбираешься слишком близко.

— Не вижу оснований. Что касается Вики, то у нас произошла небольшая психодрама[39] — я пытался разрядить напряженную обстановку и немного нажал на нее. Она обвинила меня в том, что я подозревал ее, будто она причиняет Кэсси вред. Поэтому я спросил, так ли это на самом деле, и тут она взорвалась. Закончила тем, что сообщила мне подправленную историю сына и добавила кое-что до сих пор мне неизвестное: Реджи подарил ей в День матери книжицу. Подлинную криминальную историю о медсестре из Нью-Джерси, которая убивала младенцев.

— Ничего себе подарочек. Ты полагаешь, она пыталась тебе что-то сообщить?

— Не знаю. Может, мне следует попросить Стефани отстранить ее от этого пациента и посмотреть, что из этого выйдет. Если можно доверять самой Стефани. Кстати. По поводу Дон Херберт. Кроме того, что она была убита. Она страдала клептоманией.

Я рассказал Майло о моей теории шантажа.

— Как ты думаешь?

— Гм-м… ну что ж. — Он откашлялся, прочищая горло. — Это действительно серьезный вопрос, сэр, но информация по данному делу пока отсутствует среди имеющихся у нас данных.

— Неподходящее время для разговора?

— Да, сэр. Немедленно, сэр.

Мгновение спустя он понизил голос:

— Начальство с обходом — в выходные состоится какой-то крупный съезд полицейских. Освобожусь минут через пять. Как ты смотришь на поздний ленч или ранний обед? Скажем, через полчаса?

— Уже начал без тебя.

— Хорош приятель. Где ты?

Я назвал ему адрес.

— Ладно, — продолжал он все еще пониженным голосом. — Закажи мне гороховый суп с рулькой и грудку цыпленка, фаршированную кукурузным хлебом. Самое главное, чтобы было побольше начинки.

— Пока они готовят только сандвичи.

— К тому времени, когда я доберусь туда, они будут подавать настоящую пищу. Скажи им, что это для меня. Помнишь мой заказ?

— Суп, кость, цыпленок и побольше начинки.

— Они вечно переснимают «39 шагов»[40], можешь сыграть мистера Мемори. Скажи, пусть рассчитают время так, чтобы ничего не остыло. Закажи темное пиво. Ирландское — они поймут, что я имею в виду.

Я вернулся к стойке, передал заказ Майло барменше и попросил ее подождать с сандвичем до прихода моего друга. Она кивнула, позвонила на кухню, подала мне пиво и блюдце миндаля. Я спросил, есть ли в баре газеты.

— Сожалею, — ответила она, посмотрев на завсегдатаев, — но здесь никто никогда не читает. Попробуйте автоматы перед рестораном.

Я вышел на Хиллхерст. Яростный солнечный свет ударил мне в лицо. Вдоль тротуара стояли четыре автомата. Три были пусты, причем один из них вскрыт и разрисован граффити. Четвертый был набит бульварным листком, обещающим безопасный секс, смелых девушек и грязные развлечения.

Я вернулся в бар. Телевизор переключили на старый вестерн. Квадратные челюсти, безучастные ко всему брошенные телята и снятые общим планом покрытые кустарником равнины. Завсегдатаи уставились на экран как завороженные. Будто все это не было снято прямо за холмом, в Бербанке.

Через тридцать шесть минут появился Майло. Проходя мимо бара прямо в ресторан, он помахал мне рукой, приглашая следовать за ним. Я захватил свое пиво и догнал его. Куртка перекинута через плечо, а галстук заправлен за пояс брюк. Пояс смялся под весом живота.

Пара пьяниц подняли головы и — нетрезво, но настороженно — следили за Майло. Он никогда не замечал этого, но мне известно, что ему было бы приятно узнать, как много сохранилось в нем от полицейского.

Обеденный зал был пуст. В углу помощник официанта чистил пылесосом ковер. Появился старый жилистый официант — американская готика на аварийной диете, он принес свежие булочки, эль, заказанный Майло, и блюдо красных перчиков и фаршированных оливок.

— Ему тоже, Ирв, — распорядился Майло.

— Конечно, мистер Стерджис.

Когда официант ушел, Майло коснулся моего бокала пива и объявил:

— Это ты заменишь варевом потемнее, приятель. Судя по усталости в твоих глазах, ты того заслуживаешь.

— Спасибо, папочка. А можно я еще что-нибудь вытворю?

Он усмехнулся, ослабил узел галстука, потом совсем развязал и снял его. Проведя рукой по лицу, отодвинулся в глубь кабинки и фыркнул.

— Как ты узнал об убийстве Херберт? — спросил он.

— От ее бывших домохозяев.

Я пересказал ему мой разговор с Бобби и Беном Мертаф.

— Они показались тебе честными?

Я кивнул:

— Все еще не оправились от потрясения.

— Ну что ж, — начал Майло. — По этой истории пока ничего нового нет. Дело находится на учете в Центральном отделении. Оно еще не закрыто. В целом похоже на нападение садиста. Очень мало вещественных улик.

— Еще одно дело из разряда нераскрываемых?

— Ага. Поймать этих психов — дело не из легких; основную ставку делают на то, что преступник вновь совершит нечто подобное и попадется. Конечно, это мерзко. Ее ударили по голове, перерезали горло и втолкнули что-то деревянное во влагалище — коронер обнаружил занозы. Всё, фактически больше улик нет. Это случилось поблизости от панк-клуба, помещение для которого снимают у фабриканта одежды в Юнион-дистрикт. Недалеко от Общественного центра.

— «Муди Майян», — сказал я.

— Откуда узнал?

— От Мертафов.

— Сведения у них не совсем точны, — возразил Майло. — Он назывался «Майян Мортгей». Пару недель спустя после происшествия клуб закрылся.

— Из-за убийства?

— Нет, черт бы его побрал. Уж что-что, а убийство, наоборот, способствовало бы успеху бизнеса. Мы сейчас говорим о том, какая дрянь выползает на улицы по ночам. Избалованные детки из Брентвуда и с Беверли-Хиллз натягивают на себя тряпки, как в «Роки Хоррор-шоу», и разыгрывают «Знаешь, мамочка, здесь нет никакого здравого смысла». Кровь и кишки — чьи-нибудь, не свои — как раз то, что им надо.

— Именно так Мертафы отзывались о Херберт. Днем она была студенткой — выпускницей университета, а по вечерам превращалась в панка. Красила волосы такой краской, которая наутро бесследно смывается.

— Лос-Анджелес меняется… — вздохнул Майло. — Как бы то ни было, а клуб, наверное, закрылся потому, что оседлая жизнь этому народу быстро надоедает — все удовольствие заключается в том, чтобы кочевать с места на место. Вроде метафоры на саму жизнь, а?

Я изобразил тошноту.

Майло засмеялся.

— А ты знаешь этот клуб? — поинтересовался я.

— Нет. Но они все одинаковы — все устроены на скорую руку, все ненадежны, без разрешения на владение и лицензии на торговлю спиртными напитками. Иногда они занимают заброшенные здания и не беспокоятся об уплате аренды. К тому времени, когда хозяин опомнится или в пожарной службе додумаются, что клуб пора прикрыть, народ уже исчезает. Положение может измениться только тогда, когда сотни две этих шутов поджарятся в каком-нибудь случайном пожаре.

Он поднял свой стакан и погрузил верхнюю губу в пену. Облизнулся и продолжал:

— По сведениям Центрального управления, один из барменов видел Херберт, когда она с каким-то типом уходила из клуба около двух часов утра. Он узнал ее потому, что видел, как она весь вечер танцевала, а кроме того, они пускали в свой клуб не слишком много таких низеньких и полных девушек, какой была Дон Херберт. Но о парне конкретных сведений он дать не мог, единственное, что запомнил, тот казался нормальным и выглядел старше девушки. Время совпадает с тем, что определил коронер, — от двух до четырех утра. Коронер, помимо прочего, обнаружил в ее организме кокаин и алкоголь.

— Много?

— Достаточно, чтобы притупить рассудок. Если он у нее вообще изначально был. Что сомнительно, учитывая, что дамочка таскалась одна в такое время по Юнион-дистрикт.

— Хозяева ее комнаты говорят, что она была способная — собиралась получить докторское звание по биоматематике.

— Ну что ж, способные способным рознь. Само убийство произошло в переулке на расстоянии пары кварталов от клуба. В ее же собственной «мазде». Ключи были в замке зажигания.

— Ее убили в машине?

— Прямо на водительском месте, если судить по брызгам крови. А потом она упала поперек обоих сидений. Тело было обнаружено после восхода солнца парой рабочих фабрики по производству верхней одежды, которые шли к утренней смене. Кровь просочилась через дверцу на асфальт. Улица идет под уклон, поэтому кровь стекла вниз к обочине и образовала лужицу. Именно эту лужицу и заметили рабочие.

Официант принес мой эль, тарелки супа — из устриц для меня и гороховый для Майло. Подождал, пока Майло не попробовал пищу.

— Превосходно, Ирв, — в конце концов похвалил мой приятель.

Старик кивнул и удалился. Майло отправил в рот еще пару ложек, облизал губы и сквозь поднимающийся от тарелки пар проговорил:

— Откидной верх «мазды» был поднят, но следов крови на нем не видно, поэтому коронер счел, что его подняли после убийства. Расположение брызг также указывает на то, что убийца находился вне машины, со стороны водителя. Стоял, может быть, в футе или двух позади нее. Потом ударил девушку по голове. Судя по повреждению черепа, от удара она потеряла сознание, а возможно, даже и умерла. Затем при помощи какого-то лезвия преступник перерезал ей сонную артерию и дыхательное горло. А сделав все это, изнасиловал деревянным предметом. Таким образом, возможно, мы имеем дело с некрофилом.

— Какое-то многократное убийство. Просто безумие.

— Или тщательность, — проговорил Майло, потягивая суп. — Преступник достаточно контролировал свои действия, даже поднял откидной верх.

— Кто-нибудь видел, с кем она танцевала в клубе?

— Никаких сведений. Бармен запомнил ее только потому, что у него был перерыв, он стоял у входных дверей и курил, когда девушка выходила из клуба.

— А бармен не рассматривался как подозреваемый?

— Нет. Вот что я тебе скажу: подонок, который совершил это, тщательно подготовился — подумал обо всех орудиях убийства. Мы говорим о хищнике, Алекс. Может быть, он наблюдал за клубом, рыскал по этому району, поскольку знал, что там бывает много женщин. Он выжидал, пока не увидел именно то, что искал. Одинокая женщина, добыча, может быть, даже какой-то особый физический тип, а может быть, он просто решил, что будет действовать именно в эту ночь. А тут еще дополнительные удобства в виде кабриолета, стоящего на тихой темной улице. С откинутым верхом. Что фактически означало: «От всей души приглашаю вас совершить нападение».

— Похоже на то, — согласился я, чувствуя омерзение.

— Ничего себе студентка-выпускница, а? Очень плохо, что она провалилась на экзамене по логике. Я не пытаюсь обвинить жертву, Алекс, но, если добавить наркотики и алкоголь, она становится не слишком похожей на леди с устойчивым инстинктом самосохранения. А что она крала?

Во время моего рассказа Майло съел еще немного супа, при помощи ложки выковырнул мозг из кости, проглотил и его.

— Мертафы сказали, что даже после того, как она ушла с работы, у нее вроде бы было много денег. А сейчас ты добавил в ее бюджет еще и кокаин. Так что можно подозревать и шантаж, согласен? Она уцепилась за то, что первый младенец Джонсов умер, а второй постоянно попадает в больницу и ему не могут установить диагноз. Она выкрадывает историю болезни умершего ребенка и пытается использовать ее в своих целях. А теперь она мертва. Так же, как Эшмор.

Майло медленно опустил на стол свой стакан.

— Это огромный скачок — от мелкого воровства к шантажу больших шишек, Алекс. И нет никаких оснований полагать, что ее зарезал не психопат. Что касается источника ее денег, то тебе пока неизвестно: а вдруг ее поддерживала семья? С этой точки зрения кокаин становится положительным фактором — может быть, она торговала наркотиками.

— Если у ее семьи были деньги, почему она снимала дешевенькую комнату у Мертафов?

— Модное увлечение трущобами. Мы уже знаем, что она играла разные роли — полный панковский набор. И кражи, которые она совершала у хозяев, были совершенно нелогичны, она делала это не ради выгоды. Занималась именно такими вещами, которые непременно будут обнаружены. Она кажется мне какой-то беспорядочной, Алекс. Неподходящий тип для планирования и осуществления схемы высококлассного шантажа.

— Никто и не говорит, что она в этом преуспела, — возразил я. — Не забывай, чем это для нее закончилось.

Майло оглядел пустой зал, будто внезапно забеспокоился, что нас могут подслушать. Допил пиво, взял ложку и принялся двигать ею кость в супе, как ребенок возится с игрушечным корабликом в крошечной зеленой гавани.

— Чем это для нее закончилось, — наконец проговорил он. — Итак, кто ее убил? Папочка? Мамочка? Или дедушка?

— Почему бы тебе не подумать о наемном убийце? Упомянутые типы не будут пачкать свои руки грязной работой.

— Нанятый для того, чтобы раскромсать ее и изнасиловать какой-то деревяшкой?

— Наняты для того, чтобы изобразить это как работу психопата, то есть убийство, которое никогда не будет раскрыто, если этот психопат не совершит повторного преступления. Черт его знает, может быть, здесь был замешан и Эшмор, а затем тот же подонок за дополнительную плату сымитировал разбойное нападение.

— Какое богатое воображение, — заявил Майло. — И ты спокойно рассиживал с этими людьми, играл с их ребенком, болтал всякую чепуху, а между тем обдумывал этот вариант?

— Считаешь, что я абсолютно не прав?

Прежде чем ответить, он проглотил еще несколько ложек супа.

— Послушай, Алекс. Я знаю тебя достаточно долго, чтобы оценить ход твоих рассуждений. И я считаю, что в данный момент твои идеи — не более чем простая фантазия.

— Может быть, — согласился я. — Но это куда лучше, чем думать о Кэсси и обо всем, что мы не в состоянии сделать для нее.

Принесли горячее. Я наблюдал, как Майло расправляется с цыпленком. Он потратил довольно много времени на то, чтобы отделить мясо от костей, и проявил больше хирургического искусства и взвешенной неторопливости, чем я когда-либо отмечал у него.

— Фальшивый психопат-убийца приканчивает Херберт, — проговорил он. — Фальшивое ограбление Эшмора.

— А он был начальником Херберт. Располагал компьютерами и провел токсикологический анализ по делу Чэда Джонса. По логике вещей, он должен был знать, чем занимается Херберт. Но даже если он не был в курсе ее дел, тот, кто убил Херберт, занялся и им. Просто ради осторожности.

— Зачем ему впутываться в шантаж? Он был независимым и состоятельным человеком.

— Он вкладывал деньги в недвижимость, — пояснил я. — А цены на рынке падали. Что, если он по уши завяз? А может, он не бросил игру, как думала его жена? Порядком издержался, и ему были нужны свободные деньги. Богатые люди могут стать бедняками, согласен? Лос-анджелесская перетасовка.

— Если Эшмор был замешан в этом деле — заметь, я сейчас просто подыгрываю тебе, — то почему он захотел принять в долю Херберт?

— А кто говорит, что он это сделал? Она независимо от него могла узнать о происходящем — получила его компьютерные данные и решила действовать самостоятельно.

Майло помолчал. Вытер салфеткой губы, хотя еще и не притронулся к цыпленку.

— Но есть одна загвоздка, — продолжал я. — Эшмор был убит на два месяца позже Херберт. Если эти убийства связаны друг с другом, зачем нужно было так долго ждать?

Майло побарабанил пальцами по столу.

— Да… Можно посмотреть на это и с другой точки зрения. Вначале Эшмор не знал, чем занимается Херберт. Но потом суть дела стала ему известна. Из данных, которые она припрятала на компьютере. И тогда он или пытался воспользоваться своим открытием, или рассказал о нем не тому, кому следовало.

— Ты знаешь, это увязывается кое с чем, что я увидел на днях. Хененгард — глава службы безопасности — на утро после убийства распорядился вынести компьютеры из кабинета Эшмора. Первоначально у меня возникло впечатление, что он берет оборудование Эшмора себе. Но, может быть, Хененгард на самом деле интересовался тем, что было внутри этих машин. А именно данными. Он работает на Пламба, а это означает, что, по сути, он работает на Чака Джонса. Этот парень принадлежит к типу настоящих прихвостней, Майло. Плюс к тому: его имя вновь всплыло вчера, в разговоре с миссис Эшмор. Именно он звонил ей, чтобы выразить соболезнование от имени больницы. Он собирался нанести ей визит и передать сертификат ЮНИСЕФ. Странное занятие для начальника службы безопасности, как ты думаешь? Если только настоящей целью визита не было узнать, имелся ли и дома у Эшмора компьютер. А если так, то изъять и его.

Майло посмотрел в свою тарелку. Наконец начал есть. Быстро, механически, без особого удовольствия. Я знал, какое место занимает пища в его жизни, и пожалел, что испортил другу обед.

— Звучит заманчиво, — проговорил он. — Но все это пока что одно большое «если».

— Ты прав, — согласился я. — Давай на время оставим это дело.

Он положил вилку.

— Во всех рассуждениях есть один существенный недостаток, Алекс. Если дедушка знал, что сын и/или жена сына убили Чэда, и до такой степени был заинтересован в сокрытии преступления, что оплачивал шантаж и нанял убийцу, почему тогда он допустил, чтобы Кэсси лечили в той же больнице?

— Может быть, он не знал правды до тех пор, пока Херберт и/или Эшмор не прижали его.

— Пусть так. Но почему бы не направить Кэсси куда-нибудь еще? Почему нужно так рисковать? Ведь девочку наблюдали те же врачи, что и Чэда. Ведь не мог же он допустить, чтобы доктора сделали те же выводы, что и шантажисты? Кстати, если бы они перевели Кэсси в другую клинику, их поведение было бы оправданно. Здоровье малышки не улучшается ни на йоту, ты сам говорил, что Джонс-младший заговаривал о медицинских ошибках. Никто не осудил бы их за то, что они захотели услышать мнение других врачей. Так что вариант первый: родители жестоко обращаются с ребенком, и дедушка защищает их до такой степени, что уничтожает шантажиста. Но если дедушка знал, что Кэсси потихоньку травят, разве не захотел бы он во всем разобраться и пресечь любые попытки отравления?

— Может быть, он не лучше сына и невестки, — предположил я.

— Семья психопатов?

— А как ты думаешь, с чего это начинается?

— Не знаю.

— Возможно, Чак Джонс был жестоким отцом, и Чип хорошо усвоил папины уроки. Судя по тому, как старик уничтожает больницу, я бы совершенно точно не назвал его мистером Сострадание.

— Всеобщая жадность — это одно дело, Алекс. А наблюдать, как твою внучку доводят до припадков эпилепсии, это уже совсем другое.

— Да, — согласился я. — Вероятно, все мои рассуждения — не более чем игра воображения, и они слишком далеки от истины. Пожалуйста, ешь. Из-за твоей возни с едой я начинаю нервничать.

Он улыбнулся и взял вилку. Мы притворились, что восхищены обедом.

— Хененгард, — сказал Майло. — Не думаю, что в картотеке найдется много людей с такой фамилией. А как его зовут?

— Пресли.

Он улыбнулся:

— Еще лучше. Кстати, я проверил Эшмора и Стеф. Он совершенно чист, кроме пары штрафов, которые так и не успел оплатить. За Стефани долгое время тоже ничего не было, но несколько лет тому назад ее оштрафовали за управление автомобилем в нетрезвом состоянии.

— Пьяная за рулем?

— Ага. Столкновение, но без повреждений. Первое нарушение, ей дали испытательный срок. Возможно, направили к «Анонимным алкоголикам» или в лечебный центр.

— Так, может быть, поэтому она изменилась?

— Изменилась? В каком смысле?

— Заметно постройнела. Начала подкрашиваться, стала думать о моде. Создает имидж молодого профессионала. У нее в кабинете стоит маленький кофейник. Настоящий «эспрессо».

— Возможно, — сказал он. — Крепкий кофе входит в диету выздоравливающих алкоголиков — он заменяет им алкоголь.

Вспоминая о его то возникающем, то пропадающем интересе к бутылке, я спросил:

— Ты думаешь, это имеет какое-то значение?

— Что именно? Управление машиной в нетрезвом виде? Ты замечал следы того, что она продолжает пить?

— Нет. Но я и не искал их.

— Какая-нибудь четко прослеживающаяся связь между алкоголизмом и синдромом Мюнхгаузена существует?

— Нет. Но алкоголизм осложняет любую проблему. И если в прошлом у нее имелась благоприятная среда для развития синдрома Мюнхгаузена — жестокость в обращении, кровосмешение, болезни, — то мне понятно, почему она ударилась в пьянство.

Он пожал плечами:

— Вот ты сам и отвечаешь на свой вопрос. Абсолютно точно, что у нее есть нечто, о чем она хотела бы забыть. Как и у большинства из нас.

20

Мы вышли из ресторана, и Майло сказал:

— Я попытаюсь что-нибудь выяснить о Дон Херберт. Насколько это будет возможно. А ты что собираешься предпринять дальше?

— Нанести домашний визит Джонсам. Может быть, то, что я увижу их в естественных условиях, позволит мне хотя бы частично проникнуть в их внутренний мир.

— Резонно. Черт возьми, во время визита ты сможешь кое-что разнюхать. У тебя прекрасное прикрытие.

— То же самое заявила и Стефани. Она предложила мне сунуть нос в их аптечку. Причем мне показалось, что шутила она только наполовину.

— А почему бы и нет? Вам, психиатрам, платят за то, чтобы вы прощупывали и зондировали. Вам даже не нужен ордер на обыск.

* * *

По дороге домой я остановился у дома Эшморов, все еще испытывая любопытство по поводу поведения Хененгарда и желая проверить, как чувствует себя вдова. На парадной двери висел черный венок. На мой звонок никто не ответил.

Я вернулся в машину, включил стерео и всю дорогу домой не думал о смерти и болезнях. По приезде проверил автоответчик. Робин сообщила, что вернется около шести. Утренняя газета, аккуратно сложенная, все еще лежала на обеденном столе — Робин всегда оставляла газеты аккуратно сложенными.

Вспомнив раздраженное замечание Дэна Корнблатта в кафетерии, я перелистал газету, пытаясь найти то, что разозлило его. На первых страницах ничего примечательного, но в отделе бизнеса на второй странице мне в глаза бросился один заголовок. Я никогда не читал деловые статьи, но даже если бы и читал, легко мог бы пропустить этот материал. Маленькая заметка в левом нижнем углу, рядом с курсом обмена валюты.

Заголовок гласил: «ЗАБОТА О ЗДОРОВЬЕ В ЧАСТНОМ СЕКТОРЕ: ОПТИМИЗМ УБЫВАЕТ». Смысл статьи сводился к тому, что бизнес в больничной сфере, который когда-то рассматривался на Уолл-Стрит как золотая жила, оказался далеко не таким прибыльным занятием. Этот тезис был подкреплен примерами: рассказ о разорившихся больницах Организации медицинского обслуживания, а также выдержки из интервью финансовых воротил, одним из которых являлся Джордж Пламб, бывший главный администратор Общей медицинской службы консультантов по поддержанию здоровья в Питсбурге, а в настоящее время главный администратор Западной педиатрической больницы в Лос-Анджелесе.

Питсбург… Компания, переоборудующая библиотеку устаревшей компьютерной системой «БИО-ДАТ», тоже находилась в Питсбурге.

Один поддерживает другого? Я стал читать дальше.

Больше всего финансовые воротилы были недовольны введением в действие программы ограничения платы за лечение и тем, что в их дела вмешивалось правительство. Также упоминались трудности в отношениях со страховыми компаниями, неимоверно дорогая стоимость новых технологий, претензии врачей и медсестер по зарплате и то, что больные не хотели вести себя в соответствии со статистикой.

«Только один пациент, больной СПИДом, может стоить нам миллионов, — сокрушался администратор с Восточного побережья. — И мы все еще не видим света в конце туннеля. Когда составлялись планы, об этой болезни никто и не слышал. Правила поменялись во время игры».

Администраторы неоднократно ссылались на синдром иммунодефицита, как будто эта чума была какой-то шалостью, изобретенной специально для того, чтобы сбить с толку статистиков.

Вклад Пламба в фестиваль жалоб заключался в его сетованиях о трудностях содержания городских больниц, о демографических и социальных проблемах, которые просачиваются в больницы из близлежащих жилых районов. Вдобавок к этому быстро ухудшающееся состояние больничных комплексов и оборудования, постоянное уменьшение доходов, отсутствие пациентов, способных оплатить свое пребывание в клинике, и нежелание лиц, обеспечивающих материальную поддержку больным, заключать контракты на лечение.

Когда Пламба спросили, в чем он видит решение проблемы, он заявил, что будущее за децентрализацией — то есть за заменой больших городских больниц более мелкими, легко управляемыми лечебными центрами, стратегически расположенными в хорошо развивающихся пригородных районах.

«Однако, — предупреждал он, — прежде чем планировать что-либо в подобных масштабах, необходимо провести тщательные экономические исследования. Также следует учесть и некоммерческие аспекты. Те, чьи воспоминания связаны со старыми добрыми временами, преданы многим хорошо зарекомендовавшим себя больницам».

Уж очень похоже на пробный шар — прежде чем будут предложены радикальные меры, а именно — выставить на продажу «больничные комплексы и оборудование» и направиться на пригородные пастбища, стоит определить общественное мнение. А если вдруг на Пламба окажут давление, он всегда сможет отмежеваться от своих высказываний, определив их как отвлеченный экспертный анализ.

Замечание Корнблатта о продаже больничного земельного участка начало представляться менее похожим на паранойю и более — на грамотную догадку.

Конечно, Пламб был только рупором. Он высказывался вместо человека, которого я рассматривал как возможного нанимателя убийцы или соучастника жестокого обращения с ребенком.

Я вспомнил, что Стефани говорила мне о прошлом Чака Джонса. Прежде чем стать председателем правления Западной педиатрической, он занимался финансовыми вопросами больницы. Кто может быть лучше осведомлен о стоимости имущества и земли Западной педиатрической больницы, чем тот, кто заведовал всеми ее финансами?

Я представил себе Чака Джонса, Пламба и одетых в серое близнецов-счетоводов Робертса и Новака, нависших над старым, покрытым плесенью гроссбухом, словно хищники с карикатур Томаса Наста.

Может ли печальное финансовое состояние больницы быть вызвано чем-то большим, чем неблагоприятное демографическое положение и уменьшение денежных поступлений? Возможно, Джонс плохо распоряжался деньгами Западной педиатрической больницы и довел ее до кризиса, а теперь планирует покрыть потери эффектной продажей недвижимости.

И добавить к нанесенному им вреду еще больший вред, получив жирненькие комиссионные с этой сделки.

Стратегически расположенные в хорошо развивающихся пригородных районах.

Как и пятьдесят участков в Уэст-Вэлли, которыми владеет Чип Джонс?

Мимо своего рта не пронесут…

Но, чтобы провернуть сделку подобного рода, нужно соблюсти хотя бы видимость законности, и поэтому Джонс и компания будут демонстрировать непоколебимую преданность этому городскому динозавру, пока он не испустит последний вздох.

И перевод внучки председателя правления на лечение в другую больницу, безусловно, повредит этой политике.

А тем временем могут быть предприняты меры, которые ускорят смерть динозавра.

Можно закрыть клинические программы. Можно мешать проведению исследований. Можно заморозить зарплату и тем самым вызвать нехватку персонала.

Можно создать условия, чтобы ведущие специалисты покидали больницу, а на их места ставить неопытных, тогда врачи, ведущие частную практику, потеряют уверенность в данной клинике и перестанут присылать туда своих платежеспособных пациентов. И вот когда поправить дела уже станет невозможным, именно тогда стоит произнести страстную речь по поводу неразрешимых социальных проблем и необходимости бесстрашно двигаться в будущее.

Разрушить больницу, чтобы спасти ее.

Если Джонс и его приспешники смогут провернуть это дело, на них будут смотреть как на провидцев, обладающих смелостью и предусмотрительностью, способствовавших тому, чтобы вывести шатающуюся богадельню из плачевного состояния и заменить ее оздоровительными центрами для верхушки среднего класса.

В этом есть некоторая жестокая красота.

Люди с тонкими губами, планирующие войну на истребление при помощи блок-схем, балансовых отчетов и компьютерных распечаток.

Распечатки…

Хененгард конфисковал компьютеры Эшмора.

Пытался ли он добыть там данные, которые не имели никакого отношения к синдрому внезапной смерти или к отравлению младенцев?

Эшмор не интересовался лечением пациентов, но его очень притягивали финансовые вопросы. Возможно, он натолкнулся на махинации Джонса и Пламба — стал невольным свидетелем какого-то разговора в полуподвальном этаже или случайно влез в базу данных?

Если он пытался получить выгоду от своих знаний, возможно, за это и поплатился?

Большой скачок, как сказал бы Майло.

Я вспомнил, что мне мельком удалось увидеть кабинет Эшмора, прежде чем Хененгард захлопнул дверь.

Какие научные работы по токсикологии можно проводить без пробирок и микроскопов?

Эшмор при помощи компьютера жонглировал цифрами и из-за этого погиб… А как насчет Дон Херберт? Почему она взяла историю болезни умершего младенца? Почему ее убили за два месяца до Эшмора?

Отдельная история?

Какой-то заговор?

Большой скачок… И даже если один из моих выводов был верным, то какое, черт возьми, это имело отношение к страданиям Кэсси Джонс?

Я позвонил в больницу и запросил комнату 505W. Никто не ответил. Позвонив вновь, я попросил соединить меня с постом медсестер в «палатах Чэппи». У ответившей медсестры был заметный испанский акцент. Она сказала, что семьи Джонсов в отделении нет, они гуляют.

— Есть что-то новое? — спросил я. — Как себя чувствует девочка?

— Не уверена, что смогу ответить. Может быть, вы обратитесь к начальству? Мне кажется, что это доктор…

— Ивз.

— Да, правильно. Я здесь временно и этими пациентами не занимаюсь.

Я повесил трубку и взглянул в окно на верхушки деревьев, которые под лимонными лучами заходящего солнца приобретали серый оттенок. Поразмышлял еще немного над финансовой стороной дела.

Я вспомнил кое-кого, кто мог бы просветить меня в вопросах финансов. Лу Сестер, когда-то незаменимый эксперт в вопросах акций и облигаций, а ныне — исправившийся ветеран «черного понедельника»[41].

Крах захватил его неожиданно, и он все еще отчищал свою замаранную репутацию. Но, несмотря на это, по-прежнему оставался в числе моих друзей.

Несколько лет тому назад я скопил немного денег — работал восемьдесят часов в неделю и сократил свои расходы. Лу обеспечил мне финансовую безопасность, поместив мои деньги в недвижимость на побережье в те времена, когда еще не наступил бум на землю. Затем он удачно продал мои владения и поместил прибыль в акции с голубой каймой и свободные от налогов облигации. Он не спекулировал моими бумагами, потому что знал: занимаясь психологией, я никогда не смогу разбогатеть и потому я не могу позволить себе большие потери.

Доход с инвестиций все еще поступал. Медленно, но верно дополняя то, что я зарабатывал судебной экспертизой. Я никогда не буду в состоянии купить картины французских импрессионистов, но если придерживаться разумного стиля жизни, то, вероятно, я смогу, если мне того захочется, не работать в поте лица, добывая себе на пропитание.

Тем не менее даже после потери большей части своего имущества и почти всех клиентов Лу оставался весьма состоятельным человеком. Теперь он проводил свое время то на яхте в южной части Тихого океана, то в имении в Вилламетт-Вэлли.

Я позвонил в Орегон и побеседовал с его женой. Голос ее, как всегда, был спокоен, и я задумался, было ли это признаком сильного характера и хорошего воспитания или просто притворством. Мы немного поболтали, а затем она сообщила, что Лу вместе с сыном отправился в пеший поход к горе Рейнир, штат Вашингтон, и ждут их не раньше завтрашнего вечера или утром в понедельник. Я передал ей все, о чем хотел бы спросить у друга. Для нее это был пустой звук, но я знал, что они с Лу никогда не разговаривают о финансовых проблемах.

Пожелав ей всего хорошего, я повесил трубку.

Затем выпил еще чашку кофе в ожидании возвращения Робин, которая помогла бы мне забыть этот день.

21

Она тащила два чемодана и выглядела веселой. Третий чемодан лежал в ее новом пикапе. Я принес его в дом и стал смотреть, как она распаковывает багаж и развешивает свою одежду, заполняя пустоту в гардеробе, к которому я не притрагивался более двух лет.

Усевшись на кровать, она улыбнулась:

— Вот.

Мы постояли немного, обнявшись и наблюдая за рыбками. Затем отправились пообедать, взяв баранью лопатку с ребрышками в спокойном месте в Брентвуде, где мы оказались самыми молодыми посетителями. Вернувшись домой, мы провели остаток вечера, слушая музыку, читая и попивая джин. Это создавало романтическое настроение, легкое чувство возраста и было чрезвычайно приятно. На следующее утро мы прогулялись в узкой лесистой долине, притворяясь, что любим наблюдать за дикими птицами, и придумывая названия для попадавшихся на нашем пути крылатых существ.

Воскресный ленч, который мы устроили на верхней террасе, состоял из гамбургеров и чая со льдом. После того как мы вымыли посуду, Робин углубилась в кроссворд, кусала ручку и часто хмурилась. Я растянулся в шезлонге, внушая себе абсолютное отстранение от мыслей о работе. Вскоре после двух Робин отложила кроссворд со словами:

— Хватит. Слишком много французских слов.

И разлеглась рядом со мной. Мы впитывали солнце до тех пор, пока я не заметил, что Робин начала проявлять беспокойство.

Я наклонился над ней и поцеловал в лоб.

— Как приятно… что я могу предложить тебе?

— Ничего, спасибо.

— Ты уверен?

— Ага.

Она попыталась заснуть, но вместо этого стала еще более беспокойной.

— Мне бы хотелось сегодня побывать в больнице, — заметил я.

— О, конечно… Раз ты собираешься уехать, я тоже могла бы заглянуть в мастерскую и закончить некоторые дела.

* * *

Комната Кэсси была пуста, белье с кровати снято, шторы опущены. На ковре остались следы от пылесоса. Ванная комната продезинфицирована, на унитазе бумажная полоса.

Я вышел из комнаты и услышал чей-то голос:

— Подождите.

Передо мной стоял охранник. Выбритое до блеска треугольное лицо, мрачный рот и очки в черной оправе. Тот же самый тип, с которым я познакомился в первый день своей работы в клинике и который настаивал на оформлении нового пропуска.

Он блокировал выход. Выглядел так, будто был готов к атаке на гору Сан-Хуан-Хилл[42].

— Прошу прощения, — проговорил я.

Он не двинулся с места. Между нами оставалось немного свободного пространства, но я смог взглянуть на его значок. На нем было написано: «Сильвестр. Административное управление».

Охранник изучил мой пропуск и сделал шаг назад. Частичное отступление, но недостаточное для того, чтобы позволить мне пройти.

— Видите, я получил новый пропуск, — заметил я. — Яркий и блестящий, с цветной фотографией. А теперь не будете ли вы так любезны убраться с моей дороги, чтобы я мог пойти и заняться своими делами.

Он пару раз взглянул то на пропуск, то на мое лицо, сравнивая меня с фотографией. Наконец, отойдя в сторону, проговорил:

— Эта палата закрыта.

— Да, я вижу. До каких пор?

— Пока не откроют.

Я прошел мимо него и направился к тиковой двери.

— Вы ищете что-нибудь конкретное?

Я остановился и обернулся. Одна его рука лежала на кобуре, а другая сжимала дубинку.

Подавив желание рявкнуть: «Ну, стреляй, парень», я объяснил:

— Пришел навестить пациентку. Она лежала в этой палате.

* * *

В общем отделении я воспользовался телефоном, чтобы позвонить в пункт приема и выписки пациентов и получил подтверждение, что Кэсси была выписана час назад. По лестнице спустился на первый этаж и в автомате купил водянистую кока-колу. Со стаканчиком в руке я направился в вестибюль и там чуть не столкнулся с Джорджем Пламбом и Чарльзом Джонсом-вторым. Они шли очень быстро, так что Джонс еле успевал переставлять свои коротенькие кривые ноги. Мужчины громко смеялись. Вот вам и обеспокоенный дедушка.

Я выходил в вестибюль, а они как раз подходили к дверям. Джонс увидел меня, и его рот застыл. Через несколько секунд перестали двигаться и его ноги. Пламб тоже остановился, чуть-чуть позади хозяина. Розовый цвет его лица был ярче, чем когда-либо.

— Доктор Делавэр, — поприветствовал Джонс. Из-за природной скрипучести его голоса слова прозвучали как предупреждающее рычание.

— Мистер Джонс.

— Можете задержаться на минутку, доктор?

Застигнутый врасплох, я ответил:

— Конечно.

Бросив взгляд на Пламба, Джонс проговорил:

— Я догоню тебя, Джордж.

Пламб кивнул и удалился, размахивая руками.

Когда мы остались одни, Джонс спросил:

— Как чувствует себя моя внучка?

— Когда я видел ее в последний раз, она выглядела лучше.

— Отлично, отлично. Я как раз направляюсь к ней.

— Ее выписали.

Его седые брови неровно изогнулись, каждый стальной волосок встопорщился в понравившуюся ему сторону. Под бровями виднелась вспухшая, прорезанная морщинами кожа. Глаза стали крошечными. Впервые я заметил, что они были водянисто-карие.

— Да? Когда?

— Час тому назад.

— Вот проклятье. — Он сжал свой перебитый нос и повертел его за кончик. — Я приехал специально, чтобы навестить ее. Вчера не смог этого сделать — чертовы совещания целый день. Она моя единственная внучка, вы знаете. Хорошенькая крошка, правда?

— Да, безусловно. Было бы прекрасно, если бы она была здорова.

Он поднял голову и уставился на меня. Сунул руки в карманы и постучал носком ботинка по мраморному полу. Вестибюль был почти пуст, и звук быстро разнесся по нему. Джонс повторил чечетку. Его осанка стала чуть менее напряженной, но он быстро выпрямился вновь. Водянистые глаза запали.

— Давайте найдем место, где можно поговорить, — предложил он и рванулся через вестибюль, снова чувствуя уверенность в себе. Крепенький карлик, который держался так, будто какое-либо сомнение в собственных действиях вообще отсутствовало в его ДНК. На ходу Джонс чем-то позвякивал. — У меня здесь нет кабинета, — сообщил он. — При всех этих финансовых проблемах и нехватке помещений мне меньше всего хотелось бы, чтобы считали, что я злоупотребляю положением.

Как только мы подошли к лифтам, двери одного из них открылись. Магнатам везет. Джонс вошел в него, не сбавляя шага, как будто лифт именно для него и был заказан. Нажал на кнопку полуподвального этажа.

— Как насчет столовой, подойдет? — спросил он, пока мы спускались.

— Она закрыта.

— Знаю, что закрыта. Я и сократил часы ее работы.

Двери лифта открылись, он вышел и размашистым шагом направился к запертым дверям кафетерия. Достав из кармана брюк связку ключей — это они позвякивали во время ходьбы, — он перебрал их и вынул нужный.

— В самом начале мы произвели учет использования ресурсов. Исследование показало, что в эти часы столовая практически не посещается. — Он открыл дверь и придержал ее, пропуская меня вперед. — Привилегия администратора. Не особенно демократично, но в подобном месте демократия не работает.

Я вошел в комнату. В ней было абсолютно темно. Я поискал на стене выключатель, но Джонс направился прямо к рубильнику и включил его. Несколько люминесцентных ламп секунду помигали и загорелись.

Джонс указал на кабинку в центре комнаты. Я сел, а он зашел за стойку, налил в чашку воды из-под крана и опустил в нее дольку лимона. Затем достал что-то из-под стойки — как оказалось, бутерброд с сыром — и положил его на тарелку. Он двигался быстро, зная, где что лежит, будто возился в собственной кухне.

Затем подошел ко мне, откусил от бутерброда и удовлетворенно вздохнул.

— Она должна быть здорова, будь все проклято, — заявил Джонс. — Я в самом деле не понимаю, почему, черт возьми, она болеет, и никто не в состоянии дать мне ответ.

— Вы говорили с доктором Ивз?

— С Ивз, с другими, со всеми ними. Кажется, что никто ни черта не знает. А вы можете хоть что-нибудь сказать?

— Боюсь, что нет.

Он наклонился вперед:

— Больше всего мне непонятно вот что: почему пригласили вас? Я не имею в виду вас лично, просто не понимаю, почему в данном случае нужен психолог.

— На самом деле я не могу обсуждать это, мистер Джонс.

— Чак. Мистер Джонс — это песня того парня с курчавыми волосами, как там его зовут — Боб Дилан? — Подобие крохотной улыбки. — Удивляетесь, что я это знаю, да? Сейчас ваше время, а не мое. Но это семейная шутка. Еще с тех пор, как Чип учился в школе. Он высмеивал меня, сопротивлялся всему, что бы я ни говорил и ни делал. Вот так. — Он сцепил пальцы в замок, напряг мускулы, будто пытаясь разъединить руки. — Вот это были времена. — Он внезапно улыбнулся. — Чип — мой единственный ребенок, но в своем сопротивлении он не уступил бы и полудюжине. Если я вдруг пытался заставить его сделать что-то, что он не хотел делать, он становился на дыбы, взбрыкивал и заявлял мне, что я поступаю именно так, как в песне Дилана поступает тот тип, который не знает, что происходит вокруг, — этот мистер Джонс. И включал песню на всю громкость. Я практически никогда не мог услышать текст, но все же понимал, что к чему. А теперь мы с сыном лучшие друзья. И мы смеемся, вспоминая те дни.

Думая о дружбе, которая была сцементирована сделкой с недвижимостью, я улыбнулся.

— Он солидный парень, — продолжал мистер Джонс. — Серьга в ухе и длинные волосы — это просто часть имиджа. Вы знаете, что он преподаватель колледжа, да?

Я кивнул.

— Ребята, которых он учит, верят в подобные вещи. Он прекрасный преподаватель. Получил за это награды.

— Да?

— Множество. Вы никогда не услышите, чтобы он расхваливал сам себя. Он всегда был таким. Скромным. Так что мне приходится выполнять эту работу — расхваливать его. Он получал награды еще будучи студентом. Учился в Йеле. У него всегда была склонность к преподаванию. В своем общежитии натаскивал отстающих мальчиков и успешно подготовил их к выпуску. Занимался с учениками средней школы, за что его тоже отметили. Это дар.

Его пальцы все еще были сжаты — два крепких мясистых крюка. Он разнял их и веером разложил на столе. Вновь сжал пальцы. Разгладил клеенку.

— Мне кажется, вы очень гордитесь им, — заметил я.

— Совершенно верно, горжусь. И Синди тоже. Милая девушка, без всяких претензий. Они создали нечто крепкое, и доказательством того служит Кэсси. Я знаю, что необъективен, но эта малютка просто восхитительна, красива, такая умница. И к тому же у нее прекрасный характер.

— Это немалое достоинство, — согласился я. — Особенно если учитывать обстоятельства…

Глаза Джонса забегали. Он закрыл их, вновь открыл.

— Вы ведь знаете, мы потеряли одного ребенка? Красивого маленького мальчика… Синдром внезапной младенческой смерти. И до сих пор никто не знает, почему это происходит, правда?

Я кивнул головой.

— Это был ад на земле, доктор. Гром среди ясного неба — сегодня он с нами, а завтра… Я просто не могу понять, почему никто не может объяснить, что происходит с Кэсси.

— Потому что никто не знает, Чак.

Он отмахнулся от моих слов.

— И все же я не понимаю, почему вас втянули в это дело. Не принимайте это лично на свой счет. Я знаю, вы слышали разные ужасные истории по поводу упразднения психиатрического отделения. Но дело-то в том, что даже не стоял вопрос об одобрении или неодобрении лечения болезней мозга. Я, безусловно, за. Разве можно не одобрять его? Некоторые люди нуждаются в подобной помощи. Все дело в том, что слабые медсестры, работавшие в психиатрии, и понятия не имели, как составляется бюджет и как следует придерживаться сметы, уж не говоря о компетентном выполнении собственных обязанностей. А врачи дали мне ясно понять, что у них не такие уж большие способности. Конечно, если послушать их теперь, то все они были гениями, а мы уничтожили центр блестящих специалистов по психиатрии. — Мистер Джонс закатил глаза. — Ладно, неважно. Надеюсь, в один прекрасный день мы сможем создать хорошее, солидное отделение. Пригласим лучших специалистов. Вы ведь когда-то работали здесь, правильно?

— Несколько лет тому назад.

— Как бы вы посмотрели на то, чтобы вернуться?

Я покачал головой.

— Почему вы ушли?

— На то были разные причины.

— Свобода частной практики? Сам себе хозяин?

— Отчасти.

— Тогда, оглянувшись назад, вы сможете быть объективны и поймете, что я имею в виду. По поводу необходимости эффективной работы. Необходимости быть реалистами. Вообще я склонен полагать, что врачи, работающие в частном секторе, понимают это. Потому что, занимаясь частной практикой, занимаешься бизнесом. И только те, кто живет за счет… Но это не имеет значения. Возвращаясь к моим словам по поводу вашего участия в лечении моей внучки. Ни у кого не хватает нахальства заявить, что вся проблема заключается в ее головке, не так ли?

— Я в самом деле не могу обсуждать подробности, Чак.

— Почему нет, черт возьми?

— Вопрос врачебной этики.

— У Чипа и Синди нет от меня секретов.

— Мне нужно их подтверждение. Таков закон.

— Вы из породы несгибаемых, а?

— Не сказал бы, — улыбнулся я.

Джонс одарил меня ответной улыбкой. Вновь сцепил пальцы. Выпил воды.

— Хорошо. Это ваша работа, и вы должны придерживаться ее правил. Думаю, мне придется получить у них что-то вроде письменного разрешения.

— Думаю, да.

Он широко улыбнулся. Очень неровные желтые зубы.

— Но пока, я надеюсь, мне можно беседовать с вами? — продолжал он.

— Конечно.

Мистер Джонс уставился на мое лицо, изучая его со смесью интереса и скептицизма, как будто перед ним был квартальный отчет.

— Я просто делаю предположение: никто всерьез не задумывается о том, что проблемы Кэсси заключены в ее головке, потому что это выглядит просто смешно.

Пауза. Оценивает, попал ли в точку. Надежда на намек без слов?

Я заставил себя даже не пошевелиться.

Он продолжал:

— Итак, единственное, что я еще могу предположить, пытаясь объяснить ваше вмешательство в лечение девочки, будто кто-то думает, что есть какие-то сомнения в Синди или Чипе. Но это просто смешно.

Он откинулся на спинку стула, продолжая изучать меня. На его лице появилось торжествующее выражение. Я был уверен, что даже не сморгнул. Интересно, он что-то заметил или просто хитрит?

— Психиатров приглашают не только анализировать поведение больных, Чак, — возразил я. — Мы также оказываем поддержку людям, которые находятся в стрессовых ситуациях.

— Исполняете роль наемного друга, а? — Он снова подергал себя за кончик носа, встал, улыбнулся: — Ну что ж. Тогда будьте хорошим другом. Они хорошие ребята. Все трое.

22

Покидая больницу, я пытался определить, что именно хотел узнать Джонс и получил ли он от меня интересующую его информацию.

Хотел повидаться со мной, как обеспокоенный дедушка?

У Чипа и Синди нет от меня секретов.

Однако Чип и Синди не побеспокоились сообщить ему, что Кэсси выписывают. С каждой новой встречей с молодыми родителями я убеждался все больше и больше, что его избегают. Его имя не было упомянуто ни разу.

Крепко сбитый коротышка весь был в бизнесе — даже за те несколько минут, что мы провели вместе, он умудрился смешать семейные дела с больничными.

Он ни минуты не потратил на спор, ни разу не попытался изменить мое мнение.

Вместо этого предпочел придавать разговору нужную ему форму.

Даже место встречи было выбрано с расчетом. Столовая, которую он когда-то закрыл, а теперь рассматривает как собственную кухню. Взял закуску для себя, но мне не предложил.

Размахивал связкой ключей, чтобы дать мне понять, что он может открыть любую дверь в больнице. Хвастался этим, но намекал, что он слишком щепетилен, чтобы захватить себе помещение для кабинета.

В открытую заговорил о моей предполагаемой враждебности к человеку, уничтожившему психиатрическое отделение, а затем пытался нейтрализовать меня, упомянув о взятке, но сделал это настолько тонко, что это могло сойти за стихийно возникший разговор.

Надеюсь, в один прекрасный день мы сможем создать хорошее, солидное отделение. Пригласим лучших специалистов… Как бы вы посмотрели на то, чтобы вернуться?

Лишь только я отклонил такую возможность, он немедленно отступил. Выразил одобрение моему здравому смыслу, затем воспользовался им же, чтобы подкрепить свою точку зрения.

Будь он фермером-свиноводом, то ухитрился бы использовать в своих интересах даже визг свиней.

Итак, я убедил себя, что, хотя наша встреча и произошла случайно и ничего бы не было, не столкнись мы лицом к лицу в вестибюле, мистер Джонс вскоре все равно устроил бы такое свидание.

Я был слишком мелкой сошкой для одного из руководителей клиники, поэтому вряд ли его заботило, что я думаю о нем.

За исключением того, какое это имело отношение к Кэсси, Чипу и Синди.

Желание выведать, что я узнал о его семье.

А это означает, что, вероятно, у него есть что скрывать и он не знает, обнаружил ли я его секрет.

Я задумался о беспокойстве Синди. Люди, должно быть, считают, что я сошла с ума.

Была ли в ее прошлом какая-то ошибка?

Вся семья опасается психологических исследований?

Если так, если они стремятся избежать наблюдения психотерапевтов, то что может быть лучше клиники, где нет психиатрического отделения?

Еще одна причина не переводить Кэсси в другую больницу.

Но вдруг Стефани все испортила, пригласив частно практикующего врача.

Я помню удивление Пламба, когда Стеф сказала ему, кто я такой.

Теперь его босс проверил меня лично.

Придает нужную ему форму и отливает. Рисует картину жизни Чипа и Синди в розовом свете.

Особенно Чипа. Я заметил, что Джонс очень мало коснулся Синди.

Отцовская гордость? Или попытка отвлечь мое внимание от невестки, потому что чем меньше сказано о ней, тем лучше?

Я остановился перед красным сигналом светофора на пересечении бульвара Сансет и Ла-Бреа.

Мои пальцы плотно сжимали руль. Я проехал пару миль, даже не заметив этого.

Когда я вернулся домой, настроение у меня было хуже некуда, и слава Богу, что Робин отсутствовала и ей не пришлось иметь с ним дело.

* * *

Оператор на моей телефонной подстанции сказала:

— Ничего нет, доктор Делавэр. Приятно, не правда ли?

— Это точно.

Мы пожелали друг другу приятно провести остаток дня.

Не в состоянии выбросить Эшмора и Дон Херберт из головы, я направился к университету, въехал на его территорию с северной стороны и устремился на юг, к медицинскому центру.

На стенах коридора, ведущего к биомедицинской библиотеке, была размещена новая экспозиция по истории лечения пиявками — средневековые гравюры и восковые модели пациентов, на которых пировали растягивающиеся кровососы. Главный читальный зал будет открыт в течение еще двух часов. Библиотекарь, приятная блондинка, сидела за столом выдачи книг.

Я просмотрел медицинский справочник за последние десять лет в поисках статей Эшмора и Херберт и обнаружил четыре написанные им статьи. Все четыре опубликованы за последнее десятилетие. Первая статья появилась в бюллетене Всемирной организации здравоохранения — тезисы Эшмора, основанные на собственном опыте исследования инфекционных болезней на юге Судана. В работе подчеркивалось, как трудно проводить научные изыскания в раздираемой войной стране. Стиль статьи был сдержанным, но все же сквозь строки просачивался гнев ученого.

Три другие статьи были опубликованы в биоматематических журналах. Первая, финансированная Национальным институтом здоровья, представляла собой изложение собранных Эшмором данных по поводу экологической катастрофы в Лав-Кэнел. Вторая, финансируемая правительством, являлась обзором применения математики в биологии и родственных ей науках. Заключительное предложение Эшмора выглядело так: «Ложь, наглая ложь и статистика».

Последней была работа Эшмора, анализировавшая взаимосвязи между концентрацией пестицидов в почве и процентом заболеваемости лейкемией, опухолями мозга и раком лимфатических желез и почек у детей. Результаты оказывались менее чем драматичными: небольшая цифровая зависимость между химикалиями и болезнями существовала, но, с точки зрения статистики, она была незначительной. Но Эшмор утверждал, что работа оправдывает себя, если хоть одна жизнь будет спасена.

Немного резко для научной работы и слишком претенциозно. Я проверил, кто финансировал эту статью. Институт химических исследований Ферриса Диксона, Норфолк, Вирджиния. Субсидия 37958.

Похоже на индустриальный сектор, хотя взгляды Эшмора едва ли делали его подходящим кандидатом на дары химической промышленности. Мне в голову пришла мысль, что, возможно, отсутствие дальнейших публикаций означало, что институт прекратил субсидировать ученого. Если так, то кто же оплачивал его счета в Западной педиатрической больнице?

Я подошел к библиотекарю и спросил, нет ли у них справочника по субсидиям на научные разработки, выдаваемым частными организациями.

— Конечно, — ответила библиотекарь. — Какая область вас интересует — биология или физика?

Не зная, как будет квалифицирована работа Эшмора, я сказал:

— Обе.

Она встала, быстро прошла к полкам со справочниками. Со стеллажа в самом центре секции она сняла две толстые книги в мягкой обложке.

— Вот, пожалуйста, это самые последние. Все, что было издано раньше текущего года, переплетено вон там. Если вам нужны работы, финансируемые государством, они находятся в правой секции.

Я поблагодарил женщину, отнес книги к столу и прочел заголовки на обложках.

«КАТАЛОГ НАУЧНЫХ РАБОТ, ФИНАНСИРУЕМЫХ ЧАСТНЫМИ ИСТОЧНИКАМИ: ТОМ 1. БИОМЕДИЦИНА И БИОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ»

То же самое, «ТОМ 2. ТЕХНИКА, МАТЕМАТИКА И ФИЗИЧЕСКИЕ НАУКИ»

Я открыл первый том и обратился к последнему разделу — «Получатели фондов». Имя Лоренса Эшмора бросилось мне в глаза на середине списка имен на «Э» со ссылкой на раздел «Лица и организации, финансирующие работы». Я обратился к нему:

Институт химических исследований Ферриса Диксона Норфолк, Вирджиния.

В текущем академическом году институт финансировал только две работы:

№ 37959 — Эшмор, Лоренс Аллан.

Западная педиатрическая больница, Лос-Анджелес, Калифорния.

«Токсичность почвы как фактор в этиологии педиатрических новообразований (дальнейшее изучение)».

973 652,75 долларов на три года.

№ 37960 — Зимберг, Уолтер Уильям.

Мэрилендский университет, Балтимор, Мэриленд.

«Нетрадиционная статистика в сравнении с зависимостью Пирсона, их роль в научном предвидении: исследования, метод проб и ошибок и ценность предвидения в (априори) определении распространения моделей».

124 731,00 долларов на три года.

Вторая работа была довольно объемной, но, очевидно, Феррис Диксон не платил за слова. Эшмор получил почти девяносто процентов всех фондов, отпускаемых на научные работы.

Почти миллион на три года.

Очень большие деньги на единичный проект, который в основном был переделкой старой работы. Интересно, как Эшмор смог убедить представителей Ферриса Диксона.

Но было воскресенье, и даже люди с полными денег карманами сегодня отдыхали.

* * *

Я вернулся домой, переоделся в свободную одежду и слонялся без цели, притворяясь, что выходные для меня имеют значение. В шесть часов, больше не в состоянии продолжать эту игру, я позвонил домой Джонсам. Именно в это время дверь открылась и вошла Робин. Она помахала рукой, прошла в кухню, поцеловала меня в щеку, а затем направилась в спальню. Как раз когда она скрылась из виду, в трубке послышался голос Синди.

— Алло.

— Здравствуйте, это Алекс Делавэр.

— О, здравствуйте, доктор Делавэр. Как поживаете?

— Отлично. А вы?

— О… Довольно хорошо. — В голосе слышались раздраженные нотки.

— Что-нибудь не так, Синди?

— Нет… Гм. Не могли бы вы минуточку подождать?

Она прикрыла трубку рукой, и теперь ее голос звучал приглушенно, а слова были неразборчивы. Но я уловил и другой голос, отвечавший ей, — голос Чипа.

— Простите. — Синди вернулась к нашему разговору. — Мы пока что привыкаем, и мне кажется, я слышу Кэсси. Она сейчас спит.

Явное раздражение в голосе.

— Устала от переезда? — спросил я.

— Ну… И это, и приспособление к другим условиям. Она очень хорошо пообедала, потом съела десерт, потом заснула. Сейчас она лежит через холл от меня. А я держу ушки на макушке… Ну, вы знаете.

— Само собой разумеется.

— Ее комната примыкает к нашей спальне, и я держу дверь открытой, а внутри горит ночник. И я время от времени могу поглядывать на нее.

— А как вам удается поспать при таком режиме?

— О, я ухитряюсь. Если я устаю, то дремлю вместе с ней. Мы так много времени проводим вместе, что у нас как бы выработался одинаковый режим.

— А вы дежурите попеременно с Чипом?

— Нет. Я не могу допустить этого — у него в этом семестре слишком большая нагрузка. Скоро ли вы собираетесь посетить нас?

— Завтра, если вас это устраивает.

— Завтра? Конечно, гм… Вторая половина дня подойдет? Около четырех?

Я подумал о пробке на дороге номер 101 и ответил:

— А может быть, чуть раньше?

— Гм… О'кей — в три тридцать.

— Думаю, даже еще пораньше, Синди. Например, в два?

— О, конечно… Мне нужно кое-что сделать — давайте в два тридцать?

— Прекрасно.

— Итак, доктор Делавэр, ожидаем вашего визита.

* * *

Я пошел в спальню, думая о том, что в больнице голос Синди казался не столь нервным, как дома. Что-то будоражило ее — вызывало беспокойство, которое, в свою очередь, приводило к манипуляциям Мюнхгаузена?

И если бы даже она оказалась девственно невинна, было понятно, что дом пугает ее. Дом для нее — это место, где скрывается беда.

Робин надевала маленькое черное платье, которое я раньше не видел. Застегивая молнию, я прижался щекой к теплу ее тела между лопатками, но все же ухитрился поднять застежку до конца. Мы отправились в итальянский ресторанчик, расположенный в торговом центре, рядом с Малхолендом. Мы не сделали предварительный заказ, и нам пришлось ждать в холодном баре цвета оникса. Сегодня был вечер бесноватых новомодных песен, обилия загорелого тела и оглушительного по громкости звука. Мы были рады, что не участвуем в этом сумасшествии, и наслаждались тишиной. Я всерьез начал верить в возвращение наших былых отношений — приятный предмет для размышлений.

Через полчаса нас посадили за угловой столик, и мы сразу же сделали заказ, пока официант не успел умчаться прочь. Мы ели телятину и пили вино, провели час в тишине, поехали домой и сразу же легли в постель. Несмотря на вино, наша близость была быстрой, игривой, почти веселой. Потом Робин наполнила ванну, залезла в нее и пригласила меня присоединиться к ней. Как раз когда я собирался это сделать, зазвонил телефон.

— Доктор Делавэр, это Джейни. Вас вызывает Чип Джонс.

— Спасибо. Соедините нас, пожалуйста.

— Доктор Делавэр?

— Привет, Чип, что случилось?

— Ничего. То есть ничего, относящегося к медицине, слава Богу. Надеюсь, звоню не слишком поздно?

— Нисколько.

— Синди только что позвонила мне и сказала, что вы собираетесь посетить нас завтра днем. Я просто хочу узнать, должен ли я быть дома?

— Ваша информация всегда желательна, Чип.

— Гм…

— Вас это не устраивает?

— Боюсь, что да. У меня занятия во второй половине дня, в час тридцать, а сразу после них — встреча с некоторыми студентами. Ничего особенного, обычные занятия, но с приближением выпускных экзаменов паника среди студентов разрастается с безудержной скоростью.

— Ничего страшного, — ответил я. — Встретимся в следующий раз.

— Прекрасно, и, если у вас возникнут ко мне вопросы, просто позвоните. Я ведь дал вам мой здешний номер, да?

— Да.

— Отлично. Тогда договорились.

Я положил трубку. Этот звонок обеспокоил меня, но я не мог понять причину. Робин опять позвала меня из ванной комнаты, и я отправился на ее зов. Свет приглушен, Робин по самую шею укутана в пену, ее голова откинута на край ванны. Несколько гроздьев пузырей прицепились к ее волосам, которые она заколола наверх, пузыри сверкают, как драгоценности. Глаза закрыты, она не открыла их и тогда, когда я залез в ванну.

Закрывая грудь, она сказала:

— Ах, дрожу, дрожу, надеюсь, ты не Норман Бейтс[43].

— Норман предпочитал душ.

— О да. Тогда брат Нормана, склонный к созерцательности.

— Мокрый брат Нормана — водяной[44].

Она рассмеялась. Я вытянулся и тоже закрыл глаза. Она положила свои ноги на мои. Я лег ниже, чувствуя, как становится тепло, массируя пальцы ее ног и пытаясь расслабиться. Но я все еще продолжал перебирать в памяти подробности разговора с Чипом, и напряжение не спадало.

Синди только что позвонила мне и сказала, что вы собираетесь посетить нас завтра днем.

Он хочет сказать, что, когда я звонил, его не было дома.

Разве не он разговаривал тогда с Синди?

И ее раздраженность…

— Что случилось? — спросила Робин. — Твои плечи так напряжены.

Я пересказал ей разговоры с Синди и Чипом.

— Может быть, ты придаешь этому слишком большое значение, Алекс? Это мог быть какой-нибудь родственник, пришедший навестить ее, — отец или брат?

— У нее нет ни того, ни другого.

— Тогда это был кузен или дядя. Или какой-нибудь работник обслуживания — водопроводчик, электрик, кто угодно.

— Попробуй пригласить одного из этих молодчиков в воскресенье вечером, — возразил я.

— Но они богаты. Богатые получают, что хотят и когда хотят.

— Да, может быть, так и было… Тем не менее мне показалось, что она была очень раздражена. Как будто я застал ее врасплох.

— Хорошо, давай предположим, что у нее интрижка. Ты уже подозреваешь ее в отравлении ребенка. По сравнению с этим супружеская неверность — просто мелкое преступление.

— Развлекается с мужчиной в первый же день после возвращения из больницы?

— Но и муженек счел уместным умчаться в свой колледж в первый день после возвращения, так ведь? Если для него это обычное явление, то, вероятно, она скучающая одинокая леди, Алекс. Он не дает ей того, что ей нужно, поэтому она добывает это на стороне. Во всяком случае, имеет ли какое-нибудь отношение супружеская неверность к этому синдрому Мюнхгаузена?

— Все, что вызывает у человека с такими наклонностями чувство беспомощности, оказывает влияние на развитие синдрома. Но это значит гораздо больше, Робин. Если у Синди любовная интрига, то это серьезный повод. Избавиться от муженька и детей и стать свободной, чтобы быть с любовником.

— Есть более легкие способы избавиться от семьи.

— Мы говорим о больном человеке.

— По-настоящему больном?

— Мне платят не за работу со здоровыми головами.

Она наклонилась и коснулась моего лица.

— Это уже серьезно задевает тебя.

— Конечно. Кэсси совершенно беспомощная, и все предают ее.

— Ты делаешь все, что в твоих силах.

— Думаю, да.

Мы продолжали сидеть в ванне. Я опять попытался расслабиться, мышцы потеряли упругость, но мозг продолжал работать. Облака пены собрались вокруг плеч Робин как горностаевый палантин. Она была такой красивой, и я сказал ей об этом.

— Какой ты льстец, водяной, — отшутилась она. Но ее улыбка была серьезной и искренней. По крайней мере, хоть кому-то я сделал приятное.

* * *

Мы вернулись в постель и занялись воскресной газетой. На сей раз я просматривал ее тщательно, выискивая что-нибудь о Западной педиатрической или о Лоренсе Эшморе, но не нашел ничего. Без четверти одиннадцать зазвонил телефон. Робин подняла трубку:

— Привет, Майло.

Он сказал что-то, от чего она засмеялась.

— Абсолютно, — согласилась Робин, передала мне трубку и вернулась к своему кроссворду.

— Приятно вновь слышать ее голос, — заявил Майло. — Наконец ты проявляешь некоторый здравый смысл.

Голос был четким, но звучал откуда-то издалека.

— Где ты?

— В переулке за лавкой скорняжных изделий. Небольшое расследование по поводу кражи, пока ничего не обнаружено. Я вам помешал?

— Ты помешал семейному счастью, — сказал я, поглаживая руку Робин. Она еще больше сосредоточилась на кроссворде, даже засунула карандаш в рот, но ее рука поднялась навстречу моей, и мы сплели пальцы.

— Послушай меня ради любого счастья, — хмыкнул Майло. — Есть пара сообщений. Первое — твой мистер Хененгард весьма интересный экземпляр. Подлинные водительские права и номер страховки, но, судя по адресу на правах, он должен проживать в Тарзане, у него нет номера телефона, сведений о финансовом положении, и он не числится в списке службы внутренних доходов. Никаких сведений нет и в архиве округа. Ничего в военных или избирательных списках. Картина такая же, как у заключенного, который отсидел много-много лет и только что вышел из тюрьмы, он не голосовал и не платил налоги. Хотя фамилия Хененгард не фигурирует и в данных Национального центра информации о преступлениях или в списках досрочно освобожденных. Поэтому можно предположить, что это ошибка в компьютере или я что-то напутал в технике. Завтра я попрошу Чарли проверить.

— Призрак больницы. Зная, что он возглавляет службу безопасности, я чувствую себя немного лучше.

Робин быстро взглянула на меня и вернулась к своему кроссворду.

— Ага, — согласился Майло. — Ты бы удивился, узнав, какие странные типы попадают в службу безопасности: чокнутые, которые пытаются поступить в полицию, но не проходят психиатрического обследования. В любом случае держись от него подальше, пока я не раздобуду побольше информации. И второе: я покопался в деле Херберт и ближе к полуночи хочу проехаться в тот район, поговорить с барменом.

— У него есть что-нибудь новое?

— Нет, но, на мой взгляд, Гомес и его коллега расспросили его не слишком тщательно. Этот парень круто увяз в делах с наркотиками, и они сочли его ненадежным свидетелем. Поэтому особенно и не нажимали, задали кое-какие вопросы — и все. Я разыскал его телефон, поговорил с его подружкой и установил, что он получил работу в другом клубе, в районе, относящемся к Ньютонскому отделению полиции. Вот я и решил побывать там и поговорить с ним. Подумал, может быть, тебе будет интересно поехать со мной. Но у тебя, как видно, есть более приятные планы.

Робин подняла голову. Я понял, что сжал ее пальцы слишком сильно, и отпустил кисть.

— Когда ты собираешься ехать?

— Через час или около того. Я рассчитал, что попаду туда после полуночи, как раз когда действо только начнется. Мне хочется застать его в естественной среде, но раньше, чем эта среда примет слишком выраженные формы. Во всяком случае, желаю тебе наслаждаться счастьем.

— Подожди. И у меня есть кое-что для тебя. Есть время послушать?

— Конечно. Здесь, в этом переулке, кроме нас и кошек, нет никого. Что случилось?

— Дедушка Чак сегодня прихватил меня, как раз когда я выходил из клиники. Он, защищая честь клана, разразился передо мной речью на тему «Единая большая счастливая семья». Именно так, как мы с тобой и предполагали. Закончил тем, что предложил мне работу. У меня возникло впечатление, что он советовал мне успокоиться и не слишком совать нос в его дела.

— Не очень-то тонко.

— Нет. На самом деле он ухитрился сделать это очень тонко. Даже если бы его слова были записаны на пленку, прижать его никак не смогли бы. Конечно, нельзя сказать, что предложение представляло особую ценность, потому что работа в Западной педиатрической больнице едва ли может означать прочную обеспеченность.

Я пересказал Майло интервью Пламба для газеты и те финансовые гипотезы, которые заставили меня посерьезнее заинтересоваться научной деятельностью Лоренса Эшмора. Когда я дошел до рассказа об институте Ферриса Диксона, Робин отложила свой кроссворд и прислушалась.

— Вирджиния, — повторил Майло. — Бывал там пару раз на федеральных тренировочных сборах. Красивый штат, но все, что там происходит, по-моему, зависит от решения правительства.

— Институт числится в списке частных предприятий. Своего рода корпорация.

— На какое исследование была дана субсидия?

— Пестициды в почве. Эшмор анализировал свои старые изыскания. Слишком большая сумма на подобную работу, Майло. Я решил завтра утром позвонить в институт, посмотреть, что еще можно узнать. И попытаюсь опять связаться с миссис Эшмор. Узнать, заходил ли к ней Хененгард, наш Таинственный Мужчина.

— Повторяю, Алекс, держись от него подальше.

— Не волнуйся. На расстояние короче, чем телефонная трубка, я не приближусь. Во второй половине дня буду занят тем, чему учился в медицинской школе, — посещу Чипа и Синди. Которые, возможно, не испытывают семейного счастья.

Я пересказал Майло свои подозрения, включая и предположения, высказанные Робин.

— Твои соображения?

— Кто, черт возьми, их знает?! Может, у нее действительно тек кран, а может, она Хестер Прин[45] из долины Сан-Фернандо. Скажу одно: если она и в самом деле меняет Чипа на другого, то делает это слишком неаккуратно. Тебе так не кажется? Позволяет тебе услышать голос своего любовника.

— Возможно, она не хотела — я захватил ее врасплох. Она была очень раздражена — почти сразу же прикрыла трубку ладонью. Я услышал лишь несколько слов, произнесенных низким голосом. И если у нее синдром Мюнхгаузена, то ей должно быть свойственно играть в опасные игры.

— Низкий голос, да? Ты уверен, что это не был телевизор?

— Нет, это был настоящий разговор. Синди говорила, парень отвечал. Я счел, что это Чип. Если бы он позже не позвонил мне, я бы и не задумывался, кто это был.

— Гм. Тогда что это значит? Для Кэсси?

Я повторил мою теорию о мотиве преступления.

— Не забывай о деньгах Чипа. Это чертовски сильный стимул.

— Но также чертовски неловко для семьи, если дело получит широкую огласку и состоится скандальный развод. Может быть, именно это Чак старается скрыть от меня. Он настаивал на том, что Чип и Синди создали прочную семью, называл Синди чудесной девушкой. Даже если она и не подходит под тип девушки, которую человек его положения хотел бы видеть своей единственной невесткой. С другой стороны, судя по тому, на что похожи его зубы, он сам с большим трудом проложил себе дорогу наверх. Поэтому, возможно, он не сноб.

— А что с его зубами?

— Они кривые и желтые. Он никогда не раскошеливался на ортодонтов. Да и, кроме того, его манеры оставляют желать лучшего.

— Человек, выбившийся из низов своим трудом, — заключил Майло. — Может, он уважает Синди за то, что она сделала то же самое.

— Кто знает. Есть какие-нибудь сведения, почему она уволилась из армии?

— Пока нет. Придется нажать на Чарли… Ну ладно, свяжусь с тобой завтра.

— Если что-нибудь узнаешь у бармена, сразу же перезвони мне.

В моем голосе звучало напряжение. Плечи вновь покрылись узлами натянутых мускулов. Робин коснулась моей руки и спросила:

— В чем чело?

Я прикрыл трубку рукой и повернулся к ней.

— Он напал на след того, что может иметь, а может и не иметь отношения к нашему делу.

— И он позвонил, чтобы пригласить тебя с собой?

— Да, но…

— И ты хочешь поехать?

— Нет, я…

— Это опасно?

— Нет, просто разговор со свидетелем.

Она ласково подтолкнула меня:

— Отправляйся.

— В этом нет необходимости, Робин.

Она засмеялась:

— Все равно поезжай.

— Мне не обязательно. Это очень мило с твоей стороны.

— Семейное счастье?

— Великое счастье. — Я обнял ее.

Она поцеловала мою руку и сняла ее со своей.

— Поезжай, Алекс. Я не хочу лежать здесь и слушать, как ты крутишься в постели.

— Я не буду.

— Ты знаешь, что будешь.

— Ты предпочитаешь остаться одна?

— Я не буду одна. В мыслях. Я буду не одна, я буду с тем, что происходит с нами.

23

Я уложил ее в постель и вышел в гостиную ждать Майло. Незадолго до полуночи он тихонько постучал. В руках он держал твердую коробку размером с атташе-кейс, а одет был в водолазку, брюки из твида и ветровку. Все черного цвета. Настоящая пародия на одежду лос-анджелесского хипстера[46].

— Пытаешься раствориться в ночи, Зорро?

— Возьмем твою машину. Я не собираюсь демонстрировать «порше» в таком районе.

Я вывел из гаража «севиль», он поставил коробку в кузов, залез в кабину и скомандовал:

— Поехали.

Я следовал его указаниям и направился по бульвару Сансет к дороге 405, ведущей на юг, где растворился в потоке несущихся в сторону аэропорта грузовичков со светящимися красным задними огнями. На пересечении с шоссе Санта-Моника я свернул к Лос-Анджелесу и поехал на восток по скоростной полосе. Шоссе было на редкость пустынным, таким я его никогда не видел; смягченное теплой влажной дымкой, оно выглядело как-то по-импрессионистски.

Майло опустил стекло и закурил дешевую сигару, пуская дым в проносящийся мимо город. Он выглядел усталым, будто весь выговорился по телефону. Я тоже чувствовал себя утомленным, поэтому мы оба молчали.

Вблизи Ла-Бреа низкий спортивный автомобиль с шумом догнал нас, проехал впритирку с моей машиной, выпустил клуб дыма и, прежде чем обогнать нас на скорости, близкой к ста милям в час, сверкнул всеми своими сигнальными огнями. Майло внезапно выпрямился — рефлекс полицейского — и наблюдал за автомобилем, пока тот не исчез из виду, и только тогда опять расслабился и принялся смотреть в боковое стекло.

Я проследил за его взглядом, устремленным на луну цвета слоновой кости, подернутую полосами облаков и какую-то жирную, хотя еще и не совсем полную. Она висела перед нами как гигантское йо-йо, слоновая кость, покрытая пятнами зелено-бурого цвета.

— Третья четверть луны, — сказал я.

— Больше похоже на семь восьмых. Это означает, что почти все психи начинают колобродить. Езжай дальше по десятой дороге до пересечения и сверни у Санта-Фе.

Он продолжал тихо бормотать указания о направлении движения до тех пор, пока мы не добрались до обширного безмолвного района оптовой торговли, складов и литейных. Никакого освещения, никакого движения на улицах, немногие машины, которые я заметил, стояли на площадках, огороженных для безопасности заборами, смахивающими на тюремные. По мере удаления от побережья дымка рассеивалась и очертания зданий центральной части Лос-Анджелеса становились более четкими. Но здесь, на фоне черной громады границ города, я с трудом мог различить похожие на мираж силуэты домов. Тишина казалась унылой — будто все душевные силы здесь истощились. Будто географические границы Лос-Анджелеса превысили запасы его энергии.

Майло указывал путь. Мы миновали несколько крутых поворотов и ехали по полосам асфальта, которые могли сойти за улицы или переулки, по лабиринту, из которого я не смог бы выбраться самостоятельно. Майло забыл о своей сигаре, она потухла, но запах табака остался в машине. И хотя задувавший в окно ветерок был теплым и приятным, мой друг начал поднимать стекло. Я понял причину этого раньше, чем он перестал крутить ручку стеклоподъемника. Новый запах подавил вонь жженого сукна от дешевой сигары. Какой-то металлический, сладкий и горький одновременно — запах гниения. Он проникал даже через стекло. И еще звук, холодный и звонкий, как аплодисменты стального гиганта, звук, скрежещущий где-то далеко в ночной тиши.

— Консервные заводы, — объяснил Майло. — Тянутся от Восточного Лос-Анджелеса до самого Вернона, но звук разносится далеко. Когда я только начал работать в полиции, в ночную смену водил здесь патрульную машину. Иногда ночью забивали свиней. И можно было слышать, как они визжат, бьются о стены и гремят цепями. Теперь, я думаю, им дают транквилизаторы. Вот здесь поверни направо, затем сразу же налево. Проезжай квартал и паркуйся, где удастся.

Лабиринт окончился узкой прямой дорогой длиной в квартал, ограниченной с обеих сторон забором. Никаких тротуаров. Сорняки проросли сквозь асфальт, как волосы на жировике. Вдоль обеих сторон улицы вплотную к забору стояли автомашины.

Я припарковался на первом попавшемся свободном месте рядом со старым «БМВ» с наклейкой на стекле и заваленной всякой дрянью задней полкой. Мы вышли из машины. Воздух стал более прохладным, но запах боен остался — не такой сильный, только след от него. Возможно, просто переменился ветер, хотя я этого не чувствовал. Скрежет металла уже не был слышен, его сменила музыка — эльфоподобные повизгивания электрооргана, мрачный бас и звуки среднего регистра, извлекаемые, скорее всего, из гитар. Если какой-то ритм и был, то я не мог его уловить.

— Время прихода гостей. Какой танец в моде на этой неделе?

— Уголовная ламбада, — ответил Майло. — Прислонись к партнеру и обшарь его — или ее — карманы. — Он сунул руки в сбои карманы и, сгорбившись, двинулся вперед.

Мы направились вверх по улице. Она упиралась в высокое, лишенное, как показалось вначале, окон здание. Стены из бледного кирпича в свете пары красных ламп приобретали розовый оттенок. Три этажа — трио поставленных один на другой последовательно уменьшавшихся кубов. Плоская крыша, стальные двери, ассиметрично расположенные под беспорядочно разбросанными закрытыми окнами, фасад обвивала паутина пожарных лестниц, похожая на отлитый из стали плющ. Подойдя ближе, я увидел огромные вылинявшие буквы, намалеванные над погрузочной платформой:

КОМПАНИЯ БЕЙКЕРА ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ МИНЕРАЛЬНЫХ УДОБРЕНИЙ И ПОТАША

Музыка зазвучала громче. Тяжелое, медленное клавишное соло. В промежутке между нотами стали слышны голоса. Когда мы подошли ближе, перед одной из дверей я увидел изогнувшуюся в форме буквы S очередь — пятидесятифутовая вереница муравьев, углубившаяся в улицу и заполонившая ее.

Мы пошли вдоль очереди. На нас оборачивались ожившие маски домино. Черная одежда была униформой, мрачность — дежурным выражением лиц. Цепи на обуви, сигареты — легальные и нелегальные, бормотание, шарканье и усмешки, то и дело попадающиеся подонки, принимающие амфетамин. Мелькание голой плоти, более белой, чем лунный свет. Грубые реплики, под стать электрооргану, вызывали у кого-то смех.

Возраст в основном между восемнадцатью и двадцатью пятью, тяготеющий больше к нижнему пределу. Я услышал за спиной кошачье мяуканье, затем опять раздался смех. Адское сборище.

Дверь, которая так притягивала к себе толпу, была покрыта ржавым четырехугольным листом металла и закрыта на задвижку. Перед ней стоял здоровяк, одетый в черную без рукавов майку с высоким воротником, шорты для серфинга с зеленым цветочным узором и высокие сапоги на шнуровке. Лет двадцать с небольшим, туповатые черты лица, сонные глаза и кожа, которая была бы багровой, даже если бы не освещалась красной лампой над его головой. Черные волосы на макушке торчали плотным ежиком, а по бокам прорезались полосками голого черепа. Я заметил пару мест, где волосы были редкими не от стрижки, — пушистые пятна, как у выздоравливающих после химиотерапии. Но, несмотря на это, тело его было огромным, даже жирноватым. Длинные сзади волосы заплетены в плотную намасленную косичку, перекинутую через плечо. По плечам рассыпаны прыщи. Сыпь, вызванная гормональными нарушениями, — это и объясняло выпадение волос.

Стоящие во главе очереди подростки что-то говорили ему. Он не отвечал. Не заметил и нашего приближения или предпочел не заметить.

Майло приблизился к нему:

— Добрый вечер, чемпион.

Вышибала продолжал смотреть в другую сторону.

Майло повторил приветствие. Вышибала рывком повернул голову и зарычал. Если бы не его габариты, это выглядело бы весьма комично. На народ, стоящий во главе очереди, это произвело впечатление.

Кто-то предупредил:

— Держись подальше, он знает кунг-фу.

Вышибала улыбнулся, опять посмотрел в сторону, похрустел костяшками пальцев и зевнул.

Майло в мгновение ока очутился нос к носу с верзилой и сунул ему свой полицейский жетон в жирную морду. Я не заметил, когда он успел вынуть его из кармана.

Вышибала опять зарычал, но было видно, что он подчиняется. Я оглянулся. Какая-то девушка с волосами цвета обескислороженной крови высунула язык и задвигала им. Парень, тискавший ее грудь, сплюнул и сделал грубый жест средним пальцем.

Майло помахал своим жетоном перед глазами вышибалы. Здоровяк следил за ним, как загипнотизированный.

Майло задержал руку. Вышибала с трудом читал, что написано в удостоверении.

Кто-то выругался. Кто-то завыл волком. Вой подхватили, и вскоре улица походила на дикие равнины, описанные в рассказах Джека Лондона.

Майло скомандовал:

— Открывай, Спайк, а то мы начнем проверку удостоверений личности и данных о здоровье.

Волчий хор звучал все громче, почти заглушая музыку. Вышибала нахмурил брови, обдумывая сказанное. Было просто больно на него смотреть. Наконец он засмеялся и засунул руку за спину.

Майло схватил руку верзилы; его большие пальцы с трудом обхватывали кисть вышибалы.

— Спокойно.

— Открываю, парень, — сказал Спайк. — Это ключ.

Его голос казался неестественно глубоким, как на пластинке, проигрываемой на медленных оборотах, но вместе с тем каким-то скулящим.

Майло попятился назад, освободив немного пространства, и следил за его руками. Вышибала вытянул из шорт ключ, открыл замок на задвижке и поднял ее.

Дверь на дюйм приоткрылась. Наружу хлынули жара, свет и шум. Волчья стая рванулась в атаку.

Вышибала прыгнул вперед, выставив руки, как, он полагал, это делают каратисты, и оскалив зубы. Стая остановилась, отступила, но все же раздалось несколько протестующих голосов. Верзила поднял руки высоко вверх и будто поскреб ими воздух. Свет от лампы придал радужным оболочкам его глаз красный оттенок. Его подмышки были выбриты. Там тоже красовались прыщи.

— Назад, мать вашу!.. — взревел он.

Волки замолкли.

— Впечатляюще, Спайк, — похвалил Майло.

Вышибала продолжал взирать на очередь. Его челюсть отвисла. Он пыхтел и потел.

Из щели в двери продолжали литься звуки. Майло положил руку на задвижку. Ее скрип привлек внимание вышибалы. Он повернулся к полицейскому.

— Дай ему, — прозвучал сзади нас голос.

— Мы сейчас идем туда, Спайк, — сказал Майло. — Успокой эту рвань.

Тот закрыл рот и громко засопел носом. В одной ноздре появился пузырь соплей.

— Меня зовут не Спайк, — заявил он, — а Джеймс.

Майло улыбнулся:

— О'кей. Ты хорошо работаешь, Джеймс. Когда-нибудь работал в клубе «Майян Мортгей»?

Вышибала вытер нос рукой:

— А?

Напряженный мыслительный процесс.

— Ладно, забудь.

Вышибала выглядел обиженным.

— Что ты сказал, парень? Серьезно.

— Я сказал, что у тебя блестящее будущее, Джеймс. Если эта работа устареет, ты всегда сможешь выставить свою кандидатуру в вице-президенты.

* * *

Огромная комната, лишь в нескольких местах прорезаемая резкими лучами света, почти вся была погружена во мрак. Цементные полы, стены, где я мог их разглядеть, — из покрашенного кирпича. Проходящие по потолку какие-то трубопроводы, арматура, прикрепленные к нему механизмы и трубки местами были вырваны, будто в припадке неистовства.

Слева располагался бар — деревянные двери, положенные на козлы, за ними металлические полки, уставленные бутылками. Рядом с полками — полдюжины белых сосудов со льдом.

Сверкающие фарфоровые сосуды. Крышки подняты.

Настоящие унитазы.

Двое мужчин работали без передышки, чтобы удовлетворить томимых жаждой подростков, наполняя стаканы содержимым бутылок и выкалывая лед из унитазов. Никаких водопроводных кранов; вода и содовая наливались из бутылок.

Остальное пространство комнаты было танцевальным залом. Никакой барьер не отделял толпу у бара от набившихся как сельди в бочке тел, извивающихся и дергающихся подобно вытащенному из воды груниону[47]. Вблизи музыка казалась еще более аморфной. Но достаточно громкой, чтобы задать работу сейсмографам в Калифорнийском технологической центре.

Гении, творящие ее, стояли у задней стены на кое-как устроенной сцене. Пять облаченных в трико существ с ввалившимися щеками могли бы сойти за наркоманов, если бы выглядели чуть поздоровее. За их спинами можно было разглядеть черную войлочную обивку стены. На большом барабане было написано «ОТБРОСЫ».

Высоко на стене за усилителями виднелась вывеска «УДОБРЕНИЯ БЕЙКЕРА», частично загороженная написанным от руки лозунгом, прикрепленным по диагонали: «РАДЫ ВИДЕТЬ ВАС В ДЕРЬМОВОМ ДОМЕ».

Сопровождающие этот лозунг творения живописи были еще более очаровательны.

— Творческий подход к делу, — заявил я так громко, что почувствовал, как мое нёбо завибрировало, но слов слышно не было.

Вероятно, Майло понял, что я сказал, по губам, потому что усмехнулся и согласно кивнул. Затем он наклонил голову и бросился сквозь толпу танцующих на прорыв к бару.

Я нырнул за ним.

Мы, изрядно помятые, но все же целые, добрались до толпы утоляющих жажду. Блюда с неочищенным арахисом были расставлены рядом с квадратиками туалетной бумаги, используемой вместо салфеток. Поверхность стойки бара была мокрой. Мокрый и скользкий пол покрывала скорлупа от орехов.

Майло ухитрился пробиться за стойку бара. Оба бармена, худые, смуглые и бородатые, были в серых нижних рубахах без рукавов и мешковатых белых пижамных брюках. Тот, что стоял ближе к Майло, был лысым.

Именно к нему Майло и направился. Бармен поднял одну руку, чтобы дать отпор гостю, в то время как второй наливал кока-колу в стакан, на четверть наполненный ромом. Майло схватил лысого за запястье, слегка, но достаточно резко повернул его — не так, чтобы повредить, — но тем не менее глаза и рот бармена широко открылись, он поставил банку колы на стол и попытался выдернуть руку.

Майло, продолжая крепко сжимать запястье лысого, вновь проделал фокус с полицейским жетоном, но на этот раз действовал более осмотрительно. Он держал жетон так, чтобы удостоверение не было видно пьющим. Из толпы протянулась рука и подхватила стакан с ромом и колой. Другие руки начали стучать по стойке бара. Несколько ртов раскрылись в неслышных криках.

Лысый испуганно посмотрел на Майло.

Майло что-то прокричал ему в ухо.

Лысый что-то ответил.

Майло продолжал говорить.

Лысый указал ему на другого мастера по смесям. Майло отпустил руку бармена. Лысый подошел к напарнику, они посовещались. Напарник кивнул, и лысый вернулся к Майло, весь его вид выказывал смирение.

Я последовал за ними сквозь потную, толкающуюся толпу, в обход танцевального зала. Медленное продвижение отчасти напоминает балет, отчасти расчистку джунглей. Наконец мы добрались до дальнего конца комнаты, прошли за усилители и клубок электропроводов и оказались перед деревянной дверью с надписью «ТУАЛЕТЫ».

За дверью тянулся длинный холодный коридор с цементным полом, разбросанными клочками бумаги и мерзко выглядевшими лужами. Несколько пар тискали друг друга в темных углах. Несколько одиночек сидели на полу, опустив головы на колени. Запах марихуаны и вонь рвоты сражались за превосходство в органах обоняния. Уровень звука понизился до рева взлетающего реактивного самолета.

Мы миновали двери с надписями «ДЛЯ СТОЯЩИХ» и «ДЛЯ ПРИСАЖИВАЮЩИХСЯ», перешагивали через чьи-то ноги и пытались обойти какие-то отбросы. Лысый делал это ловко, его походка была легкой и проворной, пижамные брюки раздувались на ходу. В конце коридора оказалась еще одна дверь из проржавевшего металла, похожая на ту, которую охранял вышибала.

— На свежем воздухе, хорошо? — предложил лысый писклявым голосом.

— А что там снаружи, Роберт?

Бармен пожал плечами и почесал подбородок:

— Зады.

Ему можно было дать от тридцати пяти до сорока пяти лет. Борода оказалась всего-навсего легким пушком, который не особенно скрывал лицо. А это лицо следовало бы прятать: мелкая крысиная морда, хмурая и злобная.

Майло толкнул дверь, выглянул наружу и взял бармена за руку.

Мы вышли на небольшую огороженную автостоянку. Там стояли двухтонный грузовик и три легковые машины. Земля была завалена мусором, кучи которого в некоторых местах доходили до трех футов высотой; ветер ворошил его. Над забором висела жирная луна.

Майло отвел лысого на сравнительно чистое место почти на середину участка, подальше от машин.

— Это Роберт Гэбрей, — сказал он мне. — Чрезвычайный и полномочный знаток смесей. — И, обращаясь к бармену: — У тебя быстрые руки, Роберт.

Бармен повертел пальцами:

— Надо же работать.

— Старая протестантская мораль?

Ничего не выражающий взгляд.

— Тебе нравится работать, Роберт?

— Надо. Они всё учитывают.

— Кто они?

— Хозяева.

— Они что, там, внутри, следят за тобой?

— Нет. Но у них есть глаза.

— Это смахивает на ЦРУ, Роберт.

Бармен промолчал.

— Кто тебе платит, Роберт?

— Есть парни.

— Какие такие парни?

— Они хозяева этого здания.

— Какое имя стоит на твоем платежном чеке?

— Нет никаких чеков.

— Значит, платят наличными, Роберт?

В ответ кивок.

— Значит, ты скрываешь свои доходы от Налоговой службы?

Гэбрей скрестил руки и потер плечи.

— Выкладывайте, что я такого сделал?

— Ты это знаешь лучше меня. Правда, Роберт?

— Арабы, они хозяева.

— Как зовут?

— Фаризад, Наризад, Наришит, выбирайте сами.

— Похоже на иранцев, а не на арабов.

— Как вам нравится.

— Сколько времени ты работаешь здесь?

— Пару месяцев.

Майло покачал головой:

— Нет, я так не думаю, Роберт. Хочешь попробовать еще раз?

— Что? — Гэбрей казался удивленным.

— Вспомни, где ты был на самом деле два месяца назад, Роберт.

Гэбрей опять потер плечи.

— Замерз, Роберт?

— Нет, это так… О'кей, да, правильнее сказать, пару недель.

— Ага, — кивнул Майло. — Это уже лучше.

— Как хотите.

— Недели, месяцы — для тебя что, все равно?

Гэбрей не ответил.

— Это просто показалось месяцами?

— Как хотите.

— Время летит быстро, когда тебе весело?

— Как хотите.

— Две недели, — продолжал Майло. — Это уже больше похоже на правду, Роберт. Наверное, ты это хотел сказать. Зачем доставлять неприятности — ты просто ошибся, правильно?

— Да-а.

— Ты забыл, что два месяца тому назад ты вообще нигде не работал, потому что сидел в окружной тюрьме из-за ерундового случая с мари-ху-аной.

Бармен пожал плечами.

— Умнее не придумаешь, Роберт, работать под этими красными фонарями, когда у тебя в багажнике лежит такой кирпичик.

— Это было не мое добро.

— А-а.

— Правда, парень.

— Значит, ты повесил на себя чью-то вину?

— Ага.

— А ты, оказывается, просто добрый малый, а? Настоящий герой.

Гэбрей опять пожал плечами. Потер их. Поднял руку и почесал макушку.

— У тебя что, зуд, Роберт?

— Все в порядке, парень.

— Уверен, что это не от наркотиков?

— У меня все в порядке, парень.

Майло посмотрел на меня:

— Роберт умеет смешивать не только жидкости. С порошками у него тоже неплохо получается. Настоящий химик-любитель. Не так ли, Роберт?

Очередное пожатие плечами.

— Ты работаешь днем, Роберт?

Отрицательное движение головой.

— Твой офицер знает, что ты работаешь здесь?

— А почему я не могу этого делать?

Майло нагнулся к лысому и терпеливо улыбнулся.

— Потому что предполагается, что ты, как рецидивист, хотя и мелкий, должен держаться подальше от вредного влияния, а этот народец там, внутри, не выглядит очень уж благонадежным.

Гэбрей втянул воздух сквозь сжатые зубы и уставился в землю.

— Кто сказал вам, что я здесь?

— Избавь меня от своих вопросов, Роберт.

— Это та самая сука, да?

— Какую суку ты имеешь в виду?

— Сами знаете.

— Разве?

— Знаете — вы же нашли меня здесь.

— Злишься на нее, Роберт?

— Не-а.

— Совсем нет?

— Не даю себе взбеситься.

— А каким ты становишься?

— Никаким.

— Спокойным?

Вместо ответа Гэбрей спросил:

— Можно мне закурить?

— Она оплатила твой выпуск на поруки, Роберт. По моим понятиям, это делает ее героиней.

— Я женюсь на ней. Можно мне закурить?

— Конечно, Роберт, ты свободный человек. По крайней мере, до суда. Все потому, что эта сука внесла за тебя залог.

Гэбрей вынул из своих пижамных брюк пачку «Кулз». Майло зажег для него спичку.

— Давай поговорим о том, где ты был три месяца назад, Роберт.

Гэбрей затянулся и снова сделал вид, что не понимает, о чем разговор.

— За месяц до ареста, Роберт. Поговорим о марте.

— Ну и что о нем?

— О «Майян Мортгей».

Гэбрей курил и смотрел в небо.

— Помнишь о нем, Роберт?

— А что о нем?

— Вот это.

Майло вытащил что-то из кармана рубашки, фонарик с тонким лучом и цветной фотоснимок. Он держал снимок перед глазами Гэбрея и освещал его фонариком. Я встал позади бармена и заглянул через его плечо.

То же лицо, что и на снимке, отданном мне Мертафами. То есть ниже линии волос. Но над этой линией череп был расплющен так, что мозг выступал наружу. От волос остался спутанный красно-черный клубок. Кожа цвета яичной скорлупы. Черно-красное ожерелье охватывало шею. Глаза напоминали два пурпурных баклажана.

Гэбрей посмотрел на снимок, затянулся и спросил:

— Так что?

— Помнишь ее, Роберт?

— А почему я должен ее помнить?

— Ее имя — Дон Херберт. Ее убили около «Майян», ты сказал детективам, что видел ее с каким-то типом.

Гэбрей стряхнул пепел и улыбнулся.

— Значит, вот в чем дело? Ага, наверное, я им так сказал.

— Наверное?

— Это было давно, парень.

— Три месяца назад.

— Это большой срок, парень.

Майло приблизился к Гэбрею и уставился на низенького бармена.

— Ты намерен помочь мне? Да или нет?

При этом он размахивал снимком отдела по убийствам.

— А что случилось с теми полицейскими? Один из них, сдается мне, был наркоманом.

— Они пораньше удалились от дел.

Гэбрей рассмеялся:

— Куда? В Тиа-Ванна?[48]

— Ну-ка, расскажи мне, Роберт.

— Я ничего не знаю.

— Ты видел ее с каким-то типом.

Пожатие плечами.

— Ты наврал этим бедным, перегруженным работой сыщикам, Роберт?

— Я? Ни за что. — Улыбка. — Провалиться мне на этом месте.

— Расскажи мне то, что ты сказал им.

— Они что, не записали разговор?

— Тем не менее расскажи мне.

— Это было давно.

— Три месяца назад.

— Это большой срок, парень.

— Конечно, Роберт. Целых девяносто дней. Но подумай вот о чем: при твоем прошлом даже маленькая щепотка травки может упечь тебя на срок в два или три раза больше. Подумай о трехстах холодных днях — а в твоем багажнике было намного больше травки.

Гэбрей посмотрел на снимок, отвернулся, затянулся сигаретой.

— Она была не моя. Травка, я имею в виду.

Наступила очередь посмеяться Майло:

— Это и будет твоим оправданием на суде.

Гэбрей нахмурился, сжал сигарету, затянулся.

— Вы говорите, что можете помочь мне?

— Зависит от того, что ты мне скажешь.

— Я видел ее.

— С парнем?

Кивок.

— Расскажи мне все, что знаешь, Роберт.

— Это и есть все.

— Передай это как рассказ. Однажды, давным-давно…

Гэбрей захихикал:

— Ага, конечно. Однажды, давным-давно… я видел ее с парнем. Конец.

— В клубе?

— Снаружи.

— Где снаружи?

— Приблизительно… за квартал.

— Ты видел ее только единственный раз?

Гэбрей задумался.

— Может, я и видел ее и еще когда-то. Внутри.

— Она была постоянной посетительницей?

— Думайте, как хотите.

Майло вздохнул, похлопал бармена по плечу:

— Роберт, Роберт, Роберт.

Гэбрей отступал при каждом упоминании его имени.

— Что?

— Это слишком короткий рассказ.

Гэбрей затоптал сигарету и достал следующую. Он ожидал, что Майло даст ему прикурить, но когда этого не произошло, вынул свои спички.

— Я видел ее, может быть, еще один раз, — сказал он. — Да. Я работал там только пару недель.

— Трудно удержаться на работе, Роберт?

— Мне нравится передвигаться, парень.

— Бродяга, значит.

— Как хотите.

— Видел ее дважды за две недели, — продолжал Майло. — Похоже, ей нравилось это место.

— Сплошное дерьмо, — заявил Гэбрей с внезапным порывом возмущения. — Все они, богатое тупоголовое дерьмо, приезжали туда, чтобы поиграть в уличную жизнь, а потом сбегали обратно на Родео-драйв.

— Дон Херберт производила впечатление богатой сучки?

— Они все одинаковы, парень.

— Когда-нибудь разговаривал с ней?

В глазах бармена появилась тревога.

— Не… Я уже сказал, что видел ее только один, может быть, два раза. Правда. Я не отличил бы ее от дерьма — я не имел к ней никакого отношения и никакого отношения к этому, — проговорил Гэбрей, указывая на фотоснимок.

— Ты уверен?

— Точно уверен. Точнее быть не может, парень. Это не мой стиль.

— Расскажи мне о том, как ты видел ее с тем типом.

— Как я и говорил, однажды, давным-давно, я работал там. И вот однажды я вышел покурить и увидел ее. Запомнил я ее по единственной причине — из-за того парня. Он не был одним из них.

— Одним из кого?

— Да из этого дерьма. Она — да, но не он. Он как-то выделялся.

— Как выделялся?

— Как порядочный.

— Бизнесмен?

— Не-а…

— Кто же тогда?

Гэбрей пожал плечами.

— Он был в костюме, Роберт?

Гэбрей глубоко затягивался сигаретой и размышлял.

— Не. Вроде как вы. «Сирс Реубак»[49] — куртка такого типа. — Он ткнул рукой в свою талию.

— Ветровка?

— Ага.

— Какого цвета?

— Не знаю. Темного. Это было дав…

— Давно, — перебил его Майло. — Что еще на нем было?

— Штаны, ботинки, что там еще. Он был похож на вас. — Гэбрей улыбнулся и продолжал курить.

— Как это?

— Не знаю.

— Мощный?

— Ага.

— Моего возраста?

— Ага.

— Моего роста?

— Ага.

— Такие же волосы, как у меня?

— Ага.

— Ты описываешь двух сыщиков?

— Аг…что?

— Хватит трепаться, Роберт. Какая у него была прическа?

— Короткая.

— Лысый или с волосами?

Гэбрей нахмурился и прикоснулся к собственному голому куполу.

— У него были волосы, — выдавил он неохотно.

— Борода, усы?

— Не знаю. Он стоял далеко.

— И ты не припоминаешь какую-нибудь растительность на его лице?

— Нет.

— Сколько ему было лет?

— Не знаю. Пятьдесят, сорок, сколько хотите.

— Тебе двадцать девять. Был ли он значительно старше тебя?

— Мне двадцать восемь. Двадцать девять будет в следующем месяце.

— Поздравляю с днем рождения. Он был старше тебя?

— Намного.

— Настолько, что годился тебе в отцы?

— Может быть.

— Может быть?

— Не-а, не такой уж старый. Сорок, сорок пять.

— Цвет волос?

— Не знаю. Каштановые.

— Может быть или точно?

— Возможно.

— Светло– или темно-каштановые?

— Не знаю. Была ночь.

— Какого цвета были ее волосы?

— У вас в руках снимок.

Майло сунул фотографию в лицо бармену:

— Когда ты ее видел, она так выглядела?

Гэбрей отшатнулся и облизал губы.

— Ну… Ну… они были… ее волосы были не такими.

— Конечно, — согласился Майло. — Тогда еще они были на целом черепе.

— Ага. Нет. Я говорю о цвете. Вы знаете, желтые. Настоящие желтые, как яичница. При том освещении это было заметно.

— Она стояла под фонарем?

— Ну, в общем-то… Мне кажется, да. Оба они там стояли — под уличным фонарем. Всего одну секунду, пока не услышали меня и не разбежались.

— Ты не рассказывал тем детективам об освещении.

— Они не спрашивали.

Майло опустил снимок. Гэбрей продолжал курить и смотреть в сторону.

— Что мисс Херберт и этот выглядевший порядочным тип делали под фонарем? — спросил Майло.

— Разговаривали.

— У него были не светлые волосы?

— Я же вам сказал, у нее были светлые. Я их видел, парень. Они были как… банан, — усмехнулся Гэбрей.

— А его были каштановыми.

— Ага. Послушайте, если это так важно, то почему вы не записываете?

— Что еще ты помнишь о нем, Роберт?

— Это все.

— Среднего возраста, темная ветровка, темноволосый. Маловато взамен того, что я тебе обещал, Роберт.

— Я рассказал тебе то, что видел, парень.

Майло повернулся к Гэбрею спиной и посмотрел на меня.

— Ну что ж, мы пытались помочь ему.

— Вы имеете дело с большим ловкачом, — сказал бармен.

Майло продолжал стоять к нему спиной.

— Что ты хочешь сказать, Роберт?

— Трудное дело, парень. Я не хочу особенно распространяться, а то явится сюда какой-нибудь приятель и начнет разыскивать меня, понимаете?

— Ты не сказал мне ничего особенного, Роберт.

— Вы имеете дело с ловкачом.

Майло медленно повернулся к нему лицом:

— Я имею дело с тобой, Роберт, и ты тратишь мое время впустую, скрывая улики, и все это в добавление к тому кирпичику в твоем багажнике. Так что минимум шесть месяцев, а если попадешь не к тому судье, то можешь рассчитывать на целый год или около того.

Гэбрей протянул руки.

— Эй, я просто не хочу, чтобы кто-нибудь пытался свести со мной счеты. Тот парень был…

— Кто?

Гэбрей молчал.

— Тот парень был кто, Роберт?

— Уголовник — понятно? Видно было, что он не шутит. Что у него серьезное дело.

— Ты мог определить это на таком расстоянии?

— Кое-что можно заметить на любом расстоянии, правда? То, как он стоял, например. Не могу объяснить. На нем были такие ботинки — большие, безобразные, какие выдают в тюрьме.

— Ты мог разглядеть его ботинки?

— Нечетко, из-за света. Но они были большие — я видел такие раньше. Что вы хотите от меня? Я пытаюсь вам помочь.

— Хорошо, Роберт, не волнуйся, мы еще никого не задержали.

— А что, если?.. — спросил Гэбрей.

— Что, если что?

— Что, если я расскажу вам, а вы на этом основании его арестуете? Откуда мне знать, что он не выберется и не явится сюда, чтобы расплатиться со мной?

Майло вновь поднял фотографию.

— Посмотри, что он сделал, Роберт. Как ты думаешь, дадим мы ему разгуливать на свободе?

— Это для меня ничего не значит, парень. Я не доверяю самой системе.

— Вот как?

— Ага. Я все время вижу парней, которые совершают преступления, а потом преспокойненько разгуливают на свободе.

— Да-да-да, — проговорил Майло. — Куда мы катимся? Послушай, гений, если мы найдем того парня, он не будет разгуливать на свободе. А если ты расскажешь мне что-нибудь, что поможет нам найти его, то спокойно будешь гулять. И заработаешь поощрение. Да что там, черт возьми, говорить, Роберт, с этим поощрением ты сможешь, если хорошенько соберешься с духом, зажить припеваючи.

Гэбрей курил, притопывая ногой, и хмурился.

— В чем дело, Роберт?

— Я думаю.

— А-а. Тихо, он думает, — обратился ко мне Майло.

— Его лицо, — наконец сказал бармен. — Я видел его. Но только секунду.

— Вот как? Злое? Какое?

— Не-а, он просто разговаривал с ней.

— А что делала она?

— Слушала. Когда я увидел их, я подумал: надо же, эта панковская шлюха слушает Мистера Порядочного. Ни на что не похоже.

— Ты говорил, Мистер Уголовник.

— Ага. Но все-таки он не вязался с той сценой — в такое время там только и встретишь, что этих уродов-панков, наркоманов и ниггеров. И легавых. Вначале я подумал, что он легавый. Затем решил, что он похож на уголовника. В общем-то никакой разницы.

— О чем они говорили?

— Я не мог расслышать, парень. Это было…

— Он держал что-нибудь в руках?

— Вроде чего?

— Вроде чего угодно.

— Вы имеете в виду что-то, чем можно ее ударить? Ничего я не видел. Вы действительно думаете, что это он убил ее?

— Какое у него было лицо?

— Обычное… а-а, какое-то… квадратное. — Гэбрей взял сигарету в рот и руками изобразил кривой квадрат. — Правильное лицо.

— Цвет лица?

— Белый.

— Бледное, смуглое, какое?

— Не знаю, просто белый мужик.

— Такого же цвета, как она?

— Она была накрашена — настоящее белое дерьмо, какое им нравится. Он был темнее. Обычный белый. Самый обыкновенный белый.

— Какого цвета глаза?

— Я был слишком далеко, чтобы увидеть, парень.

— Как далеко?

— Не знаю. Полквартала.

— Но ты смог разглядеть его ботинки.

— Может, и ближе… Я видел их. Но я не видел цвета глаз.

— Какого роста он был?

— Выше нее.

— Выше тебя?

— А-а… Может быть. Ненамного.

— Какой у тебя рост?

— Пять футов десять дюймов.

— Значит, он был такого же роста? Пять футов одиннадцать дюймов или шесть футов?

— Думаю, так.

— Массивный?

— Да, но не жирный, знаете.

— Если б знал, то тебя бы не спрашивал.

— Массивный, крупный, знаете, такой, который работает физически. На свежем воздухе.

— Мускулистый?

— Ага.

— Ты сможешь узнать этого типа, если опять увидишь его?

— Почему вы спрашиваете? — Еще одна вспышка тревоги. — Вы все-таки поймали кого-то?

— Нет. Ты вспомнишь его, если увидишь фотографию?

— Ага, конечно, — согласился Гэбрей и продолжал болтливо: — У меня хорошая память. Поставьте его в ряду для опознания, и я устрою вам прекрасное опознание, если вы будете ко мне хорошо относиться.

— Ты пытаешься повлиять на меня, Роберт?

Гэбрей улыбнулся и пожал плечами:

— Просто забочусь о деле.

— Ну хорошо, — произнес Майло. — Давай позаботимся кое о чем прямо сейчас.

* * *

Мы провели Гэбрея по автостоянке, миновали набитую мусором канаву на задах здания и вышли на улицу. Очередь у двери не особенно сократилась. Вышибала заметил нас, когда мы проходили мимо.

— Чертов Кинг-Конг, — прошептал Гэбрей.

— Парень, что был с мисс Херберт, такой же крупный, как Джеймс? — спросил Майло.

Гэбрей рассмеялся:

— Нет — ни в коем случае. Этот — не человек. Таких, мать их, добывают в зоопарках.

Майло подтолкнул бармена вперед. Пока мы не дошли до машины, он расспрашивал Гэбрея, но больше ничего не вытянул.

— Красивая тачка, — заметил Гэбрей, когда мы остановились у «севилли». — Конфисковали ее у кого-то или как?

— Добыли тяжелым трудом, Роберт. Старая протестантская мораль.

— Я католик, парень. Во всяком случае, был когда-то. Вся эта чепуха с религией — просто дерьмо.

— Заткнись, Роберт, — скомандовал Майло и открыл заднюю дверцу.

Он снял с сиденья коробку, усадил Гэбрея и сел рядом с ним, оставив дверь открытой, чтобы внутрь автомобиля попадал хоть какой-нибудь свет. Я стоял у машины и наблюдал, как Майло возился с коробкой. Внутри лежала книга — «Составление портрета личности по описанию». Майло показал Гэбрею транспаранты с нарисованными на них чертами лица. Гэбрей отобрал некоторые и сложил их вместе. Когда он закончил работу, на нас смотрело спокойное лицо белого человека. Лицо из букваря для Дика и Джейн. Чей-то папочка.

Майло пристально разглядывал его, потом уложил в коробку, что-то записал и заставил Гэбрея желтым маркером пометить на карте города место. Задав еще несколько вопросов, он вылез из машины. Гэбрей последовал за ним. Несмотря на теплый ветерок, голые плечи бармена покрылись гусиной кожей.

— Все? — спросил он.

— В данное время — да, Роберт. Я уверен, что мне можно этого и не говорить, но тем не менее: адрес не менять. Оставаться там, где я могу тебя найти.

— Никаких проблем. — Гэбрей направился прочь.

Майло задержал его.

— А тем временем я намерен писать письма. Одно — твоему офицеру-наблюдателю с сообщением, что ты работаешь здесь и не проинформировал его об этом. Другое — мистеру Фаризаду и его приятелям о том, что ты донес на них и поэтому пожарная охрана закрывает их заведение. И третье письмо — в налоговое управление, с извещением о том, что ты Бог знает сколько времени получаешь деньги наличными и не заполняешь декларацию о доходах.

Гэбрей согнулся как от судороги.

— Но, парень…

— Плюс рапорт прокурору о твоей истории с травкой, в котором я доложу ему, что ты не желал сотрудничать и мешал следствию и что договориться с тобой о даче свидетельских показаний практически невозможно. Я не люблю писать письма, Роберт. Я становлюсь раздражительным. А если мне придется тратить время на то, чтобы разыскать тебя, я разозлюсь еще больше и все эти письма будут отправлены немедленно. Ну, а если ты будешь хорошо себя вести, я порву их. Comprende?[50]

— Ну, парень, это грубо. Я говорил прав…

— Никаких проблем, если ты будешь вести себя хорошо, Роберт.

— Ага, да. Да, непременно.

— Точно?

— Да-да. Можно мне идти? Мне нужно работать.

— До тебя доходит, что я говорю, Роберт?

— Я все слышу. Оставаться на месте, быть чертовым бойскаутом. Никаких телодвижений, никаких обманов. О'кей. Можно идти?

— Да, вот еще что, Роберт. Твоя леди.

— Да? — Голос Гэбрея посуровел, что превратило его в нечто отличающееся от хныкающего страдальца. — Ну, и что насчет нее?

— Она исчезла. Улетела из клетки. Даже не думай искать ее. И в особенности и думать забудь, чтобы тронуть ее за то, что она рассказала мне. Потому что я все равно нашел бы тебя. Поэтому тебе не в чем ее винить.

Глаза Гэбрея широко раскрылись:

— Исчезла? Что за… Что вы хотите сказать?

— Исчезла. Она решила покончить со всем этим, Роберт.

— А, дерьмо…

— Когда я разговаривал с ней, она показала мне свои чемоданы. Она буквально потрясена твоими взглядами на семейную жизнь.

Гэбрей промолчал.

Майло продолжал:

— Ей надоело, что ее все время колотят, Роберт.

Гэбрей бросил сигарету и со злостью затоптал ее.

— Она врет, — заявил он. — Подлая сука.

— Она внесла за тебя залог.

— Она была должна мне. Она и сейчас мне должна.

— Забудь об этом, Роберт. И думай о письмах.

— Ага, — отозвался Гэбрей, притопывая ногой. — Все, как вы захотите. Насчет этого я спокоен. У меня в жизни правильная позиция.

24

Когда мы выехали из лабиринта улиц и вновь оказались на дороге в Сан-Педро, Майло включил свой фонарик и стал изучать составленный портрет.

— Думаешь, на него можно положиться? — спросил я.

— Не очень. Но если вдруг появится реальный подозреваемый — что маловероятно, — это может помочь.

Я остановился на красный свет и посмотрел на портрет.

— Не слишком характерная внешность.

— Да.

Я наклонился и присмотрелся повнимательнее.

— Похож на Хененгарда, только без усов.

— В самом деле?

— Хененгард моложе, чем тот тип, которого описал Гэбрей, лет тридцати с небольшим, и у него лицо пополнее. Но он тоже плотного телосложения, и прическа похожа на эту. А усы с марта могли отрасти. Даже если не так, они очень слабо видны — их, наверное, трудно разглядеть на расстоянии. И ты сам говорил, что он мог сидеть в тюрьме.

— Гм-м.

Зажегся зеленый свет, и я опять сосредоточился на шоссе.

Майло прыснул.

— Что?

— Просто думаю. Если я когда-нибудь разберусь с Херберт, мои неприятности только начнутся. Вытащил ее дело. Влез на территорию Центрального отделения, предложил защиту Гэбрею, на которую не имею полномочий. Для управления я всего-навсего паршивый маленький чиновник.

— Неужели раскрытие убийства не окажет благотворного действия на отношение управления?

— Не настолько, чтобы подтвердить звание. Но, черт возьми, думаю, что смогу добиться кое-чего, если уж дойдет до дела. Преподнесу подарок Гомесу и Уикеру, пусть пользуются славой и надеются на половинку золотой звездочки. Конечно, Гэбрей сможет пострадать при этом… Черт, он не виновен. Если его информация окажется правдивой, то, возможно, с ним будет все о'кей. — Майло закрыл коробку и положил ее на пол. — Только послушай меня, — вздохнул он, — разболтался, как проклятый политик.

Я въехал на взгорье. Все полосы были пусты, и шоссе казалось гигантским рулоном бумаги.

— Лишить нескольких проходимцев возможности действовать, — продолжал Майло, — должно бы само по себе быть достаточным удовлетворением. Согласен? То, что вы, психологи, называете внутренним побуждением.

— Конечно, — согласился я. — Будь добр ради самого Добра, и Санта Клаус не забудет тебя.

* * *

Мы вернулись ко мне домой вскоре после трех. Майло уехал на своем «порше», а я прокрался в постель, пытаясь сделать это тихо. Робин все равно проснулась и взяла меня за руку. Мы сжали пальцы и заснули.

Она встала и исчезла, прежде чем я продрал глаза. Подсушенная английская булочка и сок ожидали меня на кухонном столе. Я разделался с ними, пока планировал свой день.

Во второй половине дня я у Джонсов.

Утро на телефоне.

Но телефон зазвонил раньше, чем я добрался до него.

— Алекс, — приветствовал меня Лу Сестер, — все эти твои интересные вопросы. Ты что, решил заняться банковскими инвестициями?

— Пока нет. Как ваш поход?

— Очень длинный. Я все думал, что мой малец устанет, но ему хотелось изображать Эдмунда Хиллари[51]. Почему ты хочешь знать о Чаке Джонсе?

— Он председатель правления больницы, где я когда-то работал. Кроме того, он распоряжается ее финансами. Я все еще нахожусь у них в штате и чувствую некоторую привязанность к этому месту. В финансовом отношении их дела идут плохо, говорят, что Джонс умышленно разоряет больницу, для того чтобы в конце концов снести здания и продать землю.

— Это не в его стиле.

— Ты знаком с ним?

— Встречал пару раз в обществе. «Здравствуйте» и «до свидания» на ходу. Он меня не помнит. Но я знаком с его стилем.

— А именно?

— Созидание, а не разрушение. Он один из крупнейших нынешних денежных заправил, Алекс. Не обращает внимания на то, что делают другие, и скупает солидные компании по пониженным ценам. Честные и выгодные сделки. Покупает ценные бумаги, о которых все мечтают. Но ему успешнее, чем другим, удается разыскивать их.

— Каким образом?

— Он знает, как точно установить, в каком состоянии находятся дела компании. А это значит, что нужно знать значительно больше, чем ежеквартальные отчеты. Как только ему удается разнюхать, что низко оцененные фонды готовы лопнуть, он их скупает, выжидает, продает, повторяет этот процесс. Его способность угадывать подходящее время безукоризненна.

— Вынюхивая то, что ему нужно, он пользуется информацией для служебного пользования?

Пауза.

— Такой ранний час, а ты уже говоришь о грязных делах.

— Так же, как и он.

— Алекс, все эти разговоры о служебной информации были раздуты сверх всякой меры. Что касается меня, то я ни разу не столкнулся с мало-мальски точным определением.

— Не увиливай, Лу.

— А тебе пришлось иметь с этим дело?

— Конечно, — ответил я. — Использование сведений, недоступных простым смертным, для того чтобы принять решение о покупке или продаже.

— Ну хорошо. Тогда что ты скажешь об инвесторе, который поит вином и угощает обедом для того, чтобы узнать, правильно ли компания ведет свои дела? О том, кто действительно пытается проникнуть в суть всех операций, проводимых компанией. Как ты это назовешь: коррупция или простая предусмотрительность?

— Если в этом деле участвует взятка, это коррупция.

— Что, угостить вином и обедом? Чем этот человек отличается от журналиста, который подмасливает свой источник информации? Или от полицейского, который подбадривает свидетеля бубликом и чашкой кофе? Я не знаю ни одного закона, по которому обед между двумя бизнесменами считался бы чем-то предосудительным. Теоретически это дозволено каждому, если они желают устранить напряжение. Но об этом никто никогда не беспокоится, Алекс. Вот в чем дело. Даже профессиональные исследователи обычно полагаются на графики, карты и цифры, которые им предоставляет компания. Та компания, которую они проверяют.

— Мне кажется, это зависит от того, что именно узнает инвестор за вином и обедом.

— Совершенно верно. Служащий компании рассказывает ему, что кто-то тогда-то и тогда-то намерен сделать серьезную попытку завладеть контрольным пакетом акций. Это незаконно. Но если этот самый служащий скажет, что финансовое положение компании таково, что она созрела для перекупки контрольного пакета, эта информация законна. Как видишь, здесь очень тонкая грань. Понимаешь, о чем я говорю? Чак Джонс просто основательно готовится, вот и все. Он настоящий бульдог.

— А какое у него образование?

— Не думаю, что он когда-либо учился в колледже. Мы имеем дело со случаем восхождения от бедности к богатству. Мне кажется, он в юности подковывал лошадей или занимался чем-то в этом роде. Разве это не взывает к твоей чувствительности? Этот парень вышел из «черного понедельника» героем, потому что он распродал свои акции за месяц до краха и переключился на государственные казначейские билеты и металлы. Несмотря на то что стоимость его акций быстро росла. Если бы кому-нибудь это стало известно, они бы подумали, что у него начался старческий маразм. Но когда на рынке разразился кризис, он вступил в игру, вновь скупал акции и сколотил еще одно состояние.

— Почему об этом никто не знал?

— Он помешан на секретности. Вся его стратегия зависит от нее. Он постоянно покупает и продает, избегает крупных торговых сделок и сторонится компьютеризованной торговли. Прошли месяцы после краха, прежде чем я сам узнал обо всем этом.

— А как ты узнал?

— Понял задним умом, когда мы все зализывали свои раны.

— Как он смог предвидеть крах?

— Это чутье. Лучшие игроки обладают этим качеством. Сочетание огромного запаса информации и экстрасенсорного восприятия, которое предопределяется длительным участием в этой игре. Я раньше думал, что обладаю им, но был наказан — не велика потеря. Жизнь становилась скучной, а возрождение приносит больше радости, чем простое хождение по воде. Но у Чака Джонса есть эта способность. Я не говорю, что он никогда не проигрывает. Это бывает со всеми. Но выигрывает он намного чаще.

— А чем он занят теперь?

— Не знаю. Как я уже сказал, его стиль — помалкивать. Вкладывает деньги только за себя, поэтому ему не приходится иметь дело с акционерами. Однако я сомневаюсь, что он особо заинтересован в недвижимости.

— А почему?

— Потому что недвижимость сулит неудачу. Я не говорю, что это касается таких, как ты, кто много лет тому назад вложил деньги в покупку собственности и теперь удовлетворяется некоторым стабильным доходом. Но для дельцов, заинтересованных в быстрой наживе, этот фокус уже не пройдет, по крайней мере, в настоящее время. Я изъял свои деньги из подобных дел и вернулся к ценным бумагам. Джонс сообразительнее меня, поэтому почти наверняка он сделал то же самое намного раньше.

— Его сын владеет большим участком земли в Вэлли.

— Кто сказал, что мудрость переходит по наследству?

— Его сын профессор в колледже. Я не думаю, что он смог бы купить пятьдесят участков на собственные деньги.

— Вероятно, он взял их из фонда, положенного для него в банк. Не знаю. Тебе придется убедить меня, что Чак занимается крупными операциями с недвижимостью. Земля, на которой расположена больница, принадлежит Голливуду, так?

— Несколько акров, — ответил я, — куплены давно — больнице уже семьдесят с лишним лет, поэтому, возможно, они уже все выкуплены. Даже при падении спроса продажа земли принесет чистую прибыль.

— Конечно, это так, Алекс. Но что касается самой больницы. Есть у Джонса какой-нибудь стимул?

— Получить комиссионные на сделке.

— О каком количестве акров мы говорим и где точно они расположены?

— Пять акров или около того.

Я сообщил Лу адрес Западной педиатрической больницы.

— Значит, это десять — пятнадцать миллионов, ну, пусть даже двадцать — с прилегающими участками. Цифра завышена, потому что такой большой участок будет трудно продать целиком, возможно, придется разделить его на более мелкие. Это займет много времени, при делении возникнут споры, разбирательства, потребуются разрешения, трюки в комиссии по окружающей среде. Самый большой кусок, какой, не вызывая суматохи, сможет урвать Чак, это двадцать пять процентов, но скорее всего десять. Значит, от двух до пяти миллионов в свой карман… Нет, не могу представить себе, чтобы Чак возился из-за такой суммы.

— А что, если дело не только в этом? — предположил я. — Что, если он планирует закрыть эту больницу и открыть новую на земле сына?

— Ни с того ни с сего он вдруг занялся бизнесом в области больниц и клиник? Сомневаюсь, Алекс. Не хочу тебя обидеть, но здравоохранение — одна из самых неудачных разновидностей бизнеса. Больницы, как правило, быстро прогорают.

— Знаю, но, может быть, Джонс надеется провернуть удачное дельце даже при таких условиях? Ты только что сказал, что он не обращает внимания на то, чем занимаются все остальные.

— Все возможно, Алекс, но опять-таки ты должен убедить меня в этом. И вообще, откуда у тебя возникли все эти предположения?

Я рассказал Лу о комментариях Пламба, опубликованных в газете.

— А, еще одно имя в твоем списке. Об этом типе я никогда не слышал, поэтому поискал во всех имеющихся у меня справочниках. В основном вырисовывается фигура этакого корпоративного трутня — магистр управления бизнесом, докторское звание, серия административных постов и восхождение по должностной лестнице. Он начал с работы в национальной бухгалтерской фирме под названием «Смотерс и Кримп». Затем перешел в главное управление другой организации.

— Куда именно?

— Подожди, я где-то все выписал… А, вот, слушай. Пламб, Джордж Хаверсфорд. Родился в 1934 году, с 1958 года женат на Мэри Энн Чэмплин, имеет двоих детей и так далее… Окончил университет в 1960 году, получил звание доктора по управлению бизнесом; «Смотерс и Кримп» с 1960 года по 1963-й, ушел из этой фирмы, будучи партнером в деле. Инспектор в фирме «Хардфаст стил» в Питсбурге с 1963 по 1965. Инспектор и главный исполнительный чиновник в фирме «Редилит Мэньюфэкчюринг», Рединг, Пенсильвания, с 1965 по 1968; вверх по лестнице до поста главного администратора в организации под названием «Бакстер консалтинг», оставался там до 1971 года; с 1971 по 1974 год — в фирме «Адвент менеджмент спешиалистс»; организовал собственное дело под названием «Пламб груп», просуществовавшее с 1974 до 1977; затем, в 1978 году, обратно в корпорацию, в фирму под названием «Вантидж хелс плэннинг» в качестве главного администратора, работал там до 1981 года.

— Этот тип часто прыгает с места на место.

— В общем-то нет, Алекс. Переходит на другое место каждые два года, чтобы поднять свою ставку. Типичный образец вульгарного корпоративного трутня. Это одна из главных причин, почему я быстро оставил такую карьеру. О чем это я говорил? «Вантидж хелс» до 1981 года, затем, похоже, он начал специализироваться в медицине. В фирме «Артур Маккленан диагностикс» — три года. Еще три года в «Неодайн биолоджикалз», затем в системе Всеобщей медицинской службы в Питсбурге — в фирме консультантов по охране здоровья, именно об этой фирме ты просил меня разузнать.

— И что тебе удалось выяснить?

— Небольшая или средняя фирма больничного типа, специализирующаяся по оборудованию для лечения острых заболеваний в маленьких и среднего размера городах северных штатов. Основана группой врачей в 1982 году, стала компанией открытого типа в 1985-м. Далее продажа лекарств без рецептов, нерегулярные поставки, поэтому в следующем году фирма вновь становится частной — выкупается синдикатом и закрывается.

— Зачем синдикату выкупать ее, а потом закрывать?

— Причины могут быть разные. Возможно, они обнаружили, что покупка была ошибкой, и пытались поскорее сократить потери. Или им нужна была собственность фирмы, а не она сама.

— Какая собственность?

— Диагностическое оборудование, инвестиции, пенсионный фонд. Другая группа, о которой ты спрашивал, «БИО-ДАТ», вначале была в подчинении Всеобщей медицинской службы. Отделение по анализу информации. Кстати, прежде чем они выкупили эту фирму, она была продана другому концерну — «Нортен холдингз», Миссула, штат Монтана, и тем самым была сохранена.

— Компания открытого типа?

— Частная.

— А другие компании, в которых работал Пламб? Тебе они знакомы?

— Нет.

— Среди них есть компании открытого типа?

— Секундочку, сейчас скажу… У меня тут старый компьютер. Подожди, пока я получу обзорный лист. Ты хочешь знать о всех компаниях, начиная с бухгалтерской — «Смотер», и так далее?

— Если у тебя есть время.

— У меня больше времени, чем я привык иметь. Подожди секундочку.

Я ждал, слушая стук клавиш.

— Ну вот, — наконец произнес Лу. — Развернем список и поищем… начинаем.

Щелчок.

— В Нью-Йорке — ничего.

Щелчок.

— Ни одно из них не числится в списках американской фондовой биржи. Давай посмотрим, как обстоят дела с системой автоматизированной котировки ценных бумаг Национальной ассоциации дилеров…

Щелчки.

— Не числится, Алекс. Сейчас проверю списки частных владений.

Щелчок.

— Мне это не нравится, Алекс. — В его голосе послышалось раздражение.

— Хочешь сказать, что ни одна компания не работает?

— Похоже на то.

— Тебе это кажется странным?

— Ну, в общем-то, предприятия разоряются или закрываются довольно часто, но этот Пламб похож на поцелуй смерти.

— Чак Джонс нанял его администратором больницы, Лу. Не хочешь ли пересмотреть свое мнение по поводу намерений твоего старого знакомого?

— Считаешь его Разрушителем, а?

— Что случилось с другими компаниями, с которыми был связан Пламб?

— Это будет трудно разузнать. Все они небольшие, а если еще и частные, то едва ли происходило какое-либо деление фондов, а в деловой прессе если и промелькнуло сообщение, то совсем неприметное.

— А как насчет местной прессы?

— Если город существовал ради этой компании и множество людей оказались выброшенными на улицу, то может быть. Но попробуй отыщи этот город.

— Хорошо, спасибо.

— Это действительно так важно, Алекс?

— Не знаю.

— Мне было бы намного легче разыскать следы, если бы я знал суть дела, — сказал Лу. — Позволь мне поиграть в Тарзана и немножко полазить.

* * *

После того как Лу повесил трубку, я вызвал справочное бюро штата Вирджиния и получил номер телефона института химических исследований Ферриса Диксона. Ответил приятный женский голос:

— «Феррис Диксон», добрый день, чем могу вам помочь?

— Это доктор Швейцер из Западной педиатрической больницы в Лос-Анджелесе. Я коллега доктора Эшмора.

— Подождите одну секунду.

Длительная пауза. Музыка. Голливудский струнный оркестр играет «С каждым твоим вздохом» Полиса.

Голос послышался снова:

— Да, доктор Швейцер, чем я могу вам помочь?

— Ваш институт субсидирует научную работу доктора Эшмора.

— Да?

— Меня просто интересует вопрос: известно ли вам, что его больше нет в живых?

— О, как ужасно, — проговорила женщина, но ее голос не казался удивленным. — Но я боюсь, что человек, который мог бы помочь вам, отсутствует.

Я не просил помощи, но не оставил эту фразу без внимания.

— Кто бы это мог быть?

— Я не совсем уверена, доктор. Мне придется выяснить это.

— Пожалуйста, если вас не затруднит.

— Конечно, но потребуется некоторое время. Почему бы вам не сообщить мне свой номер, я бы перезвонила вам.

— Меня не бывает на месте. Может, лучше я вновь позвоню вам?

— Конечно, доктор. Всего хорошего…

— Простите, — продолжал я. — Раз уж мы разговариваем, не могли бы вы сообщить мне некоторые данные о вашем институте? Я интересуюсь ради собственной работы.

— Что бы вы хотели знать, доктор Швейцер?

— Какого рода исследования вы предпочитаете субсидировать?

— Это технический вопрос, сэр, — сказала она. — Боюсь, что в этом я тоже не смогу вам помочь.

— А вы могли бы выслать мне какую-нибудь брошюру? Список предыдущих работ, которые вы субсидировали?

— Боюсь, что нет. Наше агентство довольно молодое.

— Серьезно? Сколько ему лет?

— Одну минутку, пожалуйста.

Еще одна длинная пауза. Опять музыка. Затем женщина заговорила вновь:

— Простите, что так долго отсутствовала, доктор, и боюсь, что не могу больше продолжать разговор — у меня есть еще несколько вызовов. Почему бы вам не перезвонить и не задать все интересующие вас вопросы человеку, компетентному в них? Я уверена, он сможет помочь вам.

— Компетентному, вы говорите?

— Именно, — внезапно бодро подтвердила она. — Всего доброго, доктор.

Отбой.

Я позвонил еще раз. Линия была занята. Я попросил оператора сделать срочное включение, прервав тот разговор, и ждал ответа.

— Сожалею, сэр, линия неисправна.

Я сидел и все еще слышал приятный голос.

Очень гладко… Отлично отрепетировано.

Однако одно произнесенное ею слово всплыло у меняв памяти: «Наше агентство довольно молодое».

Странный способ рекомендации частного предприятия.

Вирджиния… все, что там происходит, зависит от решения правительства.

Я вновь попробовал вызвать номер института Ферриса Диксона. На том конце провода трубка все еще снята. Я проверил свои записи относительно других работ, которые субсидировал этот институт.

Зимберг, Уолтер Уильям. Университет в Балтиморе, Мэриленд.

Что-то связанное со статистикой в научном исследовании.

Медицинская школа? Математический факультет? Общественного здравоохранения?

Я нашел телефонный номер университета и позвонил. Никаких Зимбергов на медицинском факультете не числилось. То же самое на математическом.

В отделении общественного здравоохранения ответил мужской голос.

— Профессора Зимберга, пожалуйста.

— Зимберга? Здесь таких нет.

— Простите, — сказал я, — я получил неправильные данные. Нет ли у вас под рукой списка состава университета?

— Одну минутку… Я нашел профессора Уолтера Зимберга, но он на отделении экономики.

— Не могли бы вы соединить меня с его кабинетом? Будьте так любезны.

Щелчок. Женский голос:

— Отделение экономики.

— Будьте добры, профессора Зимберга.

— Подождите, пожалуйста.

Щелчок. Еще один женский голос:

— Кабинет профессора Зимберга.

— Будьте добры, профессора Зимберга.

— Его нет в городе, сэр.

Я высказал догадку:

— Он в Вашингтоне?

— Гм… Простите, а кто вы?

— Профессор Швейцер, старый коллега. А Уол… профессор Зимберг сейчас на съезде?

— На каком именно съезде, сэр?

— Национальной ассоциации биостатистиков — в столичном отеле «Хилтон»? Я слышал, он собирается предоставить некоторые новые данные нетрадиционной статистики. Из работы, которую субсидирует институт Ферриса Диксона.

— Я… Профессор вскоре должен позвонить, сэр. Почему бы вам не оставить свой номер телефона, и я сообщу ему, чтобы он перезвонил вам.

— Спасибо за предложение. Но я и сам собираюсь прыгнуть в самолет. Поэтому-то и не смог попасть на съезд. А профессор перед отъездом написал реферат по своей работе? Что-нибудь, что я смог бы прочесть по возвращении?

— Вам лучше поговорить об этом с профессором.

— Когда вы его ожидаете обратно?

— В общем-то профессор находится в годичном отпуске. Научная работа.

— Вы не шутите? Не слышал об этом… Но он должен появиться, не так ли? Где он бывает?

— В разных местах, профессор…

— Швейцер.

— В разных местах, профессор Швейцер. Однако, как я уже сказала, он часто звонит. Почему бы вам не оставить ваш номер, и я попрошу его перезвонить вам.

Повторяет слово в слово то, что сказала пару минут назад.

Слово в слово то, что пять минут назад сказал другой приятный женский голос, доносившийся из благословенных кабинетов Института химических исследований Ферриса Диксона.

25

К чертовой матери Александера Грейама Белла[52].

Я поехал в священные аудитории, которые мог видеть и ощущать.

Вблизи административного здания один счетчик парковки оказался свободным. Я направился в регистрационную комнату и попросил служащую-индианку в сари персикового цвета разыскать дело Дон Кент Херберт.

— Сожалею, сэр, но мы не даем сведений личного характера.

Я посверкал удостоверением клинического факультета, выданным медицинской школой, расположенной на другом конце города.

— Никакого личного характера здесь нет, мне просто нужно знать, на какое отделение она поступила. Это имеет отношение к работе. Проверка образования.

Служащая посмотрела мое удостоверение, попросила меня повторить имя Херберт и пошла разыскивать дело.

Через минуту она вернулась.

— Я нашла ее — аспирантка школы здравоохранения. Но ее регистрация прекращена.

Я знал, что школа здравоохранения находилась в корпусе наук о здоровье, но никогда там не был. Я сунул еще несколько монет в счетчик и направился в южную часть кампуса, мимо факультета психологии, где я научился тренировать крыс и слушать третьим ухом, пересек квадратную площадь Науки и вошел в центр с западной стороны, недалеко от школы дантистов.

Длинный коридор, который вел к отделению общественного здравоохранения, оказался неподалеку от библиотеки, где я недавно изучал академическую карьеру Эшмора. По стенам тянулись ряды групповых снимков всех выпущенных медицинской школой классов. Новоявленные доктора выглядели совершенными детьми. Новички в белых халатах, толпящиеся в коридорах школы, немногим отличались от них. К тому времени, когда я добрался до общественного здравоохранения, шум и сутолока в коридорах поутихли. Из канцелярии выходила женщина, я придержал для нее дверь и вошел.

Еще одна стойка, еще одна регистраторша, работающая в тесноте. Эта служащая была очень молодой, чернокожей, с выпрямленными, окрашенными хной волосами и с казавшейся искренней улыбкой. Пушистый свитер зеленого, как лайм, цвета, на котором вышит розово-желтый попугай. Птица тоже улыбалась.

— Я доктор Делавэр из Западной педиатрической больницы. Одна из ваших аспиранток работала в нашей больнице, и мне хотелось бы знать, кто был ее руководителем на факультете.

— О, конечно. Ее имя, пожалуйста.

— Дон Херберт.

Никакой реакции.

— На каком она отделении?

— Общественного здравоохранения.

Улыбка стала еще шире.

— Это школа здравоохранения. У нас несколько отделений, каждое со своим факультетом.

Она взяла из стопки около моего локтя брошюру, открыла ее и указала на перечень.

ОТДЕЛЕНИЯ ШКОЛЫ

Биостатистика.

Науки о здоровье населения.

Науки о здоровье окружающей среды.

Прикладные науки об окружающей среде.

Эпидемиология.

Служба здоровья.

Вспомнив о работе, которую выполнял Эшмор, я сказал:

— Или биостатистика, или эпидемиология.

Служащая направилась к папкам и вынула одну из них — голубую, в которую были вложены листы бумаги.

На корешке было написано: «БИОСТАТ».

— Да, вот здесь. Она работает по программе на звание доктора философии в области биостатистики, ее руководитель доктор Янош.

— Где я могу найти доктора Янош?

— Этажом ниже, кабинет «Б» триста сорок пять. Хотите, я позвоню и выясню, на месте ли она?

— Пожалуйста.

Девушка подняла трубку и набрала номер.

— Доктор Янош? Здравствуйте. Это Мэрили. Здесь врач местной больницы, он желает поговорить с вами об одной из ваших студенток… Дон Херберт… Ой… конечно. — Она нахмурилась. — Повторите еще раз ваше имя, сэр.

— Делавэр. Из Западной педиатрической.

Она повторила мои данные в трубку.

— Да, конечно, доктор Янош… Могу ли я посмотреть какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность, доктор Делавэр?

Опять я вынул пластиковую карту факультета.

— Да, он действительно тот, кем представился, доктор Янош. — Называет мое имя по буквам. — Хорошо доктор, я передам.

Повесив трубку, регистраторша сказала:

— У нее не так уж много времени, но сейчас она сможет принять вас. — Ее голос показался мне сердитым.

Когда я открывал дверь, служащая спросила:

— Ее убили?

— Боюсь, что так.

— Это ужасно.

* * *

Почти сразу же за дверью канцелярии, следом за погруженным в темноту лекционным залом, находился лифт. Я спустился на нем этажом ниже. Миновав несколько дверей слева от лифта, я нашел кабинет Б-345.

Закрыт на замок. Табличка гласила: «ЭЛИС ЯНОШ, магистр здравоохранения, доктор философии».

Я постучался. Тишина. Уже собрался было постучать вновь, но услышал голос:

— Одну минуту.

Пощелкиванье каблуков. Дверь открылась. Женщина лет пятидесяти приветствовала меня:

— Доктор Делавэр.

Я протянул руку. Она быстро пожала ее и отпустила. Маленькая пухлая блондинка со взбитой прической, умело наложенной косметикой, в хорошо сидящем на ней красном с белой отделкой платье. Красные туфли соответствовали цвету лака на ногтях. Золотые украшения. Ее личико было маленьким и миловидным, как у бурундучка; в молодости она, наверное, считалась самой привлекательной девочкой в школе.

— Входите, пожалуйста.

Европейский акцент. Интеллектуальная сестра Габор[53].

Я вошел в кабинет. Она оставила дверь открытой и последовала за мной. Необыкновенно аккуратная комната была обставлена минимальным количеством мебели, надушена и увешана художественными плакатами в хромированных рамах. Миро, Алберс и Стелла, запечатленный на фото вернисаж Гвасмея — Зигеля в Бостонском музее.

Открытая коробка шоколадных трюфелей стояла на круглом столе со стеклянной поверхностью. Подле нее лежала веточка мяты. На подставке, стоящей перпендикулярно письменному столу, находились компьютер и принтер, накрытые чехлами с застегнутой молнией. На принтере лежала красная кожаная модельная сумочка. Металлический письменный стол, стандартная университетская мебель, которую хозяйка кабинета постаралась сделать более нарядной при помощи расстеленной по диагонали кружевной дорожки, цветной промокательной бумаги и семейных фотографий. Большая семья. Похожий на Альберта Эйнштейна муж и пять красивых детей школьного возраста.

Женщина заняла место поблизости от шоколада и скрестила ноги в лодыжках. Я сел лицом к ней. Ее икры были крепкими, как у балерины.

— Вы терапевт?

— Психолог.

— И какое отношение вы имеете к мисс Херберт?

— Я консультирую в клинике одного пациента. Дон взяла медицинскую историю болезни единокровного брата этого пациента и не вернула ее. Я подумал, не могла ли она оставить ее здесь.

— Фамилия пациента?

Я замялся, но женщина заявила:

— Я не смогу помочь вам, если не буду знать, что следует искать.

— Джонс.

— Чарльз Лайман Джонс-четвертый?

Я удивился:

— Она у вас?

— Нет. Но вы уже второй, кто приходит по этому делу. Стоит ли вопрос о генетической проблеме? Почему это так важно? Типичность единокровных тканей или что-то в этом роде?

— Это сложный случай.

Она поменяла позицию ног.

— Первый посетитель тоже не дал мне удовлетворительного объяснения.

— Кто это был?

Она внимательно взглянула на меня и откинулась на стуле.

— Простите, доктор, но мне бы хотелось взглянуть на ваше удостоверение личности, которое вы только что показали Мэрили там, наверху.

В третий раз за последние полчаса я продемонстрировал свое факультетское удостоверение, прибавив к нему новенький больничный пропуск с цветной фотографией.

Надев очки в золотой оправе, она внимательно рассмотрела и то и другое. Больничный пропуск заинтересовал ее намного больше.

— Тот человек тоже имел одно из этих удостоверений. Он сказал, что возглавляет службу безопасности больницы.

— Хененгард?

Она кивнула:

— Кажется, вы дублируете друг друга.

— Когда он был здесь?

— В прошлый четверг. Западная педиатрическая больница оказывает персональные услуги такого рода всем своим пациентам?

— Как я уже сказал, это сложный случай.

Она улыбнулась:

— В каком смысле — медицинском или социально-культурном?

— Прошу прощения, — извинился я, — но я не могу обсуждать подробности.

— Психотерапевтическая этика?

Я согласно кивнул.

— Ну что ж. Безусловно, я понимаю вас, доктор Делавэр. Мистер Хененгард использовал другие слова, чтобы сохранить свои секреты. Он сказал, что это «сведения, не подлежащие разглашению». Мне показалось, это смахивает на что-то из сферы «плаща и кинжала», я так ему и сказала. Он не почувствовал иронии. Вообще-то довольно мрачный субъект.

— Вы отдали ему историю болезни?

— Нет, потому что ее у меня нет, доктор. Дон не оставляла здесь никаких медицинских карт. Сожалею, что ввела вас в заблуждение, но те волнения, которые в последнее время возникли из-за Дон, вынудили меня быть осторожной. И, конечно, ее убийство. Когда сюда прибыла полиция со всеми своими вопросами, я лично просмотрела содержимое ее аспирантского шкафчика. Я нашла там только учебники и компьютерные диски с материалами по ее диссертации.

— Вы вводили диски в компьютер?

— Относится ли этот вопрос к вашему сложному случаю болезни?

— Весьма возможно.

— Весьма возможно, — повторила она. — Что ж, по крайней мере, вы не пытаетесь оказать давление, как это делал мистер Хененгард. Он пытался заставить меня отдать их ему. — Сняв очки, она встала, возвратила мои удостоверения, закрыла дверь. Вернувшись на свой стул, продолжила: — Дон была замешана в каком-то неблаговидном деле?

— Может быть.

— Мистер Хененгард был намного откровенней, чем вы, доктор. Он прямо высказался по этому вопросу, сказав, что Дон украла историю болезни. Весьма повелительным тоном заявил, что мой долг постараться, чтобы она была возвращена. Мне пришлось попросить его удалиться.

— Его нельзя назвать Мистером Обаяние.

— Это очень слабо сказано, его обращение — чистейший КГБ. По-моему, он больше похож на полицейского, чем настоящие полицейские, которые расследовали дело Дон. Они были не так уж настойчивы: несколько формальных вопросов, и до свидания. Я ставлю им отметку три с минусом. Несколько недель спустя я позвонила, чтобы узнать, продвинулось ли расследование, — никто не захотел отвечать мне. Я оставила запрос, но мне даже не перезвонили.

— А что спрашивали о Дон полицейские?

— С кем она дружила, была ли она когда-либо связана с уголовниками, употребляла ли наркотики. К сожалению, я не могла ответить ни на один из них. Несмотря на то что она была моей студенткой в течение четырех лет. Я буквально ничего не знала о ней. Вы когда-нибудь работали в комиссиях по докторским диссертациям?

— Да, в нескольких.

— Тогда вы знаете. С некоторыми студентами вы знакомитесь довольно близко, другие проходят, не оставляя следа. Боюсь, что Дон была одна из них. Не потому, что у нее не хватало способностей. В математическом отношении у нее был чрезвычайно острый ум. Именно поэтому я и приняла ее, хотя у меня и были сомнения в отношении ее побуждений. Я всегда ищу женщин, которые не страшатся чисел, а у нее был истинный математический талант. Но мы так никогда и не… сблизились.

— А какие были проблемы с ее побуждениями?

— У нее их просто не было. Я всегда чувствовала, что она прибилась к аспирантуре потому, что это был путь наименьшего сопротивления. Она пробовала поступить в медицинскую школу, но ей отказали. Она продолжала пытаться поступить туда, даже когда уже училась здесь, — напрасные старания, потому что ее отметки — все, кроме математики, — были не слишком высокими, а баллы, полученные ею на вступительных экзаменах, оказались значительно ниже средних. Отметки по математике, однако, были такими высокими, что я решила принять ее. Я даже пошла на то, чтобы найти для нее фонд — стипендию для аспирантов. Но этой осенью мне пришлось отменить выплату. Тогда она нашла работу в вашей больнице.

— Это из-за плохого поведения?

— Из-за слабого продвижения в работе над диссертацией. Она окончила курс с приличными отметками, представила предложение по научной работе, которое выглядело обещающим, потом представила другое, бросила и его, и так далее. Наконец она выдвинула план, который ей самой, видимо, нравился. А потом просто застыла. Не сделала абсолютно ничего. Вы знаете, как это бывает — диссертанты или молниеносно проносятся, или томятся годами. Я смогла помочь многим томящимся, и пыталась оказать помощь Дон. Но она не принимала советов. Не появлялась на условленных встречах, выдумывала предлоги, все время твердила, что может справиться, просто ей нужно больше времени. Я никогда не чувствовала, что мои слова доходят до нее. Я уже подумывала об отчислении. А потом ее… — Она потерла кончиком пальца окрашенный в цвет крови ноготь. — Полагаю, все это теперь не имеет особого значения. Не хотите ли попробовать конфеты?

— Нет, спасибо.

Она взглянула на трюфели. Закрыла коробку.

— Рассматривайте эту небольшую тираду, как удлиненный ответ на ваш вопрос о ее дисках. Конечно, я ввела их в компьютер, но на них не оказалось ничего, что имело бы смысл. Ее работа над диссертацией не продвинулась ни на йоту. Когда появился мистер Хененгард, я даже не подумала о них. Убрала и забыла об их существовании. Я была ужасно расстроена смертью Дон. Довольно неприятное дело — осматривать ее шкафчик. Но мистер Хененгард так настаивал на том, чтобы я отдала ему диски, что сразу же после его ухода я просмотрела их на компьютере. Это было даже хуже, чем я думала. Я так старалась помочь ей, но все, что она сделала, это сформулировала свою заявку на работу и составила таблицу случайных чисел.

— Таблицу случайных чисел?

— Для случайного отбора образцов. Ведь вы знаете, как это делается?

Я кивнул:

— При помощи компьютера или другой техники генерируется набор случайных чисел, а затем этот набор используется для того, чтобы выбрать тему из общего банка. Если таблица дает числа пять, двадцать три, семь, нужно выбрать пятый, двадцать третий и седьмой номера из списка.

— Именно так. Таблица Дон была колоссальной — тысячи чисел. Страницы за страницами, генерированные на основном компьютере. Какое глупое использование компьютерного времени! Она даже отдаленно не приблизилась к тому, чтобы выбрать собственные образцы. Даже основная методология была выбрана неправильно.

— Какова была тема ее научной работы?

— Прогноз раковых заболеваний на основании географических данных. На формулировании темы ее работа и закончилась. При просмотре дисков у меня возникало чувство жалости. Даже то немногое, что она написала, было абсолютно неприемлемо. Неорганизованное, непоследовательное. И тогда я была вынуждена задуматься, не употребляла ли она наркотики.

— Вы замечали какие-нибудь другие признаки?

— Полагаю, что ее ненадежность могла бы считаться симптомом. И иногда она действительно казалась взвинченной, почти маниакальной. Пыталась доказать мне или себе, что в работе она успешно продвигается вперед. Но я знаю наверняка, что амфетамин Дон не употребляла. За последние четыре года она очень пополнела — по крайней мере, фунтов на сорок. А вообще-то, когда Дон только поступила к нам, она была довольно хорошенькой.

— Это мог быть кокаин, — предположил я.

— Да, полагаю, что так, но я видела, что то же самое случалось со студентами, которые не употребляли наркотиков. Напряжение в аспирантуре может кого угодно на время свести с ума.

— Что правда, то правда, — согласился я.

Она потерла ногти, бросила взгляд на семейные фотографии.

— Когда я узнала, что ее убили, это известие изменило мое восприятие Дон. До того момента я была абсолютно взбешена ее поведением. Но, услышав о ее смерти и о том, в каком виде ее нашли… да, я просто почувствовала жалость к ней. Полиция сказала, что она была одета как какой-нибудь панк-рокер. Это заставило меня понять, что у Дон была другая жизнь, которую она скрывала от меня. Просто эта девушка была одной из тех, для кого мир идей никогда не представлялся чем-то существенным.

— Могло ли отсутствие побуждений быть вызвано независимым доходом?

— О нет, — покачала головой доктор Янош. — Дон была бедной. Когда я приняла ее, она просила меня найти для нее стипендию, сказала, что без нее не сможет поступить в аспирантуру.

Я подумал о беззаботном отношении к деньгам, которое Дон продемонстрировала, живя у Мертафов. Совершенно новый автомобиль, в котором она и умерла.

— А что вы знаете о ее семье?

— Кажется, я вспоминаю, что у нее была мать-алкоголичка. Но полицейские сказали, что не смогли найти никого, кто забрал бы тело. Мы здесь, в школе, собрали деньги, чтобы похоронить ее.

— Печально.

— Чрезвычайно.

— Откуда она родом?

— Откуда-то с Востока. Нет, она не была богатой, доктор Делавэр. Недостаток энергии был вызван чем-то другим.

— Как она отреагировала на лишение стипендии?

— Вообще никак не отреагировала. Я ожидала гнева, слез, чего угодно, надеялась, что это поможет разрядить обстановку и мы достигнем понимания. Но она даже не попыталась поговорить со мной. В конце концов я вызвала ее и спросила, на что она думает жить. Она рассказала мне о работе в вашей больнице. Изобразила это как что-то престижное — в общем-то вела себя довольно вызывающе. Хотя ваш мистер Хененгард сказал, что она мало чем отличалась от мойщицы бутылок.

В лаборатории Эшмора бутылок не было. Я промолчал.

Она посмотрела на часы, затем на свою сумочку. Какое-то мгновение я думал, что она собирается встать. Но вместо этого она придвинула свой стул поближе и пристально посмотрела на меня. Ее глаза были орехового цвета, горячие, неподвижные. Жар любопытства. Бурундук, разыскивающий склад желудей.

— Почему вы задаете все эти вопросы, доктор? Что вас интересует на самом деле?

— Я действительно не могу сообщить никаких подробностей из-за требований медицинской этики. Понимаю, это кажется несправедливым.

Доктор Янош немного помолчала и затем проговорила:

— Она была воровкой. Все те учебники, что я нашла в ее шкафчике, были украдены у других студентов. Я нашла и другие вещи. Свитер другой студентки. Золотую булавку — мою собственную. Поэтому меня не удивляет, что она была замешана в чем-то неблаговидном.

— Возможно, это так.

— Замешана в чем-то, что привело к убийству?

— Возможно.

— А какое это имеет отношение к Вам, доктор?

— На карту может быть поставлено благополучие моего пациента.

— Сестры Чарльза Джонса?

Я кивнул, удивляясь, что Хененгард рассказал так много.

— Подозревается какая-то форма жестокого обращения с ребенком? — спросила доктор Янош. — Дон что-то узнала и пыталась извлечь из этого выгоду?

Проглотив удивление, я ухитрился пожать плечами и приставить палец к губам.

Она улыбнулась:

— Я никакой не Шерлок Холмс, доктор Делавэр. Но визит мистера Хененгарда вызвал мое острое любопытство — все это давление, зачем оно? Я изучала системы здравоохранения слишком долго, чтобы поверить, будто кто-то будет предпринимать такие усилия ради обычного пациента. Поэтому я попросила мужа разузнать насчет мальчика Джонса. Мой муж хирург, специализируется на сосудах. Он пользуется некоторыми привилегиями в Западной педиатрической больнице, хотя не оперировал там в течение многих лет. Поэтому я знаю, кто такие Джонсы, и мне известна роль, которую играет их дед во всей неразберихе в больнице. Я также знаю, что мальчик умер от синдрома внезапной младенческой смерти и что второй ребенок все время болеет. Ходят разные слухи. Не нужно быть детективом для того, чтобы сложить вместе факты: первое — Дон украла историю болезни первого ребёнка и от студенческой бедности шагнула к весьма непринужденному обращению с деньгами, второе — два не зависящих друг от друга визита профессионалов, ищущих эту самую историю болезни.

— Все же я поражен.

— У вас с мистером Хененгардом разные цели?

— Мы не работаем вместе.

— На чьей вы стороне?

— На стороне маленькой девочки.

— Кто выплачивает вам гонорар?

— Официально — родители.

— Вы не находите здесь расхождения интересов?

— Если окажется так, как вы говорите, то я не подам счет.

Она изучала меня несколько мгновений.

— Я действительно верю, что вы можете так поступить. Теперь скажите мне вот что, доктор: подвергаюсь ли я какой-либо опасности, владея дисками?

— Сомневаюсь. Но не исключено, что да.

— Не очень успокаивает.

— Я не хочу обманывать вас.

— Я это знаю. Я пережила русские танки в Будапеште в 1956 году, и с тех пор мои инстинкты выживания хорошо развиты. Как вы предполагаете, в чем может заключаться важность этих дисков?

— Они могут содержать некоторые закодированные данные — данные, спрятанные в таблице случайных чисел.

— Должна сказать, что я тоже об этом думала. Не было никакой логической причины, чтобы Дон генерировала эту таблицу на такой ранней стадии исследования. Поэтому я скопировала ее, применила несколько базовых программ, но никакого алгоритма не получила. Вы умеете расшифровывать криптограммы?

— Ни в малейшей степени.

— Я тоже, хотя сегодня можно и не быть специалистом в этом деле — существует хорошая декодирующая программа. Тем не менее почему бы нам не попробовать прямо сейчас и не посмотреть, не дадут ли что-нибудь наши объединенные усилия? После этого я передам диски вам и наконец отделаюсь от них. Кроме того, я отправлю письмо Хененгарду и в полицию, а копию — моему декану, в этом письме я заявлю, что передала диски вам и не заинтересована в них.

— Нельзя ли только в полицию? Я могу вам сообщить фамилию детектива.

— Нет.

Она подошла к письменному столу, взяла свою сумочку и раскрыла ее. Вынув оттуда маленький ключик, она вставила его в верхний ящик стола.

— Обычно я здесь ничего не запираю, — объяснила доктор Янош. — Но этот человек заставил меня почувствовать, будто я вновь в Венгрии. — Выдвинув левый ящик, она заглянула внутрь. Нахмурилась. Засунула руку поглубже, пошарила там и наконец вытащила. В руке ничего не было. — Исчезли, — проговорила женщина, поднимая глаза на меня. — Как интересно.

26

Мы вместе поднялись в канцелярию отделения, и Янош попросила Мэрили достать личное дело Дон Херберт. Карточка пять на восемь дюймов.

— Это что, все? — спросила Янош, нахмурясь.

— Мы сейчас пересматриваем старые дела, доктор Янош, помните?

— Ах да. Как это правильно…

Мы с доктором Янош прочитали карточку: вверху стоял красный штамп «ОТЧИСЛЕНА». Ниже — четыре отпечатанные на машинке строчки:

Херберт, Д. К.

Программа: доктор философии, биостатистика.

Дата рождения: 13.12.63.

Место рождения: Покипси, штат Нью-Йорк.

Бакалавр. Математика. Колледж Покипси.

— Не так уж много, — заметил я.

Янош холодно улыбнулась и вернула карточку Мэрили.

— У меня сейчас семинар, доктор Делавэр. Прошу прощения.

Она вышла из канцелярии.

Мэрили не двигалась с места, держала карточку и выглядела так, будто стала невольным свидетелем семейной сцены.

— Всего хорошего, — наконец проговорила она и отвернулась от меня.

* * *

Я сидел в машине и пытался распутать узлы, завязанные в моей голове семьей Джонс.

Дедушка Чак что-то делает с больницей.

Чип и/или Синди делают что-то с детьми.

Эшмор и/или Херберт знают что-то или все об этом.

Информация Эшмора конфискована Хененгардом. Информация Херберт выкрадена Хененгардом. Херберт убита человеком, вероятно, похожим на Хененгарда.

Идея шантажа очевидна даже для случайных наблюдателей, таких, как Янош.

Но если Эшмор и Херберт оба замышляли что-то, почему она должна была умереть первой?

И почему Хененгард так долго ждал, а не начал поиски дисков сразу же после ее смерти, ведь забрал же он компьютеры Эшмора на другой день после убийства токсиколога?

Это могло случиться только в том случае, если он узнал о данных Херберт после прочтения записей Эшмора.

Я некоторое время обдумывал все варианты и установил возможную хронологию событий.

Херберт первой заподозрила связь между смертью Чэда Джонса и болезнями Кэсси — студентка повела за собой учителя, потому что учитель абсолютно не интересовался пациентами.

Она изъяла историю болезни Чэда, медицинская карта подтвердила ее подозрения. Дон записала свои открытия — зашифровала их в таблице случайных чисел — на университетском компьютере, переписала на диск, запрятала его в свой аспирантский шкафчик и стала давить на семью Джонс.

Но не раньше, чем сделала дубликат на одном из компьютеров Эшмора, без его ведома.

Через два месяца после ее убийства Эшмор нашел файл и тоже попытался использовать его.

Жадный, несмотря на свою субсидию в миллион долларов.

Я думал о деньгах фонда Ферриса Диксона. Почему так много денег за то, что Эшмор собирался делать на них? Почему химический институт выказал такую щедрость по отношению к человеку, который критиковал химические компании? Институт, который никому особо не известен, который предположительно занимается исследованиями в области биологии и родственных ей наук, но, кроме Эшмора, субсидию от этого института получил только экономист.

Неуловимый профессор Зимберг… секретарши, говорящие одно и то же, — что в офисе университета, что у Ферриса Диксона.

Какая-то игра…

Вальс.

Может быть, Херберт и Эшмор действовали в разных направлениях.

Он нажимал на Чака Джонса потому, что понял, какие финансовые махинации тот проворачивает. Она пыталась доить Чипа и Синди, полагая, что они жестоко обращаются со своими детьми.

Два шантажиста, действующих в одной и той же лаборатории?

Я пытался разобраться.

Деньги и смерть, доллары и наука.

Я не мог выстроить логическую цепочку.

Красный флажок парковочного счетчика, свидетельствующий о нарушении, подпрыгнул, как ломтик хлеба из тостера. Я посмотрел на часы. Полдень. Больше двух часов до назначенного времени посещения Кэсси и мамочки.

А тем временем почему бы не нанести визит папочке?

Я воспользовался платным телефоном в административном здании, чтобы переговорить с муниципальным колледжем Уэст-Вэлли и узнать, как к ним проехать.

Поездка займет сорок пять минут, если дорога не будет загружена. Выехав с территории университета с северной стороны, я свернул на запад, на бульвар Сансет, и попал на 405-ю дорогу. На разъезде повернул на шоссе Вентура, направляясь к западному окончанию Долины, и съехал с него у бульвара Топанга-каньон.

Направляясь на север, я миновал участок торгового центра: поднимающиеся террасами рыночные площади, все еще делающие вид, что «капельная экономика» действует успешно, фирмы с жалкими витринами, которые с самого начала не верили в это, сборные торговые галереи без какого-либо идеологического фундамента.

Над Нордхоффом улицу окружили жилые кварталы, и вдоль дороги потянулись многоквартирные дома, автостоянки и кондоминиумы, залепленные плакатами с обещаниями хорошей жизни. Несколько ферм и цитрусовых рощ все еще сопротивлялись прогрессу. Аромат навоза, нефти и лимонных листьев, но даже он не мог полностью заглушить запах раскаленной на солнце пыли.

Я направился к перевалу Санта-Сусанна, но дорога по непонятной причине была закрыта и заблокирована барьерами Калифорнийской транспортной службы. Я доехал до конца Топанги, где разъезд на шоссе прижат вплотную к горам. Направо виднелась группа холеных женщин, галопирующих на красивых лошадях. Некоторые из наездниц были одеты для охоты на лисиц; все они выглядели довольными.

Я увидел указатель дороги номер 118 на пандусе внутри бетонного кренделя, проехал на запад несколько миль и очутился перед совершенно новым съездом с надписью «ДОРОГА В КОЛЛЕДЖ». Муниципальный колледж Уэст-Вэлли располагался в полумиле от шоссе, кроме него никаких строений вокруг видно не было.

Ничего похожего на территорию университета, которую я только что покинул. В первую очередь колледж заявлял о себе громадной, почти пустой автостоянкой. За ней расположились однотипные сборные бунгало и трейлеры, беспорядочно разбросанные на десяти акрах лоскутного одеяла из бетона и земли. Планировка участка была предварительной и местами явно безуспешной. Небольшие группки студентов бродили по асфальтированным дорожкам.

Я вышел из машины и направился к ближайшему трейлеру. Долина блестела, как фольга, под лучами полуденного солнца, и мне приходилось щурить глаза. Большинство студентов гуляли в одиночку. Сквозь марево просачивались отдельные разговоры.

После нескольких неудачных попыток мне удалось отыскать того, кто смог объяснить мне, где находится отделение социологии. Бунгало от «три-А» до «три-F».

Канцелярия отделения располагалась в бунгало «три-А». Секретарша, худая блондинка, была похожа на недавнюю выпускницу средней школы. Казалось, она почувствовала себя обманутой, когда я спросил, где находится кабинет профессора Джонса, но все-таки ответила:

— Через два здания, в «три-С».

Между бунгало голая, в рытвинах земля растрескалась от жары. Такая твердая и сухая, что на ней не видно ни единого следа ног. Да, далеко до «Лиги Плюща».

Кабинет Чипа Джонса располагался в маленьком здании, оштукатуренном в розовый цвет и состоящем из шести комнат. Дверь закрыта на ключ, карточка, на которой обычно пишут часы работы, гласила:

ВСЕГДА ПРИШЕДШИЙ ПЕРВЫМ БУДЕТ И ОБСЛУЖЕН ПЕРВЫМ

Все другие кабинеты тоже были заперты. Я отправился обратно к секретарше и поинтересовался, находится ли профессор Джонс на территории колледжа. Она взглянула на расписание и сказала:

— Ах да. У него занятие по социологии. Группа сто два, здание «пять-J».

— Когда закончится занятие?

— Через час — это двухчасовой семинар. Идет с двенадцати до двух.

— А перерыв есть?

— Не знаю.

Она отвернулась. Я проговорил:

— Извините, — и ухитрился заставить ее рассказать мне, где находится здание «пять-J», потом отправился туда.

Здание оказалось трейлером, одним из трех на западном конце территории, с видом на неглубокий овраг.

Несмотря на жару, Чип Джонс проводил занятие на свежем воздухе, на небольшом клочке травы, в жидкой тени молодого дуба, сидя лицом к десятку студентов, вернее, студенток — там было лишь двое молодых людей. Они сидели сзади, а девушки расположились поближе к коленям Чипа.

Я остановился в сотне футов от них.

Чип сидел вполоборота ко мне. Его руки беспрестанно двигались. На нем была белая рубашка-поло и джинсы. Несмотря на позу, он был в состоянии вложить много чувства и смысла в свои слова. По мере того как он поворачивался из стороны в сторону, головы студентов следовали за ним, и много длинных женских волос колебалось в такт этим поворотам.

Я понял, что мне нечего сказать ему, — у меня нет оснований, чтобы находиться там, — и повернулся, чтобы уйти.

В этот момент я услышал возглас, повернул голову и увидел, что Чип машет мне.

Он что-то сказал группе, вскочил на ноги и побежал ко мне. Я подождал его. Когда Чип приблизился, он выглядел испуганным.

— Я так и подумал, что это вы. Все в порядке?

— Все прекрасно, — ответил я. — Не хотел пугать вас. Просто подумал заехать вначале сюда, а уж потом отправиться к вам на дом.

— О, конечно. — Он с облегчением вздохнул. — Ну, это успокаивает. Я просто хотел бы, чтобы вы предупредили меня о своем приезде, тогда я спланировал бы свои занятия так, чтобы мы смогли поговорить. Но сейчас у меня двухчасовой семинар, он продлится до двух. Я буду рад, если вы посидите на нем, но не могу себе представить, чтобы вас заинтересовала беседа о структуре организаций. А после занятия, до трех, будет факультетское собрание, потом еще одно занятие.

— Да, похоже, сегодня у вас трудный день.

Он улыбнулся:

— День как день. Обычный. — Улыбка исчезла. — Но на самом деле у кого тяжелая работа, так это у Синди. Я могу найти отдушину. — Он пригладил бороду. В сегодняшней серьге был крошечный сапфир. Голые руки Чипа были загорелыми, безволосыми и жилистыми. — Вы хотели поговорить о чем-то конкретном? — спросил он. — Я могу устроить перерыв на несколько минут.

— Нет, ничего особенного.

Я оглядел пустую территорию колледжа.

— Не совсем Йель, — согласился Чип, будто угадав мои мысли. — Я постоянно твержу, что несколько деревьев значительно улучшат вид. Но мне нравится присутствовать в самом начале действия, создавать что-то с нуля. Все окружающее пространство — это быстро растущий район бассейна Лос-Анджелеса. Приезжайте сюда через несколько лет, и жизнь здесь будет бить ключом.

— Несмотря на экономический кризис?

Он нахмурился, подергал себя за бороду и сказал:

— Да, думаю, да. Население может двигаться только в одном направлении. — Вновь улыбка. — По крайней мере, так говорят мои друзья-демографы. — Он повернулся к студентам, которые пристально смотрели в нашу сторону, и протянул руку: — Вы знаете, как отсюда добраться до нашего дома?

— Приблизительно.

— Давайте расскажу поточнее. Выбирайтесь обратно на шоссе номер 118, сворачивайте с него на седьмом съезде. Потом не заблудитесь.

— Прекрасно, не буду вас задерживать.

Он посмотрел на меня, но, казалось, мысли его были далеко.

— Спасибо, — проговорил он. Еще раз оглянулся. — Это то, что удерживает меня от сумасшествия, что дает мне иллюзию свободы. Уверен, что вы меня понимаете.

— Абсолютно.

— Ну что ж, — сказал он, — пожалуй, мне пора обратно. Привет моим дамам.

27

Поездка до дома Джонсов займет не более четверти часа, а до двух тридцати — времени визита к Кэсси — еще сорок пять минут.

Вспомнив странное нежелание Синди, чтобы я приехал раньше, я решил направиться к ним прямо сейчас. Для разнообразия поступить так, как нахожу нужным я.

Минуя очередной съезд со 118-го шоссе, я все больше углублялся в уединение коричневых гор, которые обезлесели в результате пятилетней засухи. Седьмой съезд назывался Уэствью, он вывел меня на плавно загибающуюся дорогу из красной глины, затененную громадой горы. Через несколько минут езды глиняная дорога сменилась двумя полосами недавно положенного асфальта, через каждые пятьдесят футов стали появляться красные флажки на высоких металлических столбах. На повороте стоял желтый экскаватор. Никаких других машин видно не было. Вокруг — только спекшиеся от жары склоны холмов и синее небо. Столбы с флажками мелькали как тюремные решетки.

Асфальтированная дорога вышла на замощенную кирпичом площадку размером сто квадратных футов, обсаженную оливковыми деревьями. Высокие металлические ворота были широко раскрыты. На большой деревянной вывеске слева от ворот выведено красными печатными буквами: «УЧАСТКИ УЭСТВЬЮ». Ниже художник в пастельных тонах изобразил раскинувшееся между двумя чересчур зелеными горными вершинами жилищное строительство.

Я подъехал достаточно близко к вывеске, чтобы прочесть ее. Под рисунком были расписаны шесть фаз строительства, каждая из которых включала обустройство «от двадцати до ста участков по выбору, площадью от 0,5 до 5 акров». Судя по указанным датам, три фазы уже должны были быть закончены. Заглянув в ворота, я увидел крыши нескольких домов и обилие коричневого цвета. Замечание Чипа по поводу роста населения казалось просто принятием желаемого за действительное.

Я проехал мимо неухоженной сторожки, на окнах которой все еще были наклеены перекрещенные бумажные полоски, и оказался на совершенно пустой автостоянке, по краям которой росла желтая газания. Вглубь от стоянки шла широкая пустынная улица, называющаяся Секвойя-лейн. Тротуары были такими новыми, что казались побеленными известкой. Левая сторона улицы представляла собой заросший плющом склон, через полквартала с правой стороны расположились первые дома — четыре больших ярких строения с окнами различной формы, несомненное подражание различным стилям.

Псевдостиль Тюдоров, псевдогасиенда, псевдо-Регентство, псевдо-Пондероза. Ранчо, перед которым были разбиты газоны из дерна, пересекаемые грядками суккулентов и той же самой газании. За строением в стиле Тюдор виднелось брезентовое покрытие теннисного корта; голубая, переливающаяся оттенками, как хвост павлина, вода бассейна сверкала на заднем плане открытых участков других домов. Таблички на дверях всех четырех зданий гласили: «ОБРАЗЕЦ». Часы работы были вывешены на небольшой доске объявлений, стоящей на газоне строения в стиле Регентства, здесь же был указан номер телефона агентства в Агуре по продаже земельных участков. Опять красные флажки на столбах. Все четыре двери закрыты, окна затемнены.

Я направился дальше, разыскивая Данбар-корт. Боковые улицы все назывались «кортами» — уходящие на восток от Секвойя-лейн широкие, расплющенные полосы, заканчивающиеся тупиками. Вдоль бровки и на подъездных дорогах стояло очень мало машин. Я заметил велосипед, лежащий на боку посреди полумертвого газона, свернутый поливочный шланг, будто дремлющая змея. Но я так и не увидел ни одного человека.

Набежавший ветерок прошумел по долине, но не принес облегчения от жары. Данбар-корт оказался шестым поворотом. Дом Джонсов был последним у тупика — широкое одноэтажное ранчо, белая штукатурка, отделка из старого кирпича. В центре палисадника — прислоненное к молодой березке колесо от фургона. Деревце было слишком тоненьким, чтобы удержать его. По краям фасада разбиты цветочные клумбы. Окна сверкают. Громада гор, нависшая над ранчо, придавала ему вид игрушечного домика. Воздух насыщен запахом цветочной пыльцы.

На подъездной дорожке стоял универсал «плимут-вояджер» серо-голубого цвета. На дорожке соседнего дома газовал коричневый пикап с кузовом, набитым шлангами, сетями и пластиковыми бутылками. Надпись на дверце гласила:

Фирма по обслуживанию бассейнов «УЭЛЛИБРАЙТ»

Как раз когда я подъехал к бровке, грузовичок выскакивал на дорогу. Водитель увидел меня и резко затормозил. Я помахал, чтобы он проезжал. Молодой мужчина без рубашки, с собранными в хвост волосами, высунул голову и уставился на меня. Он внезапно усмехнулся и поднял вверх большой палец — знак мгновенного приятельского расположения. Опустив бронзовую руку на водительскую дверцу, он выехал со двора задним ходом, свернул на Секвойя-лейн и скрылся из виду.

Я подошел к входной двери. Синди открыла ее раньше, чем я успел постучаться. Она откинула волосы с лица и взглянула на свои часы.

— Привет, — сказала она. Ее голос звучал приглушенно, как будто она только что отдышалась.

— Привет, — ответил я. — На дорогах машин было меньше, чем я думал.

— О… конечно. Входите.

Волосы распущены по плечам, но все еще волнистые от того, что раньше были заплетены в косу. Черная тенниска и очень короткие белые шорты. Гладкие, бледные ноги, немного тощие, но хорошей формы, узкие босые ступни. Рукава тенниски очень коротко, наискось срезаны, так что под ними открываются плечи и стройные руки. Майка едва достигает талии. Синди открыла дверь и обхватила себя руками — ей явно было неловко. Показала мне больше тела, чем намеревалась?

Я вошел, она закрыла за мной дверь очень осторожно, чтобы не хлопнуть ею. Скромный холл длиной десять футов заканчивался стеной, оклеенной голубыми обоями с мелким рисунком и увешанной по крайней мере дюжиной фотографий. Синди, Чип и Кэсси, позирующие и застигнутые врасплох, а также пара снимков хорошенького темноволосого младенца в голубом.

Улыбающийся мальчик. Я отвел от него взгляд и посмотрел на увеличенный снимок, на котором были запечатлены Синди и некая пожилая женщина. Синди не больше восемнадцати. Она в обтягивающей белой майке и узких джинсах, заправленных в белые сапоги, волосы развеваются по ветру широким веером. Пожилая женщина с жестким выражением лица, тонкая, но с широкими бедрами, одета в красно-белую полосатую вязаную кофточку без рукавов поверх белых эластичных брюк, на ногах — белые туфли. Темно-седые, очень коротко подстриженные волосы, тонкие, почти невидимые губы. Обе в темных очках, обе улыбаются. Старшая женщина как бы говорила своей улыбкой: «Никаких глупостей». Фоном на снимке служили мачты яхт и серо-зеленая вода.

— Это моя тетя Хэрриет, — пояснила Синди.

Вспомнив, что она выросла в Вентуре, я спросил:

— Где это, в гавани Окснард?

— Ага. Острова Чэннел. Мы ездили туда на ленч, когда у нее были выходные… — Еще один взгляд на часы. — Кэсси все еще спит. Она обычно просыпается примерно в это время.

— Вы довольно быстро вошли в нормальное русло, — улыбнулся я. — Это хорошо.

— Она хорошая девочка… Думаю, она скоро проснется.

В ее голосе вновь послышалась нервозность.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила Синди, отходя от стены с фотографиями. — В холодильнике есть охлажденный чай.

— О да, спасибо.

Я последовал за ней через довольно большую гостиную, где три стены от пола до потолка были уставлены книжными полками красного дерева. Остальное пространство занимали диваны, обитые кожей цвета бычьей крови, и казавшиеся новыми клубные кресла[54]. Полки забиты книгами в твердых переплетах. На одно из кресел наброшен коричневый плед. Оставшаяся свободной стена с двумя занавешенными окнами оклеена обоями в черную и зеленую клетку, которые затемняли комнату еще больше и придавали ей клубный вид. Безусловно, мужской стиль.

Доминирующее влияние Чипа? Или отсутствие у Синди интереса к внутреннему убранству дома? Я плелся немного позади, наблюдая, как ее босые ноги тонули в коричневом плюшевом ковре. На одной половинке ее шорт виднелось травяное пятно. Походка напряженная, руки прижаты к бокам.

Столовая, оклеенная коричневыми обоями с мелким рисунком, выходила в кухню из белого кафеля и дуба, достаточно большую, чтобы вместить сосновый стол — имитация старины — и четыре стула. Безукоризненно чистая хромированная кухонная утварь. В застекленных шкафчиках — аккуратно расставленная фаянсовая и сделанная на заказ стеклянная посуда. В сушилке ничего нет, стойки пусты.

Окно над мойкой представляло собой оранжерею, заполненную раскрашенными глиняными горшками с летними цветами и травами. Большое окно слева открывало вид на задний двор. Вымощенное плитами патио, четырехугольный бассейн, закрытый голубым пластиком и огороженный узорчатой железной оградой. За ним — длинная полоса ухоженной травы, оканчивающаяся у шпалеры из апельсиновых деревьев, растущих вдоль шестифутовой блочной стены. На газоне — деревянный детский манеж. За стеной видны нависающие, как драпировка, неизбежные горы. Далеко ли они? Может быть, за несколько миль, может быть, за несколько ярдов. Я пытался определить расстояние, но не смог. Полоска травы начала казаться мне дорогой в бесконечность.

Синди предложила:

— Пожалуйста, садитесь.

Положив передо мной сервировочную салфетку, она поставила на нее высокий стеклянный бокал с охлажденным чаем.

— Просто смесь, надеюсь, вам понравится.

Прежде чем я успел ответить, она отошла к холодильнику и коснулась его дверцы. Я сделал глоток:

— Прекрасно.

Она взяла тряпочку для мытья посуды и провела ею по чистому кафелю стойки. Избегает смотреть на меня.

Я отпил немного чая, дождался, пока наши глаза встретились, и еще раз попытался улыбнуться.

Ее ответная улыбка была быстрой и напряженной, и мне показалось, что ее щеки слегка порозовели. Она потянула майку вниз, сжала ноги, вновь протерла стойку, прополоскала тряпочку, отжала, сложила и держала ее в обеих руках, будто не зная, что с ней делать.

— Ну вот, — промолвила она.

Я посмотрел на горы:

— Отличный день.

Она кивнула, резко отвернулась, бросила взгляд вниз и повесила тряпку на смеситель. Оторвала квадратик от рулона бумажных полотенец и начала протирать кран. Ее руки были мокрыми. Что это: хитрость леди Макбет или ее метод разрядить напряжение?

Я некоторое время наблюдал за процессом чистки крана. Вдруг Синди еще раз опустила глаза, я проследил за ее взглядом. Она смотрела на свою грудь. Под тонкой черной хлопчатобумажной тканью майки резко выделялись маленькие соски.

Когда Синди подняла глаза, я уже смотрел в другую сторону.

— Кэсси скоро должна проснуться, — проговорила Синди. — Она обычно спит с часа до двух.

— Простите, что приехал так рано.

— О, ничего страшного, все в порядке. Я все равно ничего не делала.

Она протерла кран и засунула бумажное полотенце под мойку, в мусорное ведро.

— Пока мы ждем, — начал я, — может быть, у вас есть вопросы по поводу развития Кэсси? Или что-то еще?

— Гм… в общем-то нет. — Синди прикусила губу, потерла кран. — Мне просто хотелось бы… если кто-нибудь сказал бы мне, что на самом деле происходит… Хотя я не ожидаю, что вы это сделаете.

Я кивнул, но Синди в это время смотрела в окошко с оранжереей и не заметила этого.

Внезапно она оперлась о мойку, стала на цыпочки и поправила одно из растений. Она стояла спиной ко мне, и я видел, как ее майка задралась, обнажив пару дюймов тонкой талии и позвоночник. Пока женщина копалась в своем цветнике, ее длинные волосы раскачивались из стороны в сторону, как конский хвост. Мышцы икр подтянулись, бедра напряглись. Она поправила горшок, потом другой, потянулась дальше и сделала неловкое движение. Одно из растений упало, зацепив край мойки, горшок разбился, и земля рассыпалась по полу.

В мгновение ока Синди оказалась на четвереньках, сгребая и собирая землю. Руки испачкались, шорты были измазаны. Я поднялся, но, прежде чем смог помочь ей, она вскочила на ноги, поспешила к хозяйственному шкафу и взяла щетку. Начала подметать, как-то усердно и неистово. Когда она убрала щетку, я оторвал кусок бумажного полотенца и протянул ей.

Ее лицо горело, глаза были влажными. Она взяла полотенце, даже не взглянув на меня. Вытирая руки, проговорила:

— Прошу прощения, мне нужно переодеться.

Она вышла из кухни через боковую дверь. Я воспользовался ее отсутствием, чтобы побродить по комнате, открывая ящики и дверцы. Дурацкое ощущение. В шкафах ничего более зловещего, чем предметы кухонного обихода и полуфабрикаты. Я выглянул за дверь, через которую она вышла, обнаружил небольшую ванную комнату и черное крыльцо, проверил и их. Стиральная машина и сушилка, шкафы, забитые моющими средствами, дезодоранты и полироли — сокровищница, обещающая сделать жизнь сверкающей и приятно пахнущей. Большинство средств токсичные, но что это доказывает?

Я услышал шаги и поспешил обратно к столу. Она вошла, одетая в свободную темную блузку, мешковатые джинсы и сандалии — ее больничная униформа. Волосы заплетены в свободную косу, лицо посвежевшее, умытое.

— Простите, я такая недотепа.

Прошла к холодильнику. Грудь не колышется, соски уже не заметны.

— Хотите еще охлажденного чая? — спросила Синди.

— Нет, спасибо.

Она достала банку пепси, открыла ее и подсела к столу лицом ко мне.

— Хорошо ли вы доехали?

— Очень хорошо.

— Да, приятно, когда на дороге мало машин.

— Согласен с вами.

— Я забыла сказать вам, что закрыли перевал — расширяют дорогу.

Она продолжала болтать. О погоде и работе в саду. Морщила лоб.

Изо всех сил старалась быть обычной.

Но казалась чужой даже в собственном доме. Вымученные разговоры, будто она отрепетировала реплики, но не была уверена в своей памяти.

Из большого окна открывался вид на неподвижный, как смерть, пейзаж.

Почему они живут здесь? С чего вдруг единственный сын Чака Джонса выбрал пригородный, изолированный от внешнего мира участок, принадлежащий его же не слишком расторопной строительной компании, когда он мог позволить себе жить где угодно?

Близость к новому колледжу не могла служить серьезным основанием для этого. Великолепная земля, множество вилл вокруг загородных клубов располагались на западной оконечности долины. А на Топанга-каньон все еще существовала мода на времянки.

Какая-то форма протеста? Одна из составляющих идеологии Чипа — желание стать частью той общины, которую он собирался создать? Именно такая форма, которую мог бы применить бунтарь, чтобы заглушить чувство вины за большую прибыль. Хотя, судя по всему увиденному, до прибыли еще было слишком далеко.

Другой сценарий также подходил к данному случаю: жестокие родители часто скрывают свои семьи от пытливых глаз возможных спасителей.

Из размышлений меня вывел голос Синди. Она рассказывала о своей посудомоечной машине; слова изливались нервным потоком. Говорила, что редко пользуется ею и предпочитает надеть перчатки и включить очень горячую воду, чтобы посуда высыхала почти мгновенно. Она все больше оживлялась, как будто долгое время ни с кем не разговаривала.

Возможно, так и есть. Я не мог себе представить Чипа, присевшего на кухне, чтобы поболтать о домашних делах.

Интересно, сколько книг в гостиной принадлежит Синди? Что у них с Чипом может быть общего?

Синди умолкла, чтобы передохнуть, и я заметил:

— В самом деле очень приятный дом.

Не к месту, но от моих слов она оживилась. Широко улыбнулась. Глаза, как терн, влажные губы. Я понял, какой она может быть красивой, когда счастлива.

— Вы бы хотели взглянуть на все остальное? — спросила она.

— Конечно.

Мы вернулись в столовую, Синди вынимала отдельные вещи из свадебного набора серебра и демонстрировала их мне. Затем мы осмотрели уставленную книгами гостиную, и Синди говорила о том, как трудно было найти искусного плотника, чтобы сделать прочные, не фанерные полки.

— Фанера выделяет газ. Мы хотели, чтобы дом был максимально чистым.

Я притворился, что слушаю, а тем временем изучал корешки книг.

Научные работы: социология, психология, политология. Немного художественной литературы, но ни одной книги, написанной после Хемингуэя.

Среди книг стояли различные сертификаты и награды. На одной из них, на бронзовой пластинке было написано: «Искренняя благодарность мистеру Ч. Л. Джонсу-третьему от клуба выпускников средней школы Лурдена. Вы показали нам, что преподавание и обучение являются просто составной частью дружбы».

Дата десятилетней давности.

Прямо под ним лежал свиток, преподнесенный Йейльским советом наставников: «Чарльзу „Чипу“ Джонсу за преданное служение детям бесплатной клиники в Нью-Хейвене».

На полке повыше виднелась награда за наставничество, выданная землячеством университета. Еще две пластиковые таблички, преподнесенные колледжем искусств и наук университета штата Коннектикут в Сторсе, которые подтверждали мастерство Чипа в обучении выпускников. Папа Чак не солгал.

Еще несколько недавних свидетельств, врученных колледжем Уэст-Вэлли: благодарность преподавательского состава отделения социологии, председательский молоток на пластине от совета колледжа Уэст-Вэлли с благодарностью профессору Ч. Л. Джонсу за работу в качестве консультанта факультета, групповой снимок на спортивном поле: Чип в окружении пятидесяти сияющих улыбками девушек из землячества, причем и он, и девушки одеты в красные тенниски с греческими буквами. На фото автографы: «Наилучшие пожелания. Уэнди», «Спасибо, профессор Джонс. Дебра», «С любовью. Кристи». Чип присел на корточки на задней линии площадки, обнимает двух девушек, сияет улыбкой, похож на талисман команды.

Но на самом деле у кого тяжелая работа, так это у Синди, Я могу найти отдушину.

Я подумал, к чему хотела привлечь мое внимание Синди, но, не слыша больше ее голоса, повернулся и обнаружил, что женщина смотрит на меня.

— Он великолепный учитель, — сказала Синди. — Хотите посмотреть кабинет?

Снова мягкая мебель, забитые книгами полки, тщательно хранимые свидетельства достижений Чипа — в бронзе, в дереве и в пластике; телевизор с широким экраном, стереосистема и сложенные по алфавиту компакт-диски — классическая и джазовая музыка.

Та же клубная атмосфера. На единственной полоске стены, свободной от полок, вновь клетчатые обои — синие и красные линии; там же висят два диплома Чипа. Под ними, помещенные так низко, что мне пришлось стать на колени, чтобы получше рассмотреть, находились два акварельных рисунка.

Снег, голые деревья и сараи из грубых досок. На рамке одного из них надпись: «Зима в Новой Англии». На втором, прямо над багетом, видны слова: «Время сбора кленового сиропа». Никакой подписи. Качество, которым могут заинтересоваться туристы, выполнено кем-то, кто восхищался семейством Уайетов[55], но, к сожалению, не имел таланта.

— Это рисовала миссис Джонс, мать Чипа, — пояснила Синди.

— Она жила на Востоке?

Синди кивнула:

— Много лет тому назад, когда Чип был еще маленьким. Ах, мне кажется, я слышу Кэсси.

Она подняла указательный палец, как будто определяла направление ветра.

Хныканье, отдаленное и какое-то механическое, донеслось от одной из книжных полок. Я повернулся в направлении звука и определил, что он исходил от небольшой коричневой коробки, стоящей на самом верху. Портативная внутренняя связь.

— Я включаю ее, когда она спит, — объяснила Синди.

Коробка вновь заплакала.

Мы покинули комнату и прошли по коридору, выстланному голубой дорожкой, мимо спальни, которая была превращена в еще один кабинет Чипа. Дверь открыта. Деревянная табличка, прикрепленная к ней, гласила: «УЧЕНЫЙ РАБОТАЕТ». Еще одно помещение, забитое книгами и кожаной мебелью.

Далее располагалась главная спальня, выдержанная в глубоких синих тонах. Закрытая дверь, как я полагал, вела в примыкающую ванную комнату, о которой говорила Синди.

Комната Кэсси находилась в конце коридора — обширное угловое помещение, отделанное радужными обоями и белыми хлопчатобумажными занавесками с розовой отделкой. Кэсси в розовой ночной рубашке сидела в детской кроватке с пологом, сжав пальчики в кулачки, и нерешительно плакала. Комната приятно пахла ребенком.

Синди подняла дочку и прижала к себе. Головка Кэсси легла на плечо матери. Девочка посмотрела на меня, закрыла глаза, и ее личико замкнулось.

Синди что-то проворковала. Кэсси вновь взглянула на меня, открыла ротик. Дыхание стало ритмичным. Синди покачивала малышку.

Я оглядел комнату. Две двери на южной стене. Два окна. На мебели переводные картинки — кролики и утки. Рядом с кроваткой — качалка с плетеной спинкой. В коробках разные игры, игрушки и книги, которых хватит на целый год, чтобы читать, когда девочка лежит в кроватке.

В центре — круглый стол для игр, который окружали три крошечных стула. На столе лежала стопка бумаги, новые цветные мелки, три заточенных карандаша и кусок картона с надписью: «Мы рады вам, доктор Делавэр». Мягкие игрушки — больше дюжины — сидели на полу, расставленные у стены на точно выверенном расстоянии друг от друга, как курсанты на смотре.

Синди с Кэсси на руках опустилась в качалку. Малышка прилипла к матери, как масло к хлебу. В маленьком тельце не чувствовалось и следа напряжения.

Синди закрыла глаза и начала раскачиваться, нежно проводя ладонью по головке девочки, приглаживая влажные ото сна пряди. Кэсси глубоко вздохнула, примостила голову под подбородок матери и что-то удовлетворенно замурлыкала.

Я опустился на пол и скрестил ноги — аналитический «лотос» психологов, — наблюдая, раздумывая, подозревая, воображая самое худшее.

Спустя несколько минут суставы начали болеть, я встал и потянулся. Синди наблюдала за мной. Мы обменялись улыбками. Она прижалась щекой к головке Кэсси и пожала плечами.

Я прошептал:

— Не спешите, — и начал ходить по комнате. Проводя рукой по чистой от пыли поверхности мебели, рассматривая содержимое ящика с игрушками и пытаясь быть не слишком любопытным.

Все вещи высокого качества. Все то, что нужно. Каждая игра и игрушка безопасны, соответствуют возрасту и способствуют развитию.

Уголком глаза я заметил что-то белое. Выступающие зубы одного из кроликов. В сумеречном свете детской ухмылка этого создания и его товарищей казалась злобной — над чем это он насмехается?

Я припомнил, что видел те же ухмылки в больничной комнате Кэсси, и мне в голову пришла сумасшедшая мысль.

Токсичные игрушки. Неумышленное отравление.

Я читал о подобном случае в журнале, посвященном здоровью детей, — мягкие игрушки из Кореи, набитые, как оказалось, обрезками волокна с химического завода.

Делавэр раскрывает загадку, и все, счастливые, расходятся по домам.

Подняв ближайшего кролика желтого цвета, я надавил ему на живот и почувствовал упругость твердого пенопласта. Я поднес игрушку к носу, но не уловил никакого запаха. На этикетке значилось: «Сделано на Тайване из экологически чистых и огнестойких материалов». Под надписью стояла печать одного из журналов, посвященного вопросам семьи, одобряющая продажу этого товара.

Что это вдоль шва? Два отверстия. Открывающийся клапан для набивки. Я потянул за кнопку и расстегнул ее. Синди повернулась на звук. Удивленно подняла брови.

Я пощупал внутри, ничего не нашел, закрыл отверстие и поставил игрушку на прежнее место.

— Аллергеноносители, да? — спросила Синди, ее голос был чуть громче шепота. — Насчет набивки я тоже думала. Но доктор Ивз проверяла, и никакой аллергической реакции не проявилось. Тем не менее в течение некоторого времени я мыла эти игрушки каждый день. Стирала тряпичные игрушки и ее постельное белье жидкостью Айвори. Она самая мягкая.

Я кивнул.

— Мы даже поднимали ковровое покрытие, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь в клее и не завелась ли в прокладках плесень. Чип слышал о людях, которые заболевают в некоторых учреждениях — в так называемых «больных домах». Мы пригласили соответствующую фирму прочистить вентиляционные отверстия, и Чип проверил покрасочные материалы, чтобы определить, нет ли свинца или химикалиев.

Ее голос звучал громче, и в нем опять появилась нервозность. Кэсси заворочалась. Синди успокоила ее, вновь начав раскачиваться.

— Я всегда настороже, — тихо проговорила она. — Все время — с самого… начала.

Она прикрыла рот рукой. Отняла руку и шлепнула ей по колену, белая кожа порозовела.

Глаза Кэсси широко раскрылись.

Синди стала раскачиваться сильнее и быстрее. Старалась успокоиться.

— Вначале один, теперь другой, — прошептала она громко — почти прошипела. — Может быть, мне просто не предназначено быть матерью?

Я подошел к ней и положил руку на плечо. Она выскользнула из-под моей ладони, вскочила с кресла и сунула Кэсси мне. Слезы лились у нее из глаз, руки дрожали.

— Вот! Вот! Я не знаю, что делаю. Мне не предназначено быть матерью!

Кэсси начала хныкать и всхлипывать.

Синди опять сунула девочку мне, а когда я взял ребенка, отбежала на другой конец комнаты. Я обхватил Кэсси вокруг талии. Малышка выгибала спину. Кричала и отталкивала меня.

Я пытался успокоить ее, но она меня не слушала.

Синди толкнула дверь, за ней оказался голубой кафель. Вбежала в ванную комнату и закрылась там. Я услышал, что ее рвет, затем — звук спущенной воды.

Кэсси изгибалась, била ногами и визжала все громче. Я крепко держал ее и похлопывал по спинке:

— Все в порядке, дорогая. Мама скоро вернется. Все в порядке.

Она изворачивалась все более яростно, колотила ручками мне по лицу, выгибалась колесом. Я пытался так обхватить девочку, чтобы ей было удобно у меня на руках. Но она продолжала метаться, от усилий стала пунцовой, откинулась назад и завыла, почти вырвавшись из моих рук.

— Мамочка сейчас же вернется, Кэсс…

Дверь ванной комнаты отворилась, и Синди выбежала оттуда, вытирая глаза. Я полагал, что она выхватит у меня Кэсси, но она просто протянула руки:

— Пожалуйста.

Из-за крика малышки я не слышал ее, только по губам определил, что она сказала. Синди смотрела на меня, как будто ожидая, что я откажусь отдать ей ребенка.

Я протянул ей Кэсси.

Она прижала девочку к груди и принялась очень быстро ходить по комнате. От крупных твердых шагов ее худые бедра дрожали, она что-то бормотала Кэсси, но я не мог расслышать слов.

Две дюжины кругов, и Кэсси начала успокаиваться. Еще дюжина, и она совсем затихла.

Синди не останавливалась, проходя мимо меня, она проговорила:

— Мне очень жаль — правда. Мне очень жаль, что так получилось.

Ее глаза и щеки были мокрыми. Я ответил, что все в порядке. При звуке моего голоса Кэсси опять начала извиваться.

Синди ускорила шаг и бормотала:

— Девочка моя, девочка моя…

Я подошел к столику для игр и примостился на одном из крошечных стульчиков. Картон с написанным на нем приветствием казался мне теперь какой-то злой шуткой.

Через некоторое время крики Кэсси перешли в захлебывающиеся рыдания и всхлипывания. Затем она умолкла, и я увидел, что ее глаза закрылись.

Синди вернулась в качалку и продолжала резким шепотом:

— Мне очень, очень, очень жаль. Мне жа… Это было… Господи, я ужасная мать!

Едва слышная боль в ее голосе заставила Кэсси открыть глаза. Крошка пристально вглядывалась в свою мать и хныкала.

— Нет-нет, девочка моя, все хорошо. Мне так жаль, все хорошо. — И лишь губами — обращаясь ко мне: — Я просто ужасна.

Кэсси вновь заплакала.

— Нет-нет, все хорошо, моя крошка. Я хорошая. Если ты хочешь, чтобы я была хорошей. Я хорошая. Я хорошая мама, да, я хорошая, да-да, солнышко мое. Все в порядке. Да?

Заставила себя улыбнуться, глядя на Кэсси. Кэсси протянула руку и коснулась щеки Синди.

— О, ты такая милая, моя малышка, — говорила Синди срывающимся голосом. — Ты так добра к своей маме. Ты очень, очень добра.

— Ма-ма.

— Мама любит тебя.

— Ма-ма.

— Ты очень добра к своей маме. Кэсси Брукс Джонс — самая хорошая девочка, самая нежная девочка.

— Ма-ма, мамама.

— Мама так любит тебя. Мама очень-очень любит тебя. — Синди взглянула на меня. Посмотрела на столик для игр. — Мама любит тебя, — проговорила она на ухо Кэсси. — И доктор Делавэр очень хороший друг, миленькая. Вот видишь?

Она повернула головку Кэсси ко мне. Я попытался изобразить еще одну улыбку, надеясь, что она выглядит лучше, чем то, что я в данный момент чувствовал.

Кэсси яростно затрясла головой:

— Не-е!

— Помнишь, он наш друг, радость моя. Все те красивые рисунки, которые он сделал для тебя в больни…

— Не-е!

— Зверьки…

— Не. Не!

— Послушай, девочка, совсем нечего бояться…

— Неее!

— Хорошо, хорошо. Все хорошо, Кэсси.

Я встал.

— Вы что, уходите? — воскликнула Синди. В ее голосе звучала тревога.

Я указал на ванную комнату:

— Можно?

— О, конечно. Есть еще одна, рядом с холлом.

— Подойдет и эта.

— Конечно… А тем временем я попробую успокоить ее… Я очень, очень сожалею.

* * *

Я закрыл дверь на ключ, то же самое сделал с той, что выходила в спальню, спустил воду в унитазе и облегченно вздохнул. Вода была такой же голубой, как и кафель. Я заметил, что стою, уставившись на маленький лазурный водоворот. Включив воду, я умылся, вытер лицо, мельком увидел свое отражение в зеркале.

Страшное и постаревшее от подозрений. Я испробовал несколько улыбок и наконец выбрал одну, которая не походила на усмешку продавца подержанных автомашин.

Зеркало служило передней дверцей аптечного шкафчика. Замок, недоступный детям. Я открыл его.

Четыре полки. Я включил воду на полную мощность и быстро обыскал шкафчик, начав с верхних полок.

Аспирин, тайленол, бритвенные лезвия, крем для бритья. Мужской одеколон, дезодорант, пустая полка, бутылка жидкого антацида[56]. Маленькая желтая коробочка с капсулами противозачаточного желе. Перекись водорода, тюбик жидкой мази для ушей, лосьон для загара…

Я закрыл дверцу. Выключив воду, я услышал голос Синди, доносившийся из-за двери, она пыталась успокоить дочку.

Пока она не сунула Кэсси мне на руки, девочка принимала меня.

— Может быть, мне просто не предназначено быть матерью… Я ужасная мать.

Терпение лопнуло? Или пытается сорвать мое посещение?

Я протер глаза. Еще один шкафчик под умывальником. Еще один замок, недоступный детям. Такие осторожные родители — поднимают ковры, моют кукол…

Синди ворковала с Кэсси.

Я бесшумно опустился на колени, отодвинул защелку и открыл дверцу шкафчика.

Под змеевиком трубы сложены коробки салфеток и рулоны туалетной бумаги в пластиковых пакетах. За ними — два флакона с мятной жидкостью для полоскания рта и аэрозоль. Я осмотрел баллон. Дезинфицирующее средство с запахом хвои. В тот момент, когда я ставил баллон на место, он выскользнул у меня из пальцев; я рванулся, чтобы поймать его и не наделать шума. Это мне удалось, но моя рука наткнулась на какой-то предмет с острыми углами.

Я отодвинул коробки с салфетками в сторону и вытащил этот предмет.

Белая картонная коробка размером пять квадратных дюймов, на крышке которой была изображена красная стрела, а под ней — стилизованные красные буквы: «МЕДИЦИНСКАЯ КОРПОРАЦИЯ ХОЛЛОУЭЙ». Над логотипом красовалась наклейка в виде стрелы из золотой фольги и надпись: «Образец. Предоставлен: Ральфу Бенедикту, доктору медицины».

Коробка перевязана тесьмой с наклеенным посередине кружком. Я развязал ее, открыл крышку и обнаружил лист гофрированной коричневой бумаги. А под ним — ряд белых пластмассовых цилиндров размером с шариковую ручку, уложенных на подстилке из стирофома. К каждому прикреплен сложенный листок бумаги с инструкцией.

Я вынул один цилиндр. Легкий, как перо, тонкий, как папиросная бумага. Нижнюю часть стержня опоясывало градуированное кольцо. На одном конце отверстие с тонкой, как нить, винтовой нарезкой. На другом — вращающаяся, но не снимающаяся крышка.

Черные буквы на корпусе: «ИНСУДЖЕКТ». Я снял листок с напечатанным текстом. Инструкция производителя, запатентовано пять лет назад. Базовое представительство «Холлоуэй медикал» находится в Сан-Франциско.

Первый параграф гласил:

«ИНСУДЖЕКТ» (торговая марка) — это дозорегулирующая сверхлегкая система, предназначенная для подкожного впрыскивания человеческого или очищенного свиного инсулина от 1 до 3 доз. «ИНСУДЖЕКТ» следует применять с другими компонентами системы «ИНСУИЗ», а именно, с одноразовыми шприцами «ИНСУДЖЕКТ» и капсулами «ИНСУФИЛ».

Второй параграф расхваливал преимущества системы: портативность и сверхтонкую иглу, которая снижала боль и риск подкожных абцессов, повышала «легкость применения и точность дозировки». Серия рисунков иллюстрировала этапы присоединения иглы, введение капсулы в цилиндр и правильный метод инъекции инсулина под кожу.

«Легкость применения».

Сверхтонкая игла оставит всего лишь крошечную ранку от прокола кожи, именно такую, как описывал Эл Маколей. А если вдобавок и место, куда вводили иглу, не слишком бросается в глаза, то след может остаться незамеченным.

Я пошарил внутри коробки, отыскивая иглы и инсулин. Ни одной, только цилиндры. Я засунул руку в углубление шкафчика, но и это не дало результатов.

Кто-то достаточно хладнокровен, чтобы хранить инсулин, а может быть, он осторожен. Не могут ли капсулы инсулина находиться в кухне, на одной из полок хромированного холодильника?

Поднявшись с колен, я положил коробку на стойку перед зеркалом, а брошюрку засунул в карман. Вода в унитазе только что перестала журчать. Я прочистил горло и снова спустил воду, оглядывая комнату в поисках других тайников.

Единственное возможное место — это сливном бачок туалета. Я поднял крышку и заглянул туда. Только грузило и приспособление для подкрашивания воды.

Сверхтонкая игла… Ванная комната была идеальным местом, где их можно спрятать, — лучший путь из спальни в детскую трудно найти.

Удобнейшее место, чтобы подготовить полуночную инъекцию.

Закрываешь на ключ дверь спальни, достаешь из-под умывальника инсуджект, собираешь шприц и на цыпочках отправляешься в комнату Кэсси.

Укус иглы своей неожиданностью разбудит малышку. Возможно даже, девочка заплачет, но она не будет знать, что случилось.

Об этом не узнает и никто другой. Для ребенка ее возраста просыпаться в слезах — это нормальное явление. Тем более она так часто болеет.

Может ли темнота скрыть лицо человека со шприцем?

По другую сторону двери, в детской, продолжала ворковать Синди, ее голос был нежен.

Но, помимо этого, возможно и другое объяснение. Эти цилиндры могли предназначаться ей. Или Чипу.

Нет. Стефани говорила, что проверяла их обоих, — с обменом веществ у них все в полном порядке.

Я взглянул на дверь спальни, потом на свои часы. Всего три минуты я провел в отделанной голубым кафелем темнице, но мне казалось, что сижу здесь все выходные дни. Открыв дверь, я прошел в спальню, радуясь, что плотный ворс коврового покрытия поглощает звук моих шагов.

Комната с закрытыми ставнями обставлена неуклюжей викторианской мебелью. Огромная кровать. На одном из ночных столиков — высокая стопка книг. На стеллаже над кроватью расположился телефон. Рядом со столом — деревянная вешалка с бронзовой отделкой, на ней — пара джинсов. На другом столике стояли вновь вошедшая в моду реставрированная лампа от Тиффани и кофейная кружка. Покрывала с кровати сняты, но аккуратно сложены. Комната пахла хвойным дезодорантом, который я нашел в ванной.

Изобилие дезодорирующих средств. Почему?

Против кровати стоял двойной комод. Я открыл верхний ящик. Бюстгальтеры и трусики, чулки и цветочное саше в пакетике. Я пошарил в ящике, закрыл его и открыл следующий, представляя, какое возбуждающее чувство испытывала Дон Херберт от мелкого воровства.

Девять ящиков. Одежда, две фотокамеры, коробки из-под пленок и пара биноклей. В глубине комнаты кладовая. Опять одежда, теннисные ракетки и коробки для мячей, складной гребной тренажер, коробки и чемоданы и опять книги — все по социологии. Телефонный справочник, электролампочки, карты автодорог. Еще одна коробка противозачаточного желе. Пустая.

Я пошарил в карманах одежды и не нашел ничего, кроме ниточек. Может быть, темные углы кладовой и скрывали что-то, но я находился в спальне слишком долго. Закрыв дверь кладовой, я прошмыгнул обратно в ванную комнату. Туалет перестал урчать, и Синди больше не разговаривала.

Стала ли она что-то подозревать из-за моего затянувшегося отсутствия? Я вновь прочистил горло, открыл кран, услышал голос Кэсси — так она выражала протест, потом Синди опять начала говорить.

Отцепив ролик для туалетной бумаги, я снял старый рулон и затолкнул его в шкафчик. Распаковав новый, надел его на ролик. Реклама на обертке обещала, что бумага будет мягкой.

Взяв белую коробочку и улыбнувшись так, что у меня заныли зубы, я открыл дверь в комнату Кэсси.

28

Они сидели у столика для игр и держали в руках мелки для рисования. Несколько листов бумаги были покрыты разноцветными каракулями.

Заметив меня, Кэсси схватила мать за руку и начала хныкать.

— Все хорошо, милая. Доктор Делавэр наш друг.

Синди заметила у меня в руках коробочку и прищурилась.

Я подошел ближе и показал ей свою находку. Женщина уставилась на нее, затем подняла глаза на меня. Я пристально смотрел на Синди — нет ли признаков вины?

Простое замешательство.

— Я искал туалетную бумагу, — объяснил я, — и мне попалось вот это.

Синди наклонилась и прочла золотую наклейку. Кэсси наблюдала за матерью, затем взяла мелок и бросила его на пол. Когда это не возымело действия, она опять принялась хныкать.

— Шшш, малышка. — Синди прищурилась еще больше. Она все еще пребывала в недоумении. — Как странно.

Кэсси вскинула руки вверх и воскликнула:

— Ах, ах, ах!

Синди прижала девочку покрепче и проговорила:

— Не видела их очень давно.

— Я не собирался что-то вынюхивать, — оправдывался я. — Но мне известно, что «Холлоуэй» производит препараты для диабетиков, и, увидев этикетку, я заинтересовался и сразу вспомнил о проблемах с содержанием сахара у Кэсси. Вы или Чип страдаете диабетом?

— О нет, — ответила Синди. — Это принадлежало тете Хэрриет. Где вы нашли их?

— Под умывальником.

— Как странно. Нет, Кэсс, это для того, чтобы рисовать, а не бросаться. — Она подняла красный мелок и изобразила на листе зубчатую линию.

Кэсси наблюдала за этим действием, а затем спрятала лицо в блузке Синди.

— Вот это да. Действительно очень давно их не видела. Я вычистила дом, но мне казалось, что я выбросила все ее лекарства.

— Доктор Бенедикт был ее лечащим врачом?

— И боссом.

Синди слегка подбрасывала дочку. Кэсси выглядывала из-под руки матери, затем начала толкать ее под подбородок.

Синди засмеялась и сказала:

— Ты щекочешь меня… Как странно, под умывальником все это время? — Она тревожно улыбнулась. — Думаю, это говорит о том, что я не слишком хорошая хозяйка. Простите, что вам пришлось искать бумагу. Я обычно замечаю, когда на валике ее остается мало.

— Ничего-ничего, — ответил я, припоминая, что на коробке не было пыли.

Вынув цилиндр, я покрутил его в пальцах. Кэсси проговорила:

— Кар-аш.

— Нет, это не карандаш, милая. — Никакого беспокойства в словах. — Это просто… такая штучка.

Кэсси потянулась за цилиндром. Я дал его ей, глаза Синди округлились. Кэсси засунула цилиндр себе в рот, состроила гримасу, поднесла его к бумаге и попыталась рисовать.

— Видишь, я тебе говорила, Кэсс. Если хочешь рисовать, то рисуй вот этим.

Кэсси не обратила внимания на предложенный мелок и продолжала рассматривать цилиндр. Наконец она бросила его на столик и засуетилась.

— Послушай, милая, давай рисовать с доктором Делавэром.

Услышав мое имя, девочка захныкала.

— Кэсси Брукс, доктор Делавэр приехал в такую даль, чтобы играть с тобой, рисовать зверей — бегемотиков, кенгуру. Помнишь кенгуру?

Кэсси захныкала громче.

— Успокойся, дорогая, — продолжала Синди, но в ее голосе не было уверенности. — Нет, не ломай мелки, милая. Этого нельзя делать. Перестань, Кэсс.

— Ax, ax, ax. — Кэсси попыталась спуститься с колен Синди.

Синди взглянула на меня. Я молчал.

— Мне ее отпустить?

— Конечно, — ответил я. — Не хочу, чтобы девочка связывала меня с какими-то ограничениями.

Синди отпустила дочку, Кэсси сползла на пол и залезла под стол.

— Мы немного порисовали, пока ждали вас, — сказала Синди. — Мне кажется, что ей это уже порядком надоело.

Она наклонилась и заглянула под стол.

— Ты устала рисовать, Кэсс? Хочешь что-нибудь еще?

Кэсси не обращала на мать никакого внимания и выщипывала ковер.

— Мне очень жаль, доктор, что так все получилось, — вздохнула Синди. — Я… это просто… Я действительно все испортила, да? Я на самом деле все испортила. Не знаю, что нашло на меня.

— Иногда эмоции накапливаются, — проговорил я, перекладывая коробку инсуджекта из одной руки в другую. Я специально держал ее перед глазами женщины и высматривал какие-либо признаки беспокойства.

— Да, но тем не менее я испортила отношения между вами и Кэсси.

— Может быть, нам обоим важнее просто поговорить, как вы считаете?

— Конечно, — согласилась она, дотрагиваясь до своей косы и бросая взгляд под стол. — Мне, безусловно, нужна некоторая помощь, я согласна. Как насчет того, чтобы вылезти оттуда, мисс Кэсси?

Никакого ответа.

— Мог бы я попросить вас налить мне еще немного охлажденного чая? — спросил я.

— О, конечно, конечно. Кэсс, мы с доктором Делавэром уходим на кухню.

Мы направились к двери детской. Как только мы дошли до порога, Кэсси выползла из-под стола, кое-как встала на ноги и, протянув ручки, подбежала к Синди. Синди подняла ее и понесла с собой, держа девочку на одном бедре. Я последовал за ними, неся в руках белую коробочку.

Все еще поддерживая дочку одной рукой, Синди другой открыла дверцу холодильника и потянулась за кувшином. Но не успела она его вынуть, как Кэсси сползла ниже, и Синди пришлось взять девочку обеими руками.

— Занимайтесь малышкой, — предложил я, кладя коробку на кухонный стол и беря из рук Синди кувшин.

— Дайте я хоть достану для вас стакан.

Она прошла к открытым полкам на другой стороне комнаты.

Как только она повернулась спиной, я, как маньяк, быстро осмотрел холодильник. Единственное, что хоть как-то можно было отнести к медицине, — упаковка не содержащего холестерин маргарина. Масло лежало в отделении для масла, в отделении с надписью «СЫР» оказался нарезанный ломтиками американский чеддер.

Взяв кувшин, я закрыл дверцу. Синди ставила стакан на сервировочную салфетку. Я налил полстакана и выпил. Мое горло горело. Чай казался еще более сладким, чем раньше, — почти до тошноты. Или, может быть, мне так казалось, оттого что я только и думал, что о сахаре.

Кэсси наблюдала за мной с детской пронзительной подозрительностью. От моей улыбки она только нахмурилась. Раздумывая, может ли доверие быть когда-либо восстановлено, я поставил стакан на стол.

— Могу ли я предложить вам еще что-нибудь? — поинтересовалась Синди.

— Нет, благодарю. Я лучше пойду. Вот. — Я протянул ей коробку инсуджекта.

— О, она мне не нужна, — ответила женщина. — Вдруг в больнице кто-нибудь сможет этим воспользоваться. Они очень дорогие, именно поэтому доктор Ральф обычно отдавал нам образцы.

Нам.

— Очень мило с вашей стороны. — Я взял коробку.

— Да, — сказала она. — Мы точно не можем воспользоваться ими. — Она покачала головой. — Как странно, что вы нашли их… они навевают мне воспоминания.

Уголки рта поползли вниз. Кэсси увидела это, проговорила:

— Ax! — и завертелась.

Синди сменила недовольную гримасу на широкую улыбку.

— Привет, моя милая.

Кэсси ткнула пальчиками в рот матери. Синди поцеловала детскую ручонку.

— Да, мама любит тебя. Давай теперь проводим доктора Делавэра.

* * *

Когда мы вышли в холл, я задержался, чтобы посмотреть на фотографии, и обнаружил, что здесь нет ни одного снимка родителей Чипа. Мой взгляд вновь задержался на портрете Синди и ее тети.

— В тот день мы гуляли, — мягко пояснила женщина. — Вдоль дока. Тетя много гуляла. Из-за диабета. Нагрузка помогала ей сдерживать его.

— Ей это удавалось?

— О да. И не из-за него… не это унесло ее жизнь. С ней случился удар. Она в самом деле очень серьезно относилась к болезни, была осторожна в отношении всего, что отправлялось ей в рот. Когда я жила с ней, мне не разрешалось никаких сладостей или спиртного. Поэтому у меня так и не развился вкус к ним, и у нас в доме обычно ни того, ни другого много не бывает. — Она поцеловала Кэсси в щечку. — Я думаю, если Кэсс не попробует их теперь, то, может быть, позже они не будут ей нужны.

Я отвернулся от фотографии.

— Мы делаем все, что возможно, чтобы она была здорова, — проговорила Синди. — Если нет здоровья, то нет… ничего. Так ведь? Разговоры об этом мы слышим с детства, но только много позже начинаем понимать значение подобных слов.

Ее глаза были полны страдания.

Кэсси завертелась и забормотала что-то нечленораздельное.

— Совершенно с вами согласен, — заявил я. — Как вы смотрите на то, чтобы завтра опять встретиться?

— Конечно.

— Какое время подойдет?

— С ней или без нее?

— Без нее, если это возможно.

— Тогда, может быть, когда она спит. Обычно она спит с часу до двух или двух тридцати, а вечером ложится в семь или восемь. Может, в восемь, чтобы наверняка? Не слишком поздно для вас?

— В восемь часов, отлично.

— Возможно, Чип тоже сможет присутствовать. Это было бы очень хорошо, как вы думаете?

— Безусловно, — согласился я. — До завтра.

Она коснулась моей руки:

— Благодарю за все и очень сожалею. Я знаю, вы поможете нам пройти через это.

* * *

Выехав обратно на Топангу, я остановился у первой попавшейся бензоколонки и воспользовался платным телефоном, чтобы позвонить Майло на работу.

— Как раз кстати, — отозвался он. — Только что закончил разговор с Форт-Джексоном. Кажется, малышка Синди в самом деле была больна. Именно тогда, в восемьдесят третьем году. Но не воспалением легких и не менингитом. А гонореей. Из-за этого ее и изгнали из армии — она прослужила меньше ста восьмидесяти дней. Это означает, что от нее захотели избавиться как можно быстрее, чтобы потом не выплачивать пособие.

— Только из-за гонореи?

— Из-за гонореи и того, что привело к ней. Похоже, за те четыре месяца, что Синди пробыла там, она установила своего рода рекорд по неразборчивости в связях. Так что, если она водит муженька за нос, это означает, что она просто последовательна в своих действиях.

— Неразборчивость, — повторил я. — Только что я уехал от нее, и именно сегодня у меня впервые возникло ощущение ее сексуальности. Я приехал рано, сделал это умышленно, мне было любопытно, почему она не хотела, чтобы я приезжал до двух тридцати. У нее были распущенные волосы. Буквально. Была одета в короткие шорты и тенниску без бюстгальтера.

— Занялась тобой?

— Нет. На самом деле, она чувствовала себя неловко.

Спустя несколько минут рассыпала землю из цветочного горшка, испачкала одежду и поспешила выйти, чтобы переодеться, а когда появилась вновь, ее костюм был не столь легкомысленным.

— Может быть, ты только-только разминулся с ее дружком?

— Может быть. Она сказала, Кэсси спит с часу до двух, Чип в этот день с двенадцати до двух дает уроки, так что для интрижки лучшего времени и придумать нельзя. К тому же спальня пахла дезодорантом.

— Маскирующим запах любви, — закончил Майло. — А ты никого не видел? Какие-нибудь машины выезжали с улицы?

— Всего-навсего спец по бассейнам, смывающийся с подъездной дороги соседнего дома. О, черт, не думаешь ли ты, что это был он?

— Конечно, думаю, — засмеялся Майло. — Я всегда думаю о людях самое худшее. — Опять смех. — Бассейнщик. Вот тебе и типичная калифорнийская интрижка.

— Он был у соседей, а не у нее.

— Ну и что? Ничего необычного в том, что эти парни обслуживают несколько бассейнов в квартале, а раз это так далеко от города, он может заниматься всем этим чертовым участком. Способов великое множество. А у Джонсов есть бассейн?

— Да, но он был покрыт пластиком.

— Ты рассмотрел мистера Хлоризатора?

— Молодой, загорелый, волосы собраны в хвост. На его грузовике было написано: «Фирма по обслуживанию бассейнов „УЭЛЛИБРАЙТ“». «Брайт» написано не по правилам.

— Он видел, как ты подъехал?

— Да. Он притормозил, высунул голову и уставился на меня, потом широко улыбнулся и показал мне большой палец.

— Настроен дружески, да? Даже если он только что занимался с ней любовью, возможно, он не единственный. Там, в армии, она не была монашкой.

— Как ты узнал об этом?

— Это было нелегко. Армия скрывает свои дела просто из принципа. Чарли потратил много времени, пытаясь проникнуть в ее файл, но так ничего и не добился. В конце концов я проглотил свою гордость и позвонил полковнику — исключительно ради тебя, парень.

— Весьма благодарен.

— Ну да… К его чести, этот индюк не злорадствовал. Сразу соединил меня с незарегистрированным телефоном. Нечто вроде архива. Никаких подробностей, только фамилия, звание, номер и обозначение статьи увольнения из армии. Но мне повезло: я попал на офицера из архива, который служил в армии одновременно со мной, и убедил его позвонить в Южную Каролину и найти кого-нибудь, с кем я мог бы переговорить. Он отыскал женщину-капитана, которая была капралом тогда, когда Синди была рядовым пехотинцем. Она отлично помнила Синди. Похоже, наша девица была в казармах у всех на языке.

— Эта база исключительно женского состава. Значит, мы говорим о лесбиянках?

— Нет. Она развлекалась в городе, обычно во время увольнений, в местных барах. Все закончилось, по словам капитана, когда Синди связалась с группой подростков и один из них оказался сыном местной шишки. Она заразила его гонореей. Мэр города нанес визит командующему базой, и — всего хорошего. Жалкая историйка, а? Это имеет какое-то отношение к твоему Мюнхгаузену?

— Беспорядочность в связях не является типичной для синдрома, но если рассматривать ее как еще одну форму привлечения внимания, то, думаю, да. Кроме того, у Мюнхгаузенов часто наблюдается кровосмешение в детском возрасте, и сексуальная свобода может быть другой реакцией на это. Но вот что совершенно определенно соответствует синдрому, так это раннее знакомство с серьезной болезнью, а с серьезным заболеванием Синди познакомилась раньше гонореи. Вырастившая ее тетя оказалась диабетиком.

— Нарушение содержания сахара. Интересно.

— Подожди, есть еще много занятного.

Я рассказал ему о том, что нашел инсуджект и показал его Синди.

— Я подумал, что это может оказаться той очной ставкой, которую мы все время ожидали. Но Синди не проявила ничего похожего на чувство вины или беспокойство. Только удивилась по поводу того, что цилиндры лежали у нее под умывальником. Сказала, что это остатки от лекарств ее тети и до сего момента она считала, что выбросила их, когда убиралась после тетиной смерти в ее доме. Но на коробке не было пыли, так что, возможно, это еще одна ложь.

— Когда умерла тетушка?

— Четыре года тому назад. Доктор, которому присылались образцы, был лечащим врачом и начальником тети.

— Как его зовут?

— Ральф Бенедикт. Черт возьми, из всего того, что я знаю о Синди, можно заключить, что именно он и есть ее таинственный любовник. Кто лучше сымитирует различные болезни, как не врач? И нам известно, что Синди интересуют мужчины намного старше нее — за одного такого она вышла замуж.

— Но и помоложе тоже.

— Ага. Но в этом есть смысл, согласен? Доктор-любовник? Бенедикт может снабжать ее лекарствами и инструментами. Учить имитировать болезни.

— Но каковы его мотивы?

— Истинная любовь. Он рассматривает детей как помеху, желает избавиться от них, чтобы Синди принадлежала только ему. Возможно, вдобавок к этому с некоторым количеством деньжат Чипа. Как врач, он должен знать, как все устроить, он знает, как быть осторожным. Ведь смерть в одной семье двоих детей — причем второй умирает сразу после первого — кажется весьма подозрительной, но если причины смерти были разными и обе выглядели обоснованными с медицинской точки зрения, то почему бы не попробовать?

— Ральф Бенедикт, — повторил Майло. — Я проверю в медицинском совете.

— Синди выросла в Вентуре. Он все еще может жить там.

— Как называется компания, которая прислала ему эти цилиндры?

— «Холлоуэй медикал». Сан-Франциско.

— Посмотрим, что и когда ему еще присылалось. Цилиндры — они как пустые трубочки?

— Да, составляют часть набора. — Я описал ему систему «Инсуджект».

— И под умывальником не было никаких иголок или лекарств?

— Ничего. Иглы и капсулы с инсулином идут отдельно. — Я рассказал Майло о предпринятом мной обыске в спальне и холодильнике. — Но они могут находиться где угодно в доме. Теперь есть возможность получить ордер на обыск?

— Только на основании трубочек? Сомневаюсь. Если бы была вставлена игла и подсоединена капсула с инсулином, тогда возможно. Это служило бы доказательством преднамеренности, хотя Синди все же могла бы заявить, что это осталось от ее тети.

— Не смогла бы, если бы инсулин оказался свежим. Я не знаю срока хранения инсулина, но точно не четыре года.

— Ага. Так что найди мне немного свежего инсулина, и я отправлюсь к судье. А пока доказательной цепочки нет.

— Даже при низком содержании сахара у Кэсси?

— Даже при этом. Мне очень жаль. Интересно, почему она оставила их под умывальником?

— Возможно, ей не приходило в голову, что кто-то станет там искать. Коробка была засунута в угол, мне пришлось порыться, чтобы найти ее.

— И Синди нисколько не рассердилась, что ты совал нос во все углы ее ванной комнаты?

— Если и так, она не подала вида. Я сочинил сказку о том, что мне не хватило бумаги, поэтому и полез под умывальник за новым рулоном. Она извинилась за то, что оказалась не слишком хорошей хозяйкой.

— Стремится быть приятной, да? Мальчики в Южной Каролине наверняка воспользовались этим.

— Или она заставляет людей делать то, что хочет, изображая из себя глупенькую и покорную девочку. Я покинул этот дом, не чувствуя, что владею ситуацией.

— Ах ты, старый детектив по ванным комнатам. Похоже, что ты созрел для работы в полиции нравов.

— Думаю, пройду. Вся ситуация была противоестественной. И нельзя сказать, что я проявил себя положительно как психолог.

Я рассказал Майло, как Синди сунула Кэсси мне в руки, как девочка была доведена до паники.

— До этого момента мои отношения с Кэсси развивались очень хорошо. Теперь они подорваны в корне, Майло. Поэтому я вынужден думать, не попыталась ли Синди умышленно испортить мне все дело.

— Вальсирует и ведет в танце, да?

— Она сказала мне нечто, из чего я заключил, что для нее очень важно владеть ситуацией. Когда Синди была ребенком, тетя вообще не разрешала ей есть сладости, хотя ее поджелудочная железа была в полном порядке. Это, конечно, еще очень далеко от синдрома Мюнхгаузена, но какой-то намек на патологию присутствует — не разрешать здоровому ребенку время от времени полакомиться мороженым.

— Тетя, внушившая ей диабет?

— Именно. И откуда нам знать, не передала ли тетушка чего-нибудь еще — например, любовь к инъекциям? Не обязательно инсулина, может быть, какие-нибудь впрыскивания витаминов. Но это только мои предположения. Синди также сказала мне, что ограничивает Кэсси в сладостях. На первый взгляд, выглядит как правильный уход за ребенком. Забота о сохранении здоровья, вполне объяснимая для того, кто уже потерял одного малыша. Но, может быть, все эти странности происходят из-за слишком большой заботы о содержании сахара.

— Грехи матерей, — подытожил Майло.

— Тетя, по сути дела, заменила Синди мать. И посмотри, какую ролевую модель она создала: профессиональный медик, страдающий хронической болезнью, но умеющий ее сдерживать. Синди с гордостью говорила об этом. Возможно, девушка взрослела, ассоциируя понятие «женщина» — то есть «материнство» — с понятием болезни и суровости в проявлении чувств: тетя умела сдерживать болезнь, и болезнь не развивалась. Нет ничего удивительного, что Синди сразу после средней школы выбрала военную карьеру — от одной жесткой обстановки к другой. Но эта затея не удалась, и ее следующим шагом была школа, готовящая специалистов по вопросам дыхания. Потому что тетя Хэрриет сказала, что это хорошая профессия. Контроль и болезнь — эти два понятия повторяются все время.

— Синди когда-нибудь объясняла, почему не закончила медицинскую подготовку?

— Нет. Ты думаешь, опять беспорядочные связи?

— Я серьезно верю в модель поведения. Чем она потом занималась?

— Училась в колледже. Там и познакомилась с Чипом. Бросила учебу, вышла замуж. Сразу же забеременела — новые колоссальные изменения, которые, возможно, заставили ее почувствовать, что она потеряла контроль над ситуацией. Замужество было для нее восхождением вверх по социальной лестнице, но на самом деле оно привело ее к жизни в весьма уединенном месте. — Я описал Данбар-корт и окружающий участок. — Медленная смерть для того, кто жаждет внимания, Майло. Я уверен, когда Чип возвращается домой, ситуация не меняется. Он и в самом деле погружен в науку — крупная рыба в маленьком пруду. Перед тем как отправиться к ним в дом, я заехал в колледж Уэст-Вэлли, и мне удалось понаблюдать, как он ведет занятия. Гуру, сидящий на траве, последователи у его ног. Это целый мир, к которому она не принадлежит. Это положение отражается и в доме — все комнаты полны его книг, его наград, в обстановке нет ничего женского. Даже в собственном доме она не оставила своего отпечатка.

— Поэтому накладывает отпечаток на ребенка.

— Используя знакомые методы, то есть то, с чем знакома с детства. Инсулин, шприцы. Другие отравы — вытворяет черт-те что, следит за тем, что попадает в рот к Кэсси, точно так же, как когда-то за ней самой следила ее тетушка.

— А как насчет Чэда?

— Может быть, он действительно умер от синдрома внезапной младенческой смерти. Однако это еще одна травма в жизни Синди — и именно эта травма толкнула ее на край пропасти. А возможно, мамочка просто придушила своего малыша.

— Как ты думаешь, то, что ты нашел цилиндры, спугнет ее?

— По логике вещей, да, но, мне кажется, с Мюнхгаузенами вся эта игра во власть может привести к противоположному результату — ей захочется повысить ставки, переиграть меня. Поэтому, возможно, я добился только того, что положение Кэсси стало еще более опасным. Черт, я не знаю.

— Не бичуй себя. Где сейчас цилиндры?

— Здесь, у меня в машине. Ты можешь попробовать обнаружить на них отпечатки пальцев?

— Конечно, но отпечатки пальцев Синди или Чипа ни о чем не говорят — несколько лет назад один из них зарядил цилиндр и забыл о его существовании.

— А что ты скажешь по поводу отсутствия пыли на коробке?

— Что этот шкафчик чистый. Или что ты стряхнул пыль, если она была на коробке, когда вытаскивал ее оттуда. Я сейчас разговариваю как адвокат, хотя пока что у нас нет никого, кто бы в нем нуждался. И даже если тот парень, Бенедикт, прикасался к коробке, это тоже ничего не значит. Первоначально она была прислана ему.

— Но тетушка умерла, и у него не было никаких оснований отдавать коробку Синди.

— Это точно. Если мы сможем установить дату их отправки и эта дата подтвердит, что цилиндры были высланы после смерти тети, это будет замечательно. А серийные номера на этих штуках сохранились? Или счета?

— Сейчас посмотрю… Счета нет. А вот серийные номера есть. И авторское право на брошюрке производителя. Дата пятилетней давности.

— Отлично. Продиктуй мне номера, и я ими займусь. А тем временем, я считаю, тебе следует продолжить игру с Синди. Дай ей попробовать ее собственного лекарства.

— Каким образом?

— Устрой с ней встречу без ребенка…

— Уже договорились на завтрашний вечер. Чип также будет присутствовать.

— Еще лучше. Устрой ей очную ставку, без околичностей. Скажи ей прямо в лицо: ты считаешь, что кто-то причиняет вред здоровью Кэсси, и ты знаешь, каким образом наносится этот вред. Покажи цилиндры и заяви, что не веришь сказкам, будто они остались от тети. Тебе придется рискнуть, пойти на обман, сказать, что ты разговаривал с окружным прокурором и он готов предъявить обвинение в попытке убийства. И молись, чтобы она раскололась.

— А если нет?

— Тебя вышвырнут, отстранят от этого дела, но, по крайней мере, она будет знать, что кое-кому известно о ее делишках. Не думаю, что ты сможешь выиграть, если продолжишь выжидать, Алекс.

— А как насчет Стефани? Я включаю ее в это дело? Мы больше не считаем ее подозреваемой?

— Мы предполагали, что она могла бы быть тайной любовницей Синди, но никаких признаков этого нет. И если бы Стефани была замешана в этом деле, зачем тогда Синди связываться с Бенедиктом? Стефани — врач, она могла бы достать те же препараты, что и он. Все возможно, но, насколько я могу судить, мамочка все больше и больше начинает походить на истинного виновника всей затеи.

— Если Стефани снята с крючка, — продолжал я, — мне бы хотелось, чтобы она участвовала в завтрашнем разговоре — она ведущий врач Кэсси. Предпринимать такие решительные меры без ее ведома, вероятно, неэтично.

— Почему бы тебе ее не прощупать и не узнать ее мнение? Расскажи ей о шприцах и посмотри, как она это воспримет. Если сочтешь, что она не замешана, возьми с собой, когда будешь играть с головой Синди. Чем нас больше, тем мы сильнее.

— Буду играть с головой Синди? Звучит заманчиво.

— Редко выпадает такой случай, — проговорил Майло. — Если бы я мог сделать это за тебя, я бы не отказался.

— Спасибо за все.

— Есть еще что-нибудь?

Из-за находки инсуджекта я совершенно забыл о визите к доктору Янош.

— Много чего, — ответил я и сообщил Майло, как Хененгард опередил меня и забрал диски Дон Херберт. Затем я рассказал о звонках в институт Ферриса Диксона и профессору У. У. Зимбергу и о своих последних теориях насчет Херберт и Эшмора.

— Запутанная интрига. Алекс, может быть, частично это так. Но не позволяй себе отвлечься от Кэсси. Я все еще проверяю Хененгарда. Пока ничего нет. Но я продолжу. Где ты будешь, если что-то всплывет?

— После нашего разговора я сразу же позвоню Стефани. Если она у себя в кабинете, съезжу в больницу. Если ее нет, буду дома.

— Хорошо. Как насчет того, чтобы сегодня вечером встретиться и поделиться бедами? В восемь, о'кей?

— В восемь, отлично. Еще раз спасибо.

— Не благодари меня. Мы еще очень далеки от того чтобы чувствовать себя победителями.

29

Регистратор в отделении общей педиатрии сообщила:

— Доктор Ивз вышла. Я постараюсь ее найти.

Я подождал, глядя сквозь грязные стекла телефонной будки на движение транспорта и пыль. Вновь появились всадницы, они скакали по переулку и, видимо, направлялись с круга для прогулок. Стройные ноги в брюках для верховой езды сжимали блестящие бока лошадей. Все женщины улыбались.

Вероятно, ехали обратно в клуб выпить прохладительных напитков и поболтать. Я подумал, какие возможности в проведении свободного времени открывались перед Синди Джонс.

Лошади скрылись из виду, и в этот момент раздался голос оператора:

— Доктор Ивз не отвечает. Не хотите ли что-либо передать ей?

— Вы не знаете, когда она вернется?

— Она будет на совещании в пять часов. Вы можете попытаться поймать ее перед этим заседанием.

До пяти оставалось почти два часа. Я направился вдоль Топанги, думая о вреде, который можно причинить ребенку за это время. Я продолжал ехать на юг, пока не добрался до съезда с шоссе.

На улицах было много машин. Я втиснулся в этот нескончаемый хвост и с черепашьей скоростью направился на восток. Отвратительная дорога на Голливуд. Хотя ночью «скорая помощь» может промчаться как молния.

* * *

Было около четырех часов, когда я въехал на автостоянку для врачей, пристегнул пропуск к лацкану пиджака и направился в вестибюль, где попросил дежурную соединить меня со Стефани. Беспокойство, которое вспыхнуло во мне всего неделю назад, исчезло. Его место занял побуждающий к действию гнев.

Какая разница — и всего за семь дней…

Трубку не снимают. Я еще раз набрал номер — тот же оператор, тот же ответ, но в голосе дежурной слышалось едва заметное раздражение.

Я поднялся в общую педиатрию и прошел в приемное отделение, минуя пациентов, медсестер, врачей и не замечая их.

Дверь кабинета Стефани была закрыта. Я написал записку, где просил, чтобы она позвонила мне, и уже нагнулся, чтобы сунуть бумагу под дверь, когда хрипловатый женский голос окликнул меня:

— Могу ли я помочь вам?

Я выпрямился. На меня смотрела женщина намного старше шестидесяти. Такого белого халата мне никогда не приходилось видеть. Надетый поверх черного платья, застегнутый на все пуговицы. Очень загорелое, какое-то сжатое, покрытое морщинами лицо под шлемом прямых белых волос. Ее осанка заставила бы подтянуться и морского пехотинца.

Она увидела мой пропуск и сказала:

— О, извините, доктор.

Произношение, навевающее воспоминание о Марлен Дитрих и Лондоне. Небольшие зеленовато-голубые, быстрые, как молния, глаза. Золотая ручка приколота в нагрудном кармашке. На шее тонкая золотая цепочка, а на ней, как перламутровое яйцо, жемчужина в золотом гнездышке.

— Здравствуйте, доктор Колер, — проговорил я. — Я доктор Делавэр.

Мы обменялись рукопожатиями, и она прочитала мой пропуск. Смущение ей не шло.

— Раньше я состоял в штате сотрудников, — продолжал объяснять я. — С некоторыми пациентами мы работали вместе. Болезнь Крона. Адаптация при остомии.

— А, конечно. — Ее улыбка была теплой, что сделало ложь необидной. У нее всегда была такая улыбка, всегда, даже когда она разносила в пух и прах ошибочный диагноз, поставленный врачом, живущим при больнице. Очарование, заложенное с детства в высших кругах Праги, оборванное Гитлером, затем удобренное замужеством за знаменитым дирижером. Я помню, как она предложила использовать свои связи, чтобы добыть фонды для больницы. Как правление отказалось от ее предложений, посчитав такой метод добывания фондов «грубым».

— Ищете Стефани? — спросила Рита.

— Нужно переговорить с ней о пациенте.

Улыбка осталась, но взгляд заледенел.

— Как раз сама ее ищу. По расписанию она должна быть здесь. Но, думаю, будущая глава нашего отделения, скорее всего, чем-то занята.

Я притворился удивленным.

— О да, — подтвердила она. — Знающие люди говорят, что ее повышение по службе неизбежно. — Улыбка стала широкой и какой-то холодной. — Что ж, мои наилучшие пожелания ей… Хотя я надеюсь, что она научится предупреждать события. Один из ее пациентов, подросток, только что появился здесь без предварительной записи и закатывает скандал в приемной. И Стефани вышла, не отметившись.

— Это на нее не похоже, — сказал я.

— Правда? В последнее время подобное стало ее стилем. Может быть, она уже смотрит на себя как на поднявшуюся на ступеньку выше.

Мимо прошла медсестра. Рита окликнула ее:

— Хуанита?

— Да, доктор Колер.

— Вы видели Стефани?

— Мне кажется, она вышла.

— Из больницы?

— Мне так кажется, доктор. Она держала сумочку.

— Спасибо, Хуанита.

Когда медсестра ушла. Колер вынула из кармана связку ключей.

— Вот, — произнесла она, вставляя один из них в замок двери Стефани и отрывая ее. Я взялся за ручку, Рита вынула ключ и направилась прочь.

* * *

Кофеварка-эспрессо была выключена, а на столе, рядом со стетоскопом Стефани, стояла недопитая чашка. Запах свежежареного кофе забивал запах спирта, проникающий из приемных комнат. На столе также лежала стопка историй болезни и блокнот, набитый бумагой аптечной компании. Подкладывая под него свою записку, я обратил внимание на заметки на верхнем листе.

Дозировки, ссылки на журналы, внутренние номера телефонов больницы. Под всем этим — запись, быстро нацарапанная, едва различимая: «Б, „Браузерс“, 4».

«Браузерс» — лавка, где она приобрела переплетенный в кожу томик Байрона. Я видел эту книгу на верхней полке.

«Б» обозначает Байрон? Покупает еще одну?

Или встречается с кем-то в книжной лавке? Если встреча назначена на сегодня, то Стефани сейчас должна быть там.

Странное свидание в середине лихорадочного дня.

Непохоже на нее.

Непохоже до последнего времени, если верить Колер.

Что-то романтическое, что она хотела оградить от больничного перемывания косточек? Или просто искала некоторого уединения — тихие мгновения среди плесени и стихов?

Господу Богу известно, что она заслужила немного уединения.

Это очень плохо, но я собирался нарушить его.

* * *

Книжная лавка располагалась всего в полумиле от больницы в сторону Лос-Фелис и Голливуда, но на дороге было так много машин, что мне потребовалось десять минут, чтобы добраться до нее.

Лавка находилась на восточной стороне улицы, ее фасад за последние десять лет ничуть не изменился: пыльные витрины, а над ними — вывеска кремового цвета с черными готическими буквами: «ТОРГОВЕЦ АНТИКВАРНЫМИ КНИГАМИ». Я проехал мимо, отыскивая место для стоянки. Делая второй круг, я заметил, что старый «понтиак» включил габаритные огни. Я подождал, пока очень маленькая и очень старая женщина медленно отъехала от бровки. Как раз когда я наконец припарковался, из лавки вышел…

Пресли Хененгард.

Даже на таком расстоянии его усы были почти невидимы.

Я поспешил сползти пониже на сиденье. Хененгард потеребил свой галстук, вынул из кармана солнечные очки, надел их и бросил быстрый взгляд вверх и вниз по улице. Я нырнул еще ниже, можно сказать, вполне уверенный, что он не заметил меня.

Хененгард вновь коснулся своего галстука и пошел в южном направлении. Дойдя до угла, он свернул направо и скрылся из вида.

Я выпрямился.

Совпадение? У него в руках не было книги.

Но трудно было поверить, что именно с ним встречалась здесь Стефани. С какой стати она обозначила его в записке как «Б»?

Он ей не нравился, она сама говорила, что он похож на привидение.

И мне внушила это представление о нем.

Однако его хозяева повышали ее в должности.

Вела крамольные разговоры, а тем временем поддерживала дружеские отношения с врагами?

И все ради служебного положения?

«Можешь представить себе меня во главе отделения, Алекс?»

Все другие врачи, с которыми я разговаривал, были настроены на то, чтобы уйти из больницы, но она стремится к повышению по службе.

Враждебность Риты Колер давала понять, что такое перемещение не будет безболезненным. Что это, награда за хорошее поведение Стефани — за не вызывающее толков лечение внучки председателя правления?

Я вспомнил ее отсутствие на собрании в память Эшмора. И ее позднее появление там под предлогом занятости.

Может быть, это и правда, но раньше она нашла бы время для того, чтобы присутствовать на подобном собрании. И сама стояла бы на сцене.

Я продолжал обдумывать ситуацию, искренне желая, чтобы все оказалось не так. Но вот из лавки появилась Стефани, и я понял, что думать по-другому не смогу.

Улыбка удовлетворения на лице.

В руках никаких книг.

Так же, как и Хененгард, она оглядела улицу.

Большие планы у доктора Ивз.

Крыса, прыгающая на тонущий корабль.

Я приехал, чтобы показать ей патрон инсуджекта. Был готов, увидев ее реакцию, объявить о ее непричастности к делу и включить в завтрашнюю очную ставку с Синди Джонс.

Теперь я не знал, на чьей она стороне. Первоначальные подозрения Майло начали подкрепляться фактами.

Что-то не в порядке, что-то не так.

Я опять спрятался.

Она направилась прочь от магазинчика. В том же направлении, что и он.

Дошла до угла, посмотрела направо. Туда, куда пошел он.

Немного задержалась на углу. Все еще улыбается. Затем перешла улицу.

Я подождал, пока она не скроется из виду, затем отъехал от бровки. Как только я освободил место, кто-то мгновенно занял его.

В первый раз за весь день я почувствовал, что принес пользу.

* * *

Приехав домой около пяти, я обнаружил записку Робин, в которой она сообщала, что будет работать допоздна, если у меня нет каких-либо других планов. У меня их было множество, но ни один из них не касался развлечений. Я позвонил ей, услышав автоответчик, записал на него, что люблю ее и тоже буду работать. Хотя в тот момент, когда я говорил это, я еще не знал, над чем именно.

Я позвонил в Центр Паркера. Мне ответил гнусавый высокий мужской голос:

— Архив.

— Пожалуйста, детектива Стерджиса.

— Его зде-есь нет.

— Когда он вернется?

— А кто говорит?

— Алекс Делавэр, его друг.

Он повторил мое имя так, как будто оно было заразным, затем сказал:

— Я не имею ни ма-алейшего представления, мистер Делавэр.

— Как вы думаете, он сегодня ушел насовсем?

— Не могу и этого знать.

— Это Чарли?

Пауза. Покашливание.

— Это Чарльз Флэннери. Разве мы знакомы?

— Нет, но Майло рассказывал, что вы очень многому его научили.

Более длительная пауза, еще одно покашливание.

— Как благородно с его стороны. Если вас интересует расписание работы вашего друга, то я предложил бы вам позвонить в канцелярию заместителя начальника.

— Почему они могут знать?

— Потому что он там, мистер Делавэр. Уже полчаса. И пожалуйста, не спрашивайте меня, почему он там, я не зна-аю. Никто мне ничего не говорит.

* * *

У заместителя начальника. У Майло опять неприятности. Я надеялся, это не связано с тем, что он кое-что делал для меня. Пока я раздумывал над этим, позвонила Робин.

— Привет, как поживает наша малышка?

— Мне кажется, я разгадал, что с ней происходит, но беспокоюсь, не ухудшит ли мое открытие ее положение.

— Как это?

Я рассказал ей.

— Ты уже говорил с Майло?

— Я только что пытался разыскать его, а его вызвали к заместителю начальника. Он, используя компьютер департамента, занимался неофициальным розыском. Для меня. Надеюсь, это не создало для него неприятности.

— О, — проговорила Робин. — Ну, ничего, он выкрутится — это он уже не раз доказал.

— Какая мешанина, — продолжал я. — Это дело вызывает слишком много воспоминаний, Робин. Все те прошлые годы в больнице — восьмидесятичасовые рабочие недели, и все страдания, которые приходится проглатывать. Сколько мусора, с которым я не смог ничего поделать. Лечащие врачи тоже не всегда были в состоянии что-либо сделать, но в их распоряжении, по крайней мере, были пилюли и скальпели. А у меня только слова, кивки, многозначительные паузы и замысловатая поведенческая методика, применять которую мне выпадало очень нечасто. Большую половину дня я бродил по палатам, ощущая себя плотником с плохим инструментом.

Робин молчала.

— Да-да, я знаю, — продолжал я. — Жалость к себе у других вызывает скуку.

— Ты не можешь накормить грудью весь мир, Алекс.

— Ничего себе образ.

— Я говорю серьезно. Ты не менее мужествен, чем другие мужчины, но иногда мне кажется, что ты — страдающая мать, желающая накормить весь мир. Позаботиться обо всем. Это, возможно, и хорошо — только посмотри, скольким людям ты помог. Включая Майло, но….

— Майло?

— Конечно. Подумай, с чем ему приходится сталкиваться. Гей-полицейский, служащий в департаменте, где не признают существования подобных вещей. Официально он не существует. Подумай о постоянном отчуждении. Конечно, у него есть Рик, но это другой мир. Твоя дружба для него как ниточка — связь с остальным миром.

— Я дружу с ним не из благотворительности, Робин. Не надо делать из этого политики. Он просто нравится мне как человек.

— Именно так. Он отлично понимает характер твоей дружбы. Он как-то сказал мне, что ему потребовалось шесть месяцев, чтобы привыкнуть к сознанию, что у него есть подобный друг. Кто-то, кто принимает его таким, какой он есть. Он говорил, что такого друга у него не было с младших классов средней школы. Он ценит и то, что ты не пытаешься «лечить» его. И именно поэтому он старается для тебя. И, если из-за этого он попал в неприятную ситуацию, он сможет выкрутиться. Мы знаем, он, слава Богу, выкручивался и из худших положений… Ой, мне нужно выключить плиту. Ну ладно, на сегодня хватит с тебя глубоких мыслей.

— Когда ты успела стать такой мудрой?

— Я всегда была такой, мой кудрявый. Просто тебе стоит пошире открыть глаза.

* * *

Опять один. Я чувствовал себя готовым выпрыгнуть из собственной кожи. Позвонил оператору на телефонном коммутаторе. Четыре сообщения: какой-то адвокат просил о консультации по поводу опеки над ребенком, кто-то со степенью магистра управления бизнесом обещал помочь увеличить мою клиентуру, окружная ассоциация психологов желала знать, намерен ли я участвовать в следующем ежемесячном совещании, и если да, то что я предпочитаю — цыпленка или рыбу. И последнее сообщение от Лу Сестера: он не нашел ничего нового о бывших нанимателях Джорджа Пламба, но будет продолжать поиск.

Я вновь позвонил Майло, на тот случай, что он вернулся от заместителя начальника. Ответил Чарльз Флэннери, и я повесил трубку.

Что готовит Стефани, встречаясь с Хененгардом?

Проявление обыкновенного болезненного карьеризма или кто-то нажал на нее, используя давний арест за управление автомобилем в нетрезвом состоянии?

А возможно, ее пристрастие к спиртному не отошло в прошлое? Что, если эта тяга к выпивке все еще не поддается контролю и они используют это в своих целях?

Используют это в своих целях и в то же время готовят ей место главы отделения?

В этом нет никакого смысла — или наоборот, в этом скрыт очень глубокий смысл.

Если я был прав, предполагая, что Чак Джонс намерен уничтожить больницу, то назначение беспристрастного заведующего отделением будет чрезвычайно выгодно.

Крыса, карабкающаяся на тонущий корабль…

Я подумал кое о ком, кто спрыгнул с такого корабля.

Что заставило Мелендес-Линча в конце концов уйти?

Я не знал, захочет ли он разговаривать со мной. Наша последняя встреча, состоявшаяся несколько лет тому назад, была испорчена его глубокой подавленностью — мне стало случайно известно о неудачном лечении одного пациента и нарушении Раулем врачебной этики.

Но что я потеряю?

В справочном бюро Майами был зарегистрирован только один номер его телефона, служебный. Больница «Милосердной Девы Марии». Во Флориде сейчас уже полдевятого. Секретарша уже ушла, но, если Рауль не изменил своим привычкам, он все еще должен быть на работе.

Я набрал номер. Записанный на пленку культурный женский голос сообщил мне, что я соединился с офисом главного врача, но офис уже закрыт. Затем я услышал перечень кодов, которые могут соединить меня с оператором доктора Мелендес-Линча.

Я набрал номер кода немедленного розыска и ожидал ответа, размышляя о том времени, когда машины начнут вызывать друг друга и исключат путающий их человеческий фактор.

Еще не забытый голос произнес:

— Доктор Мелендес-Линч.

— Рауль, это Алекс Делавэр.

— А-алекс? Не шутишь? Как твои дела?

— Ничего, Рауль. А у тебя?

— Слишком жирный и слишком занятой, но в остальном превосходно… Вот это сюрприз. Ты что, здесь, в Майами?

— Нет, все еще в Лос-Анджелесе.

— А-а… Тогда расскажи мне, как ты провел все эти годы?

— Так же, как и предыдущие.

— Снова занимаешься частной практикой?

— Краткосрочными консультациями.

— Краткосрочными… значит, все еще в отставке?

— Не совсем. А как ты?

— Тоже в основном все, как и всегда, Алекс. Мы работаем над несколькими очень увлекательными проектами — изучаем в лаборатории онкогенеза повышенную проницаемость клетки, несколько специальных субсидий на разработку экспериментальных лекарств. А теперь скажи мне, чему я обязан честью твоего звонка?

— У меня к тебе вопрос. Но не профессиональный. Вопрос личного характера, поэтому, если ты не захочешь отвечать, так сразу и скажи.

— Личного характера?

— По поводу твоего ухода из больницы.

— Что именно ты желаешь знать?

— Почему ты это сделал.

— А можно спросить, почему ты вдруг проявляешь такое любопытство по поводу этих причин?

— Потому что я вернулся в Западную педиатрическую — консультирую по одной болезни. И это место выглядит по-настоящему печальным, Рауль. Плохой моральный климат, люди уходят — такие люди, от которых я никогда не ожидал, что они это сделают. Я знаком с тобой ближе, чем с другими, поэтому и звоню тебе.

— Да, это вопрос личного характера, — проговорил Рауль. — Но я не отказываюсь ответить на него. — Он засмеялся. — Ответ очень прост, Алекс. Я ушел потому, что был не нужен.

— Новой администрации?

— Да. Этим варварам. Выбор, который они предоставили мне, был прост. Уходи или погибни как профессионал. Это был вопрос выживания. Пусть тебе говорят все, что угодно, но деньги не играли здесь абсолютно никакой роли. Никто никогда не работал в Западной педиатрической ради денег, это тебе известно. Хотя, когда вестготы забрали управление в свои руки, материальное положение больницы заметно ухудшилось. Замораживание зарплаты, свертывание программы приема на работу, сокращение нашего секретарского персонала, весьма надменное отношение к врачам, как будто мы были их слугами. Они даже выставили нас на улицу. Как ненужные вещи. Я мог переносить все это ради работы. Ради научных исследований. Но когда и их прикрыли, у меня просто не было оснований оставаться.

— Они прикрыли твои научные исследования?

— Не впрямую. Тем не менее в начале последнего академического года правление объявило о своей новой политике: из-за финансовых затруднений больница больше не будет выплачивать свою долю в субсидиях на научные работы. Тебе известно, как действует правительство по отношению ко многим субсидиям: те деньги, которые оно кому-либо отпускает, находятся в прямой зависимости от того, вносит ли учреждение, в котором ты работаешь, свою долю в предполагаемые расходы. Некоторые частные организации теперь настаивают на такой же политике. Все мои субсидии поступали от Национального объединения статистики. Правило, отменяющее дополнительные выплаты, практически свело к нулю все мои проекты. Я пытался доказывать, орал, визжал, показывал им расчеты и факты — все то, чего мы пытались добиться в результате своих научных поисков; Боже мой, ведь это был детский рак. Все бесполезно. Тогда я полетел в Вашингтон и разговаривал с правительственными вандалами, пытаясь заставить их приостановить действие этих правил. С тем же результатом. Такая добрая и тихая компания, а? Ни для кого из них человек ничего не значит. Так что же мне оставалось делать, Алекс? Продолжать работать в Западной педиатрической в качестве сверхобразованного технического работника и отказаться от результатов пятнадцатилетнего труда?

— Пятнадцать лет, — проговорил я. — Это должно быть тяжело.

— Да, это было нелегко, но оказалось, что есть просто фантастическое решение. Здесь, в «Милосердной Деве Марии», я заседаю в правлении как полноправный член с правом голоса. Здесь тоже хватает идиотов, но я могу не обращать на них внимания. Я пользуюсь и привилегиями: мой второй ребенок, Амелия, принята в медицинскую школу в Майами и живет со мной. Моя квартира в кондоминиуме выходит окнами на океан, и в тех редких случаях, когда мне удается отправиться в Маленькую Гавану[57], я чувствую себя маленьким мальчиком. Это похоже на хирургическую операцию, Алекс. Процесс был болезненным, но результаты стоили того.

— Они просто идиоты, что потеряли тебя.

— Согласен. Пятнадцать лет — а они мне даже золотых часов не подарили. — Рауль рассмеялся. — Это не люди, а перед ними дрожат все врачи. Все, что для них имеет значение, это деньги.

— Ты имеешь в виду Джонса и Пламба?

— И еще ту пару псов, что ходят за ними по пятам, Новак и как там еще второй. Может быть, они и бухгалтеры, но очень напоминают мне головорезов Фиделя. Послушайся моего совета, Алекс. Постарайся не слишком увязнуть в тамошних делах. Почему бы тебе не приехать в Майами и не применить свое мастерство там, где его оценят по достоинству? Мы вместе напишем на какую-нибудь субсидию научную работу. Сейчас на первое место вышел вопрос о СПИДе — от него так много горя. Две трети наших пациентов с гемофилией получили зараженную кровь. Ты можешь здесь быть полезным, Алекс.

— Спасибо за приглашение, Рауль.

— Оно искреннее. Я помню пользу, которую мы принесли, работая вместе.

— Я тоже.

— Подумай об этом, Алекс.

— О'кей.

— Но, конечно, ты этого не сделаешь.

Мы оба рассмеялись.

— Можно мне задать тебе еще один вопрос? — спросил я.

— Тоже личный?

— Нет. Что тебе известно об институте химических исследований Ферриса Диксона?

— Никогда не слышал о таком. А что?

— Он выдал субсидию одному врачу в Западной педиатрической. И больница выплачивает свою долю в этой субсидии.

— Серьезно? И кто этот парень?

— Токсиколог по имени Лоренс Эшмор. Он написал работу по эпидемиологии — что-то о детском раке.

— Эшмор… Никогда не слышал о нем. Какой эпидемиологией он занимается?

— Пестициды и процент заражения. В основном теоретическая работа, игра с числами.

Рауль фыркнул:

— Сколько же денег отпустил ему этот институт?

— Почти миллион долларов.

Молчание.

— Что?

— Это правда, — подтвердил я.

— И больница выплачивает свою долю в субсидии?

— Круто, да?

— Абсурд. Как называется этот институт?

— Институт Ферриса Диксона. Он субсидировал еще только одну работу, но дал значительно меньше. Какой-то экономист по фамилии Зимберг.

— С выплатой своей доли субсидии… Гм-м, я проверю это. Спасибо за подсказку, Алекс. И подумай о моем предложении. Солнце сияет и здесь.

30

Майло мне не позвонил, и я начал сомневаться, что он приедет на нашу встречу в восемь часов. Когда он не появился и в двадцать минут девятого, я решил, что нашей встрече помешало то, что задерживало его в Центре Паркера. Но в восемь тридцать семь в мою дверь позвонили, я открыл ее и увидел своего друга. Позади него стоял еще кто-то.

Пресли Хененгард. Его лицо маячило над плечом Майло, как зловещая луна. Его рот был маленьким, как у младенца.

Майло заметил выражение моих глаз, подмигнул мне, сигнализируя, что все в порядке, положил руку мне на плечо и вошел. Хененгард замешкался на минуту, но все же последовал за ним. Руки прижаты к бокам. Пистолета с собой нет. Пиджак не вздувается, никаких признаков принуждения.

Эта парочка выглядела как полицейский наряд.

— Через минуту я присоединюсь к вам, — произнес Майло и шмыгнул в кухню.

Хененгард остался стоять в холле. Большие кисти его рук были покрыты пятнами. Глаза обегали комнату. Дверь все еще была не заперта. Я закрыл ее, он не пошевелился.

Я прошел в гостиную. И хотя не мог расслышать его шагов, знал, что он следует за мной.

Он подождал, пока я сяду на кожаный диван, расстегнул свой пиджак и опустился в кресло. Его живот навис над поясом, натягивая белую плотную ткань сорочки. Все остальное тело было широким и плотным. Розовая, как цветок вишни, кожа шеи нависала над воротником сорочки. Пульс сонной артерии бился ровно и быстро.

Я слышал, как Майло возится на кухне.

— Приятная комната. Хороший вид из окна? — проговорил Хененгард.

Я впервые услышал его голос. Интонации Среднего Запада, тон средней высоты со склонностью к пронзительности. Если слушать по телефону, возникнет представление о не столь крупном мужчине.

Я ничего не ответил.

Он сложил руки на коленях и опять принялся разглядывать комнату.

Из кухни продолжал доноситься шум.

Он повернулся в сторону кухни и сообщил:

— Что касается меня, я считаю, что частная жизнь людей — это их дело. Мне она полностью безразлична до тех пор, пока не мешает их работе. Обстоятельства складываются так, что я могу помочь ему.

— Замечательно. Не хотите ли сообщить мне, кто вы?

— Стерджис утверждает, что вы можете хранить тайны. Очень немногие люди умеют это делать.

— Особенно в Вашингтоне?

Непроницаемый взгляд.

— Или в Норфолке, штат Вирджиния?

Он вытянул губы, и его рот превратился в недовольный маленький бутончик. Усы над ним казались всего лишь пятном мышиного цвета. Уши без мочек были тесно прижаты к голове и сразу же переходили в бычью шею. Несмотря на сезон, он был в сером костюме из плотной шерсти. Брюки с отворотами, черные полуботинки с замененными подметками и голубая ручка в нагрудном кармане. На лбу по границе волос выступал пот.

— Вы пытались следить за мной, — сказал он. — Но на самом деле у вас нет даже представления о том, что происходит.

— Интересно, а я чувствовал, что следят за мной.

Он покачал головой. Бросил строгий взгляд. Будто был учителем, а я, ученик, сделал ошибочное предположение.

— Тогда просветите меня, — предложил я.

— Мне нужно получить от вас обещание соблюдать абсолютную секретность.

— В отношении чего?

— Всего, что я расскажу вам.

— Это слишком широко.

— Именно это мне и необходимо.

— Это имеет отношение к Кэсси Джонс?

Он начал отбивать пальцами дробь на коленях.

— Не прямое.

— Но косвенно касается ее?

Он не ответил.

— Вы хотите получить от меня обет молчания, но сами не поступаетесь и словом. Вы, должно быть, работаете на правительство?

Молчание. Он изучает рисунок моего персидского ковра.

— Если это компрометирует Кэсси, — продолжал я, — я не могу обещать ничего.

— Вы ошибаетесь. — Он еще раз покачал головой. — Если бы вы действительно заботились о ней, то не мешали бы мне.

— Что так?

— Я могу помочь и ей.

— Вы очень заботливый человек, правда?

Он пожал плечами.

— Если вы в состоянии прекратить издевательства над ребенком, то почему не делаете этого?

Он перестал барабанить по коленям и соединил указательные пальцы.

— Я не говорил, что всемогущ. Но я могу быть полезен. Ведь вы до сего времени еще ничего не достигли, так ведь?

Прежде чем я успел ответить, он подскочил с места и направился в кухню. Вернулся с Майло, который нес три чашки кофе.

Взяв себе одну, Майло поставил две другие на кофейный столик и уселся на другом конце дивана. Наши взгляды встретились. Он слегка кивнул головой. Намек на извинение.

Хененгард снова уселся в кресло, но только не в то, с которого только что встал. Ни он, ни я не прикоснулись к кофе.

— Скоол[58], — проговорил Майло и отпил из чашки.

— Ну и что теперь? — спросил я.

— А-а, у него не очень хорошо получается насчет очарования, — догадался Майло. — Но, должно быть, он сможет сделать то, что обещает.

Хененгард повернулся к полицейскому и свирепо посмотрел на него.

Майло скрестил ноги и продолжал потягивать кофе.

— Ты здесь без принуждения, а? — поинтересовался я.

Майло ответил:

— Все относительно, — и обратился к Хененгарду: — Перестань играть в детские игры агента ФБР и сообщи человеку хотя бы некоторые сведения.

Хененгард еще секунду посверкал на него глазами. Повернулся ко мне. Посмотрел на свою чашку кофе. Коснулся усов.

— Эта ваша теория, — начал он, обращаясь ко мне, — насчет того, что Чарльз Джонс и Джордж Пламб губят больницу — с кем вы ее обсуждали?

— Это не моя теория. Все служащие клиники считают, что администрация губит ее.

— Да, но все служащие не заходят так далеко, как вы. С кем еще вы разговаривали, кроме Луиса Б. Сестера?

Я скрыл мое удивление и испуг.

— Лу не замешан в этом деле.

Хененгард слегка улыбнулся:

— К сожалению, замешан, доктор. Человек его положения, с его связями в финансовом мире, мог оказаться для меня сложной проблемой. К счастью, он готов к сотрудничеству. В данный момент встречается с одним из моих коллег у себя в Орегоне. Мой коллега говорит, что состояние мистера Сестера весьма обширно. — Широкая улыбка. — Не беспокойтесь, доктор. Мы применяем тиски для пальцев только в крайнем случае.

Майло поставил свою чашку на стол.

— Почему бы тебе не перейти прямо к делу, парень?

Улыбка Хененгарда исчезла. Он выпрямился в кресле и посмотрел на Майло.

Безмолвный пристальный взгляд.

Майло взглянул на мужчину с раздражением и отпил кофе.

Хененгард немного выждал, прежде чем вновь повернуться ко мне.

— Говорили ли вы с кем-нибудь еще, кроме мистера Сестера? Не считая вашей приятельницы, мисс… э-э… Кастанья. Не волнуйтесь, доктор, из того, что мне известно о ней, я могу судить, что она едва ли сообщит об этом деле в «Уолл-стрит джорнэл».

— Какого черта вам нужно? — взорвался я.

— Имена всех тех, кого вы подключили к своей игре воображения. Особенно людей с деловыми связями или имеющих основания быть недовольными Джонсом и Пламбом.

Я взглянул на Майло. Он кивнул, хотя и не выглядел особенно радостным.

— Еще только один человек, — сказал я. — Врач, который когда-то работал в Западной педиатрической. Теперь он живет во Флориде. Но я не сказал ему ничего, о чем бы он уже сам не знал, и мы не вдавались в детали.

— Доктор Линч, — заключил Хененгард.

Я выругался.

— Чем вы занимаетесь? Прослушиваете мой телефон?

— Нет, в этом не было необходимости. Время от времени мы созваниваемся с доктором Линчем. Делаем это уже в течение некоторого времени.

— Он навел вас на здешние дела?

— Давайте не будем отвлекаться, доктор Делавэр. Главное то, что вы мне сказали о разговоре с ним. Это хорошо. Откровенность, вызывающая восхищение. Мне также нравится ваш метод, с каким вы подошли к делу. Моральные дилеммы имеют для вас значение, а мне не слишком часто приходится сталкиваться с подобным. Поэтому сейчас я доверяю вам больше, чем когда входил в вашу квартиру, а это хорошо для нас обоих.

— Ах, как трогательно, — проворчал я. — И какова будет моя награда? Дозволение узнать ваше настоящее имя?

— Нет, сотрудничество. Может быть, мы будем взаимно полезны. Для Кэсси Джонс.

— Как вы собираетесь помочь ей?

Он скрестил руки на своей похожей на барабан груди.

— Ваша теория, теория всех служащих, весьма привлекательна. Для одночасовой передачи на телевидении. Жадные капиталисты высасывают кровь из любимого учреждения; хорошие парни приходят и наводят порядок; далее следует реклама.

— Кто же в нашем случае эти самые хорошие парни?

Он прижал ладонь к груди.

— Вы обижаете меня, доктор.

— Кто вы? Агент ФБР?

— Другой набор букв — они для вас ничего не значат. Давайте вернемся к вашей теории, привлекательной, но ошибочной. Помните ли вы первую реакцию Сестера, когда вы развернули ее перед ним?

— Он сказал, что это неправдоподобно.

— Почему?

— Потому что Чак Джонс всегда был созидателем, а не разрушителем.

— А-а.

— Но затем он проверил «трудовую биографию» Пламба и обнаружил, что компании, с которыми Пламб был связан, имели интересную тенденцию — все они существовали недолго. Так что, возможно, Джонс изменил свой стиль и теперь намерен применять тактику огня и меча.

— Тактика огня и меча — это стиль Пламба, — возразил Хененгард. — Это длинная история создания компаний для дельцов, играющих на понижении курса при массовой продаже акций, и получения жирных комиссионных от подобных распродаж. Однако это были компании, обеспеченные имуществом обанкротившейся фирмы, достойным разграбления. Но в чем же может состоять побудительная причина для разорения абсолютно неприбыльной растратчицы денег, какой является Западная педиатрическая больница? Где ее активы доктор?

— Для начала — земля, на которой расположена больница.

— Земля. — Он опять покачал головой и поводил в воздухе пальцем. Этот парень явно имел педагогические наклонности. — В действительности земля принадлежит городу и арендуется больницей по контракту на девяносто девять лет с правом возобновления контракта еще на девяносто девять лет — при обращении больницы — по цене один доллар в год. Есть официальный документ, можете проверить его в канцелярии, как это сделал я.

— Вы находитесь здесь не потому, что Джонс и его шайка невинны, как младенцы, — сказал я. — За чем вы охотитесь?

Хененгард подвинулся вперед:

— Подумайте об обратимом имуществе, доктор. В распоряжении Чака Джонса находится большое количество ценных бумаг высокого достоинства и облигаций.

— Портфель ценных бумаг больницы? Джонс распоряжается ими. Что же он делает — снимает сливки?

Очередное покачивание головой.

— Близко, но не в точку, доктор. Хотя это вполне разумное предположение. Но как оказывается на самом деле, портфель с ценными бумагами больницы — это просто шутка. В течение тридцати лет из него вытаскивали деньги для подкрепления бюджета больницы и в конце концов ободрали почти до костей. На самом деле Чак Джонс даже немного укрепил его — он очень умный инвестор. Но рост цен продолжает съедать все деньги. Так что в этом портфеле никогда не будет достаточно денег, чтобы сделать манипуляции с бюджетом, стоящие усилий — на уровне Джонса.

— А каков его уровень?

— Восьмизначное число. Высококлассные финансовые манипуляции. Государственное казначейство после рукопожатия с Чаком Джонсом стало бы пересчитывать, все ли их пальцы на месте. Его имидж — финансовый маг и кудесник, и он в процессе своей деятельности даже спас несколько компаний. Но тем не менее причиной всех разорении являются именно его старания по разграблению имущества. Этот человек уничтожил больше предприятий, чем большевики.

— Тогда «огнем и мечом» — это и его стиль… если цены достаточно высоки.

Хененгард посмотрел на потолок.

— Почему никто не знает об этом? — спросил я.

Хененгард еще немного продвинулся вперед и теперь сидел, едва касаясь кресла.

— Скоро это случится, — спокойно проговорил он. — Я иду по его следу четыре с половиной года, и конец уже близок. Никому не позволю помешать мне. Поэтому мне необходима полная конфиденциальность. Я не позволю сбить меня с курса, разрушить мои планы. Понимаете? — Розовый цвет его шеи сгустился до томатного. Он дотронулся до своего воротника, расстегнул его, ослабил галстук. — Он очень осторожен, — продолжал Хененгард. — Прекрасно заметает следы. Но я намерен побить его в его собственной игре.

— Как заметает свои следы?

— С помощью множества теневых корпораций и холдинговых компаний, дутых синдикатов, счетов в иностранных банках. Буквально сотни торговых счетов, действующих одновременно. Плюс батальоны лакеев, таких как Пламб, Робертс и Новак, большинство из которых знают только небольшую часть каждого дела. Это прикрытие настолько надежно, что даже такие люди, как мистер Сестер, не могут разглядеть, что за ним скрывается. Но когда Джонс падет, он грохнется изо всей силы, доктор. Это я вам обещаю. Он наделал ошибок, и я подцепил его на мушку.

— Ну так что же он разворовывает в Западной педиатрической больнице?

— Вам действительно ни к чему знать подробности. — Хененгард взял чашку и сделал глоток.

Я вспомнил свой разговор с Лу:

— Зачем синдикату выкупать ее, а потом закрывать?

— Причины могут быть разные… Им нужна была собственность фирмы, а не она сама.

— Какая собственность?

— Диагностическое оборудование, инвестиции, пенсионный фонд…

— Врачебный пенсионный фонд, — проговорил я. — Джонс распоряжается и им, так ведь?

Хененгард поставил чашку на стол.

— Устав больницы гласит, что это его компетенция.

— И что он с ним сделал? Превратил его в собственную копилку?

Хененгард молчал.

Майло пробурчал:

— Вот дерьмо.

— Что-то в этом роде, — подтвердил Хененгард, нахмурившись.

— Размеры пенсионного фонда выражаются восьмизначным числом? — спросил я.

— Весьма солидным восьмизначным числом.

— Ну так расскажите, как это возможно?

— Немного везения, немного умения, но главным образом — простое течение времени, доктор. Вы когда-нибудь считали, сколько дает тысяча долларов, положенная сроком на семьдесят лет на сберегательный счет с пятью процентами годовых? Попробуйте как-нибудь. Врачебный пенсионный фонд составляет семидесятилетнюю стоимость корпоративных облигаций и акций с голубой каймой, которая возросла в десять, двадцать, пятьдесят, сто раз, которая бессчетно дробилась, по которой выплачивались дивиденды, в свою очередь, вновь инвестируемые в этот фонд. Со времен Второй мировой войны рынок акций стабильно укреплялся. В этом фонде имеются такие сокровища, как акции компании Ай-Би-Эм, в свое время купленные по два доллара за штуку. Акции «Ксерокса» по одному доллару. И в отличие от коммерческого инвестиционного фонда здесь почти ничего не выплачивается. Устав гласит, что фонд нельзя использовать для оплаты больничных расходов, поэтому единственный отток денег — это выплаты уходящим в отставку докторам. А это всего-навсего тоненькая струйка, потому что устав также сводит к минимуму выплаты тем, кто уходит, не отработав в этой больнице двадцать пять лет.

— Фактическая структура такова, что всякий, покидающий больницу раньше установленного срока, не получает ничего, — сказал я, вспомнив слова Эла Маколея о том, что он не заработал никакой пенсии.

Хененгард одобрительно кивнул. Студент наконец начинает правильно понимать сказанное.

— Это называется правилом частичной выплаты, доктор. Большинство пенсионных фондов имеют такую структуру — предполагается, что она стимулирует преданность сотрудников. Когда семьдесят лет тому назад медицинская школа согласилась внести свою долю в этот фонд, она поставила условие, что, если доктор уходит, не прослужив пяти лет, он не получает ни единого пенни. Та же участь ожидает того, кто уходит, проработав сколько угодно лет, и продолжает врачебную практику, получая примерно такую же зарплату. Доктора очень легко находят работу, поэтому эти две группы составляют восемьдесят девять процентов случаев. Из оставшихся одиннадцати процентов весьма немногие служат все двадцать пять лет и удовлетворяют условиям для получения полной пенсии. Но деньги, вносимые в фонд за каждого врача, который когда-либо работал в больнице, остаются в нем и зарабатывают прибыль.

— Кто еще, кроме медицинской школы, вносит деньги в фонд?

— Вы служили в штате, разве вы не читали перечень полагающихся вам пособий и пенсии?

— Психологов не включали в этот фонд.

— Да, вы правы. Там предусматриваются только доктора медицины… Ну что ж, считайте, вам повезло, что вы доктор философии.

— Кто еще вносит деньги в фонд? — повторил я свой вопрос.

— Остальное доплачивает больница.

— Доктора ничего не платят?

— Ни единого пенни. Именно поэтому они приняли такие строгие правила. Но это было очень непредусмотрительно с их стороны. Большинству из них пенсия не светит.

— Крапленые карты, которые обеспечивают Джонсу приток в копилку восьмизначной суммы, — заключил я. — Поэтому он и делает жизнь персонала невыносимой. Он не хочет уничтожить больницу, ему надо, чтобы она еле тащилась и чтобы ни один врач не задерживался в ней слишком долго. Ему выгодно поддерживать быструю смену персонала — пусть врачи уходят, не выслужив и пяти лет, пусть уходят, пока сравнительно молоды, чтобы найти работу на уровне здешней. Пенсия продолжает накапливать дивиденды, которые не нужно выплачивать, и Джонс пожинает плоды.

Хененгард энергично кивнул:

— Шайка грабителей, доктор. Это происходит по всей стране. В США существует свыше девятисот тысяч корпоративных пенсионных фондов. Два триллиона долларов, управляемых доверенными лицами от имени восьмидесяти миллионов работников. Когда последнее повышение цен на рынке создало миллиарды долларов прибыли, корпорации вынудили конгресс ослабить правила ее использования. Теперь деньги считаются имуществом компании и менее всего — собственностью рабочих. Только за один прошлый год шестьдесят самых крупных корпораций США имели шестьдесят миллиардов в собственном распоряжении. Некоторые компании начали покупать страховые полисы, чтобы иметь возможность использовать основной капитал. Отчасти именно это разожгло манию приобретения контрольного пакета; статус пенсионного фонда — это первое, что учитывают спекулянты фондового рынка, когда выбирают свои жертвы. Они ликвидируют компанию, используют прибыль для покупки следующей компании, а потом ликвидируют и ее. И так повторяется раз за разом. Если по этой причине людей выбрасывают с работы, что ж, очень печально.

— Богатеют за счет чужих денег.

— Не имея надобности создавать какие-либо товары или оказывать услуги. Кроме того, как только вы начинаете думать, что чем-то владеете, вам становится легче изменять правила. Нелегальные манипуляции с пенсией приобрели небывалый размах — растраты, личные займы из фонда, предоставление приятелям контрактов на управление, получение взяток, в то время как приятели требуют неслыханного вознаграждения за управление, — все это дань организованной преступности. На Аляске мы столкнулись с ситуацией, когда подобная банда полностью присвоила себе профсоюзный фонд и рабочие потеряли все до единого цента. Кроме того, компании поменяли правила в середине игры, изменив условия выплаты пенсии. Вместо ежемесячной выплаты вышедшему на пенсию выдают сразу все деньги, исходя из расчета ожидаемой продолжительности его жизни, а компания берет на себя роль прорицателя. Сейчас такая форма узаконена, но, по сути, она уничтожает весь смысл пенсии как материального обеспечения рабочего человека в преклонном возрасте. Рядовой парень в голубом воротничке не имеет ни малейшего представления, как вложить свои деньги. Только пять процентов делают это. Большинство же растрачивают пенсии по мелочам и остаются на мели.

— Сверхприбыли, повышение цен на рынке, — проговорил я. — А что происходит, когда в экономике, как сейчас, наступает спад?

— Если компания гибнет, а ее фонды уже разворованы, рабочим приходится получать деньги в любых страховых компаниях, у которых они есть. Кроме того, имеется федеральный фонд — КГПО. Корпорация гарантии пенсионного обеспечения. Но у нее, как и у Корпорации страховых банков и вкладов и федеральной корпорации сбережений и ссуд, чрезвычайно мало средств. Если многие компании с разграбленным имуществом начнут ликвидироваться, возникнет кризис и забавно тогда будут выглядеть эти самые сбережения и ссуды. Но даже если Корпорация гарантии пенсионного обеспечения продолжит функционировать, рабочему потребуются годы, чтобы получить деньги по своей претензии. Самый серьезный удар будет нанесен старым и больным, тем, кто оставался преданным компании, кто посвятил ей всю свою жизнь. Люди обращаются в систему социального обеспечения, ждут. И умирают.

Все его лицо покраснело, руки сжались в большие, покрытые пятнами кулаки.

— Значит, врачебный фонд в опасности? — спросил я.

— Пока нет. Как говорил вам мистер Сестер, Джонс предвидел наступление «черного понедельника» и получил огромную прибыль. Правление директоров больницы просто обожает его.

— Увеличивает сумму в своей копилке, чтобы потом ее же и разграбить?

— Нет, он грабит прямо сейчас. Опуская туда доллары, он одновременно вынимает их.

— Как он ухитряется проделывать все это и не попадаться?

— Только он один совершает все сделки — он один видит всю картину целиком. Использует фонд в личных целях. Держит в нем акции, смешивает счета фонда со своими, ежечасно переводит деньги туда и обратно. Играет ими. Продает и покупает, действуя под десятками вымышленных имен, сменяемых ежедневно. Сотни сделок каждый день.

— И получает крупные комиссионные?

— Очень крупные. Кроме того, благодаря всему этому почти невозможно уследить за ним.

— Но вы-то смогли.

Хененгард кивнул, лицо его вспыхнуло — азарт охотника.

— Мне потребовалось четыре с половиной года, но я наконец добрался до его банков данных, и пока что он не знает об этом. У него нет оснований подозревать, что за ним следят, — обычно правительство не обращает внимания на убыточные пенсионные фонды. Если бы Джонс не совершил несколько ошибок в отношении некоторых погубленных им корпораций, он был бы хозяином на попечительских небесах.

— Какие ошибки?

— Неважно, — вдруг рявкнул Хененгард.

Я пристально посмотрел на него.

Он заставил себя улыбнуться и протянул вперед руку.

— Главное в том, что его броня наконец дала трещину и я с трудом, но открываю ее — подбираюсь восхитительно близко, чтобы разнести ее вдребезги. Сейчас наступил решающий момент, доктор. Поэтому, когда за мной начинают следить, я становлюсь таким раздражительным. Понимаете? Ну, теперь вы удовлетворены?

— Не сказал бы.

Он насторожился:

— Что вам непонятно?

— Для начала — пара убийств. Почему погибли Лоренс Эшмор и Дон Херберт?

— Эшмор, — проговорил он, покачав головой. — Эшмор был странным типом. Врач, который действительно разбирался в экономике и умел с пользой применять свои знания. Он разбогател и, как большинство богатых людей, начал верить, что сообразительнее других. Такой сообразительный, что может избежать выплаты полагающихся налогов. Некоторое время это ему удавалось, но Служба внутренних доходов США в конце концов поймала его. Он мог надолго сесть в тюрьму. А я помог ему.

— Ах ты, маленький мошенник, — сказал я. — Он был вашим лазутчиком, и добывал данные о Джонсе, так? Чтобы вклиниться в стан врага, лучшего и искать не надо — доктор медицины, не принимающий больных. А его диплом был настоящим?

— На все сто процентов.

— Вы купили ему эту должность за миллионную субсидию, плюс дотация больницы. Практически больнице заплатили, чтобы она приняла его на работу.

Хененгард удовлетворенно улыбнулся:

— Жадность. Срабатывает безотказно.

— Вы работаете в Службе внутренних доходов? — спросил я.

Продолжая улыбаться, Хененгард покачал головой:

— Очень редко одно щупальце перекрещивается с другим.

— Как же вы поступили? Просто сделали заказ в Службу внутренних доходов? Пришлите мне врача, у которого возникли неприятности с уплатой налогов и который умеет работать на компьютере, — и они выполнили ваш заказ?

— Все не так просто. Потребовалось много времени, чтобы найти такого человека, как Эшмор. И эта находка явилась одним из основных факторов, который помог убедить… мое начальство субсидировать мой проект.

— Ваше начальство, — продолжал я расспросы, — институт химических исследований Ферриса Диксона — ИХИ. Или второе «И» означает что-то другое?

— «Истощай все возможные ресурсы» — таково было представление Эшмора о шутке, для него все было игрой. Единственное, чего он хотел, это соответствовать Загородному клубу игроков в кегли — этот клуб был его любимым. Он гордился тем, что хорошо образован. Но я убедил его быть более осторожным.

— Кто такой профессор Уолтер Уильям Зимберг? Ваш начальник? Или еще один лазутчик?

— Такого человека нет, — ответил он, — буквально.

— Его не существует?

— Нет, в смысле реального понятия.

— Человек-Мюнхгаузен, — пробормотал Майло.

Хененгард сверкнул на него глазами.

Я возразил:

— Но у него есть кабинет в университете в Мэриленде. Я разговаривал с его секретарем.

Хененгард поднес чашку ко рту и долго не отрывался от нее.

— Почему для Эшмора было так важно работать в больнице? — спросил я.

— Потому что именно там находится логово Джонса. Я хотел, чтобы Эшмор имел прямой доступ к материалам Джонса, заложенным в компьютер.

— Джонс использует больницу как бизнес-центр? Он говорил мне, что у него нет кабинета в здании клиники.

— Формально это так. Вы не найдете его имени на дверях кабинетов. Но его аппарат запрятан внутри пространства, которое он отнял у медиков.

— Внизу, в полуподвальном этаже?

— Скажем так: глубоко запрятан. Где-то, где трудно найти. Как начальник охраны, я это отлично устроил.

— А самому устроиться на этом месте, наверное, было чрезвычайно трудно?

Хененгард оставил мои слова без ответа.

— Вы все еще не ответили мне, — продолжал я, — почему погиб Эшмор?

— Я не знаю. Пока еще не знаю.

— Что он такого сделал? Стал действовать за вашей спиной в своих интересах? Использовал то, что он узнал, работая на вас, чтобы вымогать деньги у Чака Джонса?

Хененгард облизнул губы:

— Возможно. Сведения, которые он собрал, все еще расшифровываются.

— Кем?

— Людьми.

— А как насчет Дон Херберт? Она участвовала в этом вместе с Эшмором?

— Я не знаю, в чем заключалась ее игра, — покачал он головой. — Не знаю, была ли она у нее вообще.

Его огорчение казалось непритворным.

— Тогда почему вы охотились за ее компьютерными дисками? — продолжал я.

— Потому что Эшмор интересовался ими. Когда мы начали расшифровывать его файлы, всплыло и ее имя.

— В каком контексте?

— Он сделал кодированное примечание: «серьезно обратить на нее внимание». Обозначил ее как «негативное число» — это его термин, означающий что-либо подозрительное. Но к тому времени она уже была мертва.

— Что еще он говорил о ней?

— Это пока все, что мы расшифровали. Он ко всему применил сложные коды. На дешифровку требуется время.

— Он ведь был вашим мальчиком, — прищурился я. — Разве он не оставил вам ключи?

— Лишь некоторые.

Гнев сузил его круглые глаза.

— Поэтому вы украли диски?

— Не украл, а присвоил. Они были моими. Она составила их, работая у Эшмора, а Эшмор работал на меня, поэтому по закону они являются моей собственностью.

Последние слова он буквально выпалил. Чувство собственности ребенка, получившего новую игрушку.

— Для вас все дело заключается не только в работе, верно? — спросил я.

Он окинул взглядом комнату, затем обернулся ко мне:

— Именно в работе. Так случилось, что я просто люблю свою работу.

— Значит, вы не имеете понятия, почему убили Херберт?

Он пожал плечами:

— Полиция говорит, что это было убийство на почве секса.

— И вы думаете, что это так?

— Я не полицейский.

— Нет? — сказал я. — Готов поспорить, что вы были полицейским до того, как вернулись к учебе. До того, как научились говорить, словно профессор из бизнес-колледжа.

Он еще раз окинул комнату взглядом, быстрым и острым, как выкидной нож.

— Что это, бесплатный психоанализ?

— Ваша специальность — деловое администрирование, — продолжал я, — или, может быть, экономика.

— Я скромный государственный служащий, доктор. Ваши налоги оплачивают мою зарплату.

— Скромный государственный служащий с фальшивыми именами и с субсидией более миллиона долларов на несуществующую научную работу, — усмехнулся я. — Вы Зимберг, не так ли? Но это, возможно, тоже не ваше настоящее имя. Что означает инициал «Б» на записке Стефани, оставленной в ее блокноте?

Хененгард уставился на меня, поднялся с кресла, прошелся по комнате. Прикоснулся к раме картины.

Волосы у него на макушке уже начали редеть.

— Четыре с половиной года, — продолжал я, — вы отказывались от многого, чтобы поймать Чака Джонса.

Хененгард не ответил, но его шея напряглась.

— Какое участие во всем этом принимает Стефани? — спросил я. — Кроме искренней любви.

Он повернулся и взглянул на меня, его лицо вновь вспыхнуло. На сей раз не от гнева — от смущения. Подросток, застигнутый обнимающимся с подружкой.

— Почему бы вам не спросить у нее самой? — мягко проговорил он.

* * *

Она сидела в темном «бьюике-регаль», стоящем у моей подъездной дороги сразу же за живой изгородью, укрытая от взглядов с террасы. Внутри машины бегал точечный луч, похожий на попавшегося светлячка.

Фонарик с тонким лучом. Стефани сидела на переднем сиденье справа от руля и читала. Стекло с ее стороны было опущено. На шее женщины блестело золотое колье, в котором отражался свет звезд; от нее пахло духами.

— Добрый вечер, — сказал я.

Она подняла голову, закрыла книгу, распахнула дверцу машины, фонарик погас, его сменил верхний свет в салоне, ярко осветив Стефани, как будто она была солисткой на сцене. Платье короче, чем обычно. Я подумал: серьезное свидание. Ее пейджер лежал на приборной доске.

Стефани подвинулась на водительское сиденье. Я сел на ее место. Винил был еще теплым.

Когда в машине снова стало темно, Стефани проговорила:

— Прости, что не рассказала тебе, но ему необходима секретность.

— Как ты зовешь его — Прес или Вэлли?

Она закусила губу:

— Билл.

— Это от Уолтера Уильяма?

Она нахмурилась:

— Такое у него уменьшительное имя. Друзья так его называют.

— Он мне этого не говорил. Думаю, что не отношусь к разряду его друзей.

Она взглянула на ветровое стекло и взялась за руль.

— Послушай, я знаю, что немного запутала тебя, но это очень личное. Что я делаю в своей частной жизни, на самом деле не касается тебя, правда?

— Немного запутала? Мистер Привидение — твой любовник. Что еще ты мне не рассказала?

— Я рассказала все — все, что имеет отношение к делу.

— Так ли? Он говорит, что может помочь Кэсси. Тогда почему ты не заставила его взяться за дело раньше?

Стефани положила руки на руль.

— О черт. — Спустя некоторое, время она произнесла: — Все очень сложно.

— Уверен, что так.

— Послушай, — почти прокричала она. — Я сказала тебе, что он похож на привидение потому, что это тот имидж, который он хочет создать, понятно? Важно, чтобы он выглядел как «плохой парень» — это помогает ему делать свою работу. А то, что он делает, действительно важно, Алекс. Так же важно, как медицина. Он давно работает над этим.

— Четыре с половиной года, — подтвердил я. — Уже наслышан по поводу благородного поиска. Назначение тебя на пост главы отделения тоже составляет часть вашего плана?

Стефани повернулась и посмотрела мне в лицо.

— Нет нужды отвечать. Я заслужила это повышение. Рита просто динозавр, Господи, прости. Она уже многие годы держится только за счет своей репутации. Вот тебе одна история: пару месяцев назад мы делали обход в пятом восточном отделении. Кто-то на посту медсестер съел гамбургер из «Макдональдса» и оставил коробку на столе — знаешь, одну из тех коробок из стиропласта, в которых гамбургеры отпускают на вынос. С выдавленными арками. Рита поднимает коробку и спрашивает, что это такое. Все подумали, она шутит. Но потом поняли — нет. «Макдональдс», Алекс. Вот насколько она далека от реального мира. Как может она работать с такой смесью пациентов, как у нас?

— Какое это имеет отношение к Кэсси?

Стефани прижала книгу к груди, как щит. Привыкнув к темноте, я смог прочесть название: «Чрезвычайные случаи в педиатрии».

— Легкое чтиво, — сострил я. — Или подготовка к карьере?

— Да провались ты! — Она схватилась за дверную ручку. Но отпустила. Откинулась на сиденье. — Безусловно, если бы я стала заведующей отделением, это помогло бы ему — чем больше его друзей будет окружать Джонса и компанию, тем будет больше шансов собрать полную информацию, чтобы прижать мошенников. Чем же это плохо? Если он не доберется до них, то вскоре больница вообще перестанет существовать.

— Друзей? — переспросил я. — А ты уверена, что он знает, что это такое? Лоренс Эшмор тоже работал на него, но твой Билл не очень-то дружески отзывается о нем.

— Эшмор был дрянью — противный маленький ублюдок.

— Я думал, ты не была с ним близко знакома.

— Не была — мне и не нужно было. Я тебе рассказывала, как он поступил со мной, с каким пренебрежением он отказал мне, когда понадобилась его помощь.

— Прежде всего, чья была идея проверить карту Чэда? Твоя или Билла? И что это — попытка вылить дополнительное ведро грязи на Джонсов?

— Какая разница?

— Не мешало бы выяснить, чем мы здесь занимаемся — медициной или политикой?

— Какая разница, Алекс? Какая, к черту, разница! Важен результат. Да, он мой друг. Да, он мне очень помог, поэтому если я хочу помочь ему, это нормально. Что в этом плохого? Наши цели не противоречат друг другу!

— Тогда почему не помочь Кэсси? — Я сам тоже начал кричать. — Я уверен, вы с ним говорили о ней. Зачем обрекать ее еще хотя бы на секунду страданий, если мистер Помогающий может прекратить их в один момент?

Стефани вся сжалась. Ее спина упиралась в дверцу машины.

— Какого черта ты хочешь от меня? Совершенства? Сожалею, я не могу выполнить твой заказ. Я пыталась — но это кратчайший путь к страданию. Поэтому не приставай ко мне, хорошо? Хорошо?

Она заплакала. Я проговорил:

— Забудь об этом. Давай лучше сосредоточимся на Кэсси.

— Именно это я и делаю, — тихо ответила Стефани. — Поверь мне, Алекс, я всегда сосредоточена на ней — с самого начала. Мы не могли ничего сделать потому, что не знали. Нам нужна была уверенность. Именно по этой причине я пригласила тебя. Билл не хотел, чтобы я это делала, но я настояла. Я проявила твердость — на самом деле.

Я промолчал.

— Мне нужна была твоя помощь, чтобы узнать все наверняка, — продолжала Стефани. — Увериться, что Синди на самом деле вытворяет такое со своей дочерью. Тогда бы Билл имел возможность помочь. И мы смогли бы напрямую обвинить их.

— Тогда бы? — повторил я. — Или ты просто ждала, когда Билл подаст сигнал? Ждала, когда его план свершится и он будет готов заграбастать всю семью?

— Нет! Он… Просто мы хотели сделать это так, чтобы… добиться настоящего результата. Просто вскочить и обвинить их было бы не…

— Неверно с точки зрения стратегии?

— Неэффективно. Или неэтично — в любом случае, неправильно. Что, если Синди оказалась бы невиновной?

— Что-то органическое? Или что-то с обменом веществ?

— А почему бы и нет! Я ведь врач, черт возьми, а не Бог. Откуда мне знать? То, что Чак — комок слизи, не значит, что и Синди такая же! Я не была уверена, будь все проклято. Добраться до истины — это твоя работа, поэтому я и пригласила тебя.

— Спасибо за приглашение.

— Алекс, — грустно проговорила Стефани, — почему ты делаешь мне так больно? Ты же знаешь, какой я врач.

Она шмыгнула носом и потерла глаза.

— С самого начала, с того самого часа, как ты пригласила меня, у меня было чувство, что я бегаю по лабиринту, — заметил я.

— У меня тоже. Ты думаешь, легко участвовать в совещаниях с этими мерзкими типами и притворяться, что ты их послушная марионетка? Пламб уверен, что рука дана ему, чтобы покоиться на моем колене. — Она скорчила гримасу и ниже натянула свое платье. — Ты думаешь, легко проходить в вестибюле с группой врачей мимо Билла и слушать, что они говорят о нем? Я понимаю, он не соответствует твоему представлению о приличном парне, но ты не знаешь его по-настоящему. Он очень хороший. Он помог мне. — Она посмотрела в боковое стекло. — У меня была проблема… Тебе не важно знать подробности. Черт возьми, а почему нет? У меня была проблема с пьянством, понимаешь?

— Понимаю.

Она быстро повернулась ко мне:

— Тебя это не удивляет? Разве по мне было заметно? Я вела себя патологически?

— Нет. Но это случается и с приличными людьми.

— По моему поведению это никогда не было видно?

— Ты ведь не выживший из ума пьяница.

— Нет. — Стефани рассмеялась. — Скорее, коматозный, как и моя мама, — вот она, старая добрая генетика. — Стефани вновь рассмеялась и сжала руль. — Вот папа, — продолжала она, — он был буйным пьяницей. А брат, Том, благовоспитанным. Остроумный, обаятельный — совсем как Ноэль Коуард[59]. Всем очень нравилось, когда он хватал через край. Он был промышленным дизайнером, намного способней меня. Артистичный, творческий. Он умер два года назад от цирроза. Ему было тридцать восемь.

Она пожала плечами.

— Я стала алкоголиком несколько позже — всегда находилась в оппозиции семье. Но во время учебы в интернатуре в конце концов решила присоединиться к семейной традиции. Пьянки в выходные дни. Я хорошо умела это делать, Алекс. Знала, как во время обходов привести себя в порядок — такая умненькая и собранная. Но затем начала оступаться. Я стала путать время. Когда ты тайный алкоголик, время всегда очень мудреная штука… Несколько лет назад меня арестовали за вождение машины в нетрезвом виде. Стала причиной дорожного происшествия. Хорошенькая картина, а? Представь себе, если бы я кого-нибудь убила, Алекс. Убила бы ребенка. Педиатр превращает начинающего ходить малыша в дорожную пиццу — какой заголовок для газеты! — Она опять заплакала. Принялась вытирать глаза с таким остервенением, что казалось, будто бьет себя по лицу. — О черт, хватит жаловаться на свою судьбу — мои приятели из «Анонимных алкоголиков» все время критиковали меня за это. Я посещала группу в течение года. Потом бросила. Не было свободного времени, и у меня все шло как надо, ведь так? Затем, в прошлом году, после сильного стресса — некоторые дела личного характера не получились, я вновь начала пить. Знаешь, такие крошечные бутылочки, которые дают в самолетах? Во время одного полета, возвращаясь со встречи Американской медицинской ассоциации, я купила несколько. Всего глоток перед сном. Дальше — больше… а потом я начала носить эти «мерзавчики» на работу. Для приятного завершения дня. Но я была хладнокровной, всегда помнила, что нужно спрятать пустые бутылочки в сумку, не оставлять следов. Видишь, я способная притворщица. Ведь ты до сего времени не знал за мной этого, правда? Я обманула и тебя, да? О черт! — Она стукнула по рулю, положила на него голову.

— Все в порядке, — успокоил я. — Забудь об этом.

— Конечно, в порядке. Все о'кей, все великолепно, все изумительно, все чудесно… Однажды вечером — особенно поганым вечером — было жуткое количество больных, я прикончила целую кучу маленьких бутылочек и находилась в невменяемом состоянии, сидела за своим письменным столом. Билл делал обход и нашел меня в три часа утра. Меня вырвало на все медицинские карты, которые лежали на столе. Когда я увидела, что он стоит надо мной, я думала, что умру. Но он поднял меня, привел в порядок, отвез домой и позаботился обо мне, Алекс. Никто никогда не делал этого для меня. Я всегда заботилась о матери, потому что она всегда была… — Стефани поводила головой по рулю. — Это из-за него я стараюсь привести себя в порядок. Ты заметил, сколько веса я сбросила? А волосы?

— Ты выглядишь великолепно.

— Я научилась одеваться, Алекс. Потому что это наконец стало иметь значение. Билл купил мне кофеварку. Он понимал меня, потому что его семья тоже… Его отец был настоящим, мерзким пьяницей. По выходным он напивался. Проработал на одном заводе двадцать пять лет. Потом этот завод перекупили и ликвидировали, отец потерял работу, и стало известно, что пенсионный фонд разворован. До нитки. Отец Билла не смог найти работу и допился до смерти. Истек кровью прямо в собственной постели. Билл в то время учился в средней школе. Он пришел домой с футбольной тренировки и обнаружил отца. Теперь видишь, почему он меня понимает? Почему ему необходимо делать то, что он делает?

— Конечно, — согласился я, раздумывая, насколько правдива эта история. Вспоминая составленный по описанию портрет человека, которого видели уходящим в темноту с Дон Херберт.

— Он поднял и свою мать, — продолжала Стефани. — Он умеет разрешать проблемы. Поэтому он стал полицейским, поэтому нашел время вернуться к учебе и изучить финансы. У него степень доктора философии, Алекс. Он потратил на учебу десять лет, потому что не прекращал работать. — Она подняла голову, ее профиль преобразился улыбкой. — Но даже не пробуй назвать его доктором.

— Кто такой Пресли Хененгард?

Она помедлила с ответом.

— Еще одна государственная тайна? — спросил я.

— Это… Ладно, я расскажу тебе — я хочу, чтобы ты доверял мне. Это не такой уж секрет. Пресли был одним из детских друзей Билла. Маленький мальчик, в восьмилетнем возрасте умерший от опухоли мозга. Билл воспользовался его именем, потому что это было безопасно — кроме метрики, никаких данных нет, они были одного возраста, все подходило идеально.

Казалось, она задыхалась от возбуждения, и я понял, что «Билл» и его мир давали ей что-то большее, чем просто помощь в тяжелую минуту.

— Прошу тебя, Алекс, — предложила Стефани, — давай забудем все это и продолжим нашу совместную работу. Я знаю о капсулах с инсулином — твой друг рассказал Биллу. Видишь, он доверяет ему. Давай вместе подумаем и поймаем ее. Билл поможет нам.

— Как?

— Я не знаю, но он это сделает. Вот увидишь.

* * *

Она прицепила пейджер к поясу, и мы направились в дом. Майло все еще сидел на диване. Хененгард-Зимберг-Билл стоял на другом конце комнаты в углу и листал журнал.

— Привет, ребята, — неестественно весело прощебетала Стефани.

Хененгард закрыл журнал, взял ее под локоть и усадил в кресло. Придвинув другое кресло поближе к ней, тоже сел.

Она не сводила с него глаз. Он шевельнул рукой, как будто хотел прикоснуться к ней, но вместо этого расстегнул пиджак.

— Где сейчас диски Дон Херберт? — спросил я. — И не говорите мне, что они к делу не относятся, потому что могу поспорить — это не так. Херберт, возможно, поняла, а возможно, и нет, какую работу Эшмор выполнял для вас, но я уверен, у нее были подозрения по поводу детей Джонсов. Кстати сказать, вы нашли историю болезни Чэда?

— Пока нет.

— А как насчет дисков?

— Я только что отправил их на расшифровку.

— Понимают ли люди, которые расшифровывают ее диски, что именно они смотрят? Я говорю о таблице случайных чисел?

Он кивнул головой:

— Возможно, это подстановочный код — разобраться с ним не составит большого труда.

— Вы еще не расшифровали все числа Эшмора. Почему вы думаете, что с кодом Херберт дела пойдут быстрее?

Хененгард посмотрел на Стефани, у него вновь мелькнула полуулыбка:

— Мне нравится этот парень.

Ее ответная улыбка была нервной.

— Человек ставит правильный вопрос, — подал голос Майло.

— Эшмор — это особый случай, — ответил Хененгард. — Настоящий мастер загадок, высокий коэффициент умственного развития.

— С Херберт не так?

— Если судить по тому, что я слышал о ней, нет.

— Что именно вы слышали?

— Только то, что известно вам, — ответил Хененгард. — Достаточно сообразительная в математике, но в основном — клептоманка, опустившаяся дальше некуда… наркомания и проигранная жизнь.

С каждым новым определением Стефани вздрагивала. Он заметил это, повернулся к ней и быстро коснулся ее руки.

— Если на диске проявится что-то, что касается вас, будьте спокойны, я дам вам знать.

— Нам нужно знать сейчас. Информация Херберт могла бы дать нам какое-то направление. — Я повернулся к Майло: — Ты рассказал ему о нашем приятеле, бармене?

Майло кивнул.

— Все?

— Не трудитесь быть деликатным, — отозвался Хененгард. — Я видел шедевр, созданный вашим наркоманом-барменом, и могу заявить: нет, это не я. Я не режу женщин.

— О чем вы говорите? — спросила Стефани.

— О глупости, — объяснил ей Хененгард. — У них есть описание подозреваемого в убийстве — кого-то, кто, возможно, убил, а может быть, и не убил эту самую Херберт, и они думали, что этот портрет имеет сходство с вашим покорным слугой.

Она прикрыла рот рукой.

Он рассмеялся:

— Даже близкого ничего нет, Стеф. Последний раз я был таким тощим в средней школе. — И, обращаясь ко мне: — Можем мы теперь приступить к работе?

— Я ее и не прекращал, — произнес я. — Есть ли у вас какая-либо информация о Вики Боттомли?

Хененгард махнул рукой Майло:

— Расскажи ему.

— Мы проследили звонки из ее квартиры Джонсам на дом и в кабинет Чипа.

— Мы? — переспросил Хененгард.

— Ну, он, — ответил Майло, кивая на Хененгарда. — По федеральному ордеру. На следующей неделе у него вырастет пара крыльев.

— Обнаружили что-нибудь? — поинтересовался я.

Майло покачал головой:

— Никаких звонков. Никто из соседей Боттомли ни Синди, ни Чипа поблизости не видел. Так что, если связь и есть, она хорошо скрыта. Интуиция подсказывает мне, что Боттомли не имеет к этому никакого отношения. Во всяком случае, главный отравитель точно не она. Как только карты откроются, мы увидим, причастна ли вообще медсестра к этому делу.

— Итак, что мы будем делать теперь?

Майло посмотрел на Хененгарда. Тот в свою очередь взглянул на меня и указал рукой на диван.

— Сидел целый день, — отмахнулся я.

Он нахмурился, потрогал галстук и перевел взгляд на остальных.

— Если еще будут эти федеральные намеки, я убираюсь отсюда, — предупредил Майло.

— Хорошо, — согласился Хененгард. — Прежде всего я хочу повторить мое требование о соблюдении строжайшей секретности — полное ваше сотрудничество. Никаких импровизаций, я говорю серьезно.

— Все это в обмен на что? — спросил я.

— Возможно, на техническую помощь, достаточную, чтобы схватить Синди с поличным. У меня имеются федеральные ордера на Чака Джонса, и в двухминутной беседе по телефону я смогу включить в них и его самого, и все его имущество. Мы сейчас ведем разговор об аудио– и видеослежении за домом и кабинетом Чипа в колледже. Я могу сделать так, что некая маленькая штучка будет подсматривать за ними из-за булавки. Дайте мне два часа побыть одному в их доме, и я смогу установить следящие «игрушки», в существование которых вы даже не поверите. У меня есть камера, которая может быть установлена в их телевизоре так, что, когда они смотрят его, она смотрит за ними. Я могу обшарить весь дом в поисках инсулина или еще какой-нибудь дряни, которую вы хотите найти, и они никогда не узнают об этом. Все, что от вас требуется, это держать рты на замке.

— В первую очередь нужно установить оборудование в комнате Кэсси, — сказал я, — и в ванной комнате, которая соединяет ее со спальней родителей.

— В ванной комнате кафельные стены?

— Да, кафельные, и одно окно.

— Никаких проблем. Если у меня не окажется каких-либо «игрушек», я могу получить их в двадцать четыре часа.

— Твои доллары налогов заняты работой, — проговорил Майло.

Хененгард нахмурился:

— Да, иногда они действительно работают.

Я подумал, понимает ли он вообще, что такое шутка. Стефани это было безразлично; выражение ее лица говорило, что он в ее глазах не только ходит по водам, но даже танцует на них.

— На завтрашний вечер у меня намечена встреча у них дома, — вспомнил я. — Я попытаюсь перенести ее в больницу. Можете ли вы подготовить свое оборудование к этому времени?

— Вероятно, да. Если нет, то немного попозже — на день или два. Но можете ли вы заверить меня, что дом будет совершенно пуст? Я уже готов обрушиться на папочку и не могу позволить никакого срыва.

— Почему бы тебе не вызвать Чипа и Синди на беседу? — предложил я Стефани. — Скажи им, что в лабораторных анализах обнаружены отклонения от нормы и тебе нужно обследовать Кэсси, а затем поговорить с ними. А когда они приедут, непременно продержи их подольше.

— Прекрасно, — согласилась Стефани. — Я заставлю их подождать — скажу, что лаборатория что-то затеряла.

— Камера, начали, — скомандовал Хененгард.

— Как вы сможете включить Чипа в ордера? — спросил я. — Разве он замешан в финансовых махинациях отца?

Хененгард не ответил.

— Я считал, что вы с нами откровенны, — заявил я.

— Он тоже порядочная дрянь, — с раздражением проговорил Хененгард.

— Вы имеете в виду те пятьдесят акций, которыми он владеет? На самом деле это одна из сделок Чака?

Он покачал головой:

— Сделка с земельными участками — это дерьмо. Чак слишком умен для этого. Младший — вечный неудачник, не может удержать ни единого доллара. Уже промотал немало папочкиных денег.

— На что он их тратит, кроме земли? — поинтересовался я. — Его образ жизни довольно обычный.

— О да, на поверхности так. Но это всего-навсего составляет часть имиджа. Мистер Всего-Добившийся-Сам. Чепуха. Этот малюсенький младший колледж, в котором он преподает, платит ему двадцать четыре тысячи в год. Как вы думаете, можно на эти деньги купить такой дом, уже не говоря о целом участке? К тому же он им не владеет.

— А кто же?

— Банк, который финансирует сделку.

— Его лишили права выкупа?

— Могут лишить в любую минуту. — Широкая улыбка. — Год назад папа купил землю по дешевке. Отдал сыну из расчета, что тот разбогатеет самостоятельно. Он даже сообщил ему, когда наступил этот подходящий момент. Но Чип не прислушался к советам отца. — Улыбка расплылась в оскал выигравшего в лотерею. — И это не в первый раз. Когда младший учился в Йеле, он попытался организовать свое собственное дело. Папа финансировал его, дал сто тысяч или около того. Все равно что спустил в канализацию — мало того, что сам план был идиотским, младший потерял всякий интерес к делу. Это его стиль. У него проблема с окончанием начатого дела. Несколькими годами позднее, во время учебы в аспирантуре, он решил, что будет издателем — начнет издавать журнал по социологии для непрофессиональной публики. Еще четверть миллиона папиных долларов. Были и другие попытки — все в том же духе. По моим подсчетам, на ветер вышвырнуто около миллиона, не считая эту землю. Конечно, по папиным стандартам это немного, но вы понимаете, что даже недалекий человек смог бы сделать что-то конструктивное с авансом таких размеров, так ведь? Но не Джонс-третий! Он слишком творческая натура.

— А что произошло с этой землей? — поинтересовался я.

— Ничего, но сейчас на рынке период спада, и цены на владения резко снизились. Вместо того чтобы продать землю и тем самым уменьшить потери, младший решил заняться строительным бизнесом. Папочка знал, что это глупо, и отказался финансировать сына, тогда тот пошел в банк и взял заем, используя в качестве обеспечения имя отца. Младший, как обычно, потерял интерес, субподрядчики поняли, что им попалась хорошая добыча, и взялись за дело. Все, что там построено, никуда не годно.

— Шесть фаз, — проговорил я, вспомнив стенд перед въездом. — Выполнено не так уж много.

— Может быть, половина первой фазы. План был рассчитан на целый город. Свой собственный Левиттаун[60] для Джонса-младшего. — Хененгард рассмеялся. — Вам бы следовало видеть предложение, которое он составил и прислал папочке. Как курсовая работа — иллюзия величия. Разумеется, банк, прежде чем приняться за дело, обратится к отцу. И папа, возможно, просто поделится, потому что он любит сына, рассказывает всем, кто готов слушать, какой умный у него мальчик, — это еще одна шутка. Младший менял свою специализацию в колледже бессчетное количество раз. Но получил диплом доктора философии. Старая история. Скука.

— Но он остался верен одному — преподаванию, — заметил я. — И, кажется, в этом преуспевает — он получал поощрения.

Хененгард покачал головой и даже позволил себе высунуть язык из своего маленького ротика.

— Ага. Формальные организации. Техника менеджмента Новой Эры. Мы говорим о марксистской теории и рок-н-ролле. Он эстрадный артист. У меня есть записи его лекций: что он в основном делает, так это угождает студентам. Изобилие антикапиталистической риторики, зло корпоративной коррупции. Не нужно быть Фрейдом, чтобы понять, что к чему. Ему нравится тыкать это в лицо старику — даже жена является частью его программы, разве не так?

— Каким образом?

— Ну же, доктор. Майло рассказал мне, что вы узнали о ее военной карьере. Эта женщина — потаскушка. Неудачница из низов. Все это в добавление к тому, что она делает с ребенком. Она и близко не могла стоять к той партии, которую старик хотел бы для сына.

Хененгард усмехнулся. Опять стал пунцовым и страшно вспотел. Почти взлетел со своего кресла от ярости и удовлетворения. Его ненависть была ощутима, ядовита. Стефани почувствовала это, в ее глазах было заметно глубокое волнение.

— А как насчет матери Чипа? — поинтересовался я. — Как она умерла?

Он пожал плечами:

— Самоубийство. Снотворные таблетки. Вся семья ненормальная. Хотя не могу сказать, что осуждаю ее. Не могу представить, чтобы жизнь с Чаком была полна святости. Известно, что он любил порезвиться, ему нравится, чтобы была целая компания из трех или четырех молодых грудастых блондинок с умственными способностями, близкими к нулю.

— Вам бы хотелось прибрать всю семейку, так ведь?

— Я не выношу их, — быстро проговорил Хененгард. Он встал, сделал несколько шагов, повернулся к нам спиной и потянулся. — Итак, — продолжал он, — давайте ориентироваться на завтра. Вы вытаскиваете их из дома, мы влезаем в него и разыгрываем Капитана Видео.

— Великолепно, Билл, — сказала Стефани.

Ее пейджер запищал. Она сняла аппарат с пояса и посмотрела на цифры.

— Где у тебя телефон, Алекс?

Я провел ее в кухню и крутился рядом, пока она набирала номер.

— Это доктор Ивз. Я только что получила… Что?.. Когда?.. Хорошо, дайте мне дежурного детского врача… Джим? Это Стефани. Что случилось?.. Да-да. Это уже не в первый раз. Все написано в истории болезни… Абсолютно, продолжай внутривенное вливание. Похоже, что ты все делаешь правильно, но подготовь мне полный токсикологический анализ. Обязательно проверь гипогликемические изменения. Еще проверь, нет ли на теле следов уколов, но так, чтобы никто об этом не знал, хорошо? Очень важно, Джим. Пожалуйста… Спасибо. И держи ее в абсолютной изоляции. Никто не должен входить в ее комнату… Особенно они… Что?.. Снаружи в холле. Оставь портьеры открытыми так, чтобы они могли видеть ее, но никто не должен входить вовнутрь… Мне все равно… Я знаю. Пусть, я буду отвечать, Джим… Что?.. Нет. Держи ее в блоке интенсивной терапии. Даже если ей станет лучше… Мне все равно, Джим. Найди где-нибудь кровать. Этот случай решающий… Что?.. Скоро. Насколько это возможно — наверное, через час. Только… Что?.. Да, конечно… Хорошо, спасибо. Я так тебе обязана.

Она повесила трубку. Белое лицо, вздымающаяся грудь.

— Опять, — проговорил я.

Она посмотрела мимо меня. Схватилась за голову.

— Опять, — сказала она. — На сей раз девочка без сознания.

31

Ночь. В «палатах Чэппи» тихо. В свободных комнатах нет недостатка.

Наша комната находится через две двери от палаты 505W. Палаты Кэсси.

Этот холодный, чистый больничный запах.

Изображения на телеэкране черно-белые, нечеткие и мелкие. Уменьшенная, замкнутая реальность.

В комнате холодно и чисто, но воздух спертый, как в любой больнице, хотя в этой палате долгое время никого не было.

Я пробыл здесь большую часть дня и весь вечер.

А теперь уже ночь…

Дверь закрыта на задвижку. Комната погружена в темноту, за исключением сфокусированной желтой параболы от угловой напольной лампы. Двойные драпировки закрыли Голливуд. Я сижу на оранжевом стуле. Ощущение обреченности, как у любого пациента. Из холла едва доносится транслируемая по громкоговорителям музыка.

Человек, который называет себя Хененгардом, сидит на другой стороне комнаты, вблизи лампы. Он уместился на таком же, как у меня, стуле, который придвинул к пустой кровати. Маленький черный радиопередатчик лежит у него на коленях.

Постель оголена до матраса. На тиковой обивке — клонящийся на сторону бумажный холмик. Правительственные документы.

Та бумага, которую Хененгард читает в данный момент, задержала его внимание более чем на час. Внизу виднеется линия цифр и звездочек, я заметил и слово: «МОДЕРНИЗИРОВАННЫЙ». Но не уверен, правильно ли прочитал, потому что нахожусь слишком далеко и ни он, ни я не желаем менять свои позиции.

У меня тоже есть что почитать: последние отчеты лаборатории о состоянии Кэсси и совершенно новая статья, которую мне всунул Хененгард. Пять печатных страниц — рассуждения профессора У. У. Зимберга по вопросу о мошенничестве с пенсиями, написанные строгим юридическим языком со множеством вычеркнутых черным маркером слов.

Мой взгляд вновь обратился к телеэкрану. На мониторе никакого движения, только медленное падение капель подсахаренной воды в пластиковой трубке. Я исследовал маленький бесцветный мир от края до края. В тысячный раз…

Постельное белье и решетка кровати, пятно темных волос и пухлая щечка. Счетчик аппарата для внутривенного вливания с вводными и выходными трубками и запорами…

Я уловил движение на другой стороне комнаты, но не обернулся. Хененгард вынул ручку и что-то вычеркнул.

В соответствии с документами, которые он показал Майло в кабинете заместителя начальника, в ту ночь, когда искромсали Дон Херберт, он находился в Вашингтоне, округ Колумбия. Когда мы на рассвете ехали в больницу, Майло сказал мне, что проверил эти данные.

— На кого именно он работает? — поинтересовался я.

— Подробностей не знаю, но это какой-то вид секретной оперативной службы, возможно, связанной с министерством финансов.

— Секретный агент? Думаешь, он знаком с нашим приятелем-полковником?

— Сам размышлял на эту тему. Он очень быстро обнаружил, что я занимаюсь компьютерными играми. После того как мы вышли от заместителя начальника; я упомянул имя полковника и в ответ получил недоуменный взгляд, но меня не удивило бы, если они оба бывают на одних и тех же приемах. Скажу тебе одно, Алекс, этот тип не просто оперативный агент, у него за спиной настоящая опора.

— Опора и мотивировка, — добавил я. — Четыре с половиной года, чтобы расплатиться за своего отца. Как, ты думаешь, он смог добыть бюджет в миллион долларов?

— Кто знает? Возможно, поцеловал нужный зад, проткнул нужную спину. Или, может быть, речь шла о заклании быка для нужной персоны. Что бы там ни было, он шустрый парнишка.

— И хороший артист — так близко подобраться к Джонсу и Пламбу.

— Так что в один прекрасный день он выдвинет свою кандидатуру в президенты. Ты знаешь, что превысил скорость на двадцать миль?

— Если я нарвусь на штраф, ведь ты сможешь замять это дело, правда? Ты опять настоящий полицейский.

— Ага.

— Как это тебе удалось?

— Никак. Когда я пришел к заместителю начальника, Хененгард был уже там. Он сразу же вцепился в меня, потребовал, чтобы я объяснил, почему слежу за ним. Я подумал и решил сказать правду — а что мне оставалось делать? Притвориться, что меня не так-то легко напугать и дать департаменту возможность упомянуть меня в сводке за неправильное использование рабочего времени и оборудования? Потом вдруг он начинает засыпать меня вопросами о семье Джонсов. Все это время заместитель начальника сидит за своим столом и не произносит ни единого слова, и я подумал: вот теперь все, начинай думать о частном предприятии. Но, как только я закончил, Хененгард поблагодарил меня за сотрудничество и сказал: это безобразие, что при современном состоянии преступности парень с таким опытом, как у меня, сидит перед экраном, вместо того чтобы заниматься настоящим делом. Заместитель начальника выглядел так, как будто только что втянул через соломинку свиное дерьмо, но помалкивал. Хененгард спросил, могут ли меня подключить к его расследованию — осуществлять связь лос-анджелесского департамента полиции с федеральной службой. Заместитель начальника весь скорчился и сказал: конечно, в планах департамента всегда стоял вопрос о возвращении меня обратно на активную службу. Мы вышли из офиса вместе с Хененгардом, и, как только оказались наедине, он заявил, что ему плевать на меня лично, но вот-вот должно разразиться дело Джонсов, которое он ведет, и мне лучше не становиться поперек дороги, когда он будет готов нанести смертельный удар.

— Смертельный удар? Ничего себе.

— Добрая душа, должно быть, не носит натуральные меха… Потом он добавил: «Вероятно, мы сможем заключить сделку. Не сорвите мое дело, и я помогу вам». И он рассказал, что от Стефани ему известно о Кэсси, но он ничего не делал потому, что не было достаточных доказательств, может быть, теперь они появились.

— Отчего же вдруг так внезапно?

— Возможно, оттого, что он подошел достаточно близко, чтобы накрыть дедушку, и не возражал бы погубить всю семью. Меня также не удивит, если на каком-то уровне сознания он доволен, что Кэсси страдает, — проклятие семьи Джонсов. Он действительно ненавидит их, Алекс… С другой стороны, чего бы мы достигли без него? Поэтому давай используем все, что можем с него взять, и посмотрим, что из этого выйдет. Как тебе мой костюм?

— Классно, Бен Кейси.

— Ага. Сделай фотографию. Когда все закончится.

* * *

Движение на экране.

Опять ничего.

Моя шея затекла. Не отрывая взгляда от монитора, я переменил положение.

Хененгард продолжал заниматься своим «домашним заданием». Прошло уже несколько часов с тех пор, как он последний раз обратил на меня внимание.

Время текло до жестокости медленно.

Опять движение.

Что-то затенило один угол экрана. Верхний правый.

Затем долгое время опять ничего.

Затем…

— Эй! — проговорил я.

Хененгард взглянул поверх своей бумаги. Ему было скучно.

Тень росла. Светлела.

Приобрела форму. Белая, но пока неясная.

Морская звезда… человеческая рука.

Что-то зажато между большим и указательным пальцами.

Хененгард выпрямился.

— Начинайте! — воскликнул я. — Вот же она!

Он улыбнулся.

Рука на экране продвигалась вперед. Становилась больше. Большая, белая…

— Давайте же! — не унимался я.

Хененгард отложил свои бумаги.

Рука дернулась… ткнулась во что-то.

Казалось, что Хененгард любуется этой картиной.

Он посмотрел на меня так, будто я прервал потрясающий сон.

Предмет, зажатый между пальцами, что-то нащупывал.

Улыбка Хененгарда растянулась под его маленькими усиками.

— Будь ты проклят! — проворчал я.

Он взял маленький черный радиопередатчик и поднес его ко рту.

— Цель появилась.

Рука находилась уже у счетчика аппарата для внутривенного вливания. Предмет, зажатый между пальцами, нащупывал резиновое входное отверстие.

Предмет с острым концом.

Белый цилиндр, очень похожий на ручку. Сверхтонкая игла.

Она ткнулась в резину, как птица, клюющая червяка.

Погрузилась…

— Давай! — скомандовал по радио Хененгард.

Только позже я понял, что он пропустил команду «Приготовиться!».

32

Он кинулся к двери, но я рванул задвижку и выскочил первым. Годы бега трусцой и занятия на тренажере в конце концов принесли пользу.

Дверь палаты 505W уже была распахнута.

Кэсси лежала на спине в своей кроватке и дышала через рот.

Сон после припадка.

Закутана до самой шеи. Трубки аппарата внутривенного вливания вились из-под одеяла.

Синди тоже спала — она лежала на животе, одна рука свисала с кровати.

Майло стоял около стойки аппарата. Зеленый хирургический костюм висел на нем, как мешок. Больничный пропуск был приколот к рубашке. «М. Б. Стерджис, доктор медицины». Лицо на фото было сердитым, похожим на медвежье.

Настоящее его лицо было лицом полицейского-стоика. Одной рукой он обхватывал кисть Чипа Джонса. Другой заламывал руку Чипа за спину. Тот вскрикнул от боли.

Майло не обратил на это внимания и зачитал мужчине его права.

Чип был одет в спортивный костюм цвета верблюжьей шерсти, коричневые замшевые кроссовки с кожаными косыми полосами. От захвата Майло его спина выгнулась, глаза расширились и сверкали — в них был ужас.

Именно этот страх вызвал у меня желание убить его.

Я подбежал к кровати и проверил счетчик аппарата. Запечатан суперклеем Крейзи. Это была идея Стефани.

Ничего из того, что находилось в колбе аппарата, не попадало в кровь Кэсси. Изобретательно, но не без риска. Несколькими секундами позже Чип почувствовал бы нагнетание давления в шприце. И понял бы все.

Майло уже надел на него наручники. Чип начал было плакать, но перестал.

Хененгард облизнул губы и сказал:

— Ты засыпался, младший.

Я не видел, когда он вошел.

Чип уставился на Хененгарда. Его рот все еще был открыт. Бородка дрожала. Он что-то уронил на пол. Белый цилиндр с тончайшей иглой. Цилиндр прокатился по ковру и остановился. Чип поднял ногу и пытался наступить на него.

Майло отдернул его. Хененгард натянул хирургическую перчатку и подобрал цилиндр.

Помахал им перед лицом Чипа.

Чип издал звук, похожий на хныканье, Хененгард ответил неприличным жестом.

Я подошел к Синди и потолкал ее. Она повернулась на другой бок, но не проснулась. Я потряс ее за плечи, но разбудить не смог. Затем потряс сильнее и позвал. Безрезультатно.

На полу, вблизи ее свисающей руки, стояла чашка с недопитым кофе.

— Какое снотворное ты ей дал? — спросил я Чипа.

Он не ответил. Я повторил вопрос, но он продолжал смотреть в пол.

Сегодня в его серьге был изумруд.

— Что ты ей дал? — добивался я ответа, набирая номер телефона.

Чип надулся.

Ответила оператор, я попросил соединить меня с реанимацией.

Чип наблюдал за всем происходящим широко открытыми глазами.

Хененгард опять двинулся к нему. Майло остановил охранника взглядом и сказал:

— Если она в опасности и ты не скажешь нам об этом, ты только усложнишь свое положение.

Чип прокашлялся, как будто готовясь к важному объявлению, но так ничего и не сказал.

Я направился к кровати Кэсси.

— Хорошо, — продолжал Майло. — Пошли в тюрьму. — Он подтолкнул Чипа вперед. — Предоставим возможность определить это лаборатории.

— Возможно, диазепам… валиум, — проговорил Чип. — Но я ей его не давал.

— Сколько? — спросил я.

— Она обычно принимает по сорок миллиграммов.

Майло посмотрел на Меня.

— Скорее всего, не смертельно, — ответил я на его взгляд. — Но для человека ее комплекции это тяжелая доза.

— Нет, — заявил Чип. — Она привыкла.

— Я в этом уверен, — согласился я, сплетая пальцы, чтобы удержать свои руки.

— Не будьте дураками, — сказал Чип. — Обыщите меня, и посмотрим, найдете ли вы хоть какие-нибудь лекарства.

— У тебя их нет, потому что ты все дал ей, — отозвался Хененгард.

Чип ухитрился рассмеяться, хотя глаза его были испуганными.

— Давайте, начинайте.

Хененгард прощупал его, вывернул карманы и нашел только кошелек и ключи.

Чип взглянул на него, тряхнул головой, отбрасывая волосы с глаз, и улыбнулся.

— Что тебе так смешно, младший?

— Вы делаете большую ошибку, — проговорил Чип. — Если бы я не был жертвой, мне бы было по-настоящему жаль вас.

Хененгард улыбнулся:

— В самом деле?

— Да, именно так.

— Младший считает, что все это очень забавно, джентльмены. — Хененгард резко повернулся к Чипу: — Что, мать твою, ты думаешь, здесь происходит? Ты считаешь, что один из папиных адвокатов сможет выручить тебя? Мы засняли тебя на видео, когда ты пытался убить собственного ребенка, — все, начиная с подготовки шприца до попытки ввести его. Хочешь узнать, где находится камера?

Чип продолжал улыбаться, но в его глазах появилась паника. Он заморгал, прищурился, обежал взглядом комнату. Внезапно он закрыл глаза и уронил голову на грудь, бормоча что-то невнятное.

— Что такое? — спросил Хененгард. — Что ты хочешь сказать?

— Обсуждение закончено.

Хененгард подошел ближе:

— Попытка убийства — это не просто какая-то паршивенькая одиннадцатая статья. Какой подонок сделал бы подобное по отношению к своему отпрыску?

Чип продолжал стоять с опущенной головой.

— Ну что ж, — подытожил Хененгард, — ты всегда можешь начать новый проект, на этот раз для тюремных адвокатов. Эти буйволы с максимальным сроком наверняка полюбят твою ученую задницу.

Чип не пошевелился. Его тело обмякло, и Майло приходилось делать усилия, чтобы поддержать его.

С кроватки донесся звук. Кэсси изменила позу. Чип посмотрел на нее. Она вновь шевельнулась, но не пробудилась.

Ужасающее выражение появилось на его лице — разочарование из-за неоконченной работы.

Такого количества ненависти хватило бы, чтобы разжечь войну.

Мы все заметили этот взгляд. Комната стала слишком тесной.

Хененгард покраснел и раздулся, как жаба.

— Желаю счастья в оставшейся жизни, дерьмо, — прошипел он и вышел из комнаты.

Когда дверь за ним закрылась, Чип издал сдавленный смешок, но тот прозвучал искусственно.

Майло толкнул его к выходу. Они скрылись из вида как раз перед появлением Стефани и группы неотложной помощи.

33

Я наблюдал, как спит Кэсси. Стефани ушла с группой реанимации, но вернулась через полчаса.

— Как дела у Синди? — спросил я.

— Вероятно, будет ужаснейшая головная боль, но она выживет.

— Возможно, потребуется детоксикация, — вымолвил я, понижая голос до шепота. — Чип сказал, что она привыкла принимать снотворное. Хотя отрицал, что давал ей таблетки, настойчиво упирал на то, что у него при себе не было никаких лекарств. Но я уверен, что он сунул их в кофе. И делал это множество раз вплоть до вчерашнего вечера. Каждый раз, когда я приходил сюда, у него в руках была чашечка кофе.

Стефани покачала головой, села на кровать и сняла с шеи стетоскоп. Согрев диск дыханием, прижала его к груди Кэсси и стала прослушивать.

Когда она закончила осмотр, я спросил:

— В организме Кэсси есть наркотик?

— Нет, только низкое содержание сахара. — Ее шепот был очень тихим. Она подняла свободную руку Кэсси и пощупала пульс. — Хороший и регулярный. — Она опустила ручку девочки.

Посидела некоторое время, затем подоткнула одеяло вокруг шеи Кэсси и прикоснулась к ее мягкой щечке. Портьеры были распахнуты. Я видел, как усталый взгляд женщины устремился в ночь.

— В этом нет никакого смысла, — вздохнула она. — Почему он применил инсулин сразу после того, как ты нашел шприц? Если только Синди не рассказала ему об этом. Неужели они были так мало связаны друг с другом?

— Я уверен, что она все рассказала, и именно поэтому он так и поступил. Он специально подложил туда коробку, чтобы я ее нашел. Специально перезвонил, чтобы знать наверняка, что я приду, и постарался устроить так, что сам он в это время будет отсутствовать. Разыгрывал обеспокоенного папочку, а на самом деле выяснял точное время визита. Потому что знал, что к настоящему моменту мы должны будем подозревать синдром Мюнхгаузена, и надеялся, что я начну высматривать, обнаружу капсулы и заподозрю Синди. Именно так я и поступил. Что могло быть логичнее: это ведь были образцы лекарств ее тети. Она ведет хозяйство, поэтому естественнее всего предположить, что именно она и спрятала их там. Кроме того, она мать — это с самого начала и подтасовывало карты против нее. Когда мы беседовали с ним в первый раз, он подчеркнул, что у них традиционная семья и растить детей — ее дело.

— Указывал на нее пальцем с самого начала. — Стефани с недоверием покачала головой. — Разыграно, как по нотам…

— Да, тщательно. И, если бы я не нашел капсулы во время вчерашнего визита, у него было бы множество других возможностей, чтобы подставить жену.

— Что за чудовище, — проговорила Стефани.

— Дьявол, одетый в костюм для пробежки трусцой.

Стеф обхватила себя руками.

— Какая доза была в инсуджекте? — спросил я.

Она посмотрела на Кэсси и понизила голос до шепота:

— Более чем достаточно.

— Значит, сегодняшняя ночь должна была стать заключительной главой? У Кэсси смертельный приступ, Синди дремлет тут же, и мы все подозреваем ее. Если бы мы не поймали Чипа, он, возможно, спрятал бы шприц в ее сумочку или в какое-нибудь другое место, как орудие убийства, уличающее ее в преступлении. А валиум в ее организме добавил бы красок к виновности: попытка самоубийства. Раскаяние в убийстве своего младенца или просто неуравновешенность. — Стефани потерла глаза. Оперлась головой на руку. — Какой невероятный мерзавец… Как он пробрался в больницу, минуя охрану?

— Твой друг Билл сказал, что Чип не входил в больницу через парадный вход. Вероятно, воспользовался одним из ключей отца и вошел через заднюю дверь. Возможно, через грузовой отсек. В это время там никого не бывает. Нам известно, благодаря камере в коридоре, что он поднялся по лестнице и, прежде чем войти в «палаты Чэппи», подождал, пока сестра пятого отделения не вышла в заднюю комнату. Наверное, проделал то же самое и тогда, когда у Кэсси здесь, в больнице, случился первый припадок. Генеральная репетиция. Проскользнуть внутрь заранее, сделать ей такую инъекцию инсулина, которая вызовет только замедленную реакцию, затем поехать домой и ожидать звонка Синди, потом вернуться обратно, чтобы утешать ее в пункте первой помощи. То, что в палатах Чэппи почти всегда не бывает пациентов, облегчило ему возможность приходить и уходить незамеченным.

— И все это время я была помешана на виновности Синди. Великолепно, Ивз!

— Я тоже. Все мы так думали. Она была великолепным объектом для подозрения в синдроме Мюнхгаузена. Низкий уровень самолюбия, спокойный характер, раннее знакомство с тяжелой болезнью, медицинская подготовка. Вероятно, читая различные книги по медицине, Чип натолкнулся на этот синдром, увидел схожесть и понял, что у него появилась возможность разделаться с женой. Именно поэтому он не позволил перевести Кэсси в другую больницу. Хотел дать нам время развить наши подозрения. Работал над нами, как над аудиторией, — так, как работает со своими студентами. Он эксгибиционист, Стеф. Но мы не видели этого, потому что в книгах говорится, что это всегда женщина.

Молчание.

— Он убил Чэда, правда? — спросила Стефани.

— Весьма вероятно.

— Почему, Алекс? Зачем нужно измываться над собственными детьми, чтобы добраться до Синди?

— Не знаю, но скажу одно. Он ненавидит Кэсси. Прежде чем его вывели из комнаты, он бросил на нее взгляд, который был по-настоящему страшен. Чистейшее презрение. Если пленка схватила этот взгляд и если сочтут, что ее можно представить на суде, то обвинителю большего и не потребуется.

Покачав головой, Стефани вернулась к кроватке и погладила волосы Кэсси.

— Бедная малютка. Бедная невинная крошка.

* * *

Я сидел на своем месте, и у меня не было желания ни думать, ни говорить, ни чувствовать.

У моих ног на полу пристроились три мягких кролика.

Я поднял одного. Перекладывал из руки в руку. И вдруг нащупал у него в животе что-то твердое.

Открыв клапан, я пошарил в пластиковой набивке, так же, как делал это в спальне Кэсси. На сей раз что-то было запрятано в складке вблизи паха.

Я вытащил этот предмет. Пакетик. Около дюйма в диаметре. Бумажная салфетка, скрепленная клейкой лентой.

Я развернул его. Четыре таблетки. Светло-голубые, на каждой — контур сердца.

— Валиум, — сказала Стефани.

— Вот и тайник. — Я вновь свернул пакетик и отложил его для Майло. — А Чип так упирал на то, что у него нет никаких наркотиков. Все-то у него игра.

— Этих кроликов купила Вики, — проговорила Стефани. — Именно Вики пристрастила к ним Кэсси.

— С Вики будет особый разговор, — заверил я.

— Просто удивительно, — продолжала Стефани, — всему этому нас не учат в шко…

С кроватки донесся писк. Глаза Кэсси судорожно заморгали и открылись. Углы маленького ротика потянулись вниз. Девочка поморгала еще немного.

— Все хорошо, малышка, — проговорила Стефани.

Ротик Кэсси задвигался, и наконец из него послышался звук:

— Эх-эх-эх.

— Все хорошо, милая. Все будет хорошо. Ты будешь здорова.

— Эх-эх-эх-эх.

Девочка опять поморгала. Вздрогнула. Попыталась пошевелиться — не смогла, вскрикнула от огорчения и зажмурила глаза.

Стефани взяла ее на руки и покачала. Кэсси пыталась вывернуться из рук.

Я вспомнил, как она сопротивлялась мне.

Реагировала на беспокойство матери? Или это были воспоминания о мужчине, который приходил ночью, скрытый темнотой, и причинял ей боль?

Но тогда почему она не пугалась каждый раз, когда видела Чипа? Почему она так охотно льнула к нему тогда, когда я в первый раз застал их вместе?

— Эх-эх-эх.

— Шшш, малышка.

— Эх… эх… эх…

— Спи, милая. Спи.

Еле слышно:

— Эх…

— Шш.

— Эх…

Глаза закрылись.

Тихое посапывание.

Стефани подержала ее еще несколько секунд, а затем положила в кроватку.

— Должно быть, магическое прикосновение, — печально произнесла она. И, накинув стетоскоп на шею, вышла из комнаты.

34

Вскоре прибыли медсестра и полицейский.

Я передал полицейскому пакетик таблеток и как лунатик направился к тиковой двери.

Там, в пятом отделении, ходили и разговаривали люди, но я не замечал их. На лифте я спустился на цокольный этаж. Кафетерий был закрыт. Раздумывая, были ли у Чипа ключи и от этой комнаты, я купил кофе в автомате, нашел платный телефон и потягивал напиток, пока справочное бюро по моей просьбе разыскивало номер телефона Дженнифер Ливитт. Поиски результатов не дали.

Прежде чем оператор отключился, я попросил его проверить, есть ли в картотеке номер каких-либо Ливиттов, проживающих в Фэрфаксе. Да, есть два. Один из них, как мне показалось, смутно напоминал номер домашнего телефона родителей Дженнифер.

На моих часах 9.30. Я знал, что мистер Ливитт ложится спать рано, чтобы попасть в пекарню к пяти часам утра. Надеясь, что еще не очень поздно, я набрал номер.

— Алло.

— Миссис Ливитт? Это доктор Делавэр.

— Доктор, как поживаете?

— Хорошо, а вы?

— Очень хорошо.

— Я звоню не слишком поздно?

— О нет. Мы еще смотрим телевизор. Но Дженни здесь нет. У нее теперь собственная квартира. Моя дочка-доктор очень независима.

— Вы должны гордиться ею.

— А как можно не гордиться? Она всегда заставляла меня гордиться ею. Вам нужен ее новый телефон?

— Пожалуйста.

— Подождите… Она живет в Уэствуд-Вилледж, недалеко от университета. Вместе с другой девушкой, очень приличной девушкой… Вот он. Если ее там нет, она, наверное, в офисе — у нее теперь есть еще и офис.

Она хихикнула.

— Это здорово.

Я записал номера.

— Да, офис, — продолжала миссис Ливитт. — Вы понимаете: вырастить такого ребенка — это честь… Я скучаю без нее. Дом теперь слишком тихий, не для моего характера.

— Еще бы.

— Вы очень помогли ей, доктор Делавэр. Колледж в ее возрасте — это не очень-то легко. Вы должны гордиться собой.

* * *

На квартире Дженнифер никто не ответил. Но в офисе после первого же гудка она подняла трубку.

— Ливитт.

— Дженнифер, это Алекс Делавэр.

— Привет, Алекс. Ты решил тот случай с синдромом Мюнхгаузена «по доверенности»?

— Кто сделал это, известно. Но почему он это сделал, еще до конца не ясно. Оказалось, отец ребенка.

— Вот это поворот! — воскликнула Дженнифер. — Значит, не всегда мать?

— Он рассчитывал, что мы так и подумаем. Все время подставлял ее.

— Какое макиавеллиевское коварство.

— Воображает себя интеллектуалом. Он профессор.

— Здесь?

— Нет, в колледже для младших курсов. Но серьезную научную работу он ведет в университете, поэтому-то я и звоню тебе. Я уверен, что он прочел обширнейший материал по данному синдрому, чтобы создать классический случай. Его первый ребенок умер от синдрома внезапном младенческой смерти. Еще один классический случай, поэтому я подумываю, не подстроил ли он и его.

— О, нет — это звучит слишком чудовищно.

— Я думаю о системе «Поиск и печать», — продолжал я. — Если у него есть счет на факультете, можно ли это как-то узнать?

— Библиотека регистрирует все требования пользователей. Для того чтобы высылать счета.

— Указывается ли в счетах, какие именно статьи были взяты?

— Обязательно. Который теперь час? Девять сорок пять. Библиотека открыта до десяти. Я могу позвонить туда и узнать, работает ли кто-нибудь из моих знакомых. Как зовут этого ублюдка?

— Джонс, Чарльз Л. Социология. Муниципальный колледж Уэст-Вэлли.

— Записала. Не клади трубку, жди, я позвоню в библиотеку по другой линии. На всякий случай, если нас разъединят, дай мне твой номер. — Через пять минут она соединилась со мной. — Voila, Алекс. Этот идиот оставил прекрасный бумажный след. Он брал все, что есть в библиотеке по этой теме, — Мюнхгаузен, внезапная младенческая смерть и социологическая структура больниц. Плюс немного отдельных статей по двум другим вопросам: токсичность диазепама и — готов ли ты услышать следующее? — фантазии женщин о размерах пениса. Все там записано: имена, даты, точное время. Завтра я возьму для тебя распечатку.

— Фантастика. Я очень благодарен тебе, Дженнифер.

— Еще кое-что, — сказала она. — Он не единственный, кто пользовался этим счетом. На некоторых заказах стоит еще одна подпись — какая-то Кристи Киркеш. Знаешь кого-нибудь с таким именем?

— Нет, — ответил я. — Но меня не удивит, если она окажется молодой и привлекательной, одной из его студенток. Может быть, даже играет в софтбол[61] за свое общежитие.

— Грязное дело для профессора. Как ты считаешь?

— Он существо, придерживающееся собственных привычек.

35

Было жаркое утро. Долина поджаривалась на солнце. Огромный грузовик опрокинулся на шоссе и засыпал все проулки яйцами. Даже обочина была заблокирована, и Майло ругался до тех пор, пока дорожный полицейский не пропустил нас.

Мы прибыли в колледж на десять минут раньше звонка. Добрались до класса, как раз когда входили последние студенты.

— Проклятие, — проворчал Майло. — Неудачное время мы выбрали.

Мы поднялись по лестнице в трейлер. Я остался у двери, а Майло направился к доске.

Комната была маленькой — половина трейлера отгорожена занавеской-гармошкой. Стол для заседаний и дюжина складных стульев.

Десять стульев заняты. Восемь женщин, двое мужчин. Одной из женщин уже за шестьдесят, остальные — девчонки. Обоим мужчинам около сорока. Один англосакс, с копной светлых волос, другой — испанского типа, с бородой. Блондин быстро взглянул на нас и уткнулся в книгу.

Майло взял указку и постучал по доске.

— Мистер Джонс не сможет сегодня вести занятие. Я мистер Стерджис, и я заменю его.

Все глаза устремились на Майло, только блондин по-прежнему не отрывал взгляда от книги.

Одна из девушек спросила:

— С ним все в порядке?

Голос звучал напряженно. У девушки были очень длинные темные вьющиеся волосы, худое хорошенькое личико, в ушах сережки — скрепленные леской пластиковые шарики белого и бледно-лилового цвета. Черный обтягивающий топ демонстрировал большую грудь и гладкие загорелые плечи. На глаза были наложены слишком синие тени, на губы — слишком бледная губная помада, и всего этого было слишком много.

Тем не менее девушка выглядела лучше, чем на фотографии в студенческом деле.

— Не совсем, мисс Кристи, — ответил на ее вопрос Майло.

Девушка открыла рот. Остальные студенты воззрились на нее.

— Эй, что происходит? — воскликнула брюнетка и схватила свою сумочку.

Майло сунул руку в карман и вынул свой полицейский значок.

— Это вы скажете мне, Кристи.

Она онемела. Остальные студенты вытаращили глаза. Читатель не отрывал взгляд от книги, но его глаза, казалось, не замечали букв.

Я заметил, как Майло посмотрел на мужчину. Взглянул на пол.

Ботинки.

Громоздкие черные тяжелые ботинки со вздувшимися носами. Они не подходили к его шелковой сорочке и модельным джинсам.

Глаза Майло сузились.

Читатель остановил взгляд на мне, потом поднял книгу выше, стараясь спрятать за ней глаза.

«Теория организаций».

Кристи начала плакать.

Остальные студенты застыли как статуи.

— Эй, Джо! Проверка камеры! — внезапно рявкнул Майло.

Читатель рефлективно поднял голову. Всего на секунду. Но этого было достаточно.

Вежливое лицо. Отец Дика и Джейн[62], если смотреть с расстояния в полквартала. Но вблизи отдельные детали разрушали это впечатление: нечисто выбритый, следы оспы на щеках, шрам поперек лба. Татуировка на одной руке.

И пот — слой пота, блестящий, как только что нанесенная глазурь.

Он поднялся с места. Жесткий взгляд, прищуренные глаза, огромные кисти рук, мощные предплечья. Еще татуировки, сине-зеленые, грубые. Что-то змеиное.

Он собрал свои книги и, наклонив голову, шагнул от стола.

— Эй, останься. Я легко ставлю отметки, — проговорил Майло.

Мужчина остановился, начал опускаться на стул, но вдруг бросил книги в Майло и рванулся к двери.

Я стал перед ним, сложив руки в двойной блок.

Он со всей силой, на какую был способен, ударил меня плечом. Я врезался в дверь, от толчка она распахнулась.

Я упал спиной на асфальт, приземлился тяжело, чувствуя, как гудит мой копчик. Протянув руки, я захватил полные горсти шелка. Мужчина свалился мне на грудь, царапаясь, нанося удары и разбрызгивая пот.

Майло оторвал его от меня, очень быстро сунул кулаком в живот и в лицо и с силой прижал к трейлеру. Мужчина сопротивлялся. Майло с силой ударил его по почкам и, когда тот со стоном опустился на землю, надел наручники.

Прижал к земле и поставил ногу на его поясницу.

Быстрый обыск — и на асфальте лежали пачка денег, выкидной нож с черной рукояткой, флакон пилюль и дешевый пластиковый бумажник с маркой игорного городка в Рино, штат Невада. Майло вынул из него три экземпляра водительских прав.

— Так, так, так, что у нас здесь? Собран — запятая Карл, написано через «К»; Себринг — запятая Карл, написано через «С» и… Рэмзи Кларк Эдвард. Какое имя настоящее, дурень, или ты страдаешь синдромом многообразия личности?

Мужчина молчал.

Майло ткнул носком ноги один из черных ботинок:

— Добрые старые тюремные гады. Из какой тюрьмы? Окружной или штата?

Молчание.

— Тебе нужны новые каблуки, гений.

Спинные мускулы мужчины задвигались под рубашкой.

Майло повернулся ко мне:

— Найди телефон и позвони в отделение Девоншир. Скажи им, что мы задержали подозреваемого, проходящего по отделу убийств Центрального участка, и назови полное имя Дон Херберт.

Лежащий на земле выругался. Его голос был глубоким и хриплым.

На лестнице появилась одна из молоденьких студенток. Ей было не больше двадцати одного года, невысокая блондинка со стрижкой под пажа, белое платье без рукавов, лицо Мэри Пикфорд.

Очень робким голосом она проговорила:

— Кристи сильно расстроена.

— Передайте ей, что я через минуту приду, — ответил Майло.

— А-а… конечно. А что сделал Карл?

— Неаккуратно приготовил домашнее задание, — усмехнулся Майло.

Мужчина на земле зарычал, девушка испугалась. Майло продолжал упираться коленом в его спину.

— Заткнись.

Блондинка схватилась за дверную ручку.

Смягчив голос, Майло успокоил ее:

— Все в порядке — не надо волноваться. Пойдите внутрь и подождите.

— Это какой-то эксперимент или что-то в том же духе, да?

— Эксперимент?

— Ролевая игра. Знаете? Профессор Джонс любит использовать их, чтобы оживить наше внимание.

— Уверен, что так. Нет, мисс. Это настоящее. Социология в действии. Смотрите внимательно — это будет в ваших выпускных экзаменах.

36

Конверт прибыл с посыльным в семь часов, как раз перед приходом Робин. Я отложил его и попытался провести с ней нормальный вечер. После того как она легла спать, я ушел с конвертом в библиотеку. Включил все лампы и стал читать.

КОПИЯ ДОПРОСА

Архивные номера:

102–789 793

64-458 990

135-935827

Место: Лос-анджелесская окружная тюрьма. Блок усиленного режима.

Дата/Время: 1 июня 1989 г., 7 часов 30 минут вечера.

Подозреваемый: Джонс, Чарльз Лайман-третий.

Вес средний, рост шесть футов три дюйма, волосы каштановые, глаза голубые.

Возраст: 38 лет.

Адвокат подозреваемого: Токарик, Энтони М., эсквайр[63].

Полицейские детективы Лос-Анджелеса:

Майло В. Стерджис № 15994, Западный Лос-Анджелес (специальное задание).

Стивен Мартинес, № 26782, Девоншир.

Детектив Стерджис: Это второе записываемое на аудио– и видеоаппаратуру заседание по делу подозреваемого Чарльза Лаймана Джонса-третьего. Подозреваемому во время ареста за попытку убийства сообщили о его правах. Предупреждение о его правах было повторено и записано на пленку на предыдущем заседании, начавшемся в одиннадцать часов утра 1 июня 1989 года, оно было отпечатано в тот же день, в два часа. Упомянутое заседание было прервано по настоянию защитника подозреваемого, мистера Энтони Токарика, эсквайра. Настоящее заседание является возобновлением допроса по просьбе мистера Токарика. Нужно ли мне вновь зачитать права подозреваемого, защитник, или второе предупреждение распространяется и на это заседание?

Мистер Токарик: Оно остается в силе, если профессор Джонс не попросит о новом предупреждении. Желаешь ли ты быть еще раз предупрежденным, Чип?

Мистер Джонс: Нет. Давайте продолжим.

Мистер Токарик: Начинайте.

Детектив Стерджис: Добрый вечер, Чип.

Мистер Токарик: Я хотел бы, чтобы вы обращались к моему клиенту вежливо, детектив.

Детектив Стерджис: «Профессор» подойдет?

Мистер Токарик: Да, однако, если это вам так уж трудно, то «мистер Джонс» будет достаточно.

Детектив Стерджис: Вы только что назвали его Чип.

Мистер Токарик: Я его адвокат.

Детектив Стерджис: Ага… хорошо… конечно. Я бы даже назвал его «доктором», но он не защитил свою диссертацию на степень доктора философии, не так ли Чип — мистер Джонс? Что вы говорите? Я не расслышал вас.

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Следует говорить громче, мистер Джонс. Бормотание ничего не дает.

Мистер Токарик: Подождите, детектив. Если тон допроса не изменится, я буду вынужден немедленно прервать заседание.

Детектив Стерджис: Делайте, как вам нравится, — вы потеряете, а не я. Просто я думал, что вы, ребята, возможно, захотите выслушать некоторые доказательства, которые мы собрали против старины Чипа. Простите… Мистера Джонса.

Мистер Токарик: Я могу получить все, что мне нужно, у окружного прокурора по праву на ознакомление с делом, детектив.

Детектив Стерджис: Прекрасно. Тогда ждите до суда. Пошли, Стив.

Детектив Мартинес: Конечно.

Мистер Джонс: Подождите. (Неразборчиво.)

Мистер Токарик: Постой, Чип. (Неразборчиво.) Я хотел бы поговорить с моим клиентом наедине, если вы не возражаете.

Детектив Стерджис: Если это не очень долго.

Запись выключена: 7.39 вечера.

Запись включена: 7.51 вечера.

Мистер Токарик: Ну давайте, показывайте, что у вас есть.

Детектив Стерджис: Ага, конечно, но намерен ли мистер Джонс отвечать на вопросы, или это будет односторонний показ-и-рассказ?

Мистер Токарик: Я оставляю за моим клиентом право отказа отвечать на любые вопросы. Начинайте, если желаете, детектив.

Детектив Стерджис: Что ты об этом думаешь, Стив?

Детектив Мартинес: Не знаю.

Мистер Токарик: Каково ваше решение, детективы?

Мистер Стерджис: Да-да, хорошо… Ну что ж. Чип — мистер Джонс, я рад, что ты нанял высокооплачиваемого адвоката, такого, как вот этот мистер Токарик, потому что, безусловно, тебе будет….

Мистер Токарик: Вы явно начали не с того. Мое возражение не имеет никакого…

Детектив Стерджис: Чем мы здесь занимаемся, защитник, допрашиваем подозреваемого или критикуем мой стиль?

Мистер Токарик: Я настойчиво возражаю против вашего…

Детектив Стерджис: Возражайте, сколько хотите. Здесь не суд.

Мистер Токарик: Я прошу предоставить мне еще одну возможность переговорить с моим клиентом.

Детектив Стерджис: Ни в коем случае. Хватит, пошли, Стив.

Детектив Мартинес: Пошли.

Мистер Джонс: Подождите. Сядьте.

Детектив Стерджис: Ты что, командуешь мной, младший?

Мистер Токарик: Я возражаю против…

Детектив Стерджис: Пошли, Стив, мы убираемся отсюда.

Мистер Джонс: Подождите.

Мистер Токарик: Чип, это…

Мистер Джонс: Заткнись.

Мистер Токарик: Чип…

Мистер Джонс: Заткнись.

Детектив Стерджис: Ага. Я ни в коем случае не намерен продолжать при таких разногласиях между вами. Он потом подаст жалобу, что не был представлен защитником по выбору. Ни в коем случае.

Мистер Токарик: Не изображайте передо мной юриста, детектив.

Мистер Джонс: Заткнись ко всем чертям, Тони. Все это нелепо.

Детектив Стерджис: Что именно, профессор Джонс?

Мистер Джонс: Ваше так называемое дело.

Детектив Стерджис: Вы не пытались сделать инъекцию инсулина вашей дочери Кассандре Брукс?

Мистер Джонс: Конечно, нет. Я нашел шприц в сумочке Синди, расстроился, потому что это подтвердило мои подозрения насчет нее, и пытался обнаружить, не сделала ли она уже…

Мистер Токарик: Чип…

Мистер Джонс: …инъекцию в аппарат внутривенного вливания Кэсси. Перестань бросать на меня взгляды. Тони. Мое будущее поставлено на карту. Я хочу услышать, какую ерунду они хотят мне сказать, чтобы я смог разъяснить это раз и навсегда.

Детектив Стерджис: Ерунду?

Мистер Токарик: Чип…

Детектив Стерджис: Я не желаю продолжать, если…

Мистер Джонс: Он мой адвокат, по сделанному мной выбору, понятно? Продолжайте.

Детектив Стерджис: Вы уверены?

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Говорите прямо вон в тот микрофон.

Мистер Джонс: Продолжайте. Я хочу убраться отсюда как можно скорее.

Детектив Стерджис: Да, сэр, масса сэр.

Мистер Токарик: Детектив…

Мистер Джонс: Заткнись, Тони.

Детектив Стерджис: Все готовы? Прекрасно. Прежде всего, мы засняли вас на видеопленку в тот момент, когда вы пытались ввести инсулин в…

Мистер Джонс: Неправда. Я сказал вам, в чем было дело. Я просто пытался узнать, что замышляет Синди.

Детектив Стерджис: Как я уже сказал, вы засняты на видеопленке, пытающимся ввести инсулин в трубку внутривенного вливания вашей дочери. Плюс видеозаписи камер при входе в Западную педиатрическую больницу, подтверждающие, что вы не входили в больницу через центральный вход. Один из ключей на вашей связке был опознан как отмычка для всех дверей больницы. Вероятно, вы пользовались ею, чтобы тайком проникнуть через…

Мистер Токарик: Я возражаю…

Мистер Джонс: Тони!

Мистер Токарик: Я прошу разрешить короткий перерыв, чтобы мы с…

Мистер Джонс: Прекрати, Тони. Я не один из твоих идиотов-социопатов. Продолжайте вашу сказку, детектив. И вы правы, я действительно воспользовался одним из ключей папы. Ну и что? Всегда, когда я прихожу в это место, я избегаю центрального входа. Я стараюсь не привлекать внимания. Является ли рассудительность вопиющим уголовным преступлением?

Детектив Стерджис: Давайте продолжим. Вы купили две чашки кофе в больничном автомате, затем поднялись по лестнице на пятый этаж. Вы у нас и там записаны на видеопленку. Снаружи, в холле, где пятое отделение соединяется с «палатами Чэппи». Вы несете кофе и заглядываете в дверную щелку. На мой взгляд, похоже на то, что вы ожидали, пока дежурная медсестра не выйдет в заднюю комнату. Затем вы идете в комнату 505W, где пребываете пятьдесят пять минут, вплоть до того момента, как я вошел и застал вас прокалывающим шприцем трубку аппарата внутривенного вливания вашей дочери. Мы намерены сейчас показать вам все эти видеозаписи, согласны?

Мистер Джонс: Представляется ненужным в высшей степени, но делайте, как вам угодно.

Детектив Стерджис: Камера, начали.

Запись выключена: 8.22 вечера.

Запись включена: 9.10 вечера.

Детектив Стерджис: О'кей. Есть какие-нибудь замечания?

Мистер Джонс: Да, это не Годар.

Детектив Стерджис: Нет? Я думал, в этом много verite[64].

Мистер Джонс: Вы поклонник cinema verite, детектив?

Детектив Стерджис: Не сказал бы, мистер Джонс. Слишком похоже на работу.

Мистер Джонс: Ха, это мне нравится.

Мистер Токарик: Это и есть ваши доводы? Это все ваши доказательства?

Детектив Стерджис: Все? Едва ли. Ну хорошо, итак, мы засняли, как вы вводите шприц…

Мистер Джонс: Я уже сказал вам, в чем там было дело — я испытывал его. Проверял входное отверстие аппарата для внутривенного вливания, чтобы узнать, не успела ли Синди сделать инъекцию Кэсси.

Детектив Стерджис: Зачем вам это было нужно?

Мистер Джонс: Зачем? Чтобы защитить собственного ребенка.

Детектив Стерджис: Почему вы подозревали вашу жену в том, что она причиняет вред Кэсси?

Мистер Джонс: Разные обстоятельства, факты, которыми я располагаю.

Детектив Стерджис: Факты.

Мистер Джонс: Именно.

Детектив Стерджис: Не хотите ли рассказать побольше насчет фактов?

Мистер Джонс: Ее характер — я замечал разные вещи. Она вела себя странно, уклончиво. И Кэсси, казалось, заболевала всегда после того, как проводила некоторое время с матерью.

Детектив Стерджис: Понятно… Мы нашли ранку от укола на мягкой части подмышки Кэсси.

Мистер Джонс: Не сомневаюсь. Но не я это сделал.

Детектив Стерджис: Ага… как насчет валиума, который вы добавили в кофе вашей жене?

Мистер Джонс: Я объяснил это еще там, в комнате, детектив. Я не давал ей лекарств. Он был прописан ей от нервов, если вы помните. Она действительно дошла до крайней степени, принимала его некоторое время. Если она отрицает это, она лжет.

Детектив Стерджис: Она действительно отрицает это. Говорит, что вообще не знала, что вы даете ей лекарство.

Мистер Джонс: Она лжет постоянно. В этом все дело. Обвинять меня, основываясь исключительно на том, что она говорит, это все равно что строить силлогизм, исходя из совершенно ложных посылок. Вы понимаете, что я хочу этим сказать?

Детектив Стерджис: Конечно, профессор. Таблетки валиума были найдены в одной из мягких игрушек Кэсси — в кролике.

Мистер Джонс: Вот видите. Как я мог что-нибудь знать об этом?

Детектив Стерджис: Ваша жена говорит, что вы купили несколько таких игрушек для Кэсси.

Мистер Джонс: Я покупал для Кэсси разные игрушки. Другие люди тоже покупали ей мягких кроликов. Медсестра по фамилии Боттомли — очень сомнительная личность. Почему бы вам не проверить ее — вдруг и она замешана?

Детектив Стерджис: А почему бы ей быть замешанной?

Мистер Джонс: Она и Синди, казалось, были очень близки друг с другом — слишком близки, я всегда так думал. Я хотел, чтобы ее перевели, но Синди отказалась. Проверьте ее, она странная, поверьте мне.

Детектив Стерджис: Мы это сделали. Она прошла полиграф[65] и все другие проверки.

Мистер Джонс: Полиграфные данные не принимаются в суде.

Детектив Стерджис: А вы бы согласились на проверку при помощи этого прибора?

Мистер Токарик: Чип, не надо…

Мистер Джонс: Не вижу никаких оснований для этого. Вся эта история нелепа.

Детектив Стерджис: Пошли дальше. Был ли у вас рецепт на таблетки валиума, которые мы нашли в вашем университетском офисе?

Мистер Джонс (смеется.): Нет. Разве это преступление?

Детектив Стерджис: фактически да. Где вы их взяли?

Мистер Джонс: Где-то — не помню.

Детектив Стерджис: Достали через одного из ваших студентов?

Мистер Джонс: Конечно, нет.

Детектив Стерджис: Через студентку по имени Кристи Мари Киркеш?

Мистер Джонс: А… ни в коем случае. Возможно, они у меня завалялись с давних времен.

Детектив Стерджис: Они были предназначены именно для вас?

Мистер Джонс: Конечно. Тогда я находился в стрессовом состоянии. Да, я вспомнил, уверен, что так и было. Кто-то одолжил мне их — кто-то из коллег по факультету.

Детектив Стерджис: Как зовут этого коллегу?

Мистер Джонс: Не помню. Это не имело особого значения. Валиум в наши дни — все равно что конфеты. Я признаю себя виновным в том, что хранил его без предписания врача, о'кей?

Детектив Стерджис: О'кей.

Мистер Токарик: Что вы только что вынули из портфеля, детектив?

Детектив Стерджис: Кое-что для записи. Я собираюсь зачитать это вам…

Мистер Токарик: Вначале я хочу иметь копию. Две копии — для меня и для профессора Джонса.

Детектив Стерджис: Замечено должным образом. Мы сделаем ксерокопии, как только закончим.

Мистер Токарик: Нет, я хочу иметь ее одновременно с вами…

Мистер Джонс: Перестань мешать, Тони. Пусть читает, что бы там ни было. Я хочу выйти отсюда сегодня.

Мистер Токарик: Чип, для меня нет ничего более важного, чем твое скорейшее освобождение, но я…

Мистер Джонс: Тихо, Тони. Читайте, детектив.

Мистер Токарик: Ни в коем случае. Я не чувствую себя спокойно в отношении…

Мистер Джонс: Прекрасно. Читайте, детектив.

Детектив Стерджис: Решено? Наверняка? Хорошо. Это расшифровка закодированной компьютерной дискеты. Выходные данные: фирма 3M, DS, DD, RH, двусторонняя, двойной плотности, марки Q. Дискета дополнительно обозначена биркой Федерального бюро расследований, номер 133355678345 тире 452948. Дискета была декодирована шифровальным отделом Национальной криминальной лаборатории ФБР в Вашингтоне, округ Колумбия, и получена главным управлением полиции Лос-Анджелеса сегодня в 6.45 утра через правительственную почту. Начав читать, я намерен зачитать всю информацию полностью, даже если вы, защитник, предпочтете удалиться из комнаты вместе с вашим клиентом. Чтобы было ясно, что вам были предъявлены доказательства, но вы отказались их выслушать. Понятно?

Мистер Токарик: Мы воспользуемся всеми нашими правами без ущерба для себя.

Мистер Джонс: Читайте, детектив. Я заинтересовался.

Детектив Стерджис: Итак, начали:

Я оставляю это послание закодированным, чтобы защитить себя, но код несложен — просто элементарная замена чисел на буквы с парой перестановок, так что вы сможете справиться с этим, Эшмор. И, если со мной что-нибудь случится, вы сможете на этом сыграть.

Чарльз Лайман Джонс-третий, известный как Чип, — чудовище.

Он прибыл в среднюю школу, где я училась, как учитель-доброволец и соблазнил меня сексуально и эмоционально. Это случилось десять лет тому назад. Мне было семнадцать, я училась в старших классах и состояла в почетном списке по математике, но мне нужна была помощь по английскому языку и социальным наукам, потому что я находила их скучными. Чипу было двадцать восемь лет, он учился в аспирантуре. Он соблазнил меня, и в течение шести месяцев мы многократно занимались сексом в его квартире и в школе, причем занимались такими вещами, которые лично я находила отвратительными. Он часто бывал импотентен и, для того чтобы возбудиться, совершал в отношении меня мерзкие вещи. Затем я забеременела, и он сказал, что женится на мне. Мы не поженились, просто жили вместе в трущобе вблизи Коннектикутского университета, в Сторсе. Но потом все стало намного хуже.

1. Он не рассказал своей семье обо мне. В городе у него была другая квартира, и он отправлялся туда всегда, когда к нему приезжал отец.

2. Он начал вести себя совершенно ненормально. Черт-те что проделывал над моим телом — подсыпал наркотики мне в напитки, а когда я спала, делал мне уколы. Просыпаясь совершенно разбитой, со следами уколов, я вначале не могла понять, что происходит. Он заявил, что у меня малокровие и это следы сыпи, вызванной беременностью, — просто лопнувшие капилляры. Я поверила ему — ведь он уверял меня, что занимался на подготовительных медицинских курсах в Йеле. Но однажды я проснулась как раз в тот момент, когда он пытался сделать мне инъекцию какой-то коричневой жидкости, выглядевшей отвратительно, — теперь я уверена, что это были фекалии. Очевидно, он дал мне перед этим слишком мало снотворного, а возможно, я уже привыкла, и мне нужна была бо́льшая доза, чтобы отключиться. Он принялся объяснять, что инъекция необходима для моего здоровья — это какое-то органическое витаминное тонизирующее средство.

Я была молода и верила всему, что он говорил. Но вскоре поведение Чипа стало уж слишком странным, и я ушла и попыталась жить с моей матерью, но она все время была пьяной и не хотела принимать меня. Кроме того, я думаю, Чип заплатил ей, потому что именно тогда она накупила уйму новой одежды. Мне пришлось вернуться к нему, и по мере того, как увеличивался срок моей беременности, Чип становился все более подлым и жестоким. Однажды он закатил настоящий истерический припадок, орал, что ребенок погубит наши отношения и что от него надо отделаться. Затем он вообще заявил: это не его ребенок, что было просто смешно — до нашей встречи я была девственницей и никогда ни с кем не болталась. Через некоторое время в результате всех тягот, на которые Чип обрек меня, случился выкидыш.

Но и это не сделаю его счастливым. И он продолжал по ночам подкрадываться ко мне и делать уколы. У меня началось нервное возбуждение и сильные головные боли, я начала слышать голоса, появилось головокружение. Некоторое время я думала, что схожу с ума.

В конце концов я уехала из Сторса и вернулась в Покипси. Он последовал за мной и устроил настоящий, с криком, скандал. Затем он дал мне чек на десять тысяч долларов и заявил, чтобы я убиралась из его жизни и больше никогда не появлялась ему на глаза.

По тем временам для меня это была огромная сумма, и я согласилась. Я чувствовала себя слишком подавленной и выжатой, чтобы поступить на работу, поэтому занялась проституцией, была ограблена и закончила тем, что вышла замуж за Вилли Кента, чернокожего парня, который время от времени занимался сутенерством. Это замужество продлилось около шести месяцев. Затем я попала в специальное отделение клиники для лечения алкоголиков и наркоманов, получила полагающиеся мне деньги и поступила в колледж.

Я специализировалась в математике и компьютерах, у меня это получалось — по-настоящему получалось, — а потом меня соблазнил еще один учитель по имени Росс М. Херберт. Я вышла за него замуж, наш брак длился два года. Он не был чудовищем, как Чип Джонс, но наводил на меня скуку и был грязнулей, поэтому я развелась с ним и ушла из колледжа, проучившись там три года.

Я получила работу на компьютере, но она не была особо творческой, поэтому я решила стать врачом и вернулась к учебе, занимаясь на подготовительных медицинских курсах. Мне приходилось работать по ночам и выкраивать время для учебы. Из-за этого мои текущие оценки и баллы на тестировании оказались не такими высокими, какими должны были быть, зато по математике я получила только самые высокие оценки.

В конце концов я окончила подготовительные курсы и подала заявления в несколько медицинских школ, но не поступила ни в одну. В течение года я работала ассистентом в лаборатории, потом снова сдала тесты, и на этот раз отметки оказались заметно лучше. Поэтому я вновь подала заявления, и была внесена в некоторые списки ожидающих. Кроме этого, я подала заявление в колледж общественного здравоохранения, чтобы получить диплом родственной специальности. Меня приняли. Этот колледж оказался в Лос-Анджелесе, поэтому я и приехала сюда.

Я кое-как протянула четыре года и продолжала подавать заявления в медицинскую школу. И однажды, читая газету, я увидела статью о Чарльзе Лаймане Джонсе и поняла, что это отец Чипа.

Тогда-то я и осознала, как они богаты и как я была ограблена. Поэтому я решила получить то, что мне причиталось. Но я не могла дозвониться до отца Чипа, даже писала письма, на которые он так и не ответил. Тогда я отправилась в городской архив и узнала, что Чип живет в пригороде Лос-Анджелеса. Я поехала посмотреть, как выглядит его дом. Сделала это ночью, чтобы никто не смог заметить меня. Несколько раз я ездила туда и наконец увидела его жену. Меня поразило, как она похожа на меня, — я была такой, до того как пополнела. Ее маленькая дочка действительно была прелестна. Господи, как я жалела их обеих!

На самом деле я не хотела причинить им вред — его жене и маленькой девочке, — но в то же время чувствовала, что должна предупредить их, пусть знают, с кем имеют дело. Кроме того, он был моим должником.

Я ездила туда несколько раз, размышляя, что мне предпринять, и однажды ночью увидела машину «скорой помощи», стоящую у парадного. Чип на своем «вольво» последовал за машиной, а я отправилась за ним. Так мы добрались до Западной педиатрической больницы. Я следила за Чипом вплоть до пункта неотложной помощи и слышала, как он справлялся о состоянии своей дочери Кэсси.

На следующий день я в белом лабораторном халате отправилась в медицинский архив и представилась доктором Херберт. Все было очень просто. Никакой охраны. Позже охрану больницы усилили. Но вернемся к девочке: ее истории болезни не было на месте, но в журнале перечислялись все предыдущие приемы, и я поняла, что он опять взялся за свое. Бедная крошка!

Это по-настоящему подстегнуло меня — теперь мной руководили не просто одни деньги. Верите вы мне или нет, Эшмор, но это правда. Когда я увидела карту этой малышки, я поняла, что должна добраться до него. Поэтому я пошла в отдел приема на работу и предложили свои услуги. Через три недели мне позвонили и пригласили на полставки. У вас, Эшмор, дерьмовая работа, но я могла наблюдать за Чипом, а он не знал об этом. В конце концов я заполучила историю болезни Кэсси и узнала обо всем, что он проделывал с девочкой. Также я прочла там, что у Джонсов был мальчик, но он умер.

Поэтому я нашла и его историю болезни, из которой узнала, что умер он от синдрома внезапной младенческой смерти. Так что в конце концов Чип кого-то убил. В следующий раз, когда я увидела в списке поступивших на лечение имя Кэсси, я принялась караулить его, а увидев, последовала за ним на автостоянку и сказала: «Сюрприз».

Он действительно был поражен, пытался притвориться, что не знаком со мной. Старался вывести меня из равновесия, говорил, что я стала такой толстухой. Но я просто сказала ему: я понимаю, чего он добивается, поэтому ему лучше прекратить болтать и дать мне миллион долларов. В противном случае я обращусь в полицию. Он начал плакать — да, на самом деле плакать, сказал, что никогда не хотел причинить кому-либо вред, — в точности так, как он, бывало, делал, когда мы жили вместе. Но на сей раз это не сработало. Я сказала, что ничего не выйдет.

Тогда он обещал, что выдаст мне сумму в десять тысяч долларов, что я должна потерпеть и он попытается собрать еще, но это не будет что-либо, похожее на миллион, — у него нет таких денег. Я отрезала: пятьдесят сразу, и в конце концов мы сошлись на двадцати пяти. На следующий день мы встретились в парке Барнсдейл в Голливуде, и он передал мне деньги. Наличными. Я предупредила, что будет лучше, если он в конце месяца выплатит мне по крайней мере двести тысяч. Он опять начал плакать и обещал сделать все от него зависящее. Потом Чип попросил меня простить его. Я ушла и использовала деньги на покупку новой машины, потому что старая совсем развалилась, а в Лос-Анджелесе без хорошей машины ты просто пустое место. Я положила историю болезни Чэда Джонса в камеру хранения аэропорта «Юнайтед эйрлайнз», ящик № 5632, и на следующий день уволилась из больницы.

Так что теперь я ожидаю конца месяца и записываю эту информацию как залог. Я хочу быть богатой, и я хочу быть врачом.

Я этого заслуживаю. Но на случай того, если Чип попытается обмануть меня, я каждую ночь оставляю эту дискету в закрытом на ключ ящике, а утром забираю. В моем шкафчике в школе лежит копия. Если вы сейчас читаете ее, значит, у меня крупные неприятности, ну и что. Другого выхода у меня нет.

7 марта 1989 года

Дон Роуз Рокуэлл Кент Херберт

Детектив Стерджис: Ну вот.

Мистер Токарик: Вы думаете, это произвело на нас впечатление? Расшифрованные фокусы-покусы? Вы же знаете, что это абсолютно неприемлемо.

Детектив Стерджис: Если вы так говорите…

Мистер Токарик: Слушай, Чип, пойдем отсюда. Чип?

Мистер Джонс: Ага.

Детектив Стерджис: Вы уверены, что хотите уйти? А то есть еще кое-что.

Мистер Токарик: Мы уже слышали достаточно.

Детектив Стерджис: Делайте, как вам угодно, защитник. Но не тратьте время впустую насчет выпуска под залог. Пока мы тут разговариваем, окружной прокурор регистрирует подозрение на убийство первой степени.

Мистер Токарик: Убийство первой степени? Это возмутительно! Кто же жертва?

Детектив Стерджис: Дон Херберт.

Мистер Токарик: Убийство первой степени? На основании этой фантазии?

Детектив Стерджис: На основании показаний очевидца, защитник. Показаний соучастника. Честного гражданина по имени Карл Собран. Вы действительно любите своих студентов, не так ли, профессор?

Мистер Токарик: Кто это?

Детектив Стерджис: Спросите профессора.

Мистер Токарик: Я спрашиваю вас, детектив.

Детектив Стерджис: Карл Эдвард Собран. Мы располагаем уликой — ветровка, а на ней кровь — и признанием, в котором Собран указывает на соучастие вашего клиента. А удостоверение личности Собрана безупречно. Степень бакалавра в сфере особой жестокости в межличностных отношениях и солидная аспирантская подготовка в других многочисленных проступках. Ваш клиент нанял его убить миссис Херберт и обставить дело так, будто убийство произошло на сексуальной почве. Не слишком трудное дело для Собрана, потому что ему нравится быть жестоким с женщинами — он уже отсидел за изнасилование и нападение. Последний оплачиваемый отпуск он отбывал за кражу и провел его в Вентуре, в окружной тюрьме. Именно там наш профессор Чип познакомился с ним. Добровольное преподавание — проект, который осуществляли его студенты-социологи. Собран получил самую высокую оценку. Старина Чип написал письмо, рекомендуя выпустить его под честное слово, в этом письме он называл Собрана «материалом для высшего учебного заведения» и обещал присмотреть за ним. Собран вышел из тюрьмы и поступил в муниципальный колледж Уэст-Вэлли, что в Западной Долине, стал специализироваться в социологии. То, что он сделал с Дон… Что вы сказали, профессор? Практические занятия?

Мистер Токарик: Более смешной истории я никогда не слышал.

Детектив Стерджис: Окружной прокурор придерживается другого мнения.

Мистер Токарик: Окружной прокурор действует, полностью руководствуясь политическими соображениями. Если бы мой клиент был какой-нибудь другой Джонс, то мы бы уже не сидели здесь.

Детектив Стерджис: Хорошо… Всего вам доброго, Стив?

Детектив Мартинес: Счастливо.

Мистер Токарик: Кодированные диски, предполагаемое свидетельство рецидивиста — абсурд.

Детектив Стерджис: Спросите своего клиента, абсурдно ли это?

Мистер Токарик: И не подумаю. Пойдем, Чип. Пошли.

Мистер Джонс: Ты можешь устроить, чтобы меня выпустили под залог. Тони?

Мистер Токарик: Здесь не место, чтобы…

Мистер Джонс: Я хочу выйти отсюда, Тони. Дела накапливаются. Мне нужно поставить отметки за письменные работы.

Мистер Токарик: Конечно, Чип. Но это может занять…

Детектив Стерджис: Он никуда не пойдет, и вам это известно, защитник. Будьте с ним откровенны.

Мистер Джонс: Я хочу выйти отсюда. Это место вызывает депрессию. Я не могу сосредоточиться.

Мистер Токарик: Я понимаю, Чип, но…

Мистер Джонс: Без всяких «но», Тони, я хочу выйти… L'exterieur. Вый-ти.

Мистер Токарик: Конечно, Чип. Ты знаешь, я сделаю все…

Мистер Джонс: Я хочу выйти, Тони. Я порядочный человек. Все это напоминает Кафку.

Детектив Стерджис: Порядочный человек, ха-ха. Лжец, мучитель, убийца… Да-а. Я думаю, если не считать эти второстепенные технические подробности, то ты просто кандидат в святые, младший.

Мистер Джонс: Я порядочный человек.

Детектив Стерджис: Расскажите это своей дочери.

Мистер Джонс: Она не моя дочь.

Мистер Токарик: Чип…

Детектив Стерджис: Кэсси не ваша дочь?

Мистер Джонс: Строго говоря, нет, детектив. Хотя это и не имеет значения — я не причинил бы вреда ничьему ребенку.

Детектив Стерджис: Она не ваша?

Мистер Джонс: Нет. Хотя я и растил ее как свою собственную. Я полностью отвечаю за нее, но она не моя дочь.

Детектив Мартинес: Чья же?

Мистер Джонс: Кто знает? Ее мать такая безотказная шлюха, набрасывается на всех, у кого есть… в штанах. Одному Богу известно, кто отец Кэсси. Я не имею точных данных.

Детектив Стерджис: Под словами «ее мать» вы имеете в виду свою жену? Синди Брукс Джонс?

Мистер Джонс: Жена только по фамилии.

Мистер Токарик: Чип…

Мистер Джонс: Она барракуда, детектив. Не верьте этой невинной внешности. Настоящая хищница. Она вернулась к своему привычному поведению, как только поймала меня.

Детектив Стерджис: Какой тип поведения вы имеете в виду?

Мистер Токарик: Я прекращаю это заседание. Сейчас же. Вы рискуете, задавая любые последующие вопросы, детектив.

Детектив Стерджис: Сожалею, Чип. Ваша юридическая ищейка говорит: «Заткни пасть».

Мистер Джонс: Я буду разговаривать с кем хочу и когда хочу, Тони.

Мистер Токарик: Ради Бога, Чип…

Мистер Джонс: Заткнись, Тони. Ты становишься утомительным.

Детектив Стерджис: Лучше прислушайтесь к его словам, профессор. Он эксперт.

Мистер Токарик: Именно. Заседание окончено.

Детектив Стерджис: Как скажете.

Мистер Джонс: Перестаньте делать из меня ребенка — вы все. Я, а не кто-то другой застрял в этой чертовой дыре. Именно мои права ограничивают. Что я должен сделать, чтобы выйти отсюда, детектив?

Мистер Токарик: Чип, в данный момент ты ничего не можешь сделать, ничего.

Мистер Джонс: Тогда зачем ты мне нужен? Ты уволен.

Мистер Токарик: Чип…

Мистер Джонс: Заткнись и дай мне подумать, о'кей?

Мистер Токарик: Чип, я не могу с чистой совестью…

Мистер Джонс: У тебя вообще нет совести, Тони. Ты адвокат. Цитирую Барда: «Давайте убьем всех законников». А? Поэтому просто помолчи… так вот… Послушайте, вы, друзья-полицейские, вы понимаете людей с улицы, понимаете, как они лгут. Именно такова Синди. Она лжет атавистически — это у нее врожденное. Она дурачила меня так долго потому, что я любил ее. «Когда моя любовь клянется, что она — воплощенная истина, я верю ей, хоть знаю, что это ложь». Шекспир. Все можно найти у Шекспира. На чем я остановился?

Мистер Токарик: Чип, ради себя самого…

Мистер Джонс: Она просто поразительна, детектив. Может заговорить до потери сознания. Вот она подает мне обед, улыбается и интересуется, как прошел мой день, а всего час назад в нашей брачной постели она трахалась с бассейнщиком. Бассейнщик, Господи Боже! Хоть это и байка любого большого города, но она осуществила ее на практике.

Детектив Стерджис: Говоря «бассейнщик», вы имеете в виду Грега Уорли из службы по обслуживанию бассейнов «Уэлли-брайт»?

Мистер Джонс: Его, других — какая разница. Плотников, слесарей, кого угодно в рабочем комбинезоне. Никакого труда не составляет пригласить обслуживающий персонал к нам в дом. Наш дом был «Диснейлендом» для каждого, носящего голубой воротничок. Это болезнь, детектив. И она ничего не может с этим поделать. Ладно, умом я могу понять это. Неуправляемые импульсы. Но тем временем она погубила меня. Жертвой-то стал я.

Мистер Токарик: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Что вы хотите сказать, защитник?

Мистер Токарик: Я прошу зарегистрировать мое возражение по поводу этого заседания.

Мистер Джонс: Подави свое эго, Тони. Я — жертва, перестань пользоваться мной ради своих амбиций. Это моя проблема. Вообще люди склонны использовать меня, потому что знают: я довольно наивен.

Детектив Стерджис: Дон Херберт тоже занималась этим?

Мистер Джонс: Разумеется. Та чепуха, что вы зачитали, с начала и до конца — выдумка. Когда я познакомился с Дон, она была наркоманкой. Я пытался помочь ей, и она отплатила мне паранойей.

Детектив Стерджис: А как насчет Кристи Киркеш?

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Что вы хотите сказать, профессор?

Мистер Джонс: Кристи — моя студентка. Почему вы спрашиваете? Разве она утверждает, что является чем-то бо́льшим?

Детектив Стерджис: Именно это она и утверждает.

Мистер Джонс: Тогда она просто лжет. Еще одна.

Детектив Стерджис: Что именно вы хотите сказать словами «еще одна»?

Мистер Джонс: Хищница. Верьте мне, она гораздо старше своего возраста. Вероятно, я притягиваю их. С Кристи на самом деле произошло вот что: во время тестирования я подловил ее на обмане и работал над ее этикой. Послушайте моего совета и не принимайте то, что она говорит, за чистую монету.

Детектив Стерджис: Она говорит, что арендовала для вас почтовый ящик в Эгуре-Хиллз. У тебя его номер под рукой, Стив?

Детектив Мартинес: Почтовые ящики в Эгуре, ящик номер 1498.

Мистер Джонс: Это было нужно для научной работы.

Детектив Стерджис: Какой научной работы?

Мистер Джонс: Я размышлял над возможным проектом: исследование в области порнографии — повторяемость имиджа в сверхорганизованном обществе как форма ритуала. Естественно, что я не хотел, чтобы материал по этому вопросу присылали мне домой или в офис колледжа, — могут посчитать извращением, и, честно говоря, мне вообще не хотелось получать макулатуру. Поэтому Кристи арендовала для меня почтовый ящик.

Детектив Стерджис: А можете вы объяснить, почему сами не арендовали его?

Мистер Джонс: У меня было мало времени, а Кристи живет в том районе, и это просто показалось удобным.

Детектив Стерджис: Есть ли какое-либо объяснение, почему вы арендовали его на имя Ральфа Бенедикта, доктора медицины? Доктора, умершего два с половиной года тому назад, который, как оказалось, лечил от диабета тетю вашей жены?

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Детектив Стерджис: Объясните, почему вы заказали на этот адрес медицинскую аппаратуру и использовали имя и медицинскую лицензию Ральфа Бенедикта, доктора медицины?

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Детектив Стерджис: Объясните, почему вы воспользовались именем Ральфа Бенедикта, доктора медицины, и заказали на этот адрес инсулин и устройство для его введения, такое же, как мы нашли у вас в руке в больничной комнате вашей дочери?

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Мистер Джонс: Возмутительно. Синди тоже было известно об этом почтовом ящике. Я дал ей мой запасной ключ. Она, наверное, и пользовалась им.

Детектив Стерджис: Она утверждает, что не знала о существовании ящика.

Мистер Джонс: Она лжет.

Детектив Стерджис: Хорошо, даже если так, почему вы воспользовались именем Бенедикта, чтобы арендовать ящик? Это имя стоит на заявлении на аренду.

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Мистер Джонс: Но я хочу — я хочу обелить свое имя, Тони. Говоря по чести, детектив, я на самом деле не могу ответить на этот вопрос. Должно быть, что-то подсознательное. Вероятно, Синди упомянула имя Бенедикта — да, я уверен, что так и было. Как вы сказали, он был лечащим врачом ее тети, Синди много говорила о нем, и его имя застряло у меня в голове. Поэтому, когда мне потребовалось имя для аренды ящика, фамилия Бенедикта первой пришла мне на язык.

Детектив Стерджис: Прежде всего, почему вам было нужно вымышленное имя?

Мистер Джонс: Я уже объяснил. Понимаете, порнография — некоторый материал, что я получал, был по-настоящему отвратительным.

Детектив Стерджис: Ваша жена говорит, что она ничего не знала о ящике.

Мистер Джонс: Ну, конечно. Она лжет. Серьезно, детектив, все зависит от обстоятельств — видеть вещи в другом свете, надевать новые очки.

Детектив Стерджис: Ага.

Мистер Токарик: Что вы вынимаете?

Детектив Стерджис: Думаю, это очевидно. Маска.

Мистер Токарик: Я не считаю…

Мистер Джонс: Ничего особенного. Это с карнавала — карнавала женского студенческого объединения «Дельта-Пси». Меня нарядили тогда колдуньей. Я сохранил маску как сувенир.

Детектив Стерджис: Ее сохранила Кристи Киркеш. Вы отдали ей эту маску на прошлой неделе с просьбой сохранить ее.

Мистер Джонс: Ну и что?

Детектив Стерджис: А вот что: я считаю, вы надевали ее, когда делали инъекции Кэсси. Чтобы походить на женщину — на злую колдунью.

Мистер Токарик: Возмутительно.

Мистер Джонс: В этом я согласен с тобой, Тони.

Детектив Стерджис: Сувенир, да? Почему вы отдали его Кристи?

Мистер Джонс: Она является членом «Дельта-Пси». Я думал, что этому объединению будет приятно иметь у себя подобную маску.

Детектив Стерджис: Какая заботливость.

Мистер Джонс: Я консультант у них на факультете, что особенного в том…

Детектив Стерджис: Вы помешаны на своих студентах, не так ли? Вы и со своей женой познакомились подобным образом, да? Она была вашей студенткой?

Мистер Джонс: В этом нет ничего необычного — отношения между преподавателями и студентами…

Детектив Стерджис: Что вы хотите этим сказать?

Мистер Джонс: Часто… иногда ведут к интимным отношениям.

Детектив Стерджис: Вы и у нее тоже были преподавателем? У вашей жены?

Мистер Джонс: Да, это так. Но она была безнадежна… отсутствие каких бы то ни было способностей.

Детектив Стерджис: Но вы все же женились на ней. Как это могло случиться — такой умный парень, как вы?

Мистер Джонс: Я был сражен — «эта весна любви».

Детектив Стерджис: Вы встретились весной?

Мистер Джонс: Это цитата…

Детектив Стерджис: Из Шекспира?

Мистер Джонс: Действительно так. Я по уши влюбился, и она этим воспользовалась. Романтическая натура. Моя ненавистная натура.

Детектив Стерджис: А как насчет Карла Собрана? Он тоже воспользовался вами?

Мистер Джонс: С Карлом было другое — в отношении Карла я не был наивен. С самого начала я знал, что он собой представляет, но чувствовал, что могу помочь ему направить свои импульсы по верному пути.

Детектив Стерджис: Вам было известно, кто он такой?

Мистер Джонс: Классический пример социопата. Но, несмотря на расхожее убеждение, у подобных типов совесть не отсутствует. Просто для удобства они откладывают ее в сторону — почитайте Семенова. Вам, как полицейскому, это действительно нужно. О чем я говорил? Карл. Карл очень способный. Я надеялся конструктивно управлять его интеллектом.

Детектив Стерджис: И организовать наемное убийство?

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Мистер Джонс: Перестань вздыхать, Тони. Конечно, это нелепо. Неужели Карл действительно сказал такое?

Детектив Стерджис: Как бы еще я узнал о преступлении, профессор?

Мистер Джонс: Нелепость. Но он социопат, не забывайте об этом. Генетический лгун. В самом патологическом случае, я виноват в недооценке этого типа. Как бы ни было глубоко мое неуважение к Дон как к человеку, я был просто в ужасе, узнав, что ее убили. Если бы я знал, то никогда бы не написал то письмо о Карле в комиссию по передаче на поруки. Никогда не… О Господи!

Детектив Стерджис: Никогда бы не делали чего?

Мистер Джонс: Никогда бы попусту не болтал с Карлом.

Детектив Стерджис: Насчет Дон?

Мистер Токарик: Не отвечай на этот вопрос.

Мистер Джонс: Ты опять ноешь — это очень утомительно, Тони. Да, о ней и о многом другом. Боюсь, что высказал необоснованные замечания по поводу Дон, которые. Карл, должно быть, понял неправильно.

Детектив Стерджис: Какого рода замечания?

Мистер Джонс: О нет, я не могу поверить, что он на самом деле… Я говорил, как Дон беспокоит меня. Он неправильно понял. Господи! Какое кошмарное недоразумение!

Детектив Стерджис: Вы заявляете, что он неправильно понял ваши замечания и убил Дон по собственной инициативе?

Мистер Джонс: Поверьте мне, детектив. Эта мысль ужасно беспокоит меня. Но таков неизбежный вывод.

Детектив Стерджис: Что именно вы рассказывали Собрану о Дон?

Мистер Джонс: Что она играла некоторую роль в моем прошлом и что она надоела мне.

Детектив Стерджис: И все?

Мистер Джонс: И все.

Детектив Стерджис: И никакого подстрекательства не было? Чтобы убить ее или причинить вред?

Мистер Джонс: Разумеется, нет.

Детектив Стерджис: Но плата-то за работу была, профессор. Две тысячи долларов, которые Собран положил на свой счет на другой день после убийства Дон. Когда я арестовывал его, часть денег была у него в кармане. Он утверждает, что получил их от вас.

Мистер Джонс: Совершенно верно. На протяжении длительного времени я помогал Карлу — ну, чтобы он смог стать на ноги, чтобы ему не нужно было возвращаться к прошлому.

Детектив Стерджис: Две тысячи долларов?

Мистер Джонс: Иногда я бываю слишком щедрым. Это профессиональный риск.

Детектив Стерджис: Быть профессором социологии?

Мистер Джонс: Быть богатым с детства. Это, знаете ли, может обернуться настоящим проклятием. Поэтому я всегда пытаюсь жить так, как будто этих денег никогда и не было. Живу без особых претензий, стараюсь держаться подальше от того, что способно коррумпировать человека.

Детектив Стерджис: Как, например, сделки по земельным участкам?

Мистер Джонс: Я делал инвестиции только ради Синди и детей. Хотел, чтобы у них была какая-то финансовая стабильность, — ведь преподавание, безусловно, обеспечить ее не может. Это было до того, как я понял, чем занимается Синди.

Детектив Стерджис: Под словами «чем занимается Синди» вы подразумеваете сексуальное поведение?

Мистер Джонс: Именно. С каждым, кто появится на пороге. Дети не были моими, но я все равно заботился о них. Я доверчивый человек — над этим мне нужно работать.

Детектив Стерджис: Ага… А Чэд был вашим ребенком?

Мистер Джонс: Безусловно, нет.

Детектив Стерджис: Откуда вы знаете?

Мистер Джонс: Достаточно одного взгляда на него. Он был как две капли воды похож на кровельщика, который работал на нашем участке. Вылитый портрет — полное сходство.

Детектив Стерджис: Поэтому вы и убили его?

Мистер Джонс: Не будьте скучным, детектив. Чэд умер от синдрома внезапной младенческой смерти.

Детектив Стерджис: Как вы можете быть уверены?

Мистер Джонс: Классический случай. Я прочитал о нем — о синдроме внезапной младенческой смерти — после того как умер малыш. Пытался понять, осмыслить. Это было ужасное для меня время. Мальчик не был моей плотью и кровью, но я все равно любил его.

Детектив Стерджис: Хорошо, пойдем дальше. Ваша мать. Почему вы убили ее?

Мистер Токарик: Я возражаю.

Мистер Джонс: Ты, проклятый…

Детектив Стерджис: Видите, я тоже изучил кое-что…

Мистер Джонс: Ты, жирный прок…

Мистер Токарик: Я возражаю. Я в самой решительной форме возражаю против эт…

Детектив Стерджис: …пытаясь понять вас, профессор. Я расспросил людей о вашей мамочке. Вы бы очень удивились, если бы знали, как охотно люди позорят тех, кто…

Мистер Джонс: Вы глупы. Вы псих и… И в высшей степени глупый и необразованный человек. Мне следовало бы знать, что не нужно открывать душу перед таким, как…

Мистер Токарик: Чип…

Детектив Стерджис: Все они были одинакового мнения по поводу того, что ваша престарелая мать была ипохондриком. Здоровая как лошадь, но убежденная, что неизлечимо больна. Один человек, с которым я беседовал по этому поводу, заявил, что ее спальня была похожа на больничную палату, что у нее была настоящая больничная кровать. Такая, с маленьким столиком, знаете? Везде валялись все эти пилюли и капли. И шприцы тоже. Множество шприцев. Она сама колола себя или заставляла вас это делать?

Мистер Джонс: О Господи…

Мистер Токарик: Возьми мой носовой платок, Чип. Детектив, я требую, чтобы вы прекратили задавать вопросы на эту тему.

Детектив Стерджис: Конечно. Счастливо оставаться.

Мистер Джонс: Это она делала уколы. И себе, и мне. Она причиняла мне боль! Уколы витамина В два раза в день. Уколы протеина. Уколы антигистамина, хотя у меня вообще не было аллергии. Мой зад служил для нее чертовой подушечкой для иголок! Антибиотики, как только я чихну. Уколы от столбняка, если я оцарапался. Рыбий жир и касторка, а если меня после этого рвало, я должен был все убирать сам и принимать двойную дозу. Она всегда могла раздобыть лекарства — когда-то была медсестрой, — именно благодаря этому она познакомилась с отцом. В армейском госпитале, он был ранен под Анцио — великий герой. Она заботилась о нем. Но по отношению ко мне была маньяком с садистскими наклонностями. Вы не можете представить себе, каково было мне!

Детектив Стерджис: Похоже, никто не защищал вас.

Мистер Джонс: Никто! Это был настоящий ад. Каждый день приносил новый сюрприз. Поэтому я ненавижу сюрпризы. Ненавижу их. Чувствую к ним отвращение.

Детектив Стерджис: Вы предпочитаете, чтобы все было запланировано, а?

Мистер Джонс: Организовано. Мне нравится организованность.

Детектив Стерджис: Похоже, ваш папа покинул вас в беде.

Мистер Джонс (смеется): Это его хобби.

Детектив Стерджис: Поэтому вы идете своим путем?

Мистер Джонс: Необходимость порождает изобретательность. (Смеется.) Благодарю вас, герр Фрейд.

Детектив Стерджис: Вернемся на минутку назад, к вашей маме.

Мистер Джонс: Давайте не делать этого.

Детектив Стерджис: Поговорим о том, как она умерла. Смертельная доза валиума, пластиковый пакет на голове — думаю, нам никогда не удастся доказать, что это не было самоубийство.

Мистер Джонс: Все потому, что на самом деле это было именно самоубийство. Вот все, что я могу сказать по этому поводу.

Детектив Стерджис: Не хотите ли объяснить, почему вы повесили нарисованные ею картины так близко к полу? Что двигало вами? Это что — символическое унижение или что еще?

Мистер Джонс: Мне нечего ответить.

Детектив Стерджис: Ага… да… Значит, вы пытаетесь доказать мне, что жертва — вы и что все это просто огромное недоразумение.

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Что?

Мистер Джонс: Все зависит от обстоятельств, детектив. От обстоятельств.

Детектив Стерджис: Изучение синдрома внезапной младенческой смерти было вызвано попыткой понять причину смерти вашего… Чэда?

Мистер Джонс: Совершенно верно.

Детектив Стерджис: Вы изучали материал о синдроме Мюнхгаузена «по доверенности» потому, что пытались понять болезни Кэсси?

Мистер Джонс: Да, именно так. Исследование — то, чему я учился, детектив. Все эксперты, кажется, обескуражены симптомами Кэсси. Я подумал: нужно узнать все, что смогу.

Детектив Стерджис: Дон Херберт упомянула, что вы когда-то занимались на подготовительных медицинских курсах.

Мистер Джонс: Очень недолго. У меня пропал интерес.

Детектив Стерджис: Почему?

Мистер Джонс: Слишком конкретная наука, не требуется никакого воображения. Врачи — это всего-навсего возвеличенные водопроводчики.

Детектив Стерджис: Итак… вы, верный старой профессорской традиции, изучали синдром Мюнхгаузена.

Мистер Джонс (смеется): Что я могу вам сказать? В конце концов мы все возвращаемся к… Это было откровение, поверьте мне. Все, что я узнал об этом синдроме. Нет, я вообще вначале не думал, что Синди могла что-то сделать с девочкой. Может быть, я слишком долго медлил, не подозревая ее, ведь мое собственное детство… было слишком тяжелым. Полагаю, что я подавил свои подозрения. Но затем… когда я прочитал…

Детектив Стерджис: Что? Почему вы качаете головой?

Мистер Джонс: Тяжело говорить об этом… такая жестокость… Вы думаете, что знаете кого-то, и вдруг… Но все сходилось — все начало сходиться. История жизни Синди. Ее помешательство на здоровье. Методы, которые она, должно быть, применяла… отвратительно.

Детектив Стерджис: Какие, например?

Мистер Джонс: Например, накрывала девочку чем-нибудь, чтобы симулировать потерю сознания. Когда Кэсси плакала, вставала именно Синди, она звала меня, только когда дела становились уж слишком плохи. Потом начались эти ужасные желудочно-кишечные проблемы и лихорадки. Однажды я заметил что-то коричневое в бутылочке для кормления Кэсси. Синди сказала, что это яблочный сок, а я поверил ей. Теперь я понимаю, что это, должно быть, были какие-то фекалии. Отравляла Кэсси ее же собственными испражнениями так, чтобы девочка была заражена, но инфекция была бы родственной ее организму — самозаражение, так что никакой чужеродный организм не появится в анализе крови. Отвратительно, не правда ли?

Детектив Стерджис: Согласен, профессор. Какова ваша теория по поводу припадков?

Мистер Джонс: Низкое содержание сахара в крови, очевидно. Сверхдоза инсулина. Синди знала все относительно инсулина — из-за болезни тети. Думаю, я должен был бы догадаться — она все время твердила о диабете своей тети, не давала Кэсси никакой жирной или соленой пищи, — но до меня не доходило. Думаю, я просто не хотел верить в это, но… доказательства. Я хочу сказать, что в какой-то момент это приходится признать, не так ли? Но все же… Синди имела — имеет — слабости, и, конечно, я был взбешен из-за ее сексуальных упражнений на стороне. Но ее собственное дитя.

Детектив Стерджис: Только ее…

Мистер Джонс: Да, но это к делу не относится. Кому нравится видеть страдания ребенка — своего или чужого?

Детектив Стерджис: Поэтому вы отправились в университет и в банке данных системы «Поиск и печать» взяли статьи по этой тематике.

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Детектив Стерджис: Что вы говорите?

Мистер Джонс: Хватит вопросов, ладно? Я немного устал.

Детектив Стерджис: Я сказал что-то, что оскорбило вас?

Мистер Джонс: Тони, заставь его прекратить.

Мистер Токарик: Заседание окончено.

Детектив Стерджис: Конечно. Разумеется. Но мне просто непонятно. У нас шел такой хороший, компанейский разговор, и вдруг, когда я упомянул о «Поиске и печати», этой огромной компьютеризированной системе, где вы можете получить статьи прямо с компьютера и отпечатать их на ксероксе, что-то вдруг защелкнулось, профессор. Что же? А-а, ведь профессора могут открыть счет и будут ежемесячно получать чек для оплаты с перечнем взятых материалов.

Мистер Токарик: Мой клиент и я не имеем понятия, о чем вы говорите…

Детектив Стерджис: Стив?

Детектив Мартинес: Вот они, полюбуйтесь.

Мистер Токарик: А, еще фокусы из полицейского мешка.

Детектив Стерджис: Вот, смотрите, защитник. Статьи, помеченные красными звездочками, посвящены внезапной младенческой смерти. Проверьте даты: ваш клиент и мисс Киркеш сняли их с компьютера. За шесть месяцев до смерти Чэда. Статьи с синими звездочками посвящены синдрому Мюнхгаузена. Проверьте даты, и вы увидите, что статьи сняты через два месяца после рождения Кэсси — задолго до того, как начались ее болезни. На мой взгляд, это свидетельствует о предумышленности, вы не согласны, защитник? Я в самом деле получил удовольствие от небольшой комедии, которую Чип разыграл для нас, может быть, ребята в камерах тоже будут рады ей. Черт возьми, возможно, вам удастся перевести его из блока усиленного режима туда, где сидят основные массы, защитник. Чтобы он имел возможность преподавать тамошним социопатам начальный курс социологии. Что скажете? Что?

Мистер Джонс: (Неразборчиво.)

Мистер Токарик: Чип…

Детектив Стерджис: Что это, я вижу слезы. Чип? Бедный ребенок. Говори громче, я тебя не слышу.

Мистер Джонс: Давайте заключим сделку.

Детектив Стерджис: Сделку? Какую?

Мистер Джонс: Сократите обвинение: нападение — вооруженное нападение. На самом деле это все, на что у вас есть доказательства.

Детектив Стерджис: Ваш клиент хочет вести переговоры, защитник. Я вам предлагаю что-нибудь посоветовать ему.

Мистер Токарик: Ничего не говори, Чип. Дай я все улажу.

Мистер Джонс: Я хочу договориться, будь все проклято, я хочу выйти отсюда.

Детектив Стерджис: Что ты можешь предложить, Чип?

Мистер Джонс: Информацию — только факты. То, что проделывал мой папаша. Настоящее убийство. В больнице работал врач по фамилии Эшмор. Вероятно, он шантажировал отца по какому-то делу. Однажды я подслушал разговор отца и одного из его лакеев — червяка по фамилии Новак, — я пришел навестить папу к нему домой и услышал, о чем они говорили. Они сидели в библиотеке и не знали, что я стою за дверью, — они никогда не обращали на меня особого внимания. Они говорили, что этим типом, этим врачом, придется заняться. Что при всех проблемах с безопасностью в больнице это не должно быть затруднительно. Я тогда особенно не задумывался над их словами, но через месяц Эшмор был убит на больничной автостоянке. Значит, между разговором и убийством должна существовать какая-то связь, так? Я уверен, мой папаша и подстроил убийство. Приглядитесь к нему повнимательнее — поверьте, на фоне этого все случившееся со мной покажется пустяком.

Детектив Стерджис: Пустяком, говоришь?

Мистер Джонс: Поверьте, вам следует расследовать это дело.

Детектив Стерджис: Что ж, продаешь своего старика, да?

Мистер Джонс: Он никогда для меня ничего не делал. Никогда не защищал меня — ни разу, ни единого раза!

Детектив Стерджис: Слышите, защитник. Вот вам основа для защиты: тяжелое детство. Ну, пока, Чип. Пошли, Стив.

Детектив Мартинес: Встретимся в суде.

Мистер Джонс: Подождите…

Мистер Токарик: Чип, нет никакой необх…

(КОНЕЦ ЗАПИСИ)

37

Предъявленное обвинение было помещено на третьей странице бедного новостями субботнего номера газеты. Заголовок гласил: «Профессору предъявлено обвинение в убийстве и жестоком обращении с детьми», рядом располагалась старая, сделанная в колледже фотография Чипа. На ней он выглядел счастливым хиппи; в статье говорилось о нем, как об исследователе в области социологии и обладателе нескольких наград за преподавание. Также были процитированы непременные образчики мнения не веривших в случившееся коллег.

Статья, появившаяся на следующей неделе, заслонила собой историю Чипа: «Арест Чака Джонса и Джорджа Пламба — сговор о совершении убийства Лоренса Эшмора».

Соучастник сговора по имени Уоррен Новак — один из серых бухгалтеров — вступил в соглашение с полицией и рассказал все, включая тот факт, что Пламб дал ему указание взять наличные деньги с больничного счета, чтобы заплатить наемному убийце. Человек, который проломил череп Эшмору, был представлен как личный охранник Чарльза Джонса по имени Генри Ли Кьюди. На фотографии было видно, как федеральный агент, имя которого не указывалось, ведет преступника в тюрьму. Крупный и мощный Кьюди был одет весьма небрежно и казался только что проснувшимся. Агент был блондином в очках в черной оправе, с лицом, имевшим форму почти равностороннего треугольника. На работе в качестве охранника в Западной педиатрической больнице он был известен как А. Д. Сильвестер.

Я раздумывал, почему правительственный агент вдруг занимается арестом по делу об убийстве, пока не прочел последний абзац: ожидается «основанное на длительном правительственном расследовании» федеральное обвинение Чарльза Джонса и его банды в «предполагаемых финансовых нарушениях». Со ссылками на анонимных «федеральных официальных представителей». Имена Хененгард и Зимберг упомянуты не были.

* * *

В четверг, в четыре часа, я в четвертый раз попытался дозвониться до Анны Эшмор. На три первых звонка никто не ответил. На сей раз трубку поднял мужчина.

— Кто это? — спросил он.

— Алекс Делавэр. Я работаю в Западной педиатрической больнице. На прошлой неделе я посетил миссис Эшмор, чтобы выразить свое соболезнование, а теперь просто хотел бы узнать, как она поживает.

— А-а. Это говорит ее поверенный, Натан Бест. С ней все в порядке. Вчера вечером выехала в Нью-Йорк навестить старых друзей.

— А когда она вернется, вам неизвестно?

— Не уверен, что она вообще вернется.

— А, вот как. Если будете говорить с ней, передайте ей мои наилучшие пожелания.

— Хорошо. Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Делавэр.

— Вы врач?

— Психолог.

— А не хотели бы вы приобрести по сходной цене земельный участок, а, доктор? Участок будет освобождаться от нескольких владельцев.

— Нет. Спасибо.

— Ну что ж, если вам известен кто-то, кто желал бы сделать приобретение, сообщите ему. Всего хорошего.

* * *

В пять часов я последовал недавно приобретенной привычке и направился к маленькому белому дому, расположенному в тенистом тупике в Западном Лос-Анджелесе, как раз к востоку от Санта-Моники.

На сей раз со мной поехала Робин. Я припарковался и вышел из машины.

— Долго не задержусь.

— Не спеши.

Она откинула сиденье, поставила ноги на приборную доску и начала набрасывать на бристольском картоне эскизы перламутровой инкрустации.

Как обычно, окна домика были завешены. Я прошел по прорезающей газон тропинке, выложенной железнодорожными шпалами. На бордюрах пробивались ярко-красные и белые петунии. Универсал «плимут-вояджер» стоял на подъезной дороге. За ним расположилась помятая «хонда» медного цвета. Уже начиналась настоящая жара, и воздух был плотным и каким-то маслянистым. Я не замечал ни малейшего ветерка. Но все же что-то заставляло звучать бамбуковые колокольчики над дверью.

Я постучал. Глазок открылся, и в нем показался красивый голубой глаз. Дверь широко распахнулась, и Вики Боттомли посторонилась, чтобы дать мне пройти. На ней была зеленая, цвета неспелого лимона, блузка медсестры, надетая поверх белых эластичных брюк. На волосах много лака. В руке она держала кружку цвета тыквы.

— Кофе? — предложила она. — Еще немного осталось.

— Нет, спасибо. Как сегодня дела?

— В общем-то, кажется, лучше.

— У обеих?

— В основном у малышки. Она по-настоящему раскрылась. Бегает по всему дому, как настоящий маленький бандит.

— Хорошо.

— И разговаривает сама с собой. Это нормально?

— Уверен, что да.

— Ага. Я так и думала.

— О чем она говорит, Вики?

— Не могу разобрать — что-то бубнит. Но выглядит достаточно счастливой.

— Крепкая малышка, — заметил я, входя.

— Как и большинство детей… Она ждет вас.

— Правда?

— Ага. Я упомянула ваше имя, и она улыбнулась. Уже пора, а?

— Конечно. Наверняка я заслужил свои лычки.

— Работая с малышами, приходится трудиться.

— Как она спит?

— Хорошо. Но Синди спит плохо. Я каждую ночь слышу, как она встает и по нескольку раз за ночь включает телевизор. Может быть, действует отмена валиума, а? Хотя я не замечала никаких других симптомов.

— Может быть, и так, или просто обычное беспокойство.

— Возможно. Вчера ночью она заснула у телевизора, я разбудила ее и отослала обратно в комнату. Но с ней все будет в порядке. Ведь у нее нет другого выбора, согласны?

— Почему это?

— Потому что она мать.

Мы миновали гостиную. Белые стены, бежевый ковер, совершенно новая мебель, только что прибывшая со склада. Налево — кухня. Прямо перед нами — широко раскрытые стеклянные двери. Задний двор представлял собой патио с искусственным газоном, за которым начиналась настоящая трава — бледная по сравнению с искусственной. В центре дворика росло апельсиновое дерево, его ветки согнулись под тяжестью созревающих плодов. Двор ограничивался забором из планок красного дерева с зубчатыми верхушками, протянутыми над ним телефонными проводами и крышей соседнего гаража.

Кэсси сидела на траве, сосала пальцы и рассматривала розовую пластиковую куклу. Одежда куклы была разбросана по траве. Поблизости, скрестив ноги, расположилась и Синди.

— Думаю, да, — проговорила Вики.

— Что именно?

— Думаю, вы заработали ваши лычки.

— Думаю, мы оба их заработали.

— Ага… Вы знаете, я не очень-то охотно решилась на проверку этим «детектором лжи».

— Могу себе представить.

— Отвечать на все эти вопросы, знать, что о тебе думают такое. — Она покачала головой. — Это действительно было больно.

— Вся эта история была сплошной болью, — сказал я. — Он все так подстроил.

— Да… Он вертел нами, как хотел — даже использовал подаренные мной игрушки. Для таких людей, как он, должна быть предусмотрена смертная казнь. Я буду рада подняться на свидетельское место и всему миру рассказать о нем. Когда, вы думаете, это произойдет? Я имею в виду судебный процесс?

— Наверное, не позднее, чем через несколько месяцев.

— Наверное… Ну, ладно, развлекайтесь. Поговорю с вами попозже.

— В любое время, Вики.

— В любое время что?

— В любое время, когда вы захотите поговорить.

— Я уверена, — улыбнулась она. — Я в этом просто уверена. Мы с вами поболтаем — разве это не здорово?

Она слегка шлепнула меня по спине и повернулась. Я вышел в патио.

Кэсси посмотрела на меня, затем вернулась к своему голышу. Девочка была босиком, в красных шортах и розовой тенниске, разрисованной серебряными сердцами. Волосы собраны в узел на затылке. Личико чем-то вымазано. Казалось, малышка немного пополнела.

Синди легко поднялась на ноги. Она тоже была в шортах, в тех самых коротеньких белых шортах, в которых я видел ее дома. Поверх них — белая тенниска. Волосы распущены и зачесаны назад. На щеках и подбородке выступили прыщики, и она пыталась замазать их пудрой.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — улыбнулся я и сел на землю рядом с Кэсси.

Синди постояла минутку, затем ушла в дом. Кэсси повернулась, проследила за матерью, подняла подбородок и открыла рот.

— Мама сейчас вернется, — заверил я девочку и посадил ее к себе на колени.

Несколько мгновений она сопротивлялась. Я не удерживал ее. Но все же Кэсси с колен не слезла, и я обнял малышку за крошечную мягкую талию. Некоторое время она не двигалась, а затем проговорила:

— Ло… но-но!

— Кататься на лошадке?

— Но-но!

— На большой или на маленькой?

— Но-но.

— Ладно, поехали, маленькая лошадка. — Я осторожно подбрасывал девчурку вверх. — Но-но.

— Но…

Она подпрыгивала все сильнее, и я стал двигать коленом немного быстрее. Она захихикала и взметнула руки вверх. При каждом прыжке узел ее волос щекотал мне нос.

— Но-но! Но-но-о-о!

Мы остановились, Кэсси засмеялась, спустилась с моего колена и заковыляла к дому. Я последовал за ней в кухню. Комната, в два раза меньше прежней, на Данбар-драйв, была обставлена видавшей виды мебелью.

Вики стояла у раковины и мыла хромированный кофейник, по локоть засунув в него руку.

— Ого, вы только посмотрите, кого принес ветер, — проговорила она. Рука в кофейнике не переставала двигаться.

Кэсси подбежала к холодильнику и попыталась открыть его. Попытка оказалась безуспешной, и девочка заволновалась.

Вики поставила кофейник рядом с наждачной салфеткой и уперла руки в бока:

— Ну, что бы хотите, юная леди?

Кэсси взглянула на нее и показала на холодильник.

— У нас здесь принято говорить, если вы желаете что-нибудь получить, мисс Джонс.

Кэсси опять указала на холодильник.

— Сожалею, но я не понимаю язык жестов.

— Эх!

— Какое именно «эх»? Картофельное или томатное?

Кэсси покачала головой.

— Варенье или печенье? — спросила Вики. — Ягненка или зайчонка? Гренки или пенки?

Хихиканье.

— Что же все-таки? Мороженое или лучик солнышка?

— Э-э-эй.

— Что это? Скажите.

— Э-э-эй!

— Я так и думала.

Вики открыла морозильное отделение и вынула коробку объемом в кварту.

— Мятное мороженое, — объяснила она, нахмурившись. — По мне, так просто зубная паста, но ей нравится — всем детям нравится. Хотите?

— Нет, спасибо.

От нетерпения Кэсси выплясывала быстрый тустеп.

— Давай-ка сядем за стол, юная леди, и будем есть по-человечески.

Кэсси проковыляла к столу. Вики усадила ее на стул, вынула из ящика столовую ложку и начала накладывать мороженое.

— Правда не хотите попробовать? — спросила она меня.

— О нет, благодарю.

Вошла Синди, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Время перекусить, мамочка, — воскликнула Вики. — Возможно, перебьет аппетит к обеду, но она очень хорошо поела во время ленча. Не возражаете?

— Нет, конечно, — ответила Синди. Она улыбнулась Кэсси и поцеловала ее в макушку.

— Я вычистила кофейник, — сообщила Вики. — Отскоблила накипь. Хотите еще кофе?

— Нет, все в порядке.

— Возможно, я попозже поеду в магазин. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, у меня все есть. Спасибо, Вики.

Вики поставила блюдце с мороженым перед Кэсси и погрузила ложку в зеленую с крапинками массу.

— Дай-ка я разомну — тогда ты сможешь за него приняться.

Кэсси облизала губы и запрыгала на стуле:

— Э-э-эй!

— Кушай, сладкая, — проговорила Синди. — Если понадоблюсь, я буду во дворе.

Кэсси помахала рукой и повернулась к Вики.

— Кушай, кушай, милая, — повторила женщина.

Я вышел на задний дворик. Синди стояла у забора. Вокруг планок забора земля была собрана в кучки, и Синди погрузила в одну из них пальцы ног.

— Господи, как жарко! — сказала она, откидывая волосы с лица.

— Да, жарко. Сегодня есть какие-нибудь вопросы?

— Нет… ничего особенного. Кажется, она чувствует себя хорошо… Думаю, что все будет… Думаю, когда начнется судебный процесс, вот тогда будет тяжело, да? Все это любопытство.

— Вам будет тяжелее, чем ей, — ответил я. — Мы сможем спрятать ее от любопытства публики.

— Да… думаю, да.

— Конечно, не обойдется без того, что пресса попытается заполучить ваши фотографии. Поэтому, возможно, придется время от времени менять место жительства — арендовать другие дома, но Кэсси можно спрятать.

— Тогда все в порядке — я беспокоюсь только об этом. Как поживает доктор Ивз?

— Я разговаривал с ней вчера вечером. Она сказала, что заедет сегодня.

— Когда она уезжает в Вашингтон?

— Через пару недель.

— Она планировала этот переезд или просто?..

— Об этом спросите у нее самой. Но знаю наверняка, что он не имеет к вам непосредственного отношения.

— Непосредственного, — повторила она. — Что это означает?

— Ее переезд носит личный характер, Синди. И никак не связан с вами или Кэсси.

— Она такая славная, только несколько сосредоточенная. Но она мне нравилась. Думаю, она приедет сюда на судебный процесс.

— Да, конечно.

От апельсинового дерева донесся цитрусовый аромат. Белые лепестки засыпали траву у ствола — плоды, которых никогда не будет. Синди открыла рот, чтобы сказать что-то, но вместо этого зажала его ладонью.

— Вы подозревали его, не так ли? — спросил я.

— Я? Я… Почему вы так говорите?

— Когда мы беседовали с вами незадолго до его ареста, я чувствовал, что вы хотите сказать мне что-то, но сдерживаете себя. Сейчас у вас было такое же выражение лица.

— Я… Это нельзя было назвать настоящим подозрением. Просто начинаешь размышлять, начинаешь задумываться, вот и все. — Она уставилась в землю. Ткнула ее ногой.

— И когда же вы начали задумываться? — спросил я.

— Не знаю. Трудно вспомнить. Вам кажется, что вы знаете кого-то, а потом происходит такое… Не знаю.

— Вскоре вам придется говорить обо всем этом, — предупредил я, — адвокатам и полицейским.

— Знаю, знаю, и это пугает меня, поверьте.

Я похлопал ее по плечу. Она отодвинулась и ударилась спиной о забор. Доски задрожали.

— Прошу прощения, — извинилась она. — Просто я не хочу думать об этом сейчас. Это слишком…

Синди вновь посмотрела в землю. Я понял, что она плачет, только когда увидел, что слезы сбегают по ее лицу и капают на траву.

Я притянул женщину к себе. Вначале она отталкивала меня, но вскоре затихла, прислонившись ко мне всем телом.

— Вам кажется, что вы знаете кого-то, — рыдала она. — Вам кажется, что вы… Вам кажется, что кто-то любит вас, а он… и потом… весь мир разваливается. Все, что, как вы думали, было настоящим, оказывается просто… фальшью. И ничего… Все уничтожено… Я… Я…

Я чувствовал, как ее трясет.

Сделав вдох, она пыталась продолжить:

— Я…

— Что вы хотите сказать, Синди?

— Я… Это… — Она покачала головой. Ее волосы касались моего лица.

— Все нормально, Синди. Расскажите мне.

— Мне нужно было… Дикость какая-то!

— Что именно?

— Тогда… Он был… Это он нашел Чэда. Когда Чэд плакал или был болен, всегда вставала я. Я была его матерью — и это была моя обязанность. Чип никогда не вставал. Но в ту ночь он вдруг проснулся. Я ничего не слышала. Я не могла этого понять. Почему я ничего не слышала? Почему? Я всегда слышала, когда мои малыши плакали. Я всегда вставала и давала ему возможность поспать, но на сей раз он не спал. Мне бы следовало понять! — Она ткнула меня в грудь, прорычала что-то, потерлась головой о мою сорочку, как будто пытаясь стереть свою боль. — Я должна была понять, что что-то не так, когда он пришел за мной и сказал, что Чэд нехорошо выглядит. Нехорошо выглядит! Он был синим! Он был… Я вошла и обнаружила его лежащим там… просто лежащим там без движения. Его цвет… все… было кончено. В этом было что-то не так! Чип никогда не вставал, когда дети плакали. Что-то было не так! Я должна была… Я должна была понять все с самого начала! Я должна была… Я…

— Вы не могли этого сделать, — успокаивал я. — Никто не мог знать.

— Я — мать! Я должна была понять! — Оторвавшись от меня, она с силой ударила ногой по забору. Ударила снова, еще сильнее. Начала колотить по доскам кулаками. — О… О Господи, ox…. — время от времени вскрикивала она и продолжала бить.

Красная пыль осыпала ее с ног до головы.

Наконец она испустила вопль, который пронзил жару. Прижалась к забору, как будто пыталась прорваться сквозь него.

Я стоял, вдыхая запах апельсинов. Продумывая свои слова, свои паузы и молчание.

* * *

К тому времени, когда я вернулся к автомобилю, Робин заполнила картон рисунками и теперь изучала их. Я сел за руль, она сложила рисунки в папку.

— Ты весь взмок, — заметила она, вытирая пот с моего лица. — Все в порядке?

— Пока держусь. Жарко.

Я завел двигатель.

— Никакого прогресса?

— Небольшой. На это потребуется длительное время.

— Но ты доберешься до финиша.

— Спасибо.

Поторчав на перекрестке трех улиц, проехав полквартала, я прижался к бровке, притормозил, наклонился и крепко поцеловал Робин. Она обняла меня обеими руками, и долго-долго мы сидели в объятиях друг друга.

Нас разлучило громкое «кхе-кхе». Мы обернулись и увидели старика, поливающего из шланга свой газон. Он хмурился и что-то бурчал. На нем была соломенная шляпа с широкими полями и продырявленным верхом, шорты и резиновые сандалии. Грудь была голой — соски отвисли, как у женщины, исхудавшей от голода. Руки были жилистыми и загоревшими. Шляпа затеняла припухшее кислое лицо, но не могла скрыть его возмущения.

Робин улыбнулась старику.

Он покачал головой, струя воды образовала дугу и обрызгала тротуар.

Он взмахнул рукой, будто пытаясь прогнать нас.

Робин высунула голову и спросила:

— В чем дело, разве вы не одобряете преданную любовь?

— Проклятая молодежь, — проворчал он, поворачиваясь к нам спиной.

Мы уехали, не поблагодарив его за такой комплимент.

Примечания

1

«Интернатура» — форма последипломной стажировки врачей по специальности в клиниках и больницах.

2

Игра слов. «Eau-de-vie» (фр., букв. «вода жизни») — водка, одеколон — «кёльнская вода», здесь «о-де-госпиталь» — «больничная вода».

3

Хуан Миро (1893–1983) — испанский художник, тяготевший к сюрреализму.

4

Кофе с молоком (фр.).

5

Артефакты — образования или процессы, несвойственные в норме организму.

6

Лекарство, помогающее при приливе или застое крови.

7

Английская буква «С» читается как «ч, к, с» в зависимости от последующей буквы. Кроме того, здесь игра слов: выражением «All C» автор намекает на «all correct» — «все в порядке» («о'кей»).

8

Фирма, производящая музыкальные записи для фонового воспроизведения в общественных учреждениях.

9

Бихейвиоризм — направление американской психологии, где предметом психологии является не сознание, а поведение — физиологическая реакция на стимулы.

10

Игра слов: по-английски «кролик Бенни» — Bunny Benny.

11

Игрушка — два кружка или чертик на веревочке.

12

Блю (blue, англ.) — голубой, синий. Цвет формы полицейских.

13

Делавары (самоназвание — лени-ленапе) — одно из племен североамериканских индейцев, обитавших на территории нынешнего штата Делавэр.

14

Голливудская актриса. По-английски «брукс» — ручьи.

15

Флоренс Найтингейл — во время Крымской войны (1853–1856) организатор и руководитель отряда санитарок. Лонгфелло посвятил ей поэму «Святая Филомела» («найтингейл» — англ., «филомела» — греч. — соловей).

16

Усы, свисающие до подбородка. Подобные усы носил герой фильмов 20–30-х годов, снятых по рассказам английского писателя Сакса Ромера (1883–1959), опасный преступник из Юго-Восточной Азии.

17

Федеральная тюрьма.

18

Эмблема высокого полицейского чина.

19

Группа университетов и колледжей в Новой Англии. Самые старые, консервативные и престижные учебные заведения США.

20

Часть штата Калифорния, примыкающая к заливу Сан-Франциско.

21

Баллончик с паралитическим газом.

22

Название происходит от города в Шотландии — клетчатый материал в ярко-красных тонах.

23

Перинатальный период — период непосредственно во время и после родов.

24

Промежуточные продукты обмена веществ в живых клетках.

25

Крытый подъезд, навес над входом в здание (обычно у отелей, ресторанов).

26

Баскетболист, один из ведущих игроков НБА.

27

Поварское искусство (фр.).

28

Сорт свиной колбасы.

29

Не стоит, не за что (исп.).

30

Эл — сокращенное имя от Алекс и Алан.

31

Clean — имеет много значений: чистый, непорочный, хорошо сложенный, ловкий, искусный.

32

До отвращения (лат.).

33

См. «Убийство в Восточном экспрессе» А. Кристи.

34

Шотландский народный танец, хоровод, напев, кадриль.

35

Mayan — относящийся к языку, культуре майя.

36

«Семья Аддамс» — кинофильм в жанре «черного юмора», снятый по мотивам телесериала 60-х годов.

37

Музыкальный стиль 50-х годов.

38

Кантинфлас (1911–1993) — мексиканский комик, создавший сценический образ, несколько напоминавший чаплинского бродягу.

39

Техника психологического и психоаналитического исследования, с помощью которой делается попытка проанализировать внутренние конфликты путем разыгрывания импровизированного сценария с учетом некоторых правил.

40

Фильм А. Хичкока (1935) — классика шпионского жанра.

41

День крупнейшего биржевого краха на Уолл-Стрит в октябре 1987 года.

42

Место одного из сражении испано-американской войны 1898 года.

43

Персонаж фильма А. Хичкока «Психоз», убийца, расправившийся с девушкой в душе.

44

Игра слов — «водяной» по-английски merman.

45

Склонная к адюльтеру героиня романа американского писателя Н. Хоторна (1804–1864) «Алая буква».

46

На сленге — человек, придерживающийся новомодных вкусов, особенно страстный приверженец современного джаза.

47

Маленькая калифорнийская рыбка.

48

Искаженное название мексиканского города Тихуана.

49

Сеть магазинов, продающих товары по каталогам, преимущественно в маленьких городках; торговая марка, ставшая символом провинциальности.

50

Понял? (исп.)

51

Новозеландский альпинист, первый покоритель Эвереста.

52

Белл, Александер Грейам (1847–1922) — американский изобретатель, один из создателей телефона.

53

Заза Габор — голливудская киноактриса венгерского происхождения.

54

Удобные мягкие кресла с массивными подлокотниками и невысокой спинкой.

55

Уайет Эндрю (р. 1917), американский живописец, реалист.

56

Лекарство, нейтрализующее кислотность желудочного сока (например, при язве желудка).

57

Район Майами, населенный кубинскими иммигрантами.

58

Ваше здоровье (швед.).

59

Ноэл Коуард (1899–1973) — известный актер и писатель, автор популярных комедий.

60

Левиттаун — пригород Нью-Йорка, расположенный на острове Лонг-Айленд.

61

Спортивная игра, родственная бейсболу.

62

То есть типичных детей.

63

Титул служащего судебного ведомства (амер.).

64

Истина (фр.).

65

Детектор лжи.

Content

Джонатан Келлерман
Дьявольский вальс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания