Дмитрий Карасюк

История свердловского рока 1961-1991

От «Эльмашевских Битлов» до «Смысловых галлюцинаций»

Алёне, без которой ничего бы не было

«Свердловск (до 1924 — Екатеринбург) — город, центр Свердловской области РСФСР, важный промышленный, культурный и научный центр Советского Союза. Расположен на восточном склоне Среднего Урала, по берегам р. Исеть (притока Тобола). Площадь свыше 400 кв. км… За годы социалистического строительства С. выдвинулся в число 13 крупнейших городов СССР. Население 1147 тыс. чел. в 1975. 16 ноября 1973 награжден орденом Ленина… В 1974/75 учебном году в 28 профессионально-технических учебных заведениях — 16 тыс. учащихся, в 34 средних специальных учебных заведениях — 47 тыс. учащихся, в 13 вузах — около 84 тыс. студентов. В С. находится Уральский научный центр Академии наук СССР… С. — один из крупнейших центров театральной и музыкальной культуры РСФСР. В 1975 работают Свердловский театр оперы и балета, Свердловский драматический театр, Театр музыкальной комедии (с 1933), Театр юного зрителя и Театр кукол (оба с 1930), филармония (с 1936), консерватория (с 1934), Уральский народный хор, музыкальное училище».

(Большая Советская энциклопедия, т.23, 1976)

«Махор — мн. «махры» (устар.). Опытный крутой музыкант, пользующийся в своем кругу уважением и авторитетом».

(Уральский музыкальный словарь, пока не издан)

1960–1970-е. «Раньше было совсем другое время»

С начала 1960-х юный свердловский рок становился на ноги и оперялся. Рокеры переходили от простых форм к сложным, постигали музыкальную науку, обрастали материально-технической базой. К концу 1970-х на Урале появились признанные рок-лидеры, способные достойно представлять регион на всесоюзной сцене.

Группа «Сонанс», 1977

«Помню, был я пионером…»

(1960-е. Беседочный период)

В начале было не слово, но звук. Отчетливей всего он доносился из-за двери кабинета фортепиано Свердловской музыкальной школы-десятилетки. Первоклассник Глебушка Вильнянский[1] услышал что-то необычное и заглянул в комнату — за инструментом сидели два пятиклассника и в четыре руки наяривали что-то необычное, но ритмически-завораживающее. Глеб еще не знал, что он слышит рок-н-ролльный квадрат, но с первых тактов навсегда полюбил эту музыку. Дело было в 1961 году. «Это стало одним из главных музыкальных потрясений в моей жизни», — вспоминает сегодня сильно повзрослевший Вильнянский. Глебушка, судя по всему, был очень впечатлительным, но не самым продвинутым первоклассником музыкальной школы. Его однокашник Алеша Густов[2] на переменках сам играл буги-вуги. «В своем резюме я могу с гордостью написать, что играл рок еще до того, как «The Beatles» стали «The Beatles»», — спустя полвека рассказывает он.

Если эту музыку играли даже дети, то она должна была звучать как минимум в их семьях. Значит, рок-н-ролл добрался до Свердловска еще раньше. Неизвестно, когда и как он впервые зазвучал среди Уральских гор — с завозной пластинки, магнитофонной ленты или пойманной кем-то вражеской радиоволны, — но в самом начале 1961 года эту ритмичную музыку выдували из труб и саксофонов на танцплощадке физтеха УПИ.

Незадолго до этого на физико-техническом факультете пианист Виктор Онучин создал первый в институте (а возможно, и во всем Свердловске) ансамбль, исполнявший современную танцевальную музыку. Состав был весьма солидный — человек 10 музыкантов. Назывались они просто «Физтехи» — два саксофона, пара труб, тромбон, контрабас и барабанщик. Сам Онучин колотил по клавишам пианино и осуществлял музыкальное руководство коллективом. Позже появились вокалистки, голосистые, но немного писклявые.

На больших институтских концертах «Физтехи» исполняли официально утвержденный репертуар: джазовые и свинговые шлягеры типа «Серенады Солнечной долины». А вот на танцах позволяли себе играть что-то более ритмичное, в том числе и первые американские рок-н-роллы. Звукорежиссер «Физтехов» Борис Васильев вспоминал, что исполнение «Rock around the clock» Билла Хейли оперативно пресекалось комсомольским оперотрядом. Вряд ли у активистов с красными повязками были на то особые инструкции. Скорее, они комсомольскими печенками чувствовали в этих ритмах что-то чуждое молодежи опорного края державы. В дальнейшем подобное идеологическое чутье разномастных активистов создаст многочисленные проблемы будущему уральскому року.

Весной 1962 года Виктор Онучин закончил УПИ и ансамбль распался, просуществовав, таким образом, около полутора лет. Этот уральский «рок-динозавр» был все-таки более свинговым коллективом. Характерно, что в его составе даже не было гитар, а ведь гитары в то время уже начали свое победное шествие по городским улицам, подъездам и дворовым беседкам. Наступал первый период развития свердловской рок-музыки, который можно условно назвать «беседочным».

Все началось с того, что на обычные дворовые посиделки пацанов с семиструнками, бренчавших трехаккордные блатные куплеты и ранние песни Высоцкого, пришли те, кто уже успел полюбить заокеанские ритмы, услышанные в двадцатых магнитофонных копиях. Желание познакомить приятелей с новыми мотивами, да еще в собственном исполнении, было совершенно естественным. И вот те же семиструнки затренькали что-то другое, а привычных урок и легавых сменили англоподобные звукоподражания.

Как пишет в своей автобиографической книге «Слово о полку водопадовом» Сергей Лукашин,[3] впервые он услышал рок-н-ролл в январе 1962 года у новогодней елки в самом центре Свердловска на площади 1905 года:

«Парни встали в кружок, пропустили по нему бутылочку портвейна, подтянули струны на гитаре и… Неведомый ритм, тугой, хлесткий, с пол-оборота вдарил по нервным узлам, вкручивая в них настоящие пружины. Тело благодарно отозвалось. Хрипло-звонкий голос гитариста ненашенской скороговоркой разрезал площадный гвалт и вдруг взвизгнул: «Уэй мамбу!»

— Э мамбу рак! — пробасили парни, хлопнув при этом в ладоши.

— Уэй мамбу-у! — баще того прокричал гитарист.

— Э мамбу ррак! — рыкнули парни. Двое из них сорвались с места и начали выделывать такие фортеля, что у Лукана челюсть звякнула об мостовую.

Круг стремительно рос. Как пчелы на матку, сбегался молодняк, и теперь уже глоток сто отвечало гитаристу: «Э мамбу рак!» и — хрясь! в двести ладоней. На пятачок вылетели новые плясуны. Среди них одна девчонка. Она сорвала шалешку и, повизгивая, стала танцевать русского, причем так в жилу, что толпа возликовала… Лукашин… чувствовал, что эта музыка для него отныне в доску своя! Его ощущения были сродни ощущениям Наташи Ростовой, открывшей в гостях у дядюшки пласт народной музыкальной культуры. Хотелось броситься на шею и запищать: «Да это же просто прелесть, что такое!»»

Почти сразу в среде беседочных гитаристов началось расслоение. Те, для кого были важнее слова, так и продолжили петь на русском, обходясь несколькими аккордами. Те, чью душу перевернула западная музыка, занялись совершенствованием гитарной техники и стали чуть внимательней относиться к урокам иностранного языка. Они мечтали о сцене и публике.

В 1963 году в ДК Эльмаша возник ансамбль, который играл рок-н-роллы. Через год в его репертуаре появились первые песни «The Beatles». Эльмашевский ансамбль патриотично декларировал уважение к русской музыкальной культуре — ребята сделали инструментальную версию «Эй, ухнем!» в стиле «The Shadows». Лидером группы был басист Костя Никитин, нигилист по духу, а еще в ней играли гитарист Вадик Пестов, саксофонист Володя Хлевнер и барабанщик Дима Наумов. Группа эта никак не называлась, но ее многочисленные поклонники любовно именовали музыкантов «наши эльмашевские битлы».

«Эльмашевские битлы», 1963

Вадик Пестов менял гитары почти ежегодно. Весной он продавал очередной инструмент, покупал на вырученные деньги мотоцикл «Ява-Спорт» и отправлялся путешествовать по стране. Осенью продавал мотоцикл и где-то в Москве, пользуясь своими обширными связями, добывал новую импортную электрогитару. За зимний сезон на танцах в ДК Эльмаша он зарабатывал достаточно денег, чтобы не давать этому мото-гитарному круговороту останавливаться. Одна из самых ярких пестовских гитар — итальянская, с вибратором — стала предметом тайного вожделения эльмашевских пацанов, в том числе школьника Жени Писака,[4] в памяти которого и она, и этот ансамбль отпечатались навсегда. Пестов дал Жене первые уроки игры на гитаре: «Он показал мне, как держать руки, несколько аккордов, назвал способным парнем и посоветовал больше подбирать и петь. На этом учеба закончилась, и я сам стал тренироваться так, что стирал пальцы в кровь об советскую семиструнку. Приходилось периодически опускать их в бидон с холодной водой».

До середины 60-х западные песни доходили до Урала нерегулярно. Их немногочисленные поклонники знакомились с рок-новинками иногда совершенно случайно. В 1965 году чуть подросший Сергей Лукашин постоянно проводил время у памятника Ленину на центральной площади: «Мы играли в карты на верхней трибуне. Видим, идет с гитарой Толя Петух (тогда еще это прозвище не считалось обидным). И сыграл нам Толя «Pretty Woman». Мы обалдели и заставили его исполнить эту песню раз пять, пока накрепко ее не запомнили».

Скоро в городе появились первые записи «The Beatles». Эта музыка обладала способностью проникать через любые железные занавесы и стены, иногда в самом буквальном смысле: «Когда в 1966 году у соседки за стеной заиграли «The Beatles», я схватил банку, приложил к стене и с упоением слушал эту музыку» (Глеб Вильнянский).

Очень быстро волна битломании, зародившаяся на Британских островах, словно цунами, докатилась и до Уральских гор. Накрытые ею подростки искали информацию о своих божествах повсюду, но ее, к сожалению, невозможно было получить напрямую с небес. Даже через радиоэфир она добиралась с большим трудом. Если уральские меломаны в конце 1950-х слушали «Джазовую страничку» «Голоса Америки», то с появлением «The Beatles» многие перешли на ВВС и ровно в 20.45 вслушивались в позывные «Хитов недели». Школьник Валера Костюков[5] по субботам в двенадцатом часу ночи регулярно слушал программу «Голоса Америки» «Для полуночников» и записывал ее прямо с завываниями радиоглушилок: «Музыку разобрать можно было с трудом. Мной скорее двигало любопытство». Отечественные трансляции вовсе не заслуживали внимания Валеры и других пацанов: «Все, что показывали по телевизору, мы вообще музыкой не считали. Вот то, что на наших магнитофонах, — вот это музыка!»

Фирменные диски были школоте не по карману, а на кустарных пластинках, или попросту «на костях», попадались чаще всего песни Элвиса Пресли и Чабби Чеккера — музыка старших братьев. Пацанам середины 60-х она уже казалась не очень интересной. Божественными скрижалями служили магнитофонные пленки. Записать свежий альбом в более-менее приличном качестве стоило два рубля — большие деньги для школьников. Поэтому чаще всего пленки размножали сами. На десятой копии слова и даже мелодии разобрать было невозможно, из магнитофона слышалось только «бу-бу-бу». Но это «бу-бу-бу» издавали «The Beatles»! Правда, спустя годы выяснялось, что далеко не все это буханье было битловским. Ливерпульской четверке приписывали почти все ритмичные песни на английском языке.

Неофиты нового культа Джона, Пола, Джорджа и Ринго в миссионерском азарте стремились посвятить в свою веру как можно больше новых адептов. Убедительнее всего воздействует на потенциальную паству личный пример. Юные уральцы массово стали разучивать на гитарах битловские песни, бывшие для них почти церковными гимнами.

Примерно с 1966 года увлечение гитарами приняло массовый характер. Одинаковые процессы происходили одновременно и не зависимо друг от друга в разных районах города. Молодежь пыталась воспроизвести то, что слышала на любимых пленках. Получалось плохо. Догадались, что дело в «лишней» седьмой струне. Струну оборвали, гитару перестроили, подобрали новые аккорды. Стало получаться лучше, правда, не у всех. Из общей массы начали выделяться виртуозы.

По центру города расползались слухи о молодом гитарном гении Сане Капорулине. Ближе ко Втузгородку всходила звезда другого гитариста — Валерия Костюкова. Заболев в тяжелой и хронической форме музыкой ливерпульской четверки и под ее влиянием научившись играть на гитаре, в 1967 году он с друзьями-одноклассниками создал одну из первых в Свердловске групп, о чем сам с юмором рассказал в своих «Записках свердловского лабуха»:

«— Надо создавать ансамбль. Три гитары и ударник.

От сказанного голова пошла кругом. Посыпались вопросы, и на все у Левы Остэрна были ответы.

— А где возьмем электрогитары?

— Сами сделаем.

— А барабаны?

— Когда будем играть на свадьбах и вечерах, вначале будем одалживать, потом заработаем и сами купим.

— А аппаратура?

— Достанем. Сделаем.

— А название?

Обсуждение проекта вступило в самую эмоциональную фазу. Самым красивым словом на свете было «Битлз», но в русском языке не было ничего даже отдаленно напоминающего его.

И вдруг Лева предложил: «А если по первым буквам фамилий? Я где-то слышал про ансамбль, название которого придумали именно так». И что, вы думаете, у нас получилось? КОТЛ! Костюков, Остэрн, Ткаченко, Лавруков, надо было еще «З», и лучшего названия было не придумать. Лёвин генератор идей не подвел и тут. В нашем классе учился В. Заварзин. «Возьмем его, и будет у нас «З», научится играть на пианино, у битлов оно иногда звучит», — заявил он.

Итак, получалось «КОТЛЗ». Это было то, что надо. Осталось только покорить мир, но это уже было делом техники.

Александр Лавруков и Валерий Костюков («Котлз») на своем дебютном концерте, 1968

Дальше началось распределение ролей в «котлзах». Костя Ткаченко добровольно согласился стать ударником. С бас-гитарой было вообще ничего не понятно. Мы знали только, что на ней четыре струны, из названия ясно было, что они басовые, но о том, что и как на ней игралось, никто из нас не имел ни малейшего понятия. Лева и тут оказался на высоте. Эту малопривлекательную своей непонятностью роль он взял на себя, пообещав узнать у своего знакомого, отец которого играл в симфоническом оркестре, что это за штука, бас-гитара. А вот за право считаться соло-гитаристом разгорелась настоящая баталия, причем исключительно словесная — играли-то мы все одинаково и одно и то же».

В 1967 году на заводской окраине, на Эльмаше, собрал свою первую группу тринадцатилетний Женя Писак. Как-то к нему домой зашел парень из соседнего двора — Юрка Ковалевский. Он был наслышан, что Жека классно играет на гитаре. Этого ему казалось достаточно для создания музыкального ансамбля. Сам Юра ни на чем играть не умел, но предположил, что сможет освоить барабаны. Первой ударной установкой знаменитого в будущем джазового перкуссиониста Ковалевского стали обыкновенный стул и обувная коробка, на которых он попробовал отбивать ритм двумя какими-то палками. Через неделю Юра выучил несколько ритмических рисунков, и дело пошло. Дворового приятеля Леню Скоморова пригласили на бас, сами выпилили электрогитары из раздобытого на заводе куска красного дерева, и спустя несколько недель группа «Селен» была готова для концертов перед любой аудиторией. Базировались «Селены» в женском общежитии на улице Таганской, где им разрешили репетировать в обмен на помощь в озвучивании официальных мероприятий. Усилителями служили бытовые магнитофоны «Чайка».

Спустя несколько месяцев «Селен» пригласили сыграть на свадьбе в кафе рядом с кинотеатром «Заря». Для эльмашевских школьников это было сопоставимо с гастролями в Америку. Понятно, что, помимо любимых «Ventures», требовалось сыграть что-то «для народа». Срочно разучили мелодии из «Шербурских зонтиков» и «Берегись автомобиля». С первыми пятью рублями, заработанными музыкой, мечта Писака о немецкой электрогитаре «Elgita» стала казаться более реальной. На той же свадьбе «Селен» заметил руководитель художественной самодеятельности Уралмашзавода и пригласил их в ДК УЗТМ. Увидев ГДРовские гитары и польские барабаны, ребята решили, что попали в музыкальный рай. Правда, чтобы остаться в этом раю, пришлось подтянуть свой профессиональный уровень.

Ковалевский оказался совершенно одержимым барабанщиком. Он никогда не курил, не выпивал, никто не видел его с девушками. Даже просто почесать языком ему было некогда — с утра до ночи он стучал по барабанам, разучивая упражнения, которые ему давал ударник джазового оркестра одного из цехов Уралмаша. Гитарист того же оркестра научил Писака искусству джазовой импровизации. В ходе этих занятий ребята влились в уралмашевскую самодеятельность, и история группы «Селен» закончилась…

Подобные ансамбли появлялись во многих свердловских дворах. Популярность большинства из них не простиралась дальше родной беседки, но некоторые становились известны в общегородских масштабах. Вспоминают «луначарских битлов», которые играли где-то на танцах и воспроизводили музыку своих британских тезок один в один. Особого упоминания достоин ансамбль «Ровесник». Он базировался в ДК им. Свердлова. Его лидер Володя Дерягин по прозвищу Марасан одним из первых в Свердловске начал писать песни на собственные стихи. Несколько строчек из них сохранились в памяти Сергея Лукашина:

«Зачем воевать? Бросайте оружие!

Гитары заменят его.

Будем петь, танцевать, ведь музыка —

Это прекрасней всего».

Не правда ли, слова вполне в духе пацифистских настроений, овладевших в конце 60-х умами молодежи и за океаном, и в Европе, и, как видно, на Среднем Урале.

Столь массовое увлечение музыкой не могло не привлечь внимание официальных структур. Сперва это внимание было даже благожелательным: открывались многочисленные курсы и кружки по обучению игре на гитаре, иногда дворовые группы находили приют в Домах культуры.

Собственные ансамбли появлялись и в некоторых, видимо, самых продвинутых, школах. Будущий гитарист «Трека» Михаил Перов начинал свою карьеру как раз в школьном ансамбле: «В нашей школе № 51 ансамбль назывался ВИА «Люси» в честь солистки Люды. Я играл на главной гитаре, мой товарищ на шестиструнке исполнял басовую партию, а одноклассника, игравшего хуже нас, поставили на ритм. Пели песни «Поющих гитар». Я придумывал русские слова к мелодиям польских «Червоных гитар»». Будущий «флаговец» Сергей Курзанов учился в школе № 88: «Старшеклассники на Новый год что-то тренькали на электрогитарах. Жуткую зависть я к ним испытывал — сам стал учиться. В «Битлов» я въехал чуть-чуть попозже. А тогда я пытался играть песню «Too Much Monkey Business», которую впервые услышал в исполнении группы «The Hollies». А «Hippy Hippy Shake», который пели «The Swinging Blue Jeans», вообще ударом для меня был».

В 1968-м новую музыкальную моду заметило даже Свердловское телевидение — в каком-то сборном конкурсе самодеятельности показали выступление четырех патлатых юнцов из Серова с электрогитарами. Валерий Костюков запомнил эту телетрансляцию на всю жизнь: «Как называлась их группа, я не помню, но сами они представились как Жан-Жак Леммон и Микки Аккерман. Они исполнили два номера — инструментальный стандарт, который мы называли «Пиквик-чай», и песню, кажется, на английском. Это был фурор. Тогда была только одна телепрограмма, и на следующий день вся область говорила о «серовских битлах»».

Примерно в это же время в Свердловск приезжала с концертами первая советская биг-бит группа — ВИА «Поющие гитары». Вокруг их выступлений в Доме офицеров царил такой ажиотаж, что этого не могли не заметить деятели местного «шоу-бизнеса». Вскоре в саду того же Окружного дома офицеров начала играть на танцах своя собственная бит-группа.

«Администраторы ОДО… выставили на танцевальную эстраду патлатую четверку, вооруженную инструментами стран соцлагеря, и усилили ее двумя мощными 50-ваттными «кинапами». Веселые были парни и, что особо ценно, с фантазией. Существовал идиотский регламент — не более трех-четырех рок-н-роллов за вечер, остальное отечественное. Отечественное так отечественное! И они делали потрясные аранжировки советских песен, вкладывая в них столько ритма и энергии, что площадку просто штормило от топота парубков. Дружина стояла в растерянности. Она не знала, как ей поступить. С одной стороны, непорядок, с другой — образцовая Дунаевская песня «Ой, цветет калина»» (Сергей Лукашин «Слово о полку водопадовом»).

Идя навстречу пожеланиям посетителей, меняли свою музыкальную политику и свердловские рестораны. Традиционные джазовые ансамбли уже не удовлетворяли вкусам отдыхающих, и началась настоящая охота за гитаристами, владевшими электроинструментами и, главное, современным репертуаром, такими, как Валерий Костюков: «Появились кафе, где играли только молодые музыканты, «Дружба», например. Из других ресторанных оркестров стали убирать контрабасистов, духовиков (мы их называли «трубы»). Через пару лет везде уже работали квартеты и квинтеты с электроинструментами».

В это же время произошло еще одно знаковое событие — на улице Первомайской открылся магазин «Мелодия» (в просторечии «Граммофон»), специализировавшийся на продаже пластинок. 99 % ассортимента составляла продукция Всесоюзной фирмы грамзаписи «Мелодия», но встречались и пластинки стран народной демократии и даже Индии. Импортный товар редко попадал в руки простого покупателя, обычно он расходился среди своих. Своими для продавщиц «Мелодии» были и «воротилы» зарождавшегося теневого рынка грампластинок. Уже вовсю шло формирование знаменитой «Тучи» — места, где можно было купить или обменять почти любой диск, вышедший где угодно на земном шаре.

Те, кому посчастливилось познакомиться с творчеством зарубежных звезд, старались поделиться своим счастьем со всеми, невзирая на образование, пол и возраст. Ансамбль с хулиганским названием «Лажа», появившийся в конце 1960-х на южной окраине Свердловска, в поселке Елизавет, пытался приобщить к современной музыке даже лиц дошкольного возраста. Об этом вспоминает его лидер, тогда 16-летний басист Сергей Амелькин: благодаря часто выезжавшим на международные соревнования прыгунам в воду братьям Пирожковым (по совместительству — музыкантам «Лажи») в группе появились не только хорошие инструменты, но и сувенирные парики «The Beatles». Обновками «Лажа» решила блеснуть на новогоднем детском утреннике в клубе Южной подстанции. Когда в зале погасили свет и детишки стали хором призывать елочку зажечься, «лажевцы» в крутых одеяниях и париках забрались на сцену и начали играть «Back in USSR». Свет зажегся как раз в тот момент, когда Амелькин завопил в микрофон куплет. Дети увидели страшно орущих волосатых дядек, совсем не похожих на Дедов Морозов, заревели и бросились к родителям. Пока кто-то не догадался вырубить ток, «Лажа» отыграла полпесни. После этого утренника Амелькина с друзьями долго не подпускали к сцене.

На рубеже 70-х беседочный период подходил к концу. Лучшие дворовые музыканты переместились в рестораны, многие поступили в вузы, организовав группы там. Оставшиеся в беседках юнцы с гитарами явно не вписывались в общий пейзаж страны, плавно въезжавшей в период застоя. С ними начали борьбу, прежде всего идеологическую. Карикатуры в журнале «Крокодил», фельетоны в местной печати сегодня пылятся в архивах, а один обобщенный образ беседочного рокера жив до сих пор.

В 1969 году вышел первый выпуск мультфильма «Ну, погоди!». Поглядите на наиотрицательнейшего Волка — клеши, кепочка, длинные патлы. Во втором выпучке (1970) он ещё и заорал под гитару нечто англоподобное. Ну как можно терпеть такое в советском обществе?! Конец первого мультфильма вполне закономерен — волка увозит вдаль милицейская коляска. Схожей была судьба и у многих свердловских рок-пионеров. Их просто пересажали по хулиганской статье. Так, например, загремели на зону-малолетку «луначарские битлы». Справедливости ради надо признать, что пай-зайчиками они не были, но наказание за обычные подростковые драки было чересчур суровым… Посадили их явно в назидание другим. Большинство дворовых групп играли инструментал, а они пели, да еще по-английски, да еще «Битлов». Это была крамола. Конечно, они были хулиганами. Но их родная «Лунка» (улица Луначарского) вообще по вечерам была местом небезопасным. Хулиганья там хватало, но посадили почему-то именно «битлов». Видимо, за песни. Из них только Олег Тиганов по прозвищу Гиря после отсидки вернулся к музыке — долгие годы он играл на басу в кафе Дворца молодежи.

На стыке десятилетий одна эпоха истории свердловского рок-н-ролла сменилась другой. Беседочная эра закончилась. Наступил студенческий период.

«Ты замечательно играл на гитаре, ты мило пел озорным тенорком…» (Первая рок-звездочка)

В 1960-е годы слой доморощенных и дворовых поклонников рок-н-ролла был чрезвычайно тонок. Маленькие компании варились в собственном соку. О том, что творилось в соседних кварталах, почти никто не знал. Но уже тогда в Свердловске появлялись первые рок-звезды, известность которых перешагнула границы их микрорайона. Об одном из первых героев свердловского рок-н-ролла мало что известно. Звали его Саша Капарулин, родился он году в 52—53-м, вырос на углу улиц Гурзуфской и Посадской. Одним помнится, что семья была «очень приличной», отец вроде бы периодически выезжал в Чехословакию. Другие возражают: жили Капарулины очень бедно, даже стекла в окнах были выбиты и заткнуты какими-то тряпками. Сергей Лукашин, описывая этого самородка в своем «Слове о полку водопадовом», вспоминает, что единственным музыкальным инструментом в доме была «старая отцовская гармошка. Ее-то он и взял в руки впервые лет в девять. А к четырнадцати сам овладел баяном, аккордеоном, фортепиано».

Насколько уверенно Саша нажимал разнообразные клавиши, за давностью времен забылось. Но гитарой Капарулин, или просто Капа, владел виртуозно. В середине 60-х он был страшно популярен в самом центре города, хотя слава о «супергитаристе» разлетелась далеко за пределы центра. По воспоминаниям тех, кому довелось услышать его игру, он обладал по меньшей мере незаурядным талантом.

«Он был весь просто пропитан музыкой, которая спонтанно выплескивалась на струны через удивительные руки. Они носились по струнам с ужасающей быстротой. Поскольку репертуар требовал ансамблевого исполнения, Капа и рубился за весь ансамбль, пересыпая головоломные аккорды басовыми и соловыми заморочками. А порой и ударными синкопами — ладошками по деке — трах-бабах!

Памятью обладал потрясающей. «Битлз» знал назубок, не говоря уж о всяких Кларках и Фицджеральдах. Причем исполнял все это вроде бы как по-английски. Посмеивались. Думали, несет околесицу. Провели эксперимент: взяли на выбор пару песен в его исполнении и сверили с оригиналом. Почесали затылки. Неизвестно, поняли бы его англичане, но на русский слух это где-то как-то совпадало процентов на 90!.. Когда он все это усваивал — уму непостижимо.

Разумеется, при таких-то данных и собственные композиции перли из него не хуже септ-доминант. Чистые такие, романтические, но с закидонами. Рок-поэтов тогда еще не развелось, как собак нерезаных, и посему композиции были инструментальными, аранжированные на самого себя. Иначе и быть не могло. Равных и близко не было, а ученики еще не пережили стадию открытых ртов» (Сергей Лукашин).

Вокруг Капы оформился довольно широкий круг почитателей-последователей. Они внимали кумиру во дворах и подъездах домов вокруг Площади 1905 года, а зимой базировались в туалете ДК им. Свердлова. Уступая требованиям посетителей освободить отхожее место, администрация ДК была вынуждена переместить Капу и его фанатов в Голубое фойе на втором этаже. Так закладывались рок-н-ролльные традиции этого учреждения культуры, где через 20 лет откроется Свердловский рок-клуб.

Алексей Хоменко познакомился с Капой через несколько лет. В начале 1970-х: «У Капы была одна особенность — он брал гитару в руки и даже ее не настраивал. Ему главное, чтобы струны были, а он занимался только тем, что извлекал из них звук. Я не знаю даже, знал ли он ноты, — ему было пофиг. Уникальный был человек!»

Молва о Капе распространялась по Свердловску быстрее скорости звука его гитары. В конце 60-х его имя и его музыка гремели в дворовых компаниях. В начале 70-х его могут вспомнить немногие. К середине десятилетия даже слухи о нем исчезли.

Только в 1989 году Сергей Лукашин случайно встретил Капарулина на концерте «Водопада» в Свердловском цирке. Случайно увидел, обнялись… Лукашин куда-то спешил и убежал по делам. Сегодня он страшно жалеет, что не увел Капарулина за кулисы и не расспросил о его житье-бытье.

Все попытки отыскать следы Александра Капарулина с помощью всевозможных баз данных и даже с привлечением полиции успехом не увенчались. Телепрограмма «Ищу тебя» пока не задействована… Судя по всему, звезда виртуоза Капы, посияв над Свердловском, унеслась куда-то вдаль, тихо звеня гитарными струнами…

«Пришли гитару мне, своей я забиваю гвозди»

(Проблемы с инструментами)

Возросшая в 1960-х музыкальная активность молодежи требовала технического вооружения. Советских электрогитар еще не существовало. Фирменные, или, как тогда говорили, «покупные», были недоступной мечтой. Инструменты, произведенные в странах народной демократии, изредка добирались до советских прилавков. Но более качественные «Musima», сделанные в ГДР, распределялись только по Москве и республиканским столицам. В такую провинцию, как Свердловск, иногда поступал только болгарский ширпотреб, но и он был страшным дефицитом. Стоили социалистические гитары 200–300 рублей, но и при такой немаленькой цене не удовлетворяли возросший музыкальный спрос страны, погрязшей в вокально-инструментальных ансамблях.

Молодежь начала тачать электрогитары самостоятельно.

Кому пришла в голову мысль, что компоненты звукоснимателя можно извлечь из телефонной трубки, неизвестно, но сотни уличных таксофонов почти одномоментно остались без трубок. Извлеченные из них детали присобачивались внутрь акустических гитар. Более трудолюбивые гитаристы неделями наматывали тысячи витков провода на полотно от ножовки, а затем с помощью пластилина и изоленты прикрепляли получившееся устройство все к той же магазинной гитаре.

Электрогитары-«доски» (естественно, тоже самодельные) появились чуть позже. Особым писком у их обладателей считалось наличие большого числа регуляторов на деке. Чаще всего эти регуляторы делались из колпачков от зубной пасты, крепились на пластилин и выполняли исключительно декоративные функции.

Материалы для самопальных инструментов использовались самые необычные. Валерий Костюков для своей первой гитары с небольшой помощью своих друзей стырил в ближайшей парикмахерской доску объявлений, красивый пластик от которой пошел на украшение его инструмента. Все электронные компоненты в этом чуде техники были бережно размещены в металлическом стерилизаторе для шприцов. Правда, периодически гитара переставала подавать признаки жизни и для реанимации ее надо было сильно потрясти.

На самоделках довелось поиграть многим свердловским рокерам. Михаил Перов вспоминает, как его отец со старшим братом сами выпилили гитару из сосновой доски и спаяли десятиваттный усилитель. Егор Белкин[6] тоже начинал играть на самоделке, которая фонила так, что ее приходилось заземлять, цепляя за батарею.

Бывали и более экзотические варианты. Алексей Густов в школьные годы учился играть на виолончели. Вступив в период увлечения роком, он обошелся с инструментом не по-доброму: «К моей маленькой виолончельке друг Женька, неплохо владевший паяльником, приделал какой-то гриф, натянул рояльные струны — получился бас-скрипочка. Воткнули его в какую-то радиолу — все в школе тащились».

Молодежь продолжала мастерить гитары даже в середине 1970-х. Старшеклассник Саша Коротич[7] сварганил инструмент с помощью деталей, купленных в магазине «Юный техник». Гитара получилась красивая, но при попытке подключить ее к колонкам через бытовой усилитель отцовская аппаратура сгорела напрочь. Взрывоопасный предмет несколько лет простоял в углу, пока его не выпросил Сашин однокурсник по Архитектурному институту Слава Бутусов.[8] Спалил ли он что-то в общежитии — неизвестно. Вероятно, нашлись умельцы, усовершенствовавшие конструкцию до такой степени, что она перестала угрожать пожарной безопасности.

Александр Коротич с самодельной гитарой, 1978

Клавишникам было еще труднее, чем гитаристам. Глеб Вильнянский рвал на себе волосы, слушая альбом «Tarcus» группы «Emerson Lake & Palmer». Он чувствовал в себе силы сыграть что-то подобное, но технические возможности для этого отсутствовали напрочь. Имевшиеся на тот момент в городе электроорганы могли издавать только звуки, похожие на овечье блеяние и кошачье мяуканье.

Аховому положению с ударными установками помогла уральская предприимчивость. На окраине Свердловска, на улице Шефской, стояло неприметное здание с вывеской «Музинструменты». Официально это учреждение занималось ремонтом духовых — на стенах висели тубы, гобои и валторны, — но ушлые музремонтники, почуяв растущий спрос на реквизит для ВИА, наладили производство барабанов. Тройнички, которые они делали из красного пластика, звучали на два с плюсом, вырезанные из жести тарелки издавали жуткий лязг, бочек в ассортименте не было вовсе… Тем не менее это были ударные установки, которые при соприкосновении с палочками издавали ритмичные звуки. На отсутствие спроса мастера с Шефской пожаловаться не могли. Впрочем, свердловские барабанщики и сами проявляли чудеса рукоделия. Ударник «Сонанса» Иван Савицкий при помощи брата согнул две огромные бочки, которые при гастрольных поездках с трудом влезали в тамбур вагона. В «Сонансе» их ласково называли «волнобоями».

В 1969 году на выросший музыкальный спрос населения отреагировала и неповоротливая отечественная промышленность. Фабрика клавишных музыкальных инструментов «Урал» выдала «на-гора» первую партию электрогитар «Тоника» в количестве 11 тысяч экземпляров. Название нового товара не сразу прижилось в свердловских магазинах. Случались такие диалоги: «Это гитара «Тоника»?» — «Почему тоненькая? Нормальная, толстая».

Качество звучания первой партии было вполне себе ничего. В конце 1969 года радиотехникум, где первокурсник Коля Зуев играл в местном ВИА, купил три гитары «Тоника», заводские номера у них были из пятого десятка. «Если зажмуриться и не смотреть на форму гитар, они звучали очень похоже на "Gibson"», — говорит Зуев. На первых «Тониках» были накладки из черного дерева, на гриф шел клен, на корпус — ольха. Корявую форму «Тоники» придумал кто-то из наших дизайнеров, звукосниматели разработали оборонщики, а вся остальная электронная начинка была скопирована с немецкой «Музимы». Изготовители пытались придерживаться правильных технологий. Но любое советское производство имело массовый характер, а на это качественных материалов у «Урала» не хватало. К тому же в погоне за планом из-за неправильной сушки пропало три вагона дефицитного черного дерева. Качество инструментов резко снизилось.

Появление в Свердловске фабричного производства электроинструментов не умерило размах творчества масс, а лишь придало деятельности музыкальных «самоделкиных» новый импульс. Первую свою электрогитару Сергей Пучков[9] сделал сам в девятом классе. Рядом с кочегаркой УПИ лежал штабель буковых досок. Пары штук хватило и на корпус, и на гриф. Лады тоже выпилил сам из меди. А вот часть электроники была, можно сказать, фирменной: знакомый, работавший на той самой фабрике музинструментов, тайком вынес звукосниматели. Потратиться пришлось только на баллончик с красной краской. Зато гитара получилась — загляденье!

В начале 1970-х представители завода «Урал» поехали в Германию на выставку музыкальных инструментов. Уже после ее закрытия состоялась распродажа выставочных образцов. Свердловчане купили самые дешевые (и, естественно, самые хреновенькие) экспонаты — японскую «Yamaha» и итальянскую «Les Paul». Привезли их домой, положили на бумагу, обвели карандашом — получился «Урал».

Эти гитары многих отпугивали своими звуками и формами, но их все равно покупали, потому что других не было. Валерия Костюкова как-то познакомили с директором завода «Урал» и попросили объяснить, почему Валера играет на немецкой гитаре, а не на уральской. Костюков с готовностью начал перечислять: «Звук — дерьмо, гриф — дерьмо, колки — дерьмо, лады — дерьмо… Всё — дерьмо!» Ошарашенный такой прямотой директор предложил Валере самому оценивать опытные образцы с перспективой стать родоначальником нового модельного ряда. Костюков с радостью согласился, но директор больше на связь не выходил. Видимо, ему хватало собственного ОТК.

Сбыт «Уралов» стимулировало то, что большая их часть продавалась по безналичному расчету в клубы, учебные заведения и другие организации. Таких покупателей качество звучания и материал, из которого инструмент изготовлен, интересовали в последнюю очередь.

Продукция фирмы «Урал» оказалась увековеченной в творчестве свердловских рок-групп. В песне «Чайфа» «Реклама» издевательски звучат строчки:

«Не хуже, чем «Gibson», гитара «Урал» —

Ударишь врага — и враг наповал.

Ничего нет лучше, если надо забить гвоздь,

Еще один удар — и стена насквозь».

В песне «Водопада имени Вахтанга Кикабидзе» «Рейганка» тоже «рекламируются» инструменты завода из Свердловска: «Гитара фирмы «Урал» — элегантное средство самообороны. Их убойная сила даже при неполном размахе достигает сорока мегатонн».

Несмотря на эти рекламные ухищрения, гитары фирмы «Урал» не пользовались спросом у тех, кто считал себя настоящим музыкантом. Играть на них было уделом невзыскательных школьных ансамблей и групп из детских и заводских клубов. Далеко не все могли позволить себе фирменный инструмент. Японские гитары в конце 1970-х стоили 2500–3500 рублей, «американцы» — в два раза дороже. У того, кто покупал крутую американскую гитару, всегда был выбор: или он, изверг, один будет по струнам брякать, или вся его семья станет ездить на машине. Дело доходило до разводов. Те, у кого не было источника сверхдохода или бабушки за рубежом, покупали гитары производства отечественных кустарей. Например, белый «Telecaster» Бутусова с «остро-прозрачным сосновым», по словам Зуева, звуком был сделан казанскими мастерами в начале 1980-х.

На Урале и далеко за пределами региона славились авторские гитары самого Николая Зуева. Корпус своего первого детища он в 1970 году выпилил из столешницы старого обеденного стола. Склеил, приладил гриф — получилось вполне прилично. Гитара была продана через комиссионку за 108 рублей. Окрыленный успехом, Николай наладил неофициальные связи с мебельной фабрикой «Авангард», где работала сестра его товарища, и стал по ночам рукодельничать уже в заводских условиях, потихоньку используя, например, профессиональную покраску. Стали получаться симпатичные гитары. Кое-какие премудрости он постиг из разговоров со старыми скрипичными мастерами, но до главных секретов мастерства дошел самостоятельно. Основными инструментами «гитарного Страдивари» были ножовка, лобзик, топор, рашпиль и шкурка.

Николай Зуев

По мнению мастера, «звук электрогитары на 80 % зависит от дерева, которое дает обертона. Электроника может только развеселить звучок в ту или иную сторону, но она лишь снимает и передает обертональный сигнал. Сам звук никакой физикой объяснить невозможно. Даже фирменные гитары берешь одинаковые, а они, суки, все звучат по-разному».

Свои гитары Зуев делал из рояльных досок в три склейки. Одно время он работал в мастерской по ремонту роялей и весь списанный материал, который удавалось выхватить из-под утилизирующего топора, срочно распиливал на заготовки. Николай специально ходил на места сноса старых деревянных домов — высушенные временем дощечки тоже шли в дело.

«Со сбытом проблем не было. Любую мою гитару кто-то да покупал. Энерго- и трудозатраты окупались». В процессе реализации очень помогало знание советских законов. Три одинаковые гитары делать разрешалось — себе, другу и одну на продажу. За четыре могли погрозить пальцем, а партии свыше пяти экземпляров считались мелко-кустарным производством, и это уже попадало под статью. Но все творения Николая чем-то отличались друг от друга. Все были индивидуальны.

Зуев скрупулезно относился к каждому заказу. Владимир Шахрин, долгие годы игравший на его инструменте, вспоминает об индивидуальном подходе мастера: «Меня заранее предупредили, чтобы я захватил с собой пачку индийского чая со слоном — без нее Зуев даже разговаривать не начнет. Принимая заказ, он стал подбирать подходящее дерево — стукал меня по ногтям, потом по разным дощечкам и бормотал: «Нет, это не твое, это тоже, а вот это вот подойдет». Потом пришлось ждать несколько месяцев, пока Коля сделает инструмент. На это время он дал мне «подменную» гитару. Заказов у Зуева было много, и такие «подменки» ходили по кругу, на них играли разные музыканты».

Цена зуевских гитар зависела от модели, покраски, массы других факторов, но стоили они никак не дешевле «Музим», в районе 600–800 рублей. Впрочем, бывали и финансовые потери. Одну из гитар, которую Николай два года доводил до стадии «конфетки», он попросил знакомых продать в Москве. В столице те быстро нашли покупателей, договорились о хорошей цене, на радостях купили четыре ящика коньяка и закатили грандиозную пьянку. Инструмент банально пропили. Сам мастер не получил с него ни копейки.

Всего Николаем Зуевым сделано более сотни гитар. На многих из них с удовольствием играли свердловские музыканты. Инструмент из лакированного дерева был основным оружием Егора Белкина. Продукцией Зуева был оснащен «Трек», ею же пользовались «чайфы» Шахрин и Бегунов. Женская группа «Ева», с которой Николай возился как продюсер, полностью была укомплектована его же гитарами. Творение своего художественного и технического руководителя «евушки» воспели в песне «поет гитара ZNV» (Зуев Николай Владимирович).

Полностью проблема с качественными и доступными электроинструментами была снята только в 1990-х, когда на возникший в России рынок хлынули гитары, клавиши и барабаны со всего мира.

«Я люблю слушать современный рок-н-ролл…»

(Формирование вкусов уральской публики)

Музыка немыслима без слушателей. Чтобы отдельные любители рока превратились в массовую аудиторию, как можно большему количеству людей надо было просто узнать о существовании этого жанра. Как же можно было с ним познакомиться?

Музыкальные передачи вражеских «голосов» отпадали — глушилки на Урале работали бесперебойно и всеобъемлюще. Сквозь вой и скрежет опознать что-то знакомое радиослушатели еще могли, но оценить прелесть чего-то нового было совершенно немыслимо. Сперва актуальная западная музыка добиралась до Свердловска в основном на пленках, записанных в столицах. Чуть позже появились оригиналы — фирменные виниловые диски.

Черный рынок западных грампластинок в Свердловске начал формироваться в 1960-х годах стихийно. Поначалу желающих отдать 30–50 рублей (солидные по тем временам деньги) за сорок минут музыки в ярком конверте было немного.

Платежеспособные меломаны кучковались рядом с Чкаловским рынком неподалеку от автовокзала. Как вспоминает патриарх-филофонист Виктор «Патрон» Зайцев, там покупались-продавались-обменивались не только диски, но и вырезки из западных журналов с фотографиями музыкантов, магнитофонные пленки… Ценилась любая информация. Постепенно налаживались каналы поставок пластинок, определялась иерархия «торговых связей».

Виктор Зайцев на Чкаловском рынке, 1972

Появились и свои эксперты. Михаил Орлов,[10] хорошо владевший английским, жаловал рок-поэтов типа Боба Дилана. Евгений Лидский уважал «черную» музыку и готов был душу отдать за новинки соула, джаз-рока и фанка. Виктор Зайцев, постоянно гонявший в Питер и Москву за ходовым товаром, по его собственному утверждению, открыл для Свердловска арт-рок. Поначалу именно они формировали музыкальную палитру рынка, заказывая интересные и коммерчески выгодные пластинки «из-за бугра».

Основным источником товара были «выездные» — те счастливчики, кто имел возможность выбираться из закрытого Свердловска за «железный занавес»: артисты, спортсмены, иногда даже партийные и комсомольские функционеры. С воротилами музыкального бизнеса, такими, как Зайцев, у них был налажен взаимовыгодный контакт: «выездные» всегда заранее звонили и спрашивали: «Диктуй, что тебе привезти. А если будет что-то новое, тебе брать?» Так в Свердловске узнавали о появлении в мире новых артистов, групп и даже стилей.

Конечно, несанкционированные контакты с заграницей не могли не привлечь внимание компетентных органов. Да и то, что на пластинках куются явно нетрудовые доходы, восторгов у людей в погонах не вызывало. На рынке меломанами занимался капитан Эдгар Юрьевич Долевский. Комсомольцы-оперативники таскали непонравившихся им обладателей пластинок в его маленький домик, стоявший на краю рынка, и там их допрашивали и ощипывали. Те, кто просто лишался винила, избегнув сообщений по месту работы и оргвыводов, считали, что легко отделались.

С открытием «Граммофона» на Первомайской рынок стихийно перетек к новому магазину. Комсомольские оперативники не оставляли нелегальную торговлю без внимания и здесь, но хитрые барыги нашли способ противодействия. Они наладили приятную во всех отношениях дружбу с миловидными продавщицами «Мелодии» и прятали свои пухлые портфели с дисками прямо под прилавком. Этот бастион советской торговли был для комсомольских активистов не доступен. Новое торжище получило название «пятак», но в центре города оно просуществовало недолго. В скором времени недалеко от железнодорожной станции «Шувакиш» власти специально заасфальтировали несколько гектаров пустыря и открыли новый вещевой рынок, знаменитую на весь СССР «Тучу». Рядом с продавцами импортных шмоток, автозапчастей и дефицитного ширпотреба несколько рядов образовали и торговцы пластинками.

«Туча» стала не просто Меккой для любителей современной музыки со всего региона. Место торговли западной музыкой являлось своеобразным питомником для рок-музыки отечественной, причем как в прямом, так и в переносном смысле. В электричках, набитых винилом и следовавших на Шувакиш, познакомились создатели «Чайфа», там же образовался творческий дуэт отцов «Апрельского марша». Мелодии и ритмы зарубежной эстрады, прибывавшие на тех же электричках, расширяли сознание свердловских музыкантов, влияли на их творчество. Недаром Виктор Зайцев утверждает, что, если бы он в начале 1970-х не привез в Свердловск «Emerson, Lake & Palmer», никакого Пантыкина бы не было.

Посиделки после возвращения с Шувакиша. В центре — Михаил Орлов, 1981

«Туча» воздействовала не только на музыкантов, но и на их слушателей, формируя потенциальную аудиторию свердловского рока. Ее влияние испытывали люди, чья нога никогда не ступала на перрон станции «Шувакиш». Те, кому дорогие фирменные пластинки были не по карману, без музыки не оставались. Все новые диски первым делом попадали в студию звукозаписи на Луначарского. Там лучшие из них переписывались, тиражировались и расползались по всей области на магнитофонных пленках. Руководитель студии Марик Гельфенбейн жил в соседнем с местом работы подъезде. Регулярные проверки центрального офиса звукозаписи на благонадежность заканчивались ничем — вся стремная музыка записывалась прямо у Марика дома. Хотя два этих помещения и разделяли всего несколько метров, проверять частную жилплощадь чиновники из отдела культуры прав не имели.

После битломании 1960-х на рубеже 1970-х на Урал широкой волной хлынул хард- и арт-рок. «Deep Purple» «Led Zeppelin», «Yes», «Black Sabbath», «Pink Floyd» покорили сердца даже совсем юных слушателей.

В школе, где тогда учился Александр Коротич, каждая параллель принципиально отличалась в своих музыкальных вкусах от тех, кто учился всего на год младше. «Наш класс был любителем классики типа «Deep Purple» и «Led Zeppelin», а те, кто учился на класс младше, предпочитали группу «Slade». И мы считали «Slade» детской группой. Нет, нам она тоже нравилась, но относились мы к ней чуть-чуть свысока, как к молодежной музыке. Мы-то слушали взрослую!» Но это были еще цветочки. В классе Алексея Гараня[11] поклонники «Deep Purple» просто дрались с любителями «Uriah Heep». Хуже всех приходилось единственному фанату «Led Zeppelin», которого били и те, и другие. Такой вот тяжелый рок!

Такие страсти по харду неудивительны. По мнению опытного музыканта Владимира Назимова, именно «традиционный хард-рок ближе и привычнее уху советского слушателя по своей мелодике, пентатонике. «Led Zeppelin» и другие блюзовики всегда считались у нас немного элитарной музыкой. А вот «Deep Purple» и «Scorpions» ближе к русской песенной традиции».

Существует мнение, что на вкусы советской рок-публики, помимо потаенных мотивов русской души, оказали влияние и вкусы немецкого массового зрителя. ФРГ была перевалочной базой на пути западной музыки в СССР. Последним капиталистическим портом перед возвращением в родную гавань были западногерманские Гамбург или Киль. Там советские моряки на всю оставшуюся валюту затоваривались тем, что можно было с выгодой перепродать на родине, в первую очередь джинсами, косметикой и пластинками. Именно через Германию добиралась до СССР основная масса дисков, и поэтому на наши вкусы влияли немецкие хит-парады. У нас и «Scorpions» любили чуть ли не больше, чем в самой Германии, и диско захлестнуло Советский Союз в своем евро-варианте, оставив Майкла Джексона и всяких там «Village People» на периферии общественного вкуса.

Постепенно на Урале в целом и на Шувакише в частности выкристаллизовалась стройная структура музыкальных вкусов. Слушатели западной музыки делились на несколько равновеликих групп. Самая большая часть меломанов потребляла мелодичный мейнстрим от «Битлов» через мелодичный хард и евро-диско к легкой новой волне. Комфортная музыка не заставляла напрягаться, а пять лет школьного изучения английского позволяли улавливать в не самых сложных текстах ключевые фразы типа «I love you».

Публика попродвинутей, а это в основном студенты и выпускники вузов, предпочитали что-то посложнее. Им нравился арт-рок, тяжелая музыка вроде «Цеппелинов» и «Black Sabbath», жанровая мешанина «Queen» и большие концептуальные полотна от «Христа» до «Стены». Позже они стали главными любителями новой волны всех мастей и пост-панка.

В начале 1980-х активно заявили о себе любители металла. В основном они жили на заводских окраинах и происходили из рабочих семей. Хэви-металл нравился им своей яростной энергией и позволял сравнивать группы по чисто физическим параметрам: громкость музыки, быстрота пальцев гитаристов или длина хаера.

Наконец, песни, где важную роль играл текст, слушала совсем узкая прослойка меломанов, способных понять, о чем поют. Элитарная судьба была уготована не только Бобу Дилану, «The Doors» или «Greatful Dead», но и панкам. По мнению Николая Грахова, музыку отбросов английского общества у нас ценили только самые умные слушатели, понимавшие, против чего эти самые панки поют. Социальной базы для популярности панка в СССР не было — отечественная гопота патриотично предпочитала «Таганку».

Надо заметить, что примерно такая иерархия вкусов существует и по сей день. Чувства и привязанности уральских меломанов мало поддаются лечению временем и хит-парадами.

«Школы, школки, университеты…»

(1970-е. Студенческий период)

К началу 1970-х рок-н-ролл уже десятилетие резвился меж Уральских гор, мороча головы простодушной молодежи. Его первые слушатели и исполнители заканчивали школы и поступали в техникумы и вузы, разнося рок-вирусы по аудиториям, коридорам и актовым залам храмов науки.

Педагогические коллективы и комсомольские организации учебных заведений не могли не обратить своего пристального внимания на поклонников рока. И немудрено — эти поклонники заметно выделялись внешним видом среди аккуратно одетых и подстриженных старшеклассников и студентов. Первые столкновения происходили на почве излишней волосатости отдельных учащихся.

Одному из самых волосатых учеников специальной школы № 9 Глебу Вильнянскому иногда удавалось пресечь поползновения на свою прическу: «Захожу в школу. У лестницы стоят завуч и несколько мальчишек с волосами чуть длиннее нормы, но короче, чем у меня. Завуч говорит: «Всем надо подстричься!» — Я наотрез отказался. — «Тогда не пойдешь на уроки». Я вышел из школы и все нестриженные пошли вслед за мной. Два урока мы где-то погуляли, а потом вернулись в школу, и никто нам ничего не сказал. Это была победа».

Естественно, такое поведение не могло нравиться руководству школ. Понятно, почему директор говорила Глебу: «С хулиганами нам легче бороться, чем с такими, как ты, вы идеологические противники». Она была недалека от истины. Еще в выпускном классе Вильнянский пополнил немногочисленные ряды свердловских хиппи. Видимо, слово это звучало как-то непривычно для уральских ушей, поэтому взращенные на отечественной почве дети цветов стали называть себя хипцами.

Они выглядели экзотично для Свердловска образца 1971 года. Вильнянский ходил в рваных джинсах, старой вельветовой куртке и кедах. Волосы у него были длинные, но торчали как пружины, и он никак не мог их пригладить.

Компания Глеба, куда, помимо него, входили студент музучилища Алексей Хоменко,[12] сын главрежа Театра музкомедии Сережа Курочкин и Сережа Горбунов из музыкальной десятилетки, любила проводить время, гуляя по Плотинке. Они были прекрасно знакомы с другими представителями хипцового племени. «Периодически Сергей Бурундуков с Женей Горбуновым затягивали под гитару «Битлов». Иногда это было так красиво, что все рты открывали. Вид у нас был прогрессивный — волосы чуть-чуть длиннее допустимого» (Алексей Хоменко).

Такая внешность не нравилась представителям правоохранительных органов. Они периодически отволакивали особо приглянувшихся хипцов в парикмахерские и устраивали сеанс принудительного оболванивания. Процесс стрижки сопровождался воспитательно-профилактическими беседами.

Главными местами сбора длинноволосой молодежи были набережные городского пруда и сквер на проспекте Ленина. Часть сквера ближе к улице Карла Либкнехта называлась «кадра». Здесь собирались те, кому больше хотелось петь. Хипцы, любившие поболтать, кучковались вокруг памятника Якову Свердлову, или попросту — «Яшки». Это были в основном студенты университета, расположенного рядом. Музыкальные ребята с «кадры» шепотом рассказывали друг другу страшные вещи про их идеологически вредные разговоры. Ходили жуткие слухи, что кто-то из них, немного перебрав спиртного, хотел отпилить «Яшке» металлический палец.

На самом деле все было куда безобиднее. Один из этих «болтунов», Андрей Матвеев, вспоминает: «Никакими хиппи мы не были, но мы об этом не знали и очень старались ими быть. Нас было несколько маленьких компашек, которые иногда пересекались. Мы пьянствовали, всякую ахинею несли… Пытались экспериментировать с какими-то таблетками, но вместо психоделических видений получали только рвоту или понос. Вообще, развлечения были невинные».

Андрей Матвеев, 1973 Фото Владимира Холостых

Университетские хиппари были только потребителями музыки, причем слушали в основном англоязычный рок. Другого тогда не было. Но гимн уральских хиппи был сложен на русском языке, его знали все «волосатики» вне зависимости от того, где они проводили свободное время. Назывался он «Дерево». По мнению Алексея Хоменко, эта песня появилась где-то на рубеже 70-х, когда в Свердловск попал «Abbey road».

«Мы посадим дерево, пусть оно растет,

Пусть приносит счастье людям и всегда цветет.

Сядем мы в большой кружок —

Будешь ты играть в рожок,

На гитаре я играть,

Будем вместе подпевать».

Второй куплет появился позже, и его почему-то меньше пели:

«Чтоб не лить стальным дождям

И не плакать матерям,

Мы защитники всего,

Что для счастья нам дано».

Изначальные текст и мелодию «Дерева» придумал Сергей Бурундуков при участии Андрея Бондаренко, однако этот гимн распевали с таким количеством вариаций, что уместно написать: «Слова и музыка — народные».

От лица государства отеческим присмотром за детьми цветов занимался капитан милиции Долевский. В его служебные обязанности также входила опека меломанов на Туче. Видимо, в управлении внутренних дел капитан в основном отвечал за музыкальные вопросы. Служебный кабинет этого «музыкального милиционера» находился в подходящем месте — в маленьком домике рядом со зданием консерватории.

Студента Матвеева[13] в милицию таскали постоянно. «Пытались наркоту какую-то подкинуть, но бесполезно. Однажды увезли к капитану Долевскому прямо с перемены между парами. Он проводил профилактическую беседу, всячески пугал…» Порой Долевскому приходилось заниматься вопросами посерьезнее. В 1974 году кто-то намалевал на постаменте памятника Ленину надпись: «Свободу политическим заключенным». Наверняка по этому поводу трясли всех политически неблагонадежных. Но хипцов препровождали именно в домик у консерватории. Когда перепуганного Вильнянского уводили из дома, один из милиционеров успокоил его: «Не волнуйся, через два часа вернешься». Другой на это мрачно пошутил: «Минимум месяца через два». Хиппи стало совсем худо, но Долевский назвал ему всего лишь несколько фамилий, которых Глеб никогда не слышал, и его отпустили восвояси.

Хипцы в обязательном порядке посещали все мероприятия, где могли услышать звук электроинструментов. И это были не только гастроли «Поющих гитар» или ВИА «Мари». При желании современную музыку можно было услышать и в исполнении местных талантов.

В мае 1970 года в ДК Дзержинского состоялся городской конкурс гитаристов, организованный горкомом комсомола. Гитаризированная молодежь со всего Свердловска исполняла в основном советско-эстрадный репертуар. Отличился ансамбль дворового клуба «Ровесник», даже не имевший собственного названия. Входившие в его состав братья Гера и Витя Коневы, Валера Волненко (ставший впоследствии исполнителем шансона) и барабанщик Гена Перепелкин сыграли три композиции из репертуара «Ventures» и были признаны победителями. Юным музыкантам торжественно вручили почетную грамоту.

Группа клуба «Ровесник» на первом городском конкурсе гитаристов, 1970

В конкурсе главным образом участвовали юноши допризывного возраста — старшеклассники или учащиеся ПТУ и техникумов. Выявление талантливой молодежи в учебных заведениях было поставлено на широкую ногу. Не пролетел мимо этого искусственного отбора и Сережа Курзанов,[14] поступивший в Политехникум в 1970 году: «Старшие ходили между первокурсниками и выбирали: кого — в секции спортивные, кого — в самодеятельность. Я набрался наглости и сказал, что на гитаре умею играть. Сыграл «Yesterday» и «Don’t bother me» харрисоновскую (очень она мне нравилась), и меня сразу взяли». 7 ноября состоялся курзановский сценический дебют. Сергей шикарно смотрелся в вельветовом пиджаке с кружевным жабо и большой брошкой. Потом с тремя братьями Комаровыми — два гитариста и барабанщик — организовали группу «Голубое пламя». Курзанов сначала был просто вокалистом, потом залез на бас: «Стали сочинять свой материал. На русском. Англичанства не признавали, на английском пели только фирму: «Beatles», «Creedence». Помню, я нашел стихи Есенина «Белая береза под моим окном…» — они четко легли на мелодию «Who'll Stop the Rain». Так и пели. Сами сочиняли песни, похожие на «Beatles», — про любовь. Шла война во Вьетнаме — сочиняли антивоенщину всякую».

Весной 1971-го городской конкурс гитаристов повторили, на этот раз во Дворце культуры «Урал». Собралась огромная толпа. Билетов было не достать, они все распределялись. Милиции нагнали, трубы водосточные какой-то гадостью намазали, чтобы публика на второй этаж по ним не влезала. Стеклянные входные двери толпа вынесла полностью.

«Голубое пламя» было в числе хедлайнеров. Требовалось спеть три песни: две патриотические и одну — какую хочешь. Но парни спели две «какие хотели» и битловскую «That boy» и произвели фурор своим трехголосием. Курзанов специально для этого концерта раздобыл немецкий бас-«скрипочку». Пусть не совсем такой, как у Маккартни, но все равно с фирменным басом он был очень крут!

Ребята из ансамбля клуба «Ровесник» уже чувствовали себя звездами и устроили неслыханное по тем временам шоу: музыканты не стояли по стойке смирно, а свободно двигались. Волненко даже достал подзорную трубу и через нее что-то высматривал в зале. Сперва они спели битловскую «Tell Me Why», kingsmen’скую «I Like It Like That», и на середине крамольной «Can’t Buy Me Love» перед ними закрыли занавес. Геру Конева,[15] считавшегося лидером ансамбля, после конкурса даже таскали в горком, где ему объяснили, что это было развязное и идеологически невыдержанное выступление. В результате «Ровесник» остался без очередной грамоты.

На экзерсисы юнцов из школ и ПТУ несколько свысока поглядывало студенчество. Оно-то знало, что главные музыкальные страсти первой половины 1970-х кипят в стенах высших учебных заведений.

А в Свердловске тогда было 15 вузов. Наверное, только в консерватории и высшей партийной школе не существовало тогда собственных ансамблей, игравших рок. Во всех остальных институтах нельзя было представить студенческую жизнь без музыкальной группы. Именно парни с гитарами и барабанами генерировали ритм на танцах в любой свердловской общаге. Многие группы образовывались при стройотрядах. Среди выезжавших на целину всегда находились люди творческие, желающие играть музыку. Отряды закупали необходимую для этого аппаратуру, которой потом пользовались агитбригады, а в учебное время — студенческие ансамбли.

Главными музыкальными полюсами Свердловска тех лет были университет, архитектурный институт и УПИ. Правда, каждая из вершин этого рок-н-ролльного треугольника варилась в собственном соку, почти не имея представления о том, что творится в соседних вузах.

В Уральском государственном университете имени А. М. Горького тон задавали две группы — «Каменный Пояс» и «Биос», базировавшиеся в клубе УрГУ. «Каменный пояс» гремел с 1971-го по 1973-й. Особо отличались гитарист Вова Карпенков и клавишник Саша Мительман. В основном они выступали на танцах, где играли каверы, но очень много импровизировали. Стиль группы ее поклонники называли «психоделическим арт-инструменталом».

Ансамбль «Биос» организовал на биологическом факультете басист Саша Горелый. Группа сразу достигла такого уровня, что стала не факультетской, а университетской. Победив на всех возможных студенческих конкурсах, она обрела известность городского масштаба. В 1971 году «Биос» представлял Свердловск на Всесоюзном фестивале вокально-инструментальных ансамблей «Серебряные Струны-71», проходившем в Горьком. Кстати, магнитофонная катушка с песнями «Скоморохов» Александра Градского, которую «Биосы» привезли с этого конкурса, стала первой иногородней русскоязычной рок-записью, попавшей в Свердловск. На таком уровне Горелому стало не хватать университетских музыкальных кадров, и он начал искать их в других вузах. Жертвой этой экспансии стал ансамбль из лесотехнического института «Первопроходцы», откуда под крыло «Биоса» перешли гитаристы Валера Костюков, Женя Писак и вокалист Толя Рыков. Костюков ради удовольствия играть в «Биосе» даже забросил хорошие ресторанные приработки.

Исполняли «Песняров», несколько своих вещей в том же стиле (музыка — Писака, стихи — Костюкова), но основную часть репертуара составляли песни западных (в первую очередь польских) групп с русскими словами. С сочинением текстов у студентов университета проблем не возникало — они перевели почти весь битловский «Abbey Road», да не по приколу, а на полном серьезе.

Вскоре весь коллектив перебазировался в СИНХ, где начал работать окончивший учебу Горелый. Название при этом почти не поменяли, просто слово «Жизнь» перевели с греческого на латынь. Так вместо «Биоса» появилась «Вита». Ансамбль участвовал во многих сборных концертах города. «Мы ни копейки за это не получали, но зато нам было в кайф выступать на лучших профессиональных сценах Свердловска: «Космоса», оперного, драмтеатра, — вспоминает Костюков. — У нас, у студентов, было семь двухчасовых репетиций в неделю, из них четыре — только вокальные! Зато наше пятиголосие сам Игорь Лученок принимал за запись «Песняров»! А лучше «Песняров» тогда в стране ничего не было». С таким же мастерством «Вита» исполняла и собственные композиции, написанные Горелым и Писаком. Стихи брали опубликованные, стараясь выбирать поэтов «попрогрессивнее». Проблем с таким выбором не было — сказывалось университетское прошлое ансамбля.

Уральский политехнический институт, крупнейший вуз Свердловска, был пристанищем гораздо большего количества музыкантов, чем гуманитарный универ. На каждом факультете кроме девчачьего инжека существовал, как минимум, один приличный ВИА, а то и несколько. Все это было довольно разнопланово, потому что ансамбли ориентировались на разные стили — кому-то нравился хард-рок, а кому-то «Веселые ребята».

Составить хит-парад УПИйских коллективов очень сложно — действовали эти разноплановые команды не одновременно, да и степени их популярности сильно менялись, в зависимости от текучести составов. Но некий условный топ-5 можно вообразить.

1. «Эврика». Мощный эстрадный ансамбль, игравший фьюжн. Крепкие профессионалы, выросшие на физтехе. Их хитом была песня «Журавли летят в Россию» в исполнении Камиля Бекселеева. Ансамбль быстро перерос институтские рамки и стал фактически общегородским.

2. «Полимер» с химтеха. Более роковый состав. Они, конечно, тоже исполняли эстрадные песни, но слушателям запомнилась «Шизгара», которую Валя Ядрышникова пела один в один как Маришка Вереш — с кайфом, с подачей. Ансамбль исполнял и собственные композиции. Это один из самых долговечных УПИйских коллективов. Его ветераны чуть ли не до сих пор музицируют для души.

3. «Альтаир» с металлургического. Лидером у них был Саша Филимонов. Голос он имел от бога, высокий, красивый — когда пел, зал просто писался от восторга. При этом еще и композиторские таланты имелись. Ансамбль был очень похож на появившийся спустя 10 лет в Ленинграде бит-квартет «Секрет».

4. «Континент» с ЭТФ. После окончательного ухода «Эврики» из УПИ он какое-то время считался общеинститутским ансамблем. «Континенты» предпочитали крупные формы. Они делали большие, монументальные композиции на чужие стихи.

5. Чтобы студентам УПИ первой половины 70-х не было обидно, эту позицию лучше оставить свободной. Те, кто рвались на выступления «Пилигримов», «Бумеранга» или «Братьев», а тем более был их участником, могут заполнить этот пункт на свой вкус.

Групп в УПИ было так много, что в большой перерыв в главном корпусе на лестнице между первым этажом и фойе актового зала даже работала своеобразная биржа. Туда каждый день стекались музыканты со всего института и не только. Если требовались деньги, всегда можно было найти варианты подменить кого-то в кабаке или поиграть на танцах.

Концерты, которые должны были иметь внутриупийский, локальный характер, порой достигали городских масштабов. Когда в 1975 году «эвриковцы» почти всем составом собирались перебазироваться в открывавшееся варьете ресторана «Космос», они устроили смотрины на замещение вакантных должностей. Кинули клич по всему Свердловску, и получился этакий общегородской Вудсток. В актовый зал УПИ налетела туча народу из разных техникумов и вузов, хотя основная масса была из УПИ. «Эврика» выставила свой аппарат, на котором имел шанс поиграть кто угодно. Если надо было, ритм-секция «Эврики» охотно подыгрывала. Все происходящее писалось на магнитофон. После каждого выступления следовал подробный разбор с доброжелательными советами. Этот кастинг продолжался почти до полуночи, ну а после окончания, перетащив аппаратуру на свою тогдашнюю базу в Политехникуме, «Эврика» с близкими по духу музыкантами закатила сейшн до самого утра.

Со временем тупо снимать «фирму», пусть даже на высоком исполнительском уровне, становилось неинтересно. Сквозь гранитные блоки корпусов УПИ начали пробиваться первые ростки сочинительства. Лозунг «А чем мы хуже?» быстро стал популярен, и самолично написанных песен на свои или чужие стихи становилось все больше. Наметились диффузные перетекания с бардами-КСПшниками, благодаря чему качество собственных песен на русском языке заметно подросло. В середине 70-х пошла мода на классическую поэзию. Потом с легкой руки «Песняров» и «Ариэля» все начали пытаться что-то найти в смеси рока и народной музыки.

Несмотря на огромное количество студентов УПИ, музицировавших в годы учебы, большинство завязывали с рок-н-роллом после получения диплома. Профессионалами, даже с учетом тех, кто уселся по ресторанам, стали единицы. Например, Алексей Густов после вуза зарабатывал 115 рублей в Уральском научном центре и еще 200 — на музыкальных халтурах. Ну чем не профессионал?

УПИ уже вовсю сотрясался от звуков электрогитар, когда Свердловский архитектурный институт только набирал первых студентов. Но музыкальные группы появились в САИ еще до его официального образования. Несколько лет он существовал как филиал Московского архитектурного института и только в 1972 году стал самостоятельным вузом.

Первый архитектурный музыкальный коллектив «Ионик» создали в 1967 году студенты самого первого набора — гитаристы Олег Селянин и Сергей Олейников. Играл ансамбль в основном кавера «The Beatles», лишь несколько песен сочинил клавишник Ефим Рабинович. «Ионик» давал концерты в здании университета на Ленина, где первые два года базировался филиал МАрхИ, и даже выезжал на гастроли в Первоуральск. Осенью 1969 года студенты-архитекторы начали переезд в собственное здание, и уже на новом месте появилась группа «Синкопа» под руководством Сергея Сухова. «Ионик» торжественно передал молодой поросли аппаратуру и титул «главной группы Арха». «Синкопа» тоже играла «битлов», но слушателям больше запомнились их собственные песни, которые чудесно исполняла Надя Винниченко.

Осенью 1970-го в музыкальной истории Арха появились новые лица. Владимир Хотиненко[16] (бас, вокал), Борис Серебровский (гитара, вокал) и Александр Кротов (барабаны) организовали группу «Машина времени». «Название было концептуальным, — вспоминает Александр Кротов. — В песнях, которые сочинялись вместе, мы путешествовали по разным музыкальным стилям и даже эпохам. В результате получалось нечто близкое к арт-року и атональному джазу. Страсть к самовыражению искупала недостаток исполнительского мастерства». На концерте свердловской «Машины времени» 7 ноября 1971 года электричество на сцене под недовольный гул публики отключил лично секретарь комсомола института. Это скандальное выступление стало высшей, но последней точкой в истории группы. Трио распалось.

Новорожденный САИ с пеленок стал претендовать на звание самого творческого института города. Арх был местом, где идеи просто летали в воздухе. Театральные и кинопремьеры обсуждались, все казалось важным. «Комсомольские вожаки были молодые, а взрослое руководство института состояло в основном из участников войны. Они были абсолютно независимы, и им было насрать на решения КПСС. То есть формально они им подчинялись, вывешивали всякие лозунги, но в душе они были независимы, и от этого пошла независимость всего Арха», — считает выпускник института Олег Ракович.

С начала 1970-х студенты-архитекторы стремились исполнять свой собственный оригинальный материал. В одном из первых архитектурных составов, джаз-роковом трио «Акварели», встретились три ярких художника — Александр Сычёв,[17] Евгений Никитин и Александр Измоденов. Они сочинили композицию «Танец шута» на стихи Шекспира. Музыкальными средствами был создан удивительный по своей законченности и яркости образ шута, осмеливающегося говорить правду своему властелину. В 1975 году на базе этого трио был организован музыкальный клуб архитектурного института, или попросту — «Студия САИ».

В 1978 году создатели студии окончили архитектурный институт, и она прекратила существование. Никитин и Измоденов уехали по распределению в Новороссийск, где продолжили заниматься музыкой в свободное от градостроительства время. Сычёв начал писать песни, позднее ставшие основой репертуара его группы «Каталог».

Конечно, в архитектурном институте были и другие музыкальные группы. Большой популярностью пользовался «Змей Горыныч Бэнд», в котором каверы «Led Zeppelin» исполнялись очень близко к оригиналу, но женским голосом Лены Жданович. Однако история этого коллектива относится уже к самому концу 1970-х годов. В этот период кавер-репертуар «ЗГБ» был уже скорее исключением из правил.

Главный удар по свердловским студенческим группам нанесли появившиеся в 1976 году дискотеки. Ансамбли, бывшие непременным атрибутом танцев, стали попросту не нужны — их заменила тупая коробка с двумя вращающимися бобинами. Да и вообще, во второй половине 1970-х исполнять чужие песни стало уже не комильфо. На первый план выдвигались группы, сочиняющие собственную музыку. Для них не так важна была принадлежность к одному факультету или институту — музыканты в группе могли быть хоть откуда, лишь бы их вкусы и интересы совпадали. Наступала эра авторского рок-н-ролла.

* * *

От свердловской рок-музыки 60-х не осталось ничего, что можно было бы послушать сегодня. Из того, что звучало в Свердловске в первой половине 70-х, сохранились лишь несколько осколков, да и то в более поздних перепевках. Например, Михаил Перов в 2014 году записал сочиненную им еще в школьном ансамбле «Люси» песню «Василек» — чистое и по-детски наивное произведение.

История еще одной песни более замысловата. В 1972 году Свердловский хипец Глеб Вильнянский расстался с девушкой. Подруга не смогла больше выносить хиппанутого внешнего вида своего бойфренда — видимо, вкусы юных свердловчанок были еще слишком консервативны. Придя домой после прощания, расстроенный Глеб написал красивую мелодию. Стихов он сочинять не умел и наугад открыл томик Шекспира. Первым ему на глаза попался сонет № 97, который идеально лег на музыку.

Песня быстро стала настоящим свердловским хитом. «Сонет» играли очень многие — от ансамблей из УПИ до ресторанного коллектива в Кольцово. В 1977 году его записала УПИйская группа «Екатеринбург», впоследствии ставшая «С-34». Именно в таком виде Сонет Вильнянского—Шекспира сохранился для будущих поколений.

«Сыграют всё — от Розенбаума до Баха»

(Профессионалы)

Обычный свердловчанин начала 1970-х годов, далекий от музыкальных кругов и не студент, вряд ли разбирался в тонкостях рок-стилей и не мог блеснуть знанием творчества первых уральских ансамблей. Тем не менее звуки и внешний вид электрогитар были знакомы и ему. Увидеть и услышать их он мог там, где играли профессионалы, то есть на выступлениях эстрадных коллективов и в ресторанах. Только здесь музыканты Свердловска могли официально зарабатывать деньги своим трудом.

Большинство свердловчан искали встреч с прекрасным в многочисленных клубах и Дворцах культуры. Там выступали филармонические коллективы, игравшие высочайше одобренные программы.

Однако в основном это были заезжие гастролеры. С собственными профессиональными эстрадными коллективами на Среднем Урале традиционно было как-то не очень.

В конце 1960-х единственным в Свердловске ансамблем, которому дозволялось играть музыку «легких жанров» на мероприятиях любого уровня, был «ЭВИА-66». Этот «Эстрадный вокально-инструментальный ансамбль» был основан Александром Дорнбушем в 1966 году. Он базировался в ДК строителей им. Горького и был в своем роде уникальным — домостроительный комбинат платил музыкантам деньги (ставка составляла около 67 рублей). При этом им не надо было проходить обязательную тарификацию в филармонии, то есть играть в ансамбле могли люди без музыкального образования. Получался этакий полупрофессионализм: играли любители, но за зарплату.

«ЭВИА-66», несмотря на неровный уровень музыкального образования его участников, играл вполне достойно. Дорнбуш с немецкой основательностью расписывал на ноты весь материал и редко разрешал импровизировать. В репертуар входили русские и латиноамериканские народные песни, исполнявшиеся в фолк-роковом ключе, «Танец с саблями» Хачатуряна, переложенный на электроинструменты, и неизбежный официоз — про партию и комсомол. Ансамбль постоянно выступал на городских праздниках, был непременным участником конкурсов типа «Алло, мы ищем таланты» и много разъезжал по области. Благодаря активной концертной деятельности и регулярной телезасветке солистов Валеру Топоркова, Гену Романцева и Галю Максимовских узнавали на улицах.

«ЭВИА-66», 1971

Возможность официальных выступлений на эстрадных подмостках притягивала к «ЭВИА-66» многих свердловских музыкантов, мечтавших о сцене. Когда в 1969 году освободилось место гитариста, пришлось проводить прослушивание — претендентов было очень много. В этом конкурсе победил пятнадцатилетний Женя Писак. Из-за его юного возраста возникали организационные проблемы. В 1971 году перед первыми зарубежными гастролями в социалистическую Польшу ему сделали поддельные документы — он еще не имел права пересекать границу без родителей. «Я хорошо помню первый концерт в Восточной Пруссии, в бывшем замке Геринга. В двух моих сольных номерах я должен был выходить на авансцену, играть, стараясь не смотреть на гриф, и широко улыбаться. Успех был бешеный».

Вскоре Евгения, поступившего в лесотехнический институт, сменил на посту гитариста «ЭВИА-66» еще более юный Володя Елизаров.[18] В 1973 году он уже выступал с сольной пьесой перед десятитысячной аудиторией на Втором фестивале болгаро-советской дружбы в Варне, где ансамбль представлял Свердловскую область. Это было одно из последних статусных мероприятий с участием «ЭВИА-66»…

В Советском Союзе артисты эстрады обычно работали в штатах областных филармоний. Но Свердловской филармонией с 1963-го по 1986-й руководил Николай Маркович, который очень боялся, что его обвинят в несерьезности, и всячески зажимал легкий жанр. Поэтому эстрада не была профилирующим жанром в главной концертной организации Среднего Урала. Тем свердловчанам, кто хотел состояться как профессиональный артист эстрады, было проще попробовать свои силы в других регионах. В 1960-е так поступили «эльмашевские битлы», ставшие артистами ростовского ансамбля «Волхвы», и Владимир Мулявин, прославившийся в Белоруссии. Десять лет спустя тем же путем пошли Алексей Хоменко и Владимир Елизаров, оказавшиеся в группе «Слайды», числившейся за Донецкой филармонией.

В Свердловске же долгие годы официально существовал только джазовый ансамбль филармонии под руководством Анатолия Лялина, который был то квартетом, то квинтетом, то секстетом. Коллектив не был широко известен за пределами области, это была так называемая «колхозная бригада». Квартальной нормой считались 45 концертов по всей области. Ее выполняли за месяц, а два месяца занимались чем хотели.

В филармонии был закон: уходишь — приведи замену. Музыканты ансамбля перекочевывали в рестораны и замену себе приводили оттуда же. Профессиональный уровень был примерно одинаков, и происходила постоянная ротация. Некоторая разница все же была: по экспертной оценке Валерия Костюкова, в ресторане было раз в пять-шесть денежней, зато в филармонии несколько престижней — одно дело, когда ты лабух, и другое — когда ты артист филармонии. Впрочем, на отношения между музыкантами это не влияло.

Несмотря на невысокую популярность «колхозной бригады», за всеми ее действиями строго приглядывали. Иногда это приводило к трагическим последствиям. Евгений Писак вспоминает о трубаче Владлене Тонкове, очень обаятельном и веселом человеке. Его году в 1971-м заподозрили в организации левых концертов, посадили, и в тюрьме он от позора повесился. Постоянный контроль осуществлялся и в идеологической сфере. Тот же Писак рассказывает, как Андрей Мезюха[19] принес ему стихотворение Киплинга в переводе Маршака и предложил написать на него музыку. «Я придумал мелодию и попробовал залитовать получившуюся песню. Художественный руководитель Владимир Демьяненко успел прочитать только три фамилии: «Киплинг — Маршак — Писак». Увидев эту страшную абракадабру, он, даже не взглянув на стихи, зачеркнул весь текст и назвал меня сумасшедшим». Впрочем, по словам Мезюхи, эту песню исполняли все равно, правда, не объявляя авторов. Так же анонимно исполнялась песня «Контрасты», содранная с «Manhattan Transfer». Музыка и русские слова значились народными.

В конце 1970-х Анатолий Лялин вывел основной состав «колхозной бригады» на всесоюзный уровень, назвав его «Лица друзей». Популярность этого ВИА быстро преодолела границу области. Ансамбль стал постоянным участником телеконкурсов «Песня года», культурных программ партийных и комсомольских съездов. Солист Валерий Топорков считался любимчиком партийной элиты и лично самого Леонида Ильича Брежнева. К Валере располагала не только широкая обаятельная улыбка, но и кристальной чистоты образцовая биография: рабочий парень с Урала, да еще и с хорошим голосом. Конечно, простая публика в разных концах СССР любила «Лица друзей» не за биографию солиста, а за его голос и за песни, которые специально для них писали Александра Пахмутова и другие знаменитые композиторы. Заманчивыми посулами ансамбль пытались переманить в другие регионы Союза, но Топорков ценил расположение свердловских властей и на сторону не смотрел. Удар по главному «лицу друзей» в середине 1980-х неожиданно нанесла центральная пресса, раздувшая высосанную из пальца историю о продаже Валерой каких-то джинсов на рынке на Шувакише. Популярности ансамбля у слушателей, однако, повредило не это, а сама изменившаяся эпоха — время филармонических ВИА безвозвратно уходило в прошлое.

Однако не все свердловчане в поисках музыки стремились в храмы культуры. Некоторые искали ее в питейных заведениях. В городе был десяток ресторанов, в которых звучала живая музыка. Первые электроинструменты стали появляться там еще в конце 1960-х — желая угодить вкусам публики, оркестранты старались осовременить свое звучание. Переломным стал 1969 год, когда в новом кафе «Серебряное копытце» на углу Малышева—Восточная появился ансамбль, игравший только на электроинструментах. При этом в «Копытце» никто не пел. Исполняли лишь инструментал. Одним из гитаристов там был Валерий Бирих — тогда еще студент, а позже преподаватель музучилища.

Эстрадного образования в городе еще не существовало. По словам старого ресторанного волка Валерия Костюкова, в ансамблях «барабанщики и саксофонисты были «самопальщиками». Про гитаристов и басистов можно и не говорить — они поголовно вышли из беседок. Но отбор был очень жесткий. На сцену попадали только лучшие из лучших».

Доход ресторанного музыканта в центре города плавал где-то между полковничьей и генеральской зарплатами. Молодые волосатые романтики, желавшие просто играть на электрогитарах свою любимую музыку, быстро превращались в аккуратно стриженных профессионалов, для которых главным был ежевечерний заработок. Потуги на собственное творчество отметались прочь самими авторами, как совершенно не коммерческие затеи. «Мы никогда не старались исполнять свой репертуар, — вспоминает Костюков. — Друг для друга — бывало, но для публики — нет! Мы тупо зарабатывали большие деньги для своих семей».

Но даже это делалось со вкусом и на высоком уровне. Принципом высококлассных лабухов было во что бы то ни стало выполнить любой заказ посетителя. А в 1970-х продвинутые клиенты общепита часто заказывали не только «Арлекино» и «Одессу — жемчужину у моря», но и новинки западного рока. Музыкантам приходилось соответствовать вкусам своей аудитории.

Ансамбль ресторана «Океан», конец 1970-х

Сергей Курзанов, переигравший во многих свердловских кабаках, делится впечатлениями об извлечении прибыли из западных хитов: «Только появлялись новые пластинки, мы сразу все интересное снимали. Витька Зайцев давал слова со вкладок, и мы исполняли в «Малахите» «Uray Heep», «Nazareth»… С репертуаром у нас все было в порядке. Народ заказывал, а мы играли и «Black sabbath», и «Лестницу в небо», и «Rolling Stones», правда, только «Satisfaction» и «Angie». Ах, сколько денег заработано на «Angie»! Ну и «Yesterday» в любых вариантах с запилами по полчаса, и «Back in USSR» — просоветскую песню, но забойную…» Как один из самых романтических эпизодов своей ресторанной юности описывает Сергей этакий open-air образца 1977 года: «Мы с Сашкой Новиковым[20] исполняли «Отель Калифорнию» на веранде «Космоса». Прямо над городским прудом, с высоты третьего этажа гремела песня «Eagles». Столько пацанов собиралось внизу на улице послушать!»

Но постепенно финансово выгодная работа затягивала. Стимулы для профессионального роста исчезали, уровня мастерства с лихвой хватало на то, чтобы выполнять любые заказы клиентов. Музыканты часто крепко подсаживались на стакан — просто от скуки…

Подобная рутина не могла удовлетворять всех. Когда в 1976 году ансамблю «Эврика» поступило крайне выгодное предложение всем составом перейти на работу в открывающееся варьете «Космос», гитарист Женя Писак выступал резко против: «Я считал, что идти играть в кабак для музыкального коллектива неприемлемо, что это предательство по отношению к искусству, своей мечте и самому себе». Коллегам удалось переубедить Женю, но ненадолго: в 1979 году Писак из варьете и из «Эврики» ушел, а вскоре нашел собственный компромисс между работой в ресторане и служением музыке.

Параллельно с работой в варьете Писак всерьез увлекся джазом и собрал свой коллектив, который играл его музыку, причем инструментальную. «Мне надоело нести идеологическую ответственность за текст». В 1980 году джаз-группа Евгения Писака стала работать в ресторане гостиницы «Центральной». Исполняли только высококачественный джаз — свой и фирменный. Постепенно в «Центральный» начала ходить своя публика, заказывающая музыкантам только то, что им самим нравилось играть, — от Бенсона до Уандера. Тех, кто просил исполнить «Мурку» или «Сулико», вежливо посылали в ресторан «Петровский зал», который находился этажом ниже и рад был удовлетворить самые невзыскательные музыкальные пожелания. Как ни удивительно, но такая принципиальность очень нравилась директору ресторана Анатолию Лю Шан Ся. Он во всем поддерживал музыкантов и мягко отклонял жалобы отдельных недовольных посетителей. Так начинался путь ансамбля Евгения Писака в мир большого джаза.

В начале 80-х в некоторых городах страны появились ОМА — Объединение музыкальных ансамблей. Эти организации брали под свое крыло ресторанных музыкантов и заключали договоры с точками общепита. Артисты переставали зависеть от ресторанного начальства и получали руководителей, более-менее разбирающихся в их творчестве. Рестораны платили в ОМА, а уже Объединение выплачивало зарплату музыкантам. Попытка создания такого «профсоюза» в Свердловске окончилась неудачей — трест столовых был мощной организацией, не желавшей выпускать из своих рук бразды правления ансамблями.

В те годы работу в кабаке не считали для себя зазорной многие свердловские рок-музыканты, особенно студенты и выпускники музучилища. Это был просто способ зарабатывания денег тем, что они хорошо умели делать. В 1981 году Александр Пантыкин с «Урфином Джюсом» играли на веранде «Космоса». Группа «Флаг» во главе с вышеупомянутым Сергеем Курзановым основным местом работы имела ресторан «Старая крепость». Счет отдельным клавишникам, гитаристам и ударникам, которые параллельно с участием в самодеятельных рок-группах постоянно или периодически играли в ресторанах, может идти на десятки. Это делало неизбежным взаимное уважение и сотрудничество между деятелями двух сфер свердловского шоу-бизнеса. Многие магнитофонные альбомы рокеры записывали при помощи инструментов, предоставленных состоятельными кабацкими коллегами.

По мере роста популярности «подпольного» рока рос и интерес к нему со стороны клиентов и работников точек общепита. Правда, порой синхронизация этих процессов давала сбой. Интересна реакция на всесоюзную славу «Наутилуса» свердловского ресторанно-музыкального сообщества. Валерий Костюков вспоминает: «Я включаю телевизор, вижу, как Бутусов поет «Гудбай, Америку» и понимаю, что схожу с ума. Телевизор, Первый канал, а человек поет абсолютно мимо нот, по соседям… Крамола! Я вижу, что король голый, но кругом говорят, что это здорово! Мы все за голову схватились. Пусть он артист номер один в стране, но его бы не взяли на работу в самый плохой кабак самого захудалого города, да еще и морду бы набили! Начали в ресторанах заказывать песни «Наутилуса». Мы взяли запись, послушали, и кто-то произнес: «Не, чуваки, я это играть не буду…» И несмотря на то, что в свердловских кабаках был закон: «Мы сыграем все, что вы закажете», ансамбли из разных ресторанов города, не сговариваясь, долго отказывались исполнять песни «НП»».

Кто знает, чего больше было в этом отказе — профессиональной спеси или этакой зависти к удачливому соседу? Престиж «Наутилуса» спасло только появление «Ласкового мая», чьи песенки тоже стали активно заказывать в ресторанах. Прослушав шатуновское блеяние, кабацкие профи решили, что на этом фоне «Наутилус» — шедевр. И на ресторанных подмостках пошли рваться «ремни, стянувшие слабую грудь». Впрочем, белые розы там тоже быстро заколосились — клиент всегда прав, даже в своих неприхотливых музыкальных вкусах.

Песни «Наутилуса» заказывают в ресторанах по сей день. Курзанов по просьбам посетителей до сих пор поет «Гудбай, Америку», но уже в столичном ресторане. По его словам, заказывают ее все реже и реже. А вот «Чайф», например, не заказывают совсем. И бывшего лидера рок-клубовской группы «Флаг» Сергея Курзанова это нисколько не волнует…

Алексей Хоменко, поработавший во всех мыслимых сферах, где советский музыкант мог приложить свои таланты и умения, объясняет сложные эстрадно-кабацко-рокерские отношения так: «У профессиональных музыкантов не укладывалось в голове, как его, играющего на басу слэпом один в один как Пасториус, не знает никто, а Диму Умецкого,[21] который в мажоре берет минорную терцию, знает вся страна! Этого же не должно было быть! В самой глубине души профессиональные музыканты ненавидят рокеров. Не может человек, получивший специальное музыкальное образование, простить Славе Бутусову, который поет по бумажке, забывая слова, что его реально знает весь мир. Сам-то он может и под Кипелова, и под «Аббу» спеть, а его знают только те, кто приходит в ресторан набухаться! Это простить нельзя на подсознательном уровне. Это просто разные типы людей — Хомо профессионалиус и Хомо креативиус!»

«Мастер дядя Коля»

(Николай Грахов)

«С самого детства я что-нибудь организовывал. То возглавлю коллективное рытье землянки, то сподвигну ровесников построить плот для сплава по реке. При этом я никогда не был каким-нибудь комсоргом. Я затевал только то, что мне было интересно», — описывает Николай Грахов свои рано проявившиеся организационные способности…

Его жизнь могла оказаться и не связанной со Свердловском. «После школы в 1970 году я подал документы в Новосибирский университет, но недобрал баллов. Поехал в Свердловск и поступил на физфак УПИ». На Урал 17-летний Коля прибыл уже сформировавшимся меломаном. Он вырос в семье военного и в школьные годы постоянно переезжал из города в город. Но даже в дальних гарнизонах он был в курсе последних музыкальных тенденций — связь с мировым шоу-бизнесом обеспечивали радиоволны ВВС и «Голоса Америки». В первый раз восьмиклассник Коля попытался купить фирменную пластинку на рынке в Краснодаре, причем это были не «Битлы», которых только открывали его ровесники на просторах СССР, а альбом «The Rolling Stones» «Between the buttons» — музыка чуть ли не элитарная по тем временам и широтам. Но в тот раз английский винил оказался слишком дорог для старшеклассника-меломана… В поисках информации Николай выписал польские и чешские молодежные журналы. Пресса из ПНР оказалась скучной, а вот «Melodie» и «Mladý Svět» из Чехословакии юного меломана заинтересовали, и он купил учебник чешского языка, чтобы не пропустить ничего ценного.

В УПИ первокурсник Грахов сразу стал искать людей, столь же увлеченных современными ритмами, как и он сам. Постепенно в его круг общения попадали и меломаны, с УПИ не связанные, — обмен информацией был очень активен. Одновременно Николай пытался найти возможность услышать интересную ему музыку в живом исполнении. Многочисленные студенческие ансамбли, игравшие в те годы в УПИ, ему не очень нравились — они в основном играли кавер-версии западных песен не первой свежести. Николаю хотелось услышать что-то более оригинальное.

«Я уже интересовался и социокультурным значением рока, и идеями, в нем заложенными. Достал и прочитал книгу Джерри Рубина «Do it»». Из этих его слов нетрудно догадаться, что студент Грахов к тому времени овладел не только чешским, но и английским языком.

Обретенными знаниями Грахов щедро делился с окружающими. Сначала под его напором пала институтская многотиражка «За индустриальные кадры», в которой стали регулярно появляться заметки студкора Н. Грахова о гастролях в Свердловске наиболее интересных эстрадных коллективов — «Песняров», «Магнетик бэнд» и т. п. Затем Николай стал записывать программы о музыке и транслировать их на весь студгородок. В парткоме УПИ и не подозревали, что по сетям, созданным для нужд гражданской обороны, распространяется идеологическая крамола — в студенческие неокрепшие души и уши с помощью Грахова попадало то, о чем буквально вчера вещал зловещий Сева Новгородцев на волнах вражеской ВВС. Наконец, в общежитии, где жил Николай, он аннексировал местный радиоузел и почти ежевечерне совершал прямо-таки диверсии: вживую вел музыкальные передачи (то есть, говоря современным языком, диджействовал), перекрывая тем самым передачи центрального радио! В чудо-общежитие, где самая актуальная музыка звучала из обычного кухонного репродуктора, по вечерам стекались гости со всего студгородка. Помимо этого, Грахов регулярно проводил в красном уголке тематические вечера, посвященные творчеству западных групп или отдельным их альбомам.

В свободное от музыкально-просветительской деятельности время студент Грахов окончил УПИ и стал аспирантом Граховым. Его первые шаги в новой ипостаси связаны с проведением в Свердловске первых дискотек в современно-танцевальном смысле этого термина. Крупные дискотеки, проведенные Граховым в 1976 году, стали первым опытом организации им массовых музыкальных мероприятий. Он создал целый коллектив, проводивший крупнейшие дискотеки в Свердловске, но сам Николай быстро охладел к танцам под пластинки.

Оставаясь дискотечным гуру, автором пособий и методических разработок по проведению дискотек, Грахов все глубже погружался в проблемы отечественной, и прежде всего свердловской, рок-музыки. К тому времени он уже был хорошо знаком с местными музыкантами, сочинявшими что-то свое. Бывал и на выступлениях «Студии САИ», и на репетициях «Сонанса». С информацией о рок-ситуации в других регионах дело обстояло хуже, и Грахов начал активно налаживать каналы связи по всему СССР. В Свердловск начали приходить катушки с первыми записями отечественных групп.

Рокеры начали обращаться к Николаю за помощью в решении своих проблем. Например, в 1981 году, после того как комсомольцы стали обвинять «Трек» в фашизме, Грахов написал большую статью в защиту группы. Правда, опубликовать эпохальный материал «Крутой "Трек"» решилась только стенгазета «Архитектор». Значительную часть организационной работы по проведению двух выездных рок-семинаров также провернул Николай. Благодаря этому у него завязались нормальные рабочие отношения с комсомолом, сильно помогавшие в будущем.

А пока настали времена, для рока явно неблагополучные. Наверху закручивались гайки, на местном уровне старательно били по рукам, несанкционированно тянувшимся к гитарам.

Николай Грахов, 1989. Фото Юлии Чернокошкиной

С объявлением перестройки многое начало меняться. Мысль о возможном открытии на Среднем Урале собственного рок-клуба начала проникать и в серые извилины начальственных коридоров. Настала пора составления, согласования и пробивания необходимых для этого документов. «Беседуя с музыкантами, я видел, что они формулируют свои мысли совсем не так, чтобы их поняли в разных учреждениях», — объясняет Николай. Он помогал рокерам облекать их мечты в чеканные бюрократические формулировки и самостоятельно продвигал эти бумаги по инстанциям. Таким образом, он стал полномочным представителем свердловской рок-общественности, коммуникатором между творческими массами и властями. Эта скользкая тропинка привела к тому, что при открытии рок-клуба в марте 1986 года Николай Грахов, как само собой разумеющееся, был избран его президентом. «Я иногда думаю, как же я им оказался? Ведь горячим желанием руководить я не горел», — до сих пор удивляется он. Правда, должность президента Свердловского рок-клуба была его общественной нагрузкой. Де-юре он был уже научным сотрудником УПИ, умудряясь выкраивать время и на занятия физикой.

Следующие пять лет жизни Николая Грахова тесно переплетены с историей рок-клуба. Когда в 1991 году все рок-клубы страны дружно подошли к своему логическому концу, Николай не сильно расстроился — он заранее предвидел такой финал. Не отходя далеко от главного увлечения всей своей жизни, он приступил к созданию музыкальной радиостанции «Радио Си». Она стала первой из множества станций самых разных форматов, разбросанных по всем уголкам России, имеющих непосредственное отношение к Николаю Александровичу Грахову, первому и единственному президенту Свердловского рок-клуба.

«С нами танцуй, с нами вместе танцуй»

(Дискотеки)

Молодежь танцевала всегда. В Свердловске было несколько традиционных танцевальных площадок, летом — открытых, зимой — во дворцах и домах культуры. С конца 1950-х на них играли джазовые оркестры, которые в течение следующего десятилетия вытеснили бит-коллективы с электроинструментами. Время шло, у музыкантов и публики менялась длина причесок, музыка немного тяжелела, но формат мероприятия не менялся: играющий ансамбль — танцующая публика. Дискотеками это никто не называл. Просто потому, что такого слова еще не было.

Этот термин впервые появился в 1975 году, когда в Художественном училище им. И.Д. Шадра Виктор Зайцев начал проводить так называемые «тематические дискотеки». На них не танцевали, а сидели и слушали музыку, сопровождаемую комментариями ведущего и показом слайдов. Первая такая дискотека была посвящена рок-опере «Jesus Christ Superstar». Популярность этих лекториев была огромной, постоянные посетители оставляли тематические заявки на рассказы о разных группах и стилях. Так расширялся музыкальный кругозор свердловской публики.

Чуть позже эти дискотеки стали проводиться в залах университета, где Зайцев учился на вечернем отделении. Вскоре этот культурно-познавательный формат прижился и в других вузах города. Лекторы разной степени компетентности рассказывали молодежи о музыкальных новинках. Большим авторитетом пользовались лектории в УПИ, которые с 1974 года читал старшекурсник Николай Грахов.

Термин обрел свой современно-танцевальный смысл весной 1976-го. За несколько месяцев до этого Грахов оказался на университетской дискотеке в эстонском Тарту и был поражен новой для него формой коллективного отдыха прогрессивной молодежи. Танцы не под ансамбль, а под самые последние хиты с заранее подобранных пластинок, которые ведущий менял в зависимости от настроения аудитории. Так на Урале еще не отдыхали. Николай загорелся идеей привить прибалтийский опыт на свердловской почве. Премьера танцевальной дискотеки в Свердловске состоялась 6 мая 1976 года в фойе общежития УПИ на проспекте Ленина, 66.

«Первый блин» многим пришелся по вкусу и требовал повторения в увеличенном масштабе. Второй дубль провели осенью в огромном зале одной из школ неподалеку от УПИ. Помещение специально оформляли студенты-архитекторы, за звук и световые эффекты отвечали лучшие УПИшные технари. Пластинки для музыкальной программы Грахов попросил у знакомых деятелей с Тучи. Бесплатные пригласительные разлетелись по городу со свистом. Директриса школы, с которой мероприятие было согласовано как встреча выпускников, была ошарашена размахом действа. Еще бы! Перед ней отплясывала самая продвинутая молодежь столицы Среднего Урала. Под Колиным руководством на двух проигрывателях менял диски Володя Кухтарь, будущий бас-гитарист группы «Каталог». Как удалось добиться, что посреди ходящего ходуном зала игла ни разу не запрыгала, остается загадкой, но пластинки вернулись к хозяевам без единой царапины.

Дискотеки мгновенно стали модными. Весной 1977-го на них уже топтались выпускники во многих городских школах. Правда, большинство новоявленных дискотетчиков предпочитали заранее записывать танцевальные программы на магнитофон. Команда Грахова организовывала самые масштабные танцевальные вечера. Новое увлечение благосклонно поддержал горком комсомола, с чьей подачи Грахов & Ко стали проводить дискотеки во Дворце молодежи, прогремевшие и за пределами города. При областном управлении культуры открылась даже школа дискотек, возглавил которую Виктор Зайцев.

В 1978 году в рамках «Весны УПИ» намечался всесоюзный смотр дискотек, куда были приглашены участники из столиц и Прибалтики. К сожалению, он не состоялся. За две недели до намеченной даты руководство вуза, смущенное размахом мероприятия, явно выходившего за рамки не только института, но и всего Свердловска, смотр отменило. Потанцевать на лучших дискотеках страны, не покидая родного города, свердловчанам не удалось. Грахов с товарищами просто показали одну из лучших своих программ, посвященную творчеству «Pink Floyd», богато иллюстрированную слайдами.

К этому времени дискотеки сделали свое черное дело. Танцы под живые ансамбли вышли из моды, музыкантов заменили магнитофон и несколько цветных светильников, частенько стыренных со светофоров. Это нанесло ощутимый удар по массовости студенческих рок-ансамблей, традиционно игравших на танцах. Группам, желавшим продолжать занятия музыкой, пришлось заниматься творчеством, сочинять собственные произведения. Таким образом, дискотеки невольно подтолкнули свердловский рок к новому этапу его развития.

«И сам Куцанов говорил, между прочим, что ты пацан, но музыкант с головой…»

(Рокеры и музыкальное образование)

Вопрос «Нужно ли рок-музыканту знать ноты?» не так абсурден, как кажется на первый взгляд. История мирового рок-н-ролла знает много примеров виртуозов, не освоивших азы сольфеджио. То есть между понятиями «рок-мастерство» и «музыкальное образование» не всегда стоит знак равенства. Впрочем, и противопоставлять их не обязательно.

Уровень музыкального образования в Свердловске был высоким. В городе существовало много музыкальных школ, в том числе десятилеток. Еще в суровые годы царизма, в 1916 году, начало подготовку квалифицированных кадров Музыкальное училище им. Чайковского, называемое в просторечии «Чайник». С 1934 года ежегодно выпускала в большую жизнь высококлассных музыкантов и композиторов Уральская государственная консерватория им. Мусоргского, или попросту «Консерва». По количеству музыкально образованных горожан на душу населения Свердловск мог вполне соперничать с Москвой и Ленинградом.

Однако в первые годы жизни уральского рок-н-ролла лишь немногие его адепты знали, чем бемоль отличается от бекара. Выпускники музыкальных школ среди них изредка попадались, но получатели среднего специального и высшего музыкальных образований, видимо, просто не обращали внимания на патлатых юнцов с самопальными электрогитарами. Время шло, юнцы подрастали, и многим из них становилось тесно в рамках нескольких битловских аккордов. Хотелось перейти на качественно новый уровень, но музучилище не могло предложить им ничего, кроме возможности получить профессии, крайне далекие от мирового рок-мейнстрима, — например, стать дирижером народного хора. Тем не менее среди его выпускников конца 1960-х годов значатся такие весомые в эстрадном мире фигуры, как Владимир Мулявин и Владимир Пресняков-старший.

Преподаватели и выпускники эстрадного отделения

В 1974 году в ответ на возросший спрос в музучилище открылось эстрадно-джазовое отделение. Его заведующим был назначен опытный педагог Валерий Куцанов. «Чайник» стал вторым после столичного училища им. Гнесиных учебным заведением, которое должно было готовить эстрадных музыкантов, работающих в современных жанрах. Однако первыми его студентами стали участники ресторанных оркестров и ансамблей.

Алексей Хоменко посещал эстрадное отделение вскоре после его открытия: «В первые призывы попали в основном ресторанные музыканты, которым нужны были профессиональные корочки для повышения статуса и ставки. Поэтому перемены превращались в этакий специфический клуб — что нового заказывают, дай слова и гармонию переписать… Студенты, кто был покреативнее, просто уходили из училища, остальные превращались в законченных лабухов».

Впрочем, уже в следующих наборах эстрадного отделения большинство абитуриентов составляли люди, действительно мечтавшие профессионально играть современную музыку. Конкурс, особенно на самые востребованные специальности вокалистов и гитаристов, превысил все мыслимые пределы. Те, кто преодолел жесточайший отбор, начинали познавать премудрости музыкальной науки.

Преподавателей, владевших современным эстрадным репертуаром, не хватало, и возникали парадоксальные ситуации. Опытного гитариста Валерия Бириха, имевшего большой стаж работы в кафе и ресторанах, пригласили преподавать технику игры на гитаре. Никого не смутил тот факт, что Валера в тот момент сам был студентом эстрадного отделения. Его однокурсники очень веселились, когда после экзамена по специальности студент Бирих доставал зачетку, а преподаватель Бирих ставил в нее «отлично».

Помогал учебному процессу и кабинет звукозаписи, возглавлял который один из главных воротил черного рынка западных пластинок Виктор «Патрон» Зайцев. Одно из лучших в стране собраний записей мировой популярной музыки оказалось в нужное время в нужном месте и сразу стало Меккой не только для студентов «Чайника», но и для всех свердловчан, интересовавшихся зарубежной музыкой.

Училище им. Чайковского окончили многие свердловские рок-музыканты. Не меньшее, а может быть, и большее количество рокеров в «Чайнике» поучились, но не сочли нужным защищать диплом. То есть попросту по разным причинам бросили учебу, получив необходимые им знания. Свердловск в этом мало чем отличался от других музыкальных центров страны. Многие из тех, кто играл рок в других городах Союза, могли похвастаться специальным музыкальным образованием — в этом нет ничего удивительного. Интересно другое. Именно в Свердловске в музучилище, в среднее специальное учебное заведение, косяками шли люди, имевшие за плечами высшее образование. Подобные примеры если и имеются в других городах, то только единичные. На Урале же это явление носило почти массовый характер.

Еще на заре существования эстрадного отделения Валерий Костюков и Евгений Писак сдавали вступительные экзамены всего через девять дней после получения диплома лесотехнического института. Выпускник УПИ, саксофонист ансамбля «Эврика» Владимир Смолкин ради поступления в «Чайник» бросил удачно складывавшуюся карьеру. «Он был без двадцати минут директором завода, — рассказывает Костюков, — руководил группой старших инженеров (его подчиненные сами были руководителями). Похерил все и поступил в музучилище».

Подобное поведение было непонятно обычному советскому человеку. На стандартной лесенке жизненных приоритетов вузовский диплом стоял гораздо выше, чем любое училище, пусть даже и специальное. Подобный шаг «вниз» ради какого-то увлечения было трудно объяснять родственникам и знакомым. Мало того, существовали даже официальные препоны для подобного поступка. Например, выпускнику юридического института капитану милиции Владимиру Петровцу (в будущем основателю группы «Запретная зона») пришлось мотаться в Москву в Министерство образования за разрешением поступить в учебное заведение низшей ступени. Но трудности свердловских рокеров не пугали. Они серьезно относились к своим занятиям музыкой, собирались посвятить этому всю жизнь и понимали необходимость профессиональных знаний и навыков. Оставшиеся за спиной годы, потраченные на «непрофильное» высшее образование, они считали не более чем забавным изгибом своей биографии.

Александр Пантыкин поступал в «Чайник» после физтеха УПИ, Настя Полева — после архитектурного института, Игорь Скрипкарь — после философского факультета УрГУ. Не все из них закончили училище, не все из них даже поступили. Важно стремление. Лидер групп «Метро» и «Красный крест» Аркадий Богданович, имевший в кармане диплом филологического факультета, тоже пошел в музучилище: «Я понимал, что мне хочется заниматься музыкой, значит, надо учиться делать это всерьез. У меня имелись пробелы в образовании — нескольких классов скрипки и большого опыта исполнения политических песен уже не хватало. На эстрадно-джазовом отделении из двадцати студентов 19 были людьми моего возраста, которым хотелось повысить свой музыкальный уровень». Столь массовую тягу разномастных молодых специалистов к музыкальному образованию можно объяснить только культом профессионального подхода к музицированию, распространенным в свердловских рок-кругах.

Но пошло ли на пользу этим самым кругам это самое образование? Развивало ли Свердловское музыкальное училище им. Чайковского юные и не очень рок-дарования или гробило их на корню? На этот счет существуют разные мнения, причем именно среди выпускников «Чайника».

Резко критично по отношению к системе преподавания на эстрадно-джазовом отделении относится Алексей Хоменко: «Там было несколько принципов, которые мне чужды: «Лучше фирмы никто не сыграет, поэтому будем учиться снимать фирму один в один». Кто точнее снимал — тот и был отличником. Любая инициатива убивалась напрочь. Я знаю всего несколько человек, которые смогли преодолеть это зомбирование. Трудно представить, сколько шелухи им понадобилось с себя содрать, прежде чем стать Артистами».

С такой оценкой согласен и Андрей Мезюха: «Училище убивало музыкальное сознание. Напрочь. Студенты уже слушали джаз-рок, а их заставляли играть классический джаз. Вокалистам приходилось петь сущий кошмар. Репертуарно все было очень тускло и пагубно влияло на учащихся. Я видел людей, которые заходили туда хорошими гитаристами, отличными музыкантами, а выходили оболваненным ничем».

А вот Владимир Петровец считает, что творческим личностям была противопоказана сама методика тогдашнего музыкального образования: «Оно сильно ломало романтические стереотипы. Ежедневная долбежка рушит любой энтузиазм. Пыль романтизма слетает махом».

Впрочем, на этот счет существуют и прямо противоположные мнения. Евгений Писак, который не только окончил эстрадное отделение, но и успел попреподавать на нем, в превосходных степенях отзывается о своих педагогах: «Живя в Израиле, мне приходится общаться со многими музыкантами, в том числе окончившими Беркли или Джуллиард. В плане музыкальной грамотности, логики построения пьесы наш Арсений Попович дал мне такое образование, что я чувствую себя с ними абсолютно наравне, а иногда и повыше. И Валерий Куцанов был фантастическим учителем сольфеджио и гармонии. Благодаря своему широчайшему по тем временам музыкальному кругозору, он рассказывал вещи, о которых в других местах узнать было невозможно. Он не страдал педантизмом и к любому мнению относился с большим уважением».

Александр Пантыкин вообще считает специальное образование краеугольным камнем музыкального творчества: «Неважно, на каком отделении ты учишься — на народных инструментах, хоровом или музыковедческом, — главное, как развивается твое музыкальное нутро. А если оно развивается, да вдобавок ты еще получаешь солидную порцию знаний — ты способен на все! По моему глубочайшему убеждению, музыкальное образование сильно провоцирует сочинение музыки. Композиторское нутро у многих есть, но неразвитое. Если тебе боженька диктует мелодию и гармонию — здорово! Образование в таком случае необходимо, чтобы настроить канал, по которому в голову поступает эта информация. Опытному музыканту достаточно поймать из воздуха какие-то обрывки мелодии, просто ритмический рисунок — образование позволит ему из этого сделать законченное произведение. А человек необразованный не умеет этим каналом пользоваться. Что он уловил — то он и сыграл без всякой обработки». В вопросах сочинительства Пантыкину можно верить — он окончил не только музучилище, но и композиторский факультет Уральской консерватории. Кстати, в той же «Консерве», но на других факультетах, учились Андрей Балашов («Трек»), Юрий Хазин («Встречное движение»), Владимир Кощеев («Солярис»), Александр Попов («Флаг»)…

О том, как влияет музыкальное образование на мозги и души рок-музыкантов, можно спорить долго. Фактом является то, что во второй половине 1980-х в свердловских группах, вырвавшихся на всесоюзный простор, устаканилось следующее распределение ролей: лидер (он же композитор) чаще всего был «любителем», а среди музыкантов неизбежно присутствовали «профессионалы». Они превращали необработанную, сырую музыкальную идею в сверкающую конструкцию, завораживавшую миллионы слушателей. Исключения из этого правила настолько редки, что лишь его подтверждают.

«…Играл на басу в школьной команде»

(1975–1980. Переход к самостоятельному творчеству. «Сонанс»)

К середине 70-х звук электрогитары перестал быть для Свердловска чем-то экзотическим. Он органично вплелся в городской шум. Из окон студенческих общежитий доносилось «She loves you, ye-ye-ye» и что-то более тяжелое, но столь же англоязычное. В клубах и на танцах примерно такой же репертуар исполнялся вживую. Даже статусный, идеологически важный областной ежегодный конкурс советской песни проходил под аккомпанемент электрогитар и барабанов.

Рок-музыки (в безгранично широком толковании этого термина) стало много. По закону марксистской диалектики, количеству пора было переходить в качество. Говоря музыкальнее, вместо исполнения чужих песен настало время собственных композиций…

В самом начале весны 1974 года в Свердловске произошло крайне малозначительное событие, оказавшее огромное влияние на историю рок-музыки целого региона. В девятый «Б» класс школы № 45 пришел новичок в бордовых вельветовых джинсах и с волосами до плеч. Игорь Скрипкарь был почти иностранцем — больше семи лет он прожил в ГДР, по месту службы отца — военного музыканта. У новенького сразу проявились европейские замашки: первым делом он поинтересовался, есть ли в школе ансамбль. Узнав, что ансамбля нет, он страшно удивился, ведь в его прежней школе в Дрездене функционировали сразу семь групп.

Первым на музыкальные расспросы Игоря откликнулся его одноклассник Иван Савицкий, заявивший, что он умеет играть на барабанах. Правда, из ударных инструментов в школе имелось единственное полупионерское недоразумение, но лиха беда начало! Витю Парфенова поставили на бас, сам Скрипкарь отвел себе почетную роль гитариста и певца. Не хватало клавишника. Новобранцы рассказали своему лидеру, что есть, мол, у них в классе парень, который ходит в музыкальную школу и умеет играть на пианино, но он сейчас болеет. «Раз умеет — будет клавишником!» — решил Игорь, и бюллетенящего пианиста заочно зачислили в ансамбль. Звали этого заочника, даже не подозревавшего, что он уже рокер, Саша Пантыкин. Историческая встреча коллектива, получившего название «Слепой музыкант», состоялась 8 марта 1974 года. На праздновании Международного женского дня у одноклассницы Скрипкарь и Пантыкин познакомились.

Саша на тот момент серьезно занимался классической музыкой, был хорошим пианистом, очень любил Прокофьева, не говоря о Бахе. Им уже были написаны первые фортепианные произведения. «До знакомства с Игорем я вообще не интересовался всем этим роком. То, что до меня доходило, казалось мне страшным примитивом, даже дебилизмом. Естественно, по сравнению с симфонической, камерной, хоровой музыкой рок — это что-то очень упрощенное».

В течение первых месяцев Пантыкин трижды бросал группу: «Я не хотел это слушать, я не хотел это играть, я не хотел идти в эту группу, я брыкался изо всех сил. Но в конце концов сдался: «Давайте попробуем». И когда мы начали играть, я понял, что главное в этом — не сама музыка, а энергия, которая транслируется залу. Скромная школьная группешка могла своим энергетическим потоком снести симфонический оркестр, в котором играло сто человек. Я понял, что это — музыка будущего».

Кипела работа над программой. За три месяца она была готова, и молодой коллектив уверенно отыграл выпускной вечер для десятиклассников. Игорь, потрясая красной чешской гитарой «Jolana Tornado», купленной в ГДР за 400 марок, пел вперемешку фирменные хиты и песни собственного сочинения. Остальные подыгрывали ему на инструментах, отрытых в школьных закромах. Выпускники остались довольны.

«Слепой музыкант» играл легкий бит и рок-н-ролл. Основу репертуара составляли песни, написанные Игорем еще для своей немецкой группы с суровым названием «Парни из Черных казарм». Кое-что он придумал уже в Свердловске. Стихи для новых номеров писала одноклассница Оля Женина. Так была сочинена трилогия, посвященная событиям в Чили («Знамя Чили», «Альенде Сальвадор», «О Викторе Хара»), а также менее пафосные песни, среди которых выделялась композиция «Слепой музыкант». Все свободное время группа посвящала ожесточенным репетициям.

26 декабря 1974 года «Слепой музыкант» пригласили выступить в УПИ — огромная честь для школьного коллектива! По случаю этого торжества была сделана первая запись в общую тетрадь большого формата. На ее обложке старательно выведено: «Blind musician». Внутри расшифровано: «Ломбардная книга. Том I. Начало. Дневник событий хит-группы "Слепой музыкант"». В эту тетрадь записывалось все, что касалось жизни группы: музыкальные события, отчеты о концертах, репетициях, о праздниках. Писали все наперебой, иногда по нескольку записей в день, иногда, делая перерывы на месяцы. Такие дневники стали традицией — своя «ломбардная» книга будет у «Трека».

Перед студентами политехнического института «Слепой музыкант» исполнил три собственных номера: «Синяя звезда», «Я помню», «Воздушный замок». В одном с ними концерте участвовали и студенческие группы, в том числе ансамбль «Пилигримы». Они поразили десятиклассников — те впервые услышали живьем музыку, знакомую только по винилу и пленкам. «Мы считали, что играем хорошо, — вспоминает Скрипкарь, — но «Пилигримы-то играли на голову выше!» Правда, досмотреть это чудо никому не удалось — на середине исполнения «Sweet Child in Time» кто-то из парткома повис на рубильнике, и концерт досрочно закончился.

Под влиянием увиденного «Слепой музыкант» решил играть что-то посложнее обычных школьных песенок. Концерт в УПИ имел и более осязаемые последствия — ребятам предоставили комнатку для репетиций в общежитии физтеха.

С наступлением последней школьной весны «слепые» решили расширить свою аудиторию и прорваться на городской уровень. Этот тернистый путь начинался с конкурса самодеятельности в районном доме пионеров. Местному худсовету так понравилось выступление десятиклассников, что группа не только прошла на городской конкурс, но и получила приглашение выступить на Свердловском радио.

Запись для молодежной программы «Компас» проходила в два этапа. Сначала корреспондент беседовал с музыкантами об их творчестве, а затем ребята впервые оказались в настоящей студии. Опыт первой рекорд-сессии парням не очень понравился. Инструментал писали отдельно от вокала, а потом оператор, явно любивший «Песняров», при монтаже сильно вывел голоса на первый план. «Лажа получилась», — записано в дневнике «Слепого музыканта» 18 марта 1975 года. Эту цитату можно считать первым выражением недовольства свердловских музыкантов качеством их записи. Через два дня весь 10 «Б» приник к радиоприемникам, слушая беседу со своими одноклассниками и внимая их стройному трехголосному пению. Саша с Игорем даже записали передачу на магнитофон.

Еще до этого эфира 15 марта состоялся городской конкурс самодеятельности во Дворце пионеров. «Слепой музыкант» должен был выступать в самом конце второго отделения. Пантыкин, который с самого утра внимательно отсматривал всех конкурентов, приметил в группе «Sevenths» из эльмашевской школы № 67 Андрея Мезюху. Тот пел, по общему мнению, точь-в-точь как Дэвид Байрон из «Uriah Heep». Через неделю после хитроумной вербовочной операции Мезюха стал пятым «слепым музыкантом».

По горячим следам конкурсного выступления Скрипкарь записал в дневнике группы: «Шура набросился на орган, начал гонять головокружительные пассажи, Ванечка четкую битуху зарубил на ударной, я пополивал на солке, Витька побухал на басе… Толпа просто бушевала, нас не выпускали со сцены. Мы ушли, а в зале все хлопали, не давали слова сказать ведущей».

Воодушевленные приемом, ребята отправились по домам, ожидая на следующий день узнать о своей победе. Но итоги конкурса стали для них неожиданностью: «Прямо удивительно, о нас совсем даже не говорили… Если о нас совсем не упомянули, при таком бушующем зале, то тут просто кто-то удовлетворял свои корыстные цели. Ну что же, ничего, мы себя еще покажем!» Несмотря на отсутствие «Слепого музыканта» в списке победителей, именно ему Дворец пионеров через месяц предложил дать сольный концерт.

Играть на персональном концерте чужие произведения «Слепой музыкант» счел для себя невозможным. Программа должна была состоять только из собственных песен. Срочно начался процесс их написания, разучивания и шлифовки. 15 апреля ребята привезли аппаратуру (свою и дружественных «Пилигримов») во дворец. Порепетировать толком не удалось: то ключей от зала не было, то сцена была занята президиумом какого-то собрания, то ее занимал пионерский хор. В результате концерт, назначенный на шесть часов, начался только в восемь. Часть публики разошлась, не дождавшись начала. Большинство оставшихся составляли преданные поклонники из родной школы. Несмотря ни на что, «слепые музыканты» сыграли 11 собственных песен. Зрители ушли довольные, а вот сами музыканты были более сдержанны в оценке своего концерта: «Нас сильно подвела аппаратура: орган сломался, гитара-соло не прослушивалась… Для нас лично удовлетворения не было, мы считали это за неуспех… [Мы] стали опытнее, более подкованными. Это еще один очень важный шаг вперед, шаг на пути к совершенству».

Это выступление школьной группы при полупустом зале было важным событием в уральской рок-истории. «Слепой музыкант» стал первой в городе командой, сыгравшей сольную концептуальную программу, целиком состоящую из собственных произведений. В ходе работы над ней мы поняли, что надо стараться быть ни на кого не похожими, неповторимыми. Но создать что-то оригинальное в простой музыке — это сложнейшая задача. И мы пошли по пути усложнения в сторону авангарда».

Такой маршрут наметился не сразу. Сперва начались более серьезные вещи, более тяжеловастенькие и по содержанию, и по звучанию. Из этого периода очевидцам вспоминается инструментальная композиция Пантыкина «Ре», где он «долбил по ноте ре и всячески это обыгрывал». Отсюда до авангарда уже совсем недалеко. На первый план начало выползать и Сашино классическое образование. Под влиянием «Картинок с выставки» Мусоргского в исполнении «Emerson, Lake & Palmer», он с коллегами начал разучивать вокальные фрагменты рахманиновской оперы «Алеко» на стихи Пушкина. Получалось, по заверениям Мезюхи, «очень забавно».

«Школьные годы чудесные» подходили к концу. После выпускных экзаменов «слепые музыканты» дружно зашагали в сторону УПИ, где в общежитии физтеха их ждала уютная комната с аппаратурой. Увильнул от этого только Витя Парфенов, по настоянию родителей поступивший в танковое училище. Оставшаяся без басиста группа ездила к КПП увещевать предателя, но вырвать уже сдавшего экзамены курсанта из цепких лап Советской армии не удалось. Скрипкарь, Пантыкин, Мезюха и Савицкий сдали документы в приемную комиссию УПИ.

Профессия инженера их совсем не привлекала. Технический вуз рассматривался исключительно как возможность для занятий музыкой, к которой четверо абитуриентов относились более чем серьезно. Но первым барьером на пути к вершинам музыкального Олимпа встал проходной балл, преодолеть который смог один Пантыкин. Он-то учился на пятерки, лишь отвлекающий фактор «Слепого музыканта» помешал ему окончить школу с золотой медалью. У остальных в аттестате были в основном трояки. Из группы, которая весь выпускной класс «все пела — это дело», в студентах оказался один Саша, а остальные «поплясали» работать, кто на завод, кто лаборантом. Но почти каждый день, отработав до пяти, ребята собирались и репетировали до изнеможения.

С этого момента рассказ об отдельно взятой школьной группе плавно вливается в общегородскую рок-историю. Мысль о необходимости сочинять собственную музыку проникала во все большее количество голов и постепенно становилась в Свердловске магистральной.

В октябре упорные занятия музыкой произвели впечатление на старших товарищей, и «Пилигримы» слились со «Слепым музыкантом» в единый коллектив. Начались совместные репетиции. Концертов не было, поэтому о новом названии никто не заморачивался (можно представить, как бы украсило историю свердловского рока что-то вроде «Слепых пилигримов»). В это время басист новой агломерации Владимир Кухтарь каким-то образом занял пост директора клуба архитектурного института. Вслед за ним в кузницу градостроителей потянулись и его соратники.

Тогда в Архе бывшие участники трио «Акварели» Евгений Никитин и Александр Сычёв уже начали заниматься синтетическим искусством, то есть сплавом музыки со сценическим представлением — пантомимой, выступлениями чтецов, показом слайдов и светоэффектами. Вокруг архитекторов кучковалась творческая молодежь из разных вузов города. В дверь этого элитного кружка в ноябре 1975 года и постучались музыканты из УПИйской общаги. «Мы пришли в клуб САИ на смотрины, скорее, как вокальная группа, — вспоминает Андрей Мезюха. — Исполнили акапельно «Крик птицы» «Песняров» и пантыкинские «Голоса». Пели все, даже Иван Савицкий пел басом». Прослушивание прошло успешно, «Студия САИ» пополнилась новыми участниками.

Кому пришла идея создать эпическое музыкальное полотно — скрыто завесой времени. Достоверно известно, что краеугольным камнем этой композиции стала песня «Голоса» на стихи Эдуарда Межелайтиса, сочиненная Пантыкиным еще до его появления в Архе. Вскоре она стала частью большого музыкального произведения «Человек» на стихи того же поэта. Хотя призрак поездки на фестиваль политической песни в Ригу уже маячил в коридорах архитектурного института, не стоит думать, что стихи прибалтийского поэта-коммуниста были взяты за литературную основу с конъюнктурными целями. По словам Мезюхи, за любовью к Межелайтису стояло «желание найти что-то необычное в тексте».

Искать необычное в музыке необходимости не было. 18-летний Пантыкин сочинил нечто такое, что должно было повергнуть в трепет европеизированную прибалтийскую публику. На реализацию его замысла понадобились соединенные усилия всего немаленького коллектива «Студии САИ». «Слепые музыканты» выступали как вокальная группа. Скрипкарь за два месяца освоил флейту: «Сычёв хорошо играл на гитаре, Кухтарь был классным басистом, я остался без дела. Мне предложили попробовать на флейте, и я согласился. Мне было все равно, на чем играть, лишь бы играть».

В мае 1976 года «Студия САИ» отправилась в Ригу на первый республиканский фестиваль политической песни. Фактически он имел статус международного: в нем участвовали чилийцы (правда, из московского Университета имени Патриса Лумумбы) и поляки (из всамделишной Польши). По словам Пантыкина, тогда в Прибалтике все поголовно играли «Deep Purple». Программа уральцев, в которой музыка сочеталась с пантомимой Андрея Санатина, а большие вокальные фрагменты — со свето-цветовыми эффектами, так отличалась от прочих участников, что получила приз и диплом лауреата среди вокально-инструментальных ансамблей.

«Человек» понравился и председателю жюри, композитору Аунису Закису, который отметил мастерство его исполнения: «Композиция приближается по сложности и содержательности к симфоническому произведению». А латвийская газета «Советская молодежь» писала: «Ни с кем не хочется их сравнивать: выступление свердловчан — исключительно оригинальное».

Заместитель председателя оргкомитета Ян Остроух, провожая архитекторов, попросил на следующий год привезти вещь новую, еще более интересную и не менее мастерскую. Уральский «Человек» так понравилась латышам, что даже через год фрагменты композиции звучали в эфире республиканского радио. Сами свердловчане были удивлены таким успехом, так как, по словам Пантыкина, им «просто хотелось съездить в Прибалтику».

Однако по возвращении домой пути лауреатов разошлись. «Слепым музыкантам» было тесновато в Архе: инструменталисты там имелись свои, причем неплохие, а им оставалось лишь петь. Да и композиторским талантам Пантыкина трудно было развернуться на чужой территории. Найдя новую базу в ДК ВИЗа, осенью молодежь переместилась в тамошний подвал-бомбоубежище. Расставание с Архом не обошлось без некоторой рокировки. Андрей Мезюха, который сдружился с Сычёвым, остался в САИ, а новоявленные визовцы разбавили свою мужскую компанию двумя девушками — скрипачкой Таней Марамыгиной и студенткой Арха Настей Полевой. Это стало первым проявлением «продюсерского нюха» Пантыкина: «Я привел к нам девочку, которая разучивала в общаге песни Пугачевой. Скрипкарь возмущался: «Нафига ты ее притащил? Она же ни рыба, ни мясо, ни петь, ни свистеть не умеет!» Так Настя у нас и не пела, она играла на разных брякалках-стукалках». Впервые будущая солистка «Трека» появилась на страницах дневника «Слепого музыканта» 19 декабря 1976 года.

Упорное музицирование продолжалось. Судя по «ломбардной книге», соотношение концерт/репетиция составляло 1/200. Занятия проходили в комнате, где температура достигала 40°. По словам Пантыкина, «репетировали исключительно в пляжных костюмах». Не ясно, распространялся ли этот дресс-код и на девушек, но на интенсивности работы это в любом случае не сказывалось.

Сообща навалились на фортепианный цикл Сергея Прокофьева «Мимолетности». Судя по записи в дневнике, от оригинала осталось не очень много. Тщательно и подолгу обсуждались и оттачивались отдельные партии инструментов, порядок частей и переходы от одной к другой. Даже 1 января 1977 года, когда все прогрессивное человечество приходило в себя после новогоднего веселья, Пантыкин с Савицким обдумывали, не стоит ли приделать к одной из «Мимолетностей» текст русской молитвы образца XIV века.

Пока в подвале ДК ВИЗа кипело творчество, несколькими этажами выше поменялось начальство Дворца культуры. Новому руководству были неинтересны музыканты, которые ни на заводском конкурсе самодеятельности аплодисментов не сорвут, ни молодежь на танцах раскачать не смогут. Ребят попросили освободить помещение. Пооббивав пороги нескольких клубов, ДК и комитетов комсомола, горемыки-экспериментаторы нашли постоянное пристанище на седьмом этаже здания университета на Куйбышева, в комнате при студенческом клубе. Кстати, в УрГУ на тот момент никто из них еще не учился. Одновременно с переездом 3 марта 1977 года в коллективном дневнике появляется новый заголовок: «Сонанс». Несуществующее в русском языке слово, образованное от латинских корней музыкальных терминов «консонанс» и «диссонанс», с самого начала обозначало не просто группу, но студию.

Смена вывески не повлияла на плотность творческого графика. В работе над «Мимолетностями» наметились явные сдвиги. Запись в «ломбардной книге» от 21 марта 1977 года: «Лед тронулся… Сегодня собрали всю композицию (композицией называют то, что не знают чем назвать, ибо это не соната, не фуга, не мадригал — у нас нет даже имени собственного, то есть названия)… А мы с ума сошли! Взяли, да и сыграли всю композицию до самого конца со всеми барабанами! Вот это да!»

То, во что превратился фортепьянный цикл Прокофьева, назвали композицией «Блики». Под них столица Латвии должна была вздрогнуть опять. Количество участников коллектива, заявившегося на очередной фестиваль в Риге, не должно было превышать 10 человек. Но заявка «Сонанса» на бланке Уральского университета значительно превосходила это число: пятеро музыкантов + мим Санатин + чтец Андрей Перминов + техперсонал + хор (хорал), без которого скромный замысел ну никак не мог быть осуществлен. Подготовка к рижскому фестивалю кипела и в архитектурном институте.

После ухода Пантыкина главный сочинительский груз лег на плечи Евгения Никитина и Александра Сычёва. Никитин в своих воспоминаниях «Белый человек из Индии» писал: «Мы с Сашей сочиняли под светом свечей, обставившись древними иконами. Через год мы повезли на фестиваль музыкальное действо для колокольни, ударных, фисгармонии, рояля, баса, гитары, скрипки, вокала, трех слайд-экранов и двух софитов. Стихи были уже свободного от идеологии Арсения Тарковского. Композиция называлась «Русь». По моим зрелым размышлениям, музыка ее намного опередила семидесятые годы. Это был блестящий образец концептуального творчества с придуманной музыкой шестнадцатого века, с элементами акустического арт-рока, скрипом уключин, криками болотных выпей, полетом ангелов»…

Свердловская делегация в Ригу была более чем представительная. Помимо архитекторов и «Сонанса» в фестивале участвовали ансамбль политической песни «Баллада» из пединститута, «Континент» из УПИ и студент-юрист Володя Петровец, выступавший соло. Основная интрига была намечена на 10 апреля, когда выступали прошлогодние лауреаты, ныне представлявшие два разных вуза. Рижская аудитория приняла и «Русь», и «Блики» одинаково восторженно. Жюри раздало всем сестрам по серьгам. Архитекторы получили несколько призов, в том числе за создание оригинальной программы, а «Сонанс» — приз жюри. Без наград не остались и «Баллада» с «Континентом».

«Сонанс», 1977

Уже в поезде по дороге домой Пантыкин начал фонтанировать новыми идеями. То он предлагал организовать в Свердловске целый театр политического искусства, то задумывался, а не добавить ли к многофигурным выступлениям «Сонанса» еще и балет. Соратники, утомленные фестивалем, от Шуриных затей вяло отмахивались.

Дома рижские триумфаторы несколько раз выступили на региональных смотрах-конкурсах студенческих коллективов. Характерно, что «Студия САИ» на родине заняла какое-то дальнее место из-за «идеологически невыверенного направления». В опорном крае державы фольклорный мистицизм Тарковского не жаловали — тут вам не Прибалтика! Из-за этого в 1978 году не состоялась поездка студентов-архитекторов на очередной рижский фестиваль. Композиция для него уже была написана, снова на слова Тарковского. Однако на этот раз даже ее замысел не понравился какому-то начальству…

«Сонансу» с идеологическим контролем было чуть проще — их творчество было в основном инструментальным. По-русски тогда почти никто не пел, а английским музыканты владели слабо, поэтому почти полностью отказались от вокала.

Рок-жизнь в Свердловске чуть теплилась. Всплески активности случались редко. В октябре 1977 года «Студия САИ» поставила рок-оперу «Полкан-богатырь», написанную Александром Сычёвым еще в школе. Представление по мотивам русских народных сказок напоминало веселый капустник с героями-музыкантами в ярких шутовских костюмах. Спектакль удалось сыграть всего три раза: в Театре кукол, в консерватории и в институте Гипромез. 3 декабря 1977 года отметился и университет, где «Сонанс» показал свою новую программу, построенную на собственных темах. Подзаскучавшая публика успевала и повеселиться с архитекторами, и попризадуматься с «Сонансами».

В мае 1978 года в одиннадцатый раз проходил традиционный студенческий фестиваль «Весна УПИ», посвященный 60-летию ВЛКСМ. Программа его была отработана годами: вечер-встреча ветеранов партии с комсомольским активом, митинг солидарности с народами, борющимися против империализма, и прочие военизированные эстафеты. Широкие круги свердловских любителей музыки были привлечены двумя мероприятиями. 7 мая намечался смотр художественной самодеятельности, а после него — трехдневный конкурс дискотек.

На самом деле скучное слово «самодеятельность» публику волновало мало. По городу ходили упорные слухи, что «Весну УПИ» посетит московская группа «Машина времени». Слышали о ней сотни, слышали ее десятки, видеть ее довелось лишь отдельным счастливцам. Пленки с песнями «Машины» только-только начали поступать на Урал. Ажиотаж вокруг грядущего концерта был грандиозный.

Конкурс самодеятельности проходил во Дворце молодежи вполне обыденно. Из программы запомнились студенческая группа из Астрахани, игравшая нечто арт-роковое на виолончелях, да эстрадный ансамбль юридического института. Его солистка бодро пела «Погоня, погоня в горячей крови», находясь при этом на восьмом месяце беременности. Вне конкурса выступали «Сонанс» и «Машина времени».

Свердловчане отыграли свою обычную инструментальную программу, которую переполненный зал встретил довольно тепло. Все ждали «Машину». И она не подкачала. Игорь Скрипкарь почти ничего не знал о «Машине времени»: «Мы спокойно сели в зал, чтобы послушать этих москвичей. Услышали мощный ритм-н-блюз с нормальным, энергичным и понятным русским текстом. Диссонанса никакого не было». Зал визжал и вытаскивал «Машину» на бис 3–4 раза. Общим восторгом заразился и студент физтеха Александр Гноевых: «Такое мы слышали только на пленках разных «Битлов» и «Пёплов», а тут люди стоят живьем перед тобой и делают тот самый настоящий рок, да еще на русском языке. Впечатление было таким ярким, что просто стерло из памяти выступавший перед ними «Сонанс»».

«Машина времени» на «Весне УПИ-78»

В своей книге «Все очень просто» Андрей Макаревич описывает свое выступление так: «К началу концерта зал был заполнен минимум дважды — люди стояли у cтен, толпились в проходах, сидели на шеях у тех, кто стоял у стен и в походах. К тому же вcе музыканты шеcтидеcяти гpупп-учаcтников потpебовали меcт в зале, а когда им попыталиcь объяcнить, что меcт нет, они заявили, что пpиехали cюда не комcомольцев тешить, а поcмотpеть «Машину», и еcли их не пуcтят, они cейчаc запpоcто двинут домой. Соглаcитеcь, это было пpиятно. Музыкантов запуcтили в боковые карманы cцены и за задник. Концеpт задеpжали почти на два чаcа. Поcледней запpещающей инcтанцией оказалcя обезумевший пожаpник, котоpый, навеpно, никогда во ввеpенном зале не видел такой пожаpоопаcной обcтановки. Я не помню, как мы играли. Видимо, хорошо».

Очумевшая публика покидала Дворец молодежи в состоянии аффекта. Алексей Густов не смог тогда достать билет на концерт: «Я как раз ехал на трамвае мимо Дворца, когда оттуда вывалилась возбужденная толпа и заполнила вагон. Глаза у всех ошалелые, и слышно только «Машина времени… Машина времени». Все находились в состоянии шока от этого шоу». Перепугавшееся начальство, не ожидавшее такого кипиша, от греха подальше отменило второй концерт «Машины времени».

Среди свердловских рокеров началось брожение. После выступления «Машины» большинство музыкантов словно обнаружили, что говорят на русском языке, и заново открывали возможности великого и могучего, правдивого и свободного. По словам Скрипкаря, их «просто взяли этим выступлением и переубедили: «Ребята! Рок можно петь на русском языке»».

Впрочем, высокоинтеллектуальный инструментал так просто не сдавал свои позиции. В октябре 1978 года «Сонанс» отправился на фестиваль в подмосковную Черноголовку со своей обкатанной в родных пенатах программой. Но реакция московской публики, на ура воспринимавшей русскоязычные песни столичных рок-команд и оставшейся в легком недоумении от сложных композиций свердловчан, стала еще одним аргументом в пользу упрощения материала.

Однако упрощение — дело совсем не простое. В Свердловске тут и там стали появляться группки, играть почти не умевшие, но зато горланившие русские рифмованные тексты с туманными образами а-ля Макаревич. Уподобляться им «Сонансам» категорически не хотелось, и они пошли другим путем. Весной 1979 года на 30-летие физтеха УПИ была представлена новая программа. Да, инструментальная. Да, скрипка, флейта и прочие контрабасы. Но это был уже настоящий рок, тяжелый арт-рок, в котором почти ничего не осталось от прежних «Мимолетностей». Кстати, студенческая аудитория приняла «Выход силой», «Нарост» и другие композиции этой программы с гораздо большим энтузиазмом, чем позапрошлогодние интерпретации Прокофьева. Для тогдашнего студента Александра Гноевых эта программа стала потрясением: «Мы как будто побывали на концерте западной группы. Каких-нибудь «Emerson Lake and Palmer»».

В это время частым соседом «Сонанса» на сценических площадках стал джаз-роковый ансамбль «Перекрёсток», руководимый Александром Костарёвым. Группа к этому времени существовала уже два года, большинство музыкантов учились на разных факультетах университета. Сам гитарист-виртуоз Костарёв, по прозвищу Фузз, был, по словам Александра Коротича, «единственным из настоящих хиппи-рокеров, какими их уродили 60-е». «Перекрёсток» ориентировался на Майлза Дэвиса, «King Crimson», «Mahavishnu Orchestra» и играл сложную музыку с многочисленными импровизациями. Меломаны относились к группе по-разному. Как говорил сам Костарёв, «чисто джазовые люди воспринимали нас как панк, а те, кто понормальнее, хорошо воспринимали». Заведующий эстрадным отделением Валерий Куцанов отзывался о «Перекрёстке», как о «фанатиках, работающих ради музыки, а не средств», и особо выделял их барабанщика Породеева и скрипача Крутова.

Через несколько лет Александр Костарёв уедет в Москву, получит музыкально-педагогическое образование, будет записывать в студии рэперов. Создаст свой джазовый ансамбль «Kostarev Group», с которым в конце 2000-х выпустит концертный альбом «LivelnProg».

«Сонанс» и «Перекрёсток» работали примерно на одну публику и, естественно, ревновали друг друга к ней. На эту же поляну совершала свои первые набеги из родного закрытого Свердловска-44 группа «Отражение», тогда еще руководимая Александром Завадой. В истории свердловского рока начинают мелькать названия групп, прославивших его через несколько лет…

Между тем в «Сонансе» наметилось обострение творческих разногласий. Конфликт разгорался вокруг ключевого вопроса — играть ли прежнюю, сложно-синтетическую музыку или переходить к песенной форме, более доступной для понимания широких зрительских масс. Первую отстаивал Скрипкарь, а за вторую горой стоял Пантыкин. Сашу поддерживал новый человек в студии — администратор Евгений Димов. Столкнувшись несколько раз с большими проблемами при попытках «продать» публике получасовые сонансовские композиции, он тоже горячо поддерживал необходимость перехода к «рокешнику». Под угрозой раскола «Сонанс» решился на эксперимент.

Результатом этого опыта стал первый в Свердловске магнитофонный альбом «Шагреневая кожа». Эта тридцатиминутная запись имела неожиданный для коллектива результат: с одной стороны, она убедила всех музыкантов в преимуществах короткой песенной формы, с другой — вновь обострила споры. Автором музыкальной концепции «Кожи» был Андрей Балашов, но три из пяти песен альбома принадлежали Пантыкину. Для него не составило большого труда их сочинение, но он чувствовал себя неуютно в рамках чужой концепции. Однако почти всему остальному «Сонансу» легли на душу именно балашовские идеи, а то, что предлагал Пантыкин, было, по внутристудийному термину, «не в концепте». Александр, не выдержавший удушения собственных идей, 20 сентября решил покинуть «Сонанс»: «Балашов был тогда свернут на Гэри Ньюмане, и из его материалов гэриньюманщина прямо-таки перла. Эта вторичность меня категорически не устраивала. И вот тут мы разошлись. Я не мог писать вторичную музыку».

Общие дела еще связывали бывших одногруппников. В конце октября Пантыкин и Димов наведались в Москву, где впервые увидели на сцене своих ленинградских коллег «Аквариум» и Майка Науменко (им не очень понравилось) и познакомили с «Шагреневой кожей» Артемия Троицкого (ему понравилось очень). Он несколько раз переслушал пленку, не понимая, что произошло с группой, прежнюю музыку которой он считал «мрачной, смурной, хотя и талантливой». Характерно, что в тот момент уральцы не считали свою запись альбомом и не делали ничего для ее распространения. Троицкому дали ее послушать, только чтобы он продвинул их на какой-нибудь фестиваль, а гостившему у Артемия «Аквариуму» в просьбе переписать «Шагреневую кожу» для себя было наотрез отказано.

Вернувшись домой, Пантыкин и Димов занялись каждый своим проектом. Евгений занял место за ударной установкой новой группы «Трек» («Сонанс» минус Пантыкин и Савицкий). Двое ушедших начали строить группу с нуля. За месяц было просмотрено несколько гитаристов, басистов и даже вокалистов, но ни один из них не соответствовал высоким критериям новорожденного «Урфина Джюса». В результате Пантыкин решил петь сам, попутно осваивая бас, а функции гитариста возложить на Юру Богатикова, с которым он познакомился в начале декабря. «УД» начал усиленно репетировать программу, состоящую из пантыкинских песен, тексты к которым взялся писать новый персонаж в истории свердловского рока — студент-химик и дискотетчик Илья Кормильцев.

Тем временем «Трек» приступил к записи своего дебютного альбома, включившего две непантыкинские песни из «Шагреневой кожи». Это впоследствии дало основание некоторым называть единственный альбом «Сонанса» «Нулевым "Треком"».

В самом конце 1980 года обе части распавшегося «Сонанса» показались на публике, выступив в университете. 27 декабря «Трек» презентовал битком набитому залу десять своих песен. Звук был так себе, но зрителям концерт понравился. Хитрый Пантыкин пошел другим путем. Он устроил «закрытое прослушивание» своих новых песен, пустив в зал только три десятка подготовленных слушателей — близких друзей. Если «Трек» пер напролом, изо всех сил ломая стену между собой и аудиторией, то «Урфин Джюс», боясь облажаться, двигался маленькими шажками, поначалу показываясь только своим и учитывая их мнение в дальнейшей концертной деятельности.

Александр Пантыкин, Рисунок Насти Полевой, 1980.

Десятилетие закончилось… Вместе с ним закончилась и доисторическая эпоха свердловского рока. В восьмидесятые он вступал несколькими колоннами, двигающимися по пересеченной уральской местности своими музыкальными маршрутами. Создавалась конкурентная среда. Творческое противостояние «Трека» и «Урфина Джюса» наэлектризовывало рок-атмосферу в городе. В воздухе летали искры, привлекая все новых слушателей. Пахло чем-то свежим и неизведанным…

Альбомы 1980

«Сонанс» — «Шагреневая кожа»

Слушая «Шагреневую кожу», можно заработать раздвоение сознания в легкой форме. Во-первых, неясно, что такое «ШК»: единственный альбом экспериментальной студии «Сонанс» или коллектив, просуществовавший всего чуть дольше, чем длилась запись этой фонограммы. Во-вторых, зная, что шестеро музыкантов, сотворивших этот первый в Свердловске рок-альбом, скоро разбегутся и запустят на орбиту две славные группы, «Трек» и «Урфин Джюс», невольно ищешь в песнях «Кожи» черты обеих команд. А кто ищет — тот всегда найдет.

По словам бывших «сонансов», стиль «Шагреневой кожи» придумал Андрей Балашов. В это легко поверить, если сравнить альбом с будущими записями «Трека», где Балашов был основным композитором. Сам Андрей участия в записи почти не принимал — по уши занят вступительными экзаменами в консерваторию. Он сам сочинил только «Песню любви». Но стиль, придуманный им, ясно слышен и в остальных композициях. Он и в резких, рубленых фразах припевов, отсылающих к обожаемому Андреем Гэри Ньюману, и в монотонно-завораживающих куплетах — комплимент музыке «Black Sabbath», которую любили и уважали все «Сонансы». Ну и вдохновенную гитару Перова никуда не спрятать — мне кажется, случись ему поиграть с какими-нибудь «Boney M», и песни Фариана зазвучали бы трекоподобно.

А где же «Урфин Джюс»? Перу Александра Пантыкина принадлежат три из пяти песен «Кожи». Саша продемонстрировал прекрасный профессиональный уровень, заставив себя творить в чужом стиле. Он жаловался, как его бесило такое насилие над собственными вкусами и амбициями, но он ненадолго спрятал их под сиденье фортепианного табурета и стал сочинять в «балашовском» стиле. Получилось хорошо! И «Встреча», и «Дискомания» звучат вполне по-трековски. Недаром на самых первых концертах «Трек» исполнял их как свои, и публика не замечала подвоха. В альбомах «Урфина Джюса» органично смотрелся бы только «Маленький сюрприз» — в нем узнаются пантыкинские залихватство и самоирония. Но в целом можно понять тех, кто называл «Шагреневую кожу» попросту «нулевым "Треком"».

Особой концепции у «Кожи» не было. Участники записи то ли планировали дописать еще несколько песен, то ли вообще рассматривали эту пленку как демо-запись для продвижения на музыкальные фестивали. Концепции нет, а кульминация есть. И это, несомненно, завершающая альбом «Песня любви». Голос Насти, с боем пробившей право исполнить ее, звучит совсем не по-женски, но не грубо, а обволакивающе-зазывно. Он словно тянет героя песни и слушателя куда-то вниз, в страшную, но завораживающую бездну. К концу песни понимаешь, что поется она от имени Смерти, и становится жутковато. Настя признавалась, что при исполнении «Песни любви» испытывала физиологическое наслаждение. Это чувствуется. Я думаю, не один слушатель был доведен этой композицией до катарсиса или хотя бы оргазма.

Превозносить высочайший технический уровень записи «Кожи» стало уже общим местом. Звукорежиссер «Сонанса» и «Трека» Александр «Полковник» Гноевых при помощи бытового магнитофона «Тембр-2М», паяльника, умелых рук и собственного таланта сумел добиться качества, которого еще несколько лет не достигнут студии, считавшиеся профессиональными.

Магнитоальбом длится всего 20 минут. Он не приобрел широкой известности — его создатели не особо парились о распространении пленки. Но именно «Шагреневая кожа» стала фундаментом свердловской звукозаписи. И этот фундамент был спроектирован столь талантливо и реализован так качественно, что здание, воздвигнутое на нем, не дало пока ни одной трещины.

Д. Лемов, 2016

«Трек» — «Трек-1»

Освобождение, раскрепощение, побег на волю… Примерно такой синонимический ряд вертелся у меня в голове при прослушивании первой записи юной группы «Трек» из Свердловска. Появившийся на свет всего три месяца назад коллектив не ползал, мусоля соску, под ногами взрослых дядей, делающих Большую Музыку, а сам уверенно вступал в нее, совершая широкие летящие шаги. В этом нет ничего удивительного, ведь незадолго до записи этого альбома произошло не рождение писклявого младенца, а реинкарнация взрослого, опытного Музыканта, неожиданно для многих вдруг объявившегося в новом юном теле.

Судя по превалирующему в альбоме настроению свободы, старое тело его обладателю порядком надоело. Оно не давало возможности всласть поиграть металлическими мускулами и во всю мощь здоровых легких выдохнуть свежий ветер новой волны. Теперь можно и то, и другое делать одновременно!

Андрей Балашов, избавившись если не от диктата, то, как минимум, от довлевшего авторитета Пантыкина, во всю ширь магнитной ленты расстилает свой недюжинный композиторский талант. Голоса Скрипкаря и Насти звучат упруго и напористо, увлекая слушателя куда-то вперед и вверх. Две песни, взятые из «Шагреневой кожи», в обрамлении новых композиций выглядят совсем по-иному, хотя в них не было переписано ни одного звука. Бодрящий воздух свободы заражает даже серьезного Полковника, который встает из-за пульта и лично записывает открывающее альбом представление группы на фоне ревущего от восторга зала. Эта добрая шутка (вокал от Полковника, шумы от «Weather Report») надолго стала визитной карточкой группы. Даже излишне правильные, несколько дидактические тексты Аркадия Застырца выглядят всего лишь искусственно сделанной преградой, преодоление которой должно лишь подчеркнуть рывок на волю.

Легкий провис заметен только в «Рациональном удовольствии» — мягкий голос Михаила Перова не совсем подходит для общей канвы жестко устремленного к единой цели альбома. Зато великолепное гитарное соло Михаила в «Может быть, хватит?» — эмоциональный пик всей записи. Гитара поет, как вырвавшаяся из клетки птица, не сдерживаемая более ни прутьями, ни временными рамками. Этот бессловесный гимн свободе, как путеводная звезда, указывает «Треку» дорогу к сияющим вершинам его будущих альбомов.

Д. Лемов, 2016

1981. «Что внутри — не знал почти никто…»

В 1981 году свердловский рок всеми силами пытался заявить о своем существовании. Прошел городской фестиваль, три группы показали себя в далеком Азербайджане. Формировались правила, по которым уральские рокеры будут жить в ближайшие годы — как выглядеть на концерте, как записывать альбом, как его оформлять…

Александр Пантыкин («Урфин Джюс»)

«Он всем нравился, этот наш рок-н-ролл»

(1981. Хроника)

В начале 1981 года на свердловской рок-палитре были представлены всего несколько красок, то есть работоспособных коллективов. Самым активно концертирующим из них был «Змей Горыныч Бэнд». С грамотно спроектированной программой из собственных песен и «цеппелиновских» каверов он регулярно бомбил площадки города и даже области. В своем ДК им. Лаврова периодически выступал джаз-роковый «Перекресток». Изредка из закрытого Свердловска-44 наведывалось в областной центр «Отражение». Расщепление надвое «Сонанса» значительно увеличило количество дееспособных групп Среднего Урала — их стало уже пять. Фон этим лидерам создавала художественная самодеятельность, бренчащая на гитарах в школах, вузах, клубах и на предприятиях. Диалектический процесс перехода ее количества в качество медленно, но верно приближался к острой стадии.

Никто еще не знал, что на несколько ближайших лет лидерами в этой небольшой тусовке станут новорожденные экс-«сонансы» «Трек» и «Урфин Джюс». Они-то сами себя никем, кроме как лидерами, и не видели, но путь наверх у каждой из групп был свой. Вчерашние коллеги расходились все дальше. Различие музыкальных вкусов усугублялось разными подходами к творческому пути коллективов. «Трек», уже имевший в активе собственный альбом, осознал, что ничем не ограниченное самовыражение возможно только на не подцензурной магнитофонной записи. Пантыкин же видел свое и «Урфина Джюса» будущее только на большой сцене, в свете софитов. А пока «УД» в полном составе обосновался в ДК Эльмаша. Под руководством Константина Никитина, оставшегося там еще со времен «Эльмашевских битлов», рок-группа, спрятавшаяся за псевдонимом «Раунд», играла на танцах эстрадный репертуар. Чуть позже «Урфин Джюс» с теми же песнями стал выступать на веранде ресторана «Космос», получая по 3–5 рублей за вечер на брата.

Тем временем в команде «Урфин Джюс» произошла первая замена: за барабанами Ивана Савицкого сменил Александр Плясунов, имевший большой опыт работы в ресторанных и полупрофессиональных ансамблях. В составе Пантыкин—Богатиков—Плясунов «УД» 25 марта дал свой первый концерт в главном учебном корпусе УПИ. Первый блин, согласно всем законам мироздания, вышел комом — звук был отвратный, публика разбирала слова процентов на 30, мелодии — процентов на 60.

Через месяц последовал ответ от конкурирующей фирмы: «Трек» дал концерт в университетском клубе. Чтобы придать этому мероприятию максимально невинный характер, хитрый Димов пригласил выступить на разогреве ансамбль политической песни «Аванте». Не очень понимая, зачем им это надо, «авантовцы» спели в первом отделении про борьбу с империализмом и молодежную солидарность. Дальше выступил сам «Трек» — мощно и в хорошем смысле слова агрессивно, но некоторые из присутствовавших в зале не поняли, что агрессия была «в хорошем смысле». Даже авантовские песни протеста не смогли настроить этих некоторых на позитивно-благодушный лад. Впервые в адрес «Трека» одним из зрителей было брошено слово «фашисты». Пока такие ассоциации возникали в головах только у отдельных слушателей, часто испытывавших к «трековцам» что-то личное, но в скором будущем подобные обвинения станут чеканными строками официальных документов.

Сами «трековцы» считали свое выступление «стильным, с продуманной полностью и устоявшейся идеологией». При этом, радуясь обретению первых поклонников, они в своем журнале признавали, что «есть, конечно же, противники, кто всего этого в целом не приемлют».

Большинство же зрителей воспринимали концерты и «Урфина», и «Трека» с одинаковым энтузиазмом. Из-за несовершенства аппаратуры разобрать перипетии судеб их лирических героев были способны только те, кто видел тексты на бумаге. Но ощутить общий драйв, почувствовать созвучие ритма и энергии настроениям молодежи могли все присутствовавшие в зале.

Творческое противостояние «Трека» и «Урфина Джюса», заметное невооруженным глазом, притягивало к ним немногочисленных пока поклонников и стимулировало самих музыкантов. «Эта конкуренция только повышала качество, — вспоминает Олег Ракович. — Никто не становится чемпионом в одиночном забеге, нужен сильный соперник. Такое противостояние создало накал, температуру, уникальную в советском роке».

Пока по очкам впереди держался «Трек». В его активе были альбом и аж два концерта. «УД» мог похвалиться всего одним публичным выступлением. Но у Пантыкина и Кормильцева уже был готов материал для дебютной записи.

Не желая отдавать свое творчество в руки дилетантов, Пантыкин решил прибегнуть к помощи профессиональной студии, скрывавшейся в недрах Свердловского телевидения. Ее звукорежиссеры Павел Карпенко и Александр Бочкарёв легко поддались на уговоры потрудиться в свободное от основной работы время для мировой рок-музыки. В итоге мировая рок-музыка и группа «Урфин Джюс» получили альбом «Путешествие», а Павел Карпенко — две бутылки коньяка и две совместные пьянки с музыкантами в качестве гонорара. Правда, из-за загруженности профессионала запись сильно затянулась, что изрядно вымотало всем нервы. Уложились всего в пять сессий, но первые звуки были зафиксированы 7 мая, а закончили запись только 26 июня. За это время многое в рок-жизни Свердловска произошло и изменилось…

В Свердловске назревал Первый городской рок-фестиваль на приз архитектурного института. Он внес коррективы в среднеуральский табель о рок-рангах — распихав многих, на верхние его позиции вскарабкалась группа «Р-клуб» из свердловского города-спутника Верхней Пышмы. Изменился и общий ландшафт городского рок-н-ролла: через поле, на котором исключительно музыкально соперничали «Трек» и «Урфин Джюс», пролегла глубокая идеологическая расщелина, сделавшая вчерашних друзей почти непримиримыми врагами. Функционеры из обкома комсомола начали розыски зловещего «Трека» по всему городу. Группу спасло лишь то, что мало кто в университете знал о распаде «Сонанса». Комсомольцам в ответ на их расспросы честно отвечали, что ни о каком «Треке» и не слышали. Сами музыканты ушли в глухую несознанку и приступили к записи второго альбома в опустевшем на лето здании УрГУ.

На страницах уральских рок-хроник замелькали новые имена. Третьекурсник Арха Слава Бутусов, бравший для институтской стенгазеты интервью у Пантыкина и Насти, немного стесняясь, признался фестивальным звездам, что сам пишет песни и собирает собственную группу. С гиканьем и свистом ворвалась в чопорную свердловскую рок-общину удалая ватага верхнепышминского «Р-клуба», победившая на фестивале. Ее лидер Игорь «Егор» Белкин мгновенно стал своим в доску на репетиционных точках и квартирах свердловских коллег. По рукам стали ходить первые записи группы «Билет без выигрыша», которая менее чем через год реинкарнируется в «С-34».

В середине июня, еще до завершения записи альбома «Урфина Джюса», Пантыкин задумался над его визуальным оформлением. Плотные контакты с архитектурным институтом уже были налажены, и за дело взялись профессионалы: над обложками работал Олег Ракович, тексты на вкладке выписывал готическими буквами Саша Коротич, логотип «УД» придумывал Слава Бутусов. Студенты-архитекторы с увлечением воздвигали небоскреб уральского рок-дизайна.

Выпустив «Путешествие» в свет и заставив оценить качество альбома всех друзей, приятелей и случайных знакомых, Пантыкин вернулся к осуществлению плана концертной экспансии «Урфина Джюса». Саша сдружился с ребятами из «Р-клуба», и обе группы решили совместно завоевывать концертные площадки Свердловска. 28 июня состоялось первое платное выступление новой концертной бригады. Администратор «Р-клуба» Толя Королёв сумел договориться с директором одного из ДК в районе Сортировки. В обкоме ВЛКСМ была получена тысяча билетов по одному рублю, их музыканты взялись распространять сами. Правда, обязательства были заведомо завышены — продать удалось всего 540 штук.

Концерт вышел удачным. Музыканты были в ударе, публика принимала хорошо. Вечером обе группы сообща отметили совместный успех. Финансовый итог этого шоу оказался не столь впечатляющим. После вычета технических, транспортных и банкетных расходов на долю каждого музыканта осталось примерно по 40 копеек…

На следующий день из «Урфина Джюса» уволили Сашу Плясунова. По большому счету, тот сам был виноват: его неумеренная тяга к алкоголю не нравилась всем. Производственный и творческий процессы от этого увольнения не пострадали. Пантыкин уже пару недель репетировал с восемнадцатилетним барабанщиком из Верхней Пышмы Володей «Земой» Назимовым и пребывал в восхищении от его таланта и работоспособности. Как-то Саша Коротич пришел в клуб Арха и вместо привычного Плясунова за барабанами увидел совсем молодого паренька, похожего на взъерошенного воробушка. «Это Володя Назимов, — представил его Пантыкин, — новый ударник «Урфина Джюса»».

Сильный удар по производственному и творческому процессу был нанесен 11 июля, когда «УД» покинул Богатиков. Товарищам он объяснял свой отъезд из Свердловска необходимостью избежать цепких рук военкома, но на самом деле ему просто очень хотелось играть в филармонической группе. В музыке «Урфина Джюса» Юра особого коммерческого потенциала не видел и поэтому с легким сердцем при первой возможности променял его на какой-то челябинский дикси-бэнд.

От такой оплеухи Пантыкин покачнулся, но на ногах устоял. Какое-то время им всерьез обдумывалась идея выступать как дуэт: он — на клавишах, Назимов — на барабанах, но в итоге решили отложить решение судьбы «Урфина Джюса» на потом. Пока же в самый разгар лета Саша предался отдыху в компании новых друзей из «Р-клуба».

Отдыхали широко. Начали, как и положено, с торжественной части — записи дебютного альбома верхнепышминцев. «Р-клуб» готовился к последнему параду — Егор Белкин собирался в Ленинград поступать в гидрометеорологический институт, и требовалось зафиксировать творчество группы для благодарных потомков. Писались в Верхней Пышме в клубе завода игрушек «Радуга», куда Гена Баранов привез из архитектурного института необходимую аппаратуру. Процессом звукозаписи руководил Пантыкин, имевший наибольший из присутствовавших опыт по этой части. По причине жаркой погоды и изнурительных трудов участники сессии разделись почти до трусов. Работа была действительно изнурительной: писались по 18 часов подряд, спали здесь же, на спортивных матах, сжимая в руках музыкальные инструменты. Начали в пятницу, а уже в воскресенье, 19 июля, запись была закончена. Гениальное название «Не утешайтесь, носороги» после долгих споров сократили до простого «Не утешайся».

Запись дебютного альбома группы «Р-клуб», 1981. Фото Олега Раковича

После этого совместный отдых приобрел более традиционные формы: вино, девушки, палатки, песни у костра на берегу озера Таватуй, долгие проводы Белкина в Северную Пальмиру. Весь этот праздник кончился отъездом Егора и предложением, которое Пантыкин сделал клавишнику «Р-клуба» Виктору «Пине» Резникову, — стать звукорежиссером «Урфина Джюса». Виктор согласился, и неудивительно — без Егора «Р-клуб» существовать не мог, и терять ему было нечего.

18 августа на Урал вернулся Белкин. Стать гидрометеорологом у него не получилось — недобрал баллов. Теоретически ничто не мешало реанимировать еще не успевшее остыть тело «Р-клуба», но опять вмешался Пантыкин. Он уговорил пока не вошедшего в привычный ритм Егора просто порепетировать, сыграть «хотя бы пару штук для закваски». Поиграли немножко, потом еще немножко, а потом Егор окончательно втянулся и с увлечением погрузился в музыку и жизнь «Урфина Джюса».

Басист «Р-клуба» Олег «Мося» Моисеев сделал Пантыкину серьезную предъяву, что он переманивает чужих музыкантов и разваливает чужие группы. На это Саша аргументированно отвечал, что музыка «УД» интереснее, чем у всех прочих, перспективы яснее, а «Р-клуб» сам виноват, что люди из него так легко уходят. Мося был вынужден уступить. Закончился акт приема-передачи Егора крепким рукопожатием. Трио «Урфин Джюс» опять было в боевой комплектации.

«УД» имел виды и еще на одного «р-клубовца» — вокалиста Сергея Долгополова: «Пантыкин по рекомендации Земы прослушал меня как потенциального вокалиста «Урфина Джюса». У нас у обоих голоса высокие, и, в принципе, я мог бы им подойти. Но я имел неосторожность сказать, что «у вашей музыки нет будущего». Прослушивание тут же закончилось, и меня выгнали чуть ли не взашей».

Пока «УД» и «Р-клуб» увлеченно занимались процессами слияния и поглощения, о «Треке» почти ничего не было слышно — м он увлеченно записывал свой второй альбом. Группа ставила перед собой все более сложные технические задачи. Игорь Скрипкарь вел их учет в групповом журнале: «Впервые на этой вещи[22] применяем сложную запись — пишем из трех частей. Предполагается много эффектов, причем без синтезатора, а впечатление — как будто с ним. Вещь еще не закончена, но обещает быть впечатляющей». Процессу записи постоянно мешали объективные и субъективные обстоятельства: отбытие Аркадия Застырца на военные сборы до окончания работы над текстами, нелады с пультом, нехватка клавишных инструментов, отлучки из города Жени Димова… Но к 8 октября альбом «Трек II» был готов к выпуску в свет.

Через четыре дня Настя Полева оставила в «трековском» журнале примечательное мнение о результатах общей работы: «Послушала сегодня еще раз нашу запись, все очень понравилось. Гнетущего чувства нет и в помине, наоборот, хочется еще чтоб было злее. Только после того, как вырвешь болячку с корнем и выпустишь гной, можно смазать рану исцеляющей мазью…» Видимо, такой способ врачевания социальных язв, характерный для группы «Трек», и представлялся их особо осторожным слушателям почему-то «фашизмом».

Между тем 10 октября после полуторамесячных напряженных репетиций второй состав «Урфина Джюса» дал свой первый концерт в ДК «Автомобилист». Публика раскачалась только к середине программы, но те, кто мог сравнивать старый и новый образы, отметили свежесть и непосредственность новичков, прежде всего Белкина.

Тем временем отношения между пантыкинской группой и руководством архитектурного института, в клубе которого «УД» репетировал почти полгода, заметно поостыли. Чтобы эта прохладца не сказалась на творчестве, «джюсовцы» почли за лучшее сменить базу. Их новым домом с конца октября стал клуб завода «Радуга» в Верхней Пышме, где раньше обитал «Р-клуб». Напоследок, перед отбытием из Арха, «Урфин» успел получить приглашение на Всесоюзный рок-фестиваль «АзИСИ-81» в Баку. Но в Азербайджан 20 ноября группа отправилась уже как коллектив верхнепышминского предприятия.

Группа «Урфин Джюс» на концерте в школе № 33 в Верхней Пышме

В Баку Свердловскую область представляли сразу три команды: «Урфин Джюс», «Змей Горыныч Бэнд» и «Отражение». Это была самая крупная музыкальная делегация, не считая хозяев. Уральцы выступили достойно. «УД» стал дипломантом третьей степени, индивидуальные призы получили двое «горынычей»: Лена Жданович — за лучший вокал и Саша Плясунов — как ударник.

Под самый Новый год Пантыкин предпринял попытку залатать трещину, разверзшуюся между «Урфином Джюсом» и «Треком». С бутылкой вина он отправился к Скрипкарю. Спустя пару часов дипломатический ледок разговора несколько подрастаял. Выяснилось, что высокие договаривающиеся стороны вот уже полгода получают сведения друг о друге исключительно из слухов. «Добрые люди» рассказывали «трековцам» о «разветвленной сети разведывательного управления генерала Пантыкина», а тому нашептывали о грязных кознях супротивников. Музыканты договорились, если что, обращаться за информацией исключительно к первоисточникам. Это был первый шаг на пути к примирению.

Результатом этого шага стало присутствие всего «Урфина Джюса» на уже традиционном зимнем концерте «Трека» 30 декабря в университете. В своем групповом журнале Игорь Скрипкарь записал, что это выступление «было пока нашим самым сильным». 1981 год заканчивался под барабанные дроби и гитарные соло.

«Помог архитектурный институт…»

(Рок-фестиваль на приз САИ)

До…

Идея провести в Свердловске что-нибудь этакое возникла у первокурсника САИ Гены Баранова еще в 1978 году на памятном концерте «Машины времени», лидер которой, Андрей Макаревич, как известно, по образованию — архитектор. «У московских коллег, — думал Гена, — с роком все в порядке, а мы чем хуже?» На осознание факта, что «ничем», ушло три года. Весной 1981 года Баранов, ставший к тому времени директором студенческого клуба, начал активно продвигать идею проведения городского рок-фестиваля.

Авантюрную затею неожиданно поддержал комсомол. По словам Александра Коротича, секретарь институтского комитета ВЛКСМ Саша Долгов был очень хорошим человеком, искренне не любившим рок. Он представлял бардовскую формацию, сам прекрасно пел. Но так как все этим роком страшно увлекались, он сказал: «Проводите свой фестиваль, я вам задницу прикрою».

Комитет комсомола САИ объединял более тысячи студентов и обладал правами райкома, то есть мог самостоятельно проводить массовые мероприятия. Официально заявленная причина проведения фестиваля была наивно-похвальной: мы хотим изучить творческое явление, познакомить с ним студентов, чтобы они знали о нем не по слухам. Тогдашние законы разрешали в научных и учебных целях препарировать любое явление.

Был создан оргкомитет фестиваля, куда помимо Баранова вошли заместитель секретаря комитета ВЛКСМ по идеологии Игорь Миляев, редактор стенгазеты «Архитектор» Коротич и руководитель институтской фотохроники Олег Ракович. Работа закипела. Прежде всего, продумали эшелонированную идеологическую оборону. Миляев личной подписью и печатью институтского комитета комсомола заверял тексты песен участников фестиваля, давая, таким образом, разрешение на их исполнение. Обком ВЛКСМ об этом в известность благоразумно не ставили: тамошний секретарь по идеологии Виктор Олюнин славился суровостью к любым сочетаниям букв, казавшихся ему хоть в малейшей степени неблагонадежными. Тяжелая артиллерия в виде Долгова держалась в запасе: «Мы изначально с Геной распределили свои роли. В случае чего, мне надо было всех прикрывать, а для этого самое удобное — находиться в неведении, что происходит. То есть по плану мне на фестивале надо было не быть, я на нем и не был. Но полную ответственность мы брали на себя и ручались за идеологическую выдержанность мероприятия».

Процедурно все оформлили правильно. Формально фестиваль был внутривузовским мероприятием, билеты на которое не продавались, а распространялись среди студентов. Да, это был вызов системе, но вызов грамотно организованный.

Место для проведения сомнительного, с идеологической точки зрения, мероприятия выбрали соответствующее. Дворец культуры «Автомобилист» располагался в бывшем здании Свято-Троицкого собора и пользовался репутацией элитарно-культурного заведения с легким запашком фрондерства. Его директор Леонид Быков умудрялся в своем ДК показывать фильмы полузапрещенного Тарковского и устраивать концерты подозрительных бардов. На предложение провести невиданный в закрытом Свердловске рок-фестиваль он повелся с энтузиазмом. Профком САИ оплатил аренду, и трехсотместный зал был готов стать уральским Вудстоком.

Коротич изготовил эскиз билета с готической буквой R, краешек которого представлял собой отрывной талон для зрительского голосования. Ракович фотоспособом напечатал 300 таких билетов. Никакой рекламы фестивалю делать не стали — лишняя огласка организаторам могла только помешать.

Группы приглашались методом сарафанного радио и по знакомству. Предварительного прослушивания не было, но тексты на утверждение в комитет комсомола артистами подавались. Коротич спустя 25 лет так описывал нервный процесс согласования репертуара: «Главная проблема подготовительного периода была связана с так называемой «литовкой». Для сельскохозяйственных работников уточняю: «литовкой» в то время называли вовсе не инструмент для скашивания травы, а процесс согласования любых публичных текстов на высшем уровне. А как же? Разве можно было допустить попадание идеологически некорректных слов со сцены прямо в неокрепшие студенческие головы? Никогда! Потому-то все эти рокеры носили при себе ворохи исчерканных красными чернилами машинописных листов и сокрушенно вздыхали. Кормильцевские опусы для «Урфина Джюса», как мне помнится, серьезно пострадали (и это несмотря на то, что автором ряда текстов значился классик русского декаданса Валерий Брюсов)».

Но главный «джюс», Александр Пантыкин, 3 июня поговорил с идеологом комитета ВЛКСМ Игорем Миляевым, с которым они вместе учились в музыкальной школе. Тот разрешил старому знакомому выступить. Как бы то ни было, судя по прозвучавшим на фестивале песням, идеологический отсев если и производился, то очень слабенький. Может, и правда, как упоминается в постфестивальном выпуске стенгазеты «Архитектор», отвергались лишь поэтически беспомощные тексты с банальными рифмами типа «любовь-морковь»?

Группы начали усиленно готовиться к фестивалю. Бездомного «Урфина Джюса», которому негде было репетировать, приютил клуб САИ. Открытые по случаю наступившего лета окна клуба выходили прямо на «сачкодром», традиционное место арховских курильщиков и прогульщиков, которые с замиранием сердца внимали музыке «УД». Среди прочих наслаждался ею и третьекурсник Слава Бутусов: «Мы отчетливо слышали, какой там «рубинштейн» происходил: страшные рифы и совершенно фантастический голос. Я не представлял, как выглядит этот великий и ужасный Пантыкин… Мы просто стояли в благоговейном ужасе и предвкушали…»

Огромной проблемой было собрать аппаратуру. Ее свозили практически со всех студий, у кого что было. По словам Баранова, «нашли мужичка, который подпольно сдавал в аренду собственный аппарат гастролерам и кабацким музыкантам. Поговаривали, что он в свое время даже работал звукорежиссером у Высоцкого. Его уломали, выкроили какие-то деньги за аренду. Светом занимался энтузиаст этого дела Владик Малахов. Он собирал приборы своими руками где-то по гаражам на голом энтузиазме». В день фестиваля сцена была достойна киносъемок: стояли 4 клавиши, 5 комбиков, две барабанные установки. Собрали все, что было можно, разорили в этот день все рестораны. Заставить звучать груду железа пытался сам Полковник, но даже он справился с разномастным аппаратом не сразу.

Концерт

В субботу, 6 июня, музыканты начали съезжаться в ДК «Автомобилист» с самого утра. В зале царила полная неразбериха, все хватались за всё. С двух часов группы-участницы начали репетировать — кто как, сколько позволяли стоявшие в очередь остальные коллективы. Около16.00, когда на сцене разминался «Урфин Джюс», в зал вдруг начали заходить зрители. Пантыкин тут же прервал репетицию и заявил, что он вообще играть не будет. Под угрозой скандала публику, взявшую фальстарт, удалось выставить на улицу.

Вокруг ДК уже царил ажиотаж. Основную толчею создавали те, кто не попал в три сотни счастливых обладателей билетов. Проникнуть в зал без вожделенного кусочка фотобумаги не было никакой возможности — периметр ДК строго контролировался бойцами стройотряда «Марс». Пара самых находчивых безбилетников, одним из которых был Дмитрий «Дикон» Константинов, еще до появления «марсиан» сами встали на дежурство у служебного входа, пропуская лишь тех, кто имел право проходить: музыкантов, техников, членов оргкомитета и ранних обладателей билетов. У последних билеты с важным видом изымались — мол, так положено. Сдав пост настоящим стройотрядовцам, лжеохранники спокойно отправились по изъятым билетам в зрительный зал.

Благодаря этим и другим подобным ухищрениям на фестиваль попало явно больше публики, чем было мест в зрительном зале. Алексей Густов до сих пор помнит, как его дважды чуть не раздавила толпа — один раз на входе в ДК, другой — в дверях зала. Когда, наконец, публика с грехом пополам разместилась в партере и на балконе, начался концерт. Корреспондент стенгазеты «Архитектор» Слава Бутусов и его друг Дима Умецкий офигевали вместе со всеми — никто не предполагал, что будет такое рубилово.

Первым выступал «Урфин Джюс». Печальная судьба разогревателей зала досталась «джюсовцам» из-за того, что они долго тянули с заявкой и подали ее последними. Но хуже, чем неразогретый зал, был недонастроенный аппарат. Звук отлаживали прямо на выступлении «УД». Даже барабаны не были закреплены как следует. Одна из стоек с тарелкой несколько раз падала. Какой-то доброхот подполз к барабанной установке и держал тарелку до конца выступления «Джюса». Пантыкин в спадающих с носа очках метался по сцене, как загнанный зверь. Публика не въезжала в то, что происходит, не понимала почти ни слова из несшегося из динамиков хрипа и хлопала скорее из вежливости.

«Урфин Джюс», фестиваль САИ, 1981. Фото Олега Раковича

В тот момент будущие согруппники Пантыкина Егор Белкин и Владимир Назимов сидели в зале. Это было первое выступление «Урфина Джюса», увиденное ими, и последнее, которое они наблюдали из партера. Назимов, попавший на фестиваль благодаря землякам из «Р-клуба», хорошо запомнил выступление «УД»: «Оно меня потрясло своим материалом. Тем, как все это было сыграно. Я не мог понять, как такое кто-то взял и придумал. Слышно все было плохо, но вещь, которую я разобрал — «Последний день воды», — мне понравилась. Все остальное напоминало просто месилово, но месилось очень бодро».

Белкин впоследствии так описывал свои впечатления: «Сашка был в какой-то чудовищной крылатке, в вафельных штанах, в черных очках и походил на слепого музыканта. Особенно мне понравился пассаж с коленями у Юры Богатикова. Они, видимо, с Сашкой договорились, что в кульминационный момент Юра должен «в изнеможении» упасть на колени и играть на гитаре. А Юра человек флегматичный, он, наверное, подзабыл, пилит себе и пилит. Саня «маячок» ему дал, Юра мучительно вспомнил, что нужно изобразить страсть, рухнул на колени, закатил глаза… Забавное было выступление».

Пока публика, ошарашенная пятью песнями «Урфина Джюса», приходила в себя, на сцене появилась группа «Затянувшееся ожидание» с физтеха УПИ. Их программа пострадала еще на стадии заявки — несколько песен были отклонены из-за удручающе низкого качества текстов. Но и те песни, что прошли отбор, глубинами поэтического мастерства не поражали. Лидер группы Андрей Коняхин пытался двигаться куда-то в сторону софт-рока, но получалось нечто ВИАобразное с уклоном в «Машину времени». Программа была выстроена по всем правилам — лирическая песня, затем бодрячок, затем опять что-то задушевное… Не обошлось без музыкальных находок: в блюзе «Ночная зарисовка» прозвучал кларнет — нечастый гость на рок-подмостках. Но банальные тексты Евгения Карзанова, его псевдомакаревичевские «глубокомысленные бессмыслицы» не оставили «Затянувшемуся ожиданию» никаких шансов на признание публики. (Забегая вперед, можно сказать, что через несколько лет после фестиваля Коняхин занял должность бас-гитариста в «Отражении», а на стихи Карзанова были написаны песни того же «Отражения» и «Кабинета»).

Впрочем, на фоне следующего коллектива ребята с физтеха стали выглядеть достойнее. После них выступала группа «Битс». Ансамбль из монтажного техникума попал на фестиваль по явному недоразумению. Играл он совэстраду в самом худшем смысле этого слова. Музыканты были неплохие, например, за барабанами сидел Андрей Котов (в будущем — «Трек», «Кабинет» и «Агата Кристи»), но вот материал подкачал. Александр Коротич в своем фестивальном репортаже в стенгазете «Архитектор» был беспощаден: «Довольно примитивная музыка и слабое исполнение отрицательно повлияли на результат выступления. Но решающую роль сыграла тематика текстов Сергея Болотова. Во-первых, совершенно стандартная вокально-инструментальная любовно-танцевальная тематика напомнила аудитории многочисленные «Сердца» и «Гитары». Во-вторых, чрезвычайно низкий литературный уровень стихов… На примере одной группы хорошо было видно, что никогда в советской рок-музыке не приживутся пустые по смыслу песни! Нужно обладать поистине низменным вкусом, чтобы наслаждаться таким «искусством». И нам хочется верить, что единственный человек, проголосовавший за «Битс», сделал это скорее из жалости, чем из восхищения». Зал встречал каждую песню ансамбля ироническими овациями, смехом, топотом и свистом, которые самовлюбленный вокалист принимал за знаки истинного успеха. В общем, над «Битс» много смеялись и во время их выступления, и после.

«Р-клуб» был единственной группой, которая не удосужилась порепетировать днем. Пока басист Олег Моисеев рассказывал, что они из Верхней Пышмы и что буква «Р» означает фабрику игрушек «Радуга», музыканты воткнули инструменты, взяли первые аккорды и выдали настоящий рок. Не помешали даже накладки с аппаратом — то клавиши отключались, то гитара, — публика почувствовала энергию, которая мощным потоком полилась в зал. Аудитория, наконец-то дождавшаяся того, за чем и ломилась на фестиваль, позволяла делать с собой все, что угодно. «Р-клуб» призвал почтить память убитого полгода назад Джона Леннона — и публика послушно поднялась в молчании.

Хотя вокалистов в «Р-клубе» было трое, больше других публике приглянулся Егор Белкин, закидывающий голову к высоко задранному микрофону и с гитарой ниже яиц. Алексей Густов запомнил его как «Рэмбо с гитарой». Забавная деталь, если вспомнить, что фильм «Рэмбо «Первая кровь»» вышел на экраны США через год после фестиваля САИ.

Егор Белкин вспоминал: «Мы вообще ни на что не рассчитывали и были счастливы, что нам удалось занять у кого-то джинсы, найти какие-то ботинки, чтобы хоть в чем-то можно было выйти на сцену. Я тогда, стоя перед залом, впервые понял, что это дело — как наркотик: если ты его раз нюхнул, хана! Перед нами сидели люди — это было так здорово! Главное — это реакция публики, и мы ее видели — нас поддерживали. Все остальное нам было глубоко по барабану!»

Стенгазета «Архитектор» излагала рецепт успеха «Р-клуба» более академично: «Разнообразные темы, интересная музыка в стиле кантри-рок, хорошее исполнение — вот чем завоевывают расположение зала участники группы».

Гитарист выступавшего за пышминцами «Трека» Михаил Перов увидел «Р-клуб» только в гримерке: «Пока мы переодевались, они чуть не на головах ходили — еще бы, такой успех! Мы посматривали на это чуть свысока: ну ладно, дети, порадуйтесь… Мы вышли на сцену и после их деревенского хэппенинга начали грузить зал глубокими мыслями. Контраст был очень силен. Белкин, упоенный мыслью, что «Р-клуб» всех смел, пошел в зал с бутылкой пива. Вышел «Трек», и он про пиво забыл. А когда Настя запела «Песню любви», он вообще выпал в осадок».

«Трек» произвел впечатление не только на Белкина. Сегодня почти у всех, кто в уже далеком 1981 году присутствовал в зале ДК «Автомобилист», самое яркое воспоминание о дне шестого июня — это выступление четырех парней и одной девушки, затянутых в черную кожу. Алексей Густов описывает свое первое впечатление от встречи с «Треком» так: «Ты сидишь, а прямо на тебя катится огромный тяжелый танк — с ревом, с лязганьем. А ты замираешь в каком-то восторге, как кролик перед удавом, от уникального трековского звука, настоящего цунами. Второго такого звучания точно не было… Мелькнула мысль, что это не стыдно было бы выпустить и на какой-то международный уровень».

«Трек», фестиваль САИ, 1981. Фото Олега Раковича

Радикализм музыки, текстов и внешнего вида «Трека» даже испугал публику, привыкшую бояться всего на свете. ««Трек» потряс своей мощью, но музыка не понравилась. Было в ней что-то несоветское, как нам казалось, даже фашистское», — вспоминает Алексей Гарань. Судя по результатам зрительского голосования, сложные впечатления от этого выступления остались в голове не у него одного, а эпитет «фашистский» еще всплывет через несколько дней после фестиваля.

Те, кто более раскованно относился к вопросам идеологии, просто получали наслаждение от музыки. Коротича, например, потрясло пение Насти: «Когда она запела низким голосом «Вечность познаем только вдвоем…», мы все обалдели. После их выступления я помчался за сцену выяснять у Насти, кто она и откуда, и когда узнал, что она учится в Архе, то чуть не упал в обморок».

«Змей Горыныч бэнд» должен был, по идее, обладать некой форой: все-таки родная арховская группа, знакомая аудитории — преимущества при голосовании налицо. Однако перед фестивалем добры молодцы с институтской военной кафедры упекли на сборы одну из главных «горынычевых» голов (ударника Наумова), а еще одна голова (гитарист Печенкин) временно находилась в нетрудоспособном состоянии. Пришлось «ЗГБ» выступать втроем — две акустические гитары + Лена Жданович с электроорганом и своим иерихонским голосом. Но на фоне груд аппаратуры такая полуакустика выглядела бледно. Не выручали даже привычные кавер-версии песен «Led Zeppelin». Тем не менее они смогли понравиться конкурентам. Настя Полева смотрела на «горынычей» из-за кулис: «Меня немного покоробило, что они пели чужие песни. Под Планта косить, конечно, удобно, но на фестиваль надо выходить с собственной программой. А Ленин голос мне очень понравился, все было спето профессионально и круто».

Но родная ЗГБшная публика ожидала чего-то более цеппелиновского, а две простые гитары этого дать не могли. Была и еще одна причина их неудачи, уже концептуальная: ««ЗГБ», как каверная группа, недотягивал до уровня креативных команд, — объясняет Александр Коротич. — Понятно было, что найдутся ребята с собственным творчеством, которые будут выглядеть интереснее. Мы, конечно, болели за своих, но особой поддержки при голосовании «Змей Горыныч» не получил».

Последней на сцену ДК «Автомобилист» вышла группа «Перекресток». Коротич, знакомый с лидером группы гитаристом-виртуозом Александром Костаревым, был уверен, что победит именно «Перекресток»: «Они должны были профессиональный джаз-рок завернуть… «ЗГБ» можно было даже не рыпаться. Но на общем фоне «Перекресток» как-то потерялся. Стало ясно, что в роке профессионализм — не самое важное».

Это было явно не лучшее выступление «Перекрестка», на тот момент уже сравнительно активно концертирующей группы. Во всех четырех исполненных композициях ансамблевой игры не чувствовалось, музыканты играли врозь. В чисто инструментальной музыке, которую исполнял «Перекресток», такой разнобой был особенно заметен. Даже сольные партии смотрелись исключительно как способ произвести впечатление на публику. Барабанщик Сергей Пародеев отстучал свое соло, как на уроке — демонстрация техники при минимуме музыки. Даже гитара Костарева, явно злоупотреблявшего эффектами, вызывала у зрителей мысли о зубной боли…

Закончились конкурсные выступления. В наступившей тишине зрители, потянувшиеся к урнам для голосования, чтобы бросить отрывной корешок билета за понравившуюся группу, стали осознавать грандиозность события, свидетелями которого они только что стали:

«Я пережил настоящий шок от происходящего. По мощности аппарата это было подлинное рок-действо, которое непонятно как случилось в Свердловске» (Алексей Густов).

«В этот день в этом зале я почувствовал себя на абсолютно историческом событии. Я физически ощутил, как через меня прошла граница двух эпох» (Александр Коротич).

«Именно этот фестиваль — самое фестивальное ощущение из всех фестивалей, бывших в моей жизни. Все остальные были уже рутиной — я к ним привык, а вот это было ВЫСТУПЛЕНИЕМ!» (Егор Белкин).

Голоса зрителей распределились следующим образом:

«Р-клуб» — 78 голосов,

«Трек» — 55,

«Перекресток» — 52,

«Урфин Джюс» — 44,

«Змей Горыныч бэнд» — 37,

«Затянувшееся ожидание» — 25,

«Битс» — 1

(хотелось бы отметить активность голосовавших — явка к урнам составила 97,3 %. Впрочем, в те годы высочайшая электоральная активность при любых выборах была нормой).

Победителям тут же вручили приз — макет водонапорной башенки на свердловской Плотинке, сделанный умелыми руками первокурсников. Счастливых триумфаторов атаковали папарацци из стенгазеты «Архитектор», и Виктор Резников, клавишник «Р-клуба», дал первое в своей жизни интервью:

«А.: Ваше впечатление как победителей от выступления на сегодняшнем фестивале?

В. Р.: Мы не ожидали. Среди огромного количества прекрасных групп вдруг занять первое место. Конечно, очень рады. Тем большей неожиданностью для нас явилось это, так как мы играли сегодня слабо, да и накладки с аппаратурой не могли не сказаться.

А.: Впечатление ваше от остальных выступлений?

В. Р.: Превосходно! В восторге от выступлений группы Саши Пантыкина. Да и вообще здорово! Мы, собственно говоря, впервые на таком крупном музыкальном мероприятии».

Публика расходилась страшно воодушевленная увиденным и услышанным. Саша Коротич записал часть выступлений на маленький магнитофон: «Когда мы, в полном восторге от увиденного, после концерта сели в парке Энгельса на лавочку и включили запись, мы услышали какой-то телефонный скрежет, как будто очень плохие музыканты играют очень плохую музыку. Разочарование было страшным, особенно на фоне нашего свежего феерического впечатления от фестиваля».

После…

Фестиваль закончился. Музыканты разъехались по домам. Аппаратуру развезли по местам ее постоянного базирования. Но страсти вокруг праздника музыки не улеглись. На следующий день, в воскресенье, по вопросу мероприятия в ДК «Автомобилист» экстренно собралось бюро обкома ВЛКСМ, куда выдернули Сашу Долгова: «Сначала меня Олюнин песочил, потом передал зав. идеологическим кабинетом ВЛКСМ Валентину Киселеву, который и производил разбор полетов. Тексты исполнявшихся песен были записаны им от руки в блокнот на концерте. Мне было поставлено в вину, что я не посетил такое важное мероприятие, не осуществил идеологический контроль. Прицепились, например, к словам: «Не хочу быть серым милиционером…», неоднократно повторяли их, но ничего серьезнее предъявить не могли. Я предложил собрать в студенческом клубе всех участников концерта, чтобы представители обкома сами разъяснили, что же такого криминального в их творчестве. Мысль пришлась по душе, потому что давала обкомовцам галочку в отчете: «Проведена выездная встреча…»»

В институте узнали об обкомовском совещании случайно и несколько фантасмагоричным образом. В понедельник Олег Ракович принес несколько фотографий и заметку о фестивале в областную молодежную газету «На смену!». Ответственный секретарь редакции брать материал наотрез отказался. Произошел следующий странный диалог (в изложении самого Раковича):

«— А зачем вы это нам принесли?

— Интересное же событие, впервые в городе…

— А вы — член комсомола?

— Конечно!

— А про комсомольскую дисциплину знаете?

— Знаю и соблюдаю…

— Вчера специальное заседание обкома ВЛКСМ, рассмотрев данное мероприятие, постановило, что его не было.

— И что?

— Его не было. Значит, публиковать материалы о том, чего не было, мы не можем. Не будем».

Уральские комсомольцы отличались завидной легкостью в обращении с историей. К фальсификациям этой науки в СССР относились с пониманием, но чтобы вот так запросто «отменить» событие вчерашнего дня… Подобной ловкости рук можно было только поучиться.

В оргкомитете завершившегося фестиваля тем временем заседало жюри, куда входили в основном члены институтского комитета комсомола и представитель горкома. По словам председателя Игоря Миляева, результаты фестиваля «должны были соответствовать хотя бы на уровне жюри неким идеологическим требованиям того времени». Горкомовец потребовал для ознакомления тексты всех исполнявшихся песен, из-за этого решение и запоздало. Крамолы в стихах не нашли, можно было голосовать. Мнения судейской коллегии разделились между «Урфином Джюсом», «Треком» и «Р-клубом». С минимальным перевесом специальный приз жюри присудили «УД».

9 июня Пантыкин радостно сообщил всем, что на фестивале победил «Урфин Джюс». В качестве доказательства он предъявлял диплом с подписью секретаря комитета ВЛКСМ и большую фотографию Богатикова, являвшуюся, по словам Саши, главным призом! Омрачало это ликование только то, что почти все остальные участники событий в ДК «Автомобилист» о существовании жюри и о его решении и не подозревали.

«На фестиваль нас взяли, как клоунов, — вспоминает Егор Белкин. — Все такие серьезные, а мы на их фоне мило дурачились на сцене. Но получилось нехорошо: нам достался приз зрительских симпатий. Это так взбесило Сашу Пантыкина, что он пробил себе приз жюри. По рассказам оргкомитетчиков, Пантыкин устроил страшный скандал, апеллируя к тому, что главный приз получила никому не известная группа, не имеющая никакого отношения к архитектурному институту. Впрочем, «Урфин Джюс» к Арху тоже никак не относился, но Пантыкин решил, что в падлу оказаться позади каких-то пришлых. Тихой сапой первую премию присудили «УД» через два дня после окончания фестиваля, задним числом. После этого я понял, что такое шоу-бизнес».

Свидетельство Александра Коротича подкрепляет вышеизложенные слова: «Пантыкин был возмущен, что какой-то «Р-клуб» занял первое место, и пролоббировал себе приз жюри».

Через 34 года после описываемых событий Пантыкин давал любой свой зуб на выбор за то, что он в этом награждении был абсолютно ни при чем. Нет смысла переубеждать кого-то из участников этой давней истории. Пусть каждый остается при своем мнении и при своих зубах.

Вечером 9 июня участников фестиваля пригласили на собрание в клуб Арха. Явились представители «Урфина Джюса», «ЗГБ», «Перекрестка» и комитета комсомола, всего человек пятнадцать. Каждого попросили высказаться. При этом в углу сел бдительный комсомолец Киселев из обкома и стал записывать выступления. Не удивительно, что все говорили очень осторожно, мол, ничего страшного в роке нет, это позитивное явление. Долгов отстаивал право архитектурного института, как творческого, проводить на базе студенческого клуба эксперименты по поиску новых, современных музыкальных форм.

Стали разбирать отдельные выступления. «Битс» разгромили в пух и прах, «Затянувшемуся ожиданию» досталось за слабость текстов и откровенную эстрадность, «Перекрестку» — за абстрактное музицирование. «Р-клуб» пропесочили за эффектные позы солистов и за то, что они заставили весь зал почтить память Джона Леннона. «Урфин Джюс» и «ЗГБ» похвалили. Первых — за профессиональное мастерство исполнителей и идейность текстов, вторых — видимо, как хозяев. Перешли к «Треку»… «И тут встал балагур и весельчак Саша Плясунов, — вспоминает Олег Ракович, — и, явно не понимая, где он находится и что здесь присутствуют ответственные товарищи, произнес монолог. Мол, я представитель белого и чистого рока, а вот когда он слушал «Трек», ему хотелось поднять руку и кричать «Хайль Гитлер»». Начались прения.

На отсутствовавший «Трек» навалились скопом. Многие поддержали Плясунова и нашли в музыке «Трека» что-то фашистское: она, дескать, грубо сколочена, однообразна, вокал мертвый, механистичный, неживой. Настю назвали «роковой женщиной» (в этом нашли нечто предосудительное). Кто-то сравнил черную кожу костюмов «Трека» с нацистской формой. Выступление «Трека» было разгромлено в пух и прах, прежде всего в идеологическом плане! Пантыкин в обсуждении осудил творчество «Трека» с концептуальной точки зрения. Принципиальный лидер «Урфина Джюса» не смог поставить человеческие отношения выше музыки. Для своей «искусствоведческой» критики он выбрал не самое подходящее место, и она стала частью идеологического шельмования. В журнале «Трека» появилась запись о предательстве Пантыкина. 12 июня Димов бросил это обвинение ему в лицо. Конфликт между двумя группами перестал быть чисто творческим…

Пост-фестивальное обсуждение было запротоколировано, доложено куда следует, и кто-то получил задание принять меры. Несколько дурацких реплик многим серьезно осложнили жизнь. К организаторам же фестиваля никаких кар применено не было. Правда, и их планы сделать фестиваль регулярным накрылись медным тазом.

Горожане о концерте в ДК «Автомобилист» почти ничего не узнали. Сквозь информационную блокаду с трудом сумели прорваться только три студенческих издания. В УПИйской многотиражной газете «За индустриальные кадры» вышла маленькая заметка Коротича «Встреча с музыкой» с доброжелательными оценками выступлений «УД», «Трека», «Перекрестка» и «Р-клуба»: «В целом от вечера рок-музыки осталось очень приятное впечатление. Зал тепло встречал и провожал всех участников этого праздника». Автор репортажа в многотиражке «Уральский университет» студент журфака А. Семянников оказался идеологически более бдителен: «Музыкальная студия «Трек» отличается сыгранностью, а также… акцентами на какую-то «позу» — подчас совершенно забивающую музыку. Стремление музыкантов во всем быть оригинальными (в темах, манере игры и поведения на сцене) выливается в унылое однообразие и грохочущую безвкусицу. Звучание ансамбля скорее напоминает музыку групп «новой волны» плана «Губвэй Амии».[23]». Лихо, но по-пролетарски правильно обошелся автор и с результатами фестиваля: по его версии, неблагонадежный «Трек» из тройки лидеров исчез, а лучшими «по числу голосов зрителей стали «Р-клуб» (Верхняя Пышма) и «Перекресток» (ДК имени Лаврова)». Ярче всего, что естественно, осветила важное музыкальное событие стенгазета «Архитектор». Подробный репортаж, масса фотографий, большие интервью с Настей Полевой и Александром Пантыкиным, взятые робким студентом Славой Бутусовым, наконец, большая статья Николая Грахова «Крутой «Трек»», несколько туманно объясняющая творческие принципы самой спорной группы фестиваля… Но и у этого стенного издания возникли проблемы с выходом в свет — главный комсомольский идеолог Арха Игорь Миляев «струхнул», и добраться до своего читателя «Архитектору» удалось не без труда.

По образному выражению Олега Раковича, архитектурный институт — это Байконур уральского рока. Судя по звездной траектории свердловских групп, этот космодром был надежно спроектирован и качественно построен, что доказывает высокие стандарты образования в САИ.

«В который раз я вижу рок-н-ролл»

(Рок-дизайн)

Рок-музыка — искусство аудиовизуальное. И дело не только в том, какие образы в голове рождают тексты песен. Даже под инструментальные проигрыши тысячи мальчишек вставали перед зеркалом с палкой от швабры в руках и, пока никого нет дома, изображали героические позы заморских рокеров. Они никогда в жизни не были ни на одном концерте и даже по телевизору не видали ничего подобного, но сама музыка несла в себе какой-то зрительный образ, и телодвижения пацана со шваброй удивительно напоминали поведение на сцене Пейджа или Блэкмора.

Наряду с записями западных рок-групп по рукам ходили и фотографии артистов. Они тоже являлись десятыми копиями: простеньким фотоаппаратом переснимались не обложки пластинок и не иллюстрации из «Rolling Stone», а фотографии с них, тоже переснятые с фотографий. Мальчишечьи руки в момент пересъемки предательски дрожали от восторга, и изображение получалось вовсе размазанным. Все равно отпечатанные ночью в ванной снимки любовно вклеивались в дешевый фотоальбом. Букв при таком способе копирования распознать было невозможно, лица тоже угадывались с трудом, и поэтому между трепетно любимыми «Slade» и «Deep Purple» вполне мог затесаться какой-нибудь дискотечный «Dschinghis Khan». Ничего страшного — что-то героическое было и в облике этих «антисоветчиков» из ФРГ.

Таким образом, зрители первых свердловских рок-концертов примерно знали, как должны выглядеть те, кто на сцене. Музыканты старались не обмануть ожиданий публики и пытались, как могли, облагородить свой облик. «Пусть гитара не удалась, но ремень у нее должен быть клевым. Неважно, кто и как его вышивал» — эта заповедь соблюдалась свято. В конце 1970-х стала появляться продуманная визуализация образов. У «Сонанса» были специально сшитые сценические костюмы белого цвета. Когда после распада студии Настя сшила для «Трека» одежду из черного кожзаменителя, белоснежный облик достался «Урфину Джюсу». Костюм Андрея Балашова тютелька в тютельку подошел Юре Богатикову. В этих одеждах «УД» выступил на фестивале САИ. Чтобы напоминать Маленького принца, Пантыкин накинул сверху широкий плащ, но результатом остался недоволен. Сегодняшняя молодежь, разглядывая фотографии 1981 года, удивляется: «А почему Сан Саныч выступал в костюме Гарри Поттера?»

Униформе придавали важное, порой даже идеологическое значение. Черная кожа «Трека» стала одним из пунктов обвинения и доказательством того, что группа пропагандирует фашизм. «Урфин Джюс» по нескольку дней всем коллективом обсуждал варианты своего имиджа, устраивал специальные прогоны программы для дизайнеров. Рисовались эскизы костюмов, подбирались образцы материи. В конце концов, был выбран вариант сценической одежды, предложенный Александром Коротичем.

Впоследствии «Урфин Джюс» стал первой группой в городе, у которой появился собственный костюмер. Игорь «Базен» Багаев отвечал не только за одежду, но и за грим, и бижутерию «джюсовцев». Последней стало особенно много в конце истории «УД», когда одряхлевшая группа решила поиграть в жестких металлистов. Широкие черные брюки типа «банан», полосатая моряцкая майка, белые кроссовки и белый широкий пиджак, клипса и зачес на правом боку, перстни и браслеты — в таком героическом виде А.А. Пантыкин отметил свой 28-й день рождения на гала-концерте в «Уралтехэнерго» 11 января 1986 года.

Это был последний концерт, на котором группа «Наутилус Помпилиус» выступала без грима. Уже через несколько месяцев над их имиджем начали работать профессионалы — модельеры Лидия Орлова и Татьяна Безматерных. На I фестиваль рок-клуба в июне 1986 года «наутилусы» вышли в шутовских нарядах Пьеро и с обильным гримом на лицах. «Они смогли отстраниться от всего, что сопутствовало тогда отечественной рок-музыке. Не обращая внимания на тех, кто относился ко всему этому крайне серьезно, они взяли и напялили на себя эти одежки, превратившие на тот момент уже генералов рок-н-ролла в абсолютных клоунов-панков. Эта была весомая визуальная декларация», — говорит дизайнер Ильдар Зиганшин.

Через несколько месяцев новый, холодно-отстраненный облик «НП», одетых в нечто полувоенное, впечатлил Советский Союз не меньше, чем их музыка. Этот успех оказал неожиданное воздействие на свердловскую рок-сцену. Нет, в гимнастерки никто переодеваться не поспешил, но вот количество используемого грима вдруг стало измеряться килограммами. То, что к яркому макияжу прибегали коллективы, творившие в эстетике новой волны, вроде «Апрельского марша», или панка, как «Красный хач», еще можно объяснить. Но раскрашивать физиономии начал даже «Кабинет». К его музыке кричащий грим не подходил абсолютно. Сработал принцип кальки: если у этих все получилось именно в таком облике, то давайте попробуем и мы так же накраситься. Попробовали. Не получилось.

Облик свердловских рокеров запечатлен на тысячах фотографий. Затворами аппаратов щелкали десятки людей, и любителей, и профессионалов. Главными хроникерами уральского рока, зафиксировавшими его рост и расцвет, стали Дмитрий «Дикон» Константинов, Олег Ракович и Ильдар Зиганшин. Олег, как фотограф, нашел в рок-н-рольщиках новую интересную фактуру: «Парни на сцене с гитарами — это стильно и красиво. С ними интересно общаться. У них особый взгляд на все, что происходит вокруг. Это была модная музыка. Одно дело, когда ты слушаешь пластинки, пусть даже самые лучшие, а другое дело, когда ты вживую видишь, как музыка рождается. Магия репетиционных сессий — потрясающая. Репетиция — это поиск, творчество, это другая энергетика».

Еще одним визуальным символом рок-музыки были обложки пластинок. Меломаны, обменивавшиеся дисками на Туче, могли часами рассматривать яркие конверты с сюрреалистичными фотографиями «Pink Floyd» или фантасмагориями «Black Sabbath». Даже лаконичное оформление обложек «Queen» давало пищу для фантазий. Как только уральские музыканты стали записывать магнитофонные альбомы, встал вопрос и об их оформлении. «Уж если мы стараемся приблизить звучание песен к западным образцам, то и выглядеть наши альбомы должны соответствующе».

Было ли это игрой в рок-н-ролл или иллюстрацией по-уральски основательного подхода ко всему, что делаешь, — сегодня сказать трудно. На этот счет существуют разные мнения. По мнению Александра Коротича, «обложки магнитофонных альбомов — конечно, игра. Я вообще считаю, что до появления шоу-бизнеса, до прихода первых денег все это было игрой». С ним спорит Николай Грахов: «Оформление альбомов — это не игра по чужим правилам, а попытка соответствия профессиональным стандартам».

Как бы то ни было, но первый магнитофонный альбом с оформлением в Свердловске появился в 1981 году — «Путешествие» «Урфина Джюса». Никто не знал, как надо оформлять коробку с пленкой. Не представляли даже, останется ли это только пленкой или в скором времени вдруг да и выйдет на виниле. Поэтому простор фантазии у студентов-архитекторов ничем не ограничивался.

В июле, когда работа над оформлением закипела, запись еще не завершилась. Дизайнеры впечатлялись только живым исполнением «Путешествия» да рабочими фрагментами фонограммы. За обложку альбома взялся Олег Ракович. Три темные, полуразличимые фотографии музыкантов, пылающий замок и готический шрифт. В оформлении преобладает черный цвет. «Это было мое ощущение чего-то мрачного, в пику белоснежному сценическому образу. Для меня не складывалась единая картина. Тексты «Путешествия» тяжелые, это апокалипсический альбом, и мне казалось, что черный цвет подошел бы «Урфину Джюсу» больше».

На обратной стороне в такой же арке изображена растрескавшаяся от жары пустошь — иллюстрация к строчке «Первый день расплавленной пустыни» из песни «Последний день воды». В левом верхнем углу красуется монограмма «УД». Этот знак был отобран из множества вариантов, которые рисовала вся редакция стенгазеты «Архитектор». Авторами-победителями стали Слава Бутусов и Ильдар Зиганшин.

На двух сторонах обложки можно было бы и остановиться, но инициатива дизайнеров не знала границ. Саша Коротич взялся рисовать вкладку с текстами песен. «Уж коли Ракович использовал на фасаде готический шрифт, пусть и внутри будет готичненько. Я не только записал квадрат со стороной полметра убористыми закорючками, но и умудрился втиснуть микроиллюстрации в названия песен, которые, в сочетании с улетающей птицей неизвестной породы, придали листу вид чрезмерно разухабистый. По завершению мой китайский труд был подпольно размножен на желтоватой восковой кальке и, свернутый в несколько раз, вкладывался в каждую коробку с магнитной записью», — писал Коротич 35 лет спустя.

Если изготовление вкладки с текстами еще можно объяснить рационально, то другое коротичево начинание разуму не поддается. Он придумал буклет, в котором предполагались красочные иллюстрации ко всем песням и подробный рассказ о группе. Придумкой дело не ограничилось — большую часть иллюстраций Саша нарисовал, причем в формате винилового разворота 30х60 см. Оставшиеся белые полосы по бокам центральных картинок предназначались для текстов песен. Видимо, оформитель-мазохист не прочь был повторить китайскую пытку с готическим шрифтом еще раз. Акварели нарисованы на шикарной плотной мелованной бумаге — в качестве материала неполиткорректный Саша использовал обороты парадных портретов руководителей партии и правительства, а также праздничных лозунгов к юбилею революции.

Рисунок для альбома «Путешествие» группы «Урфин Джюс», 1981. Дизайн и графика Александра Коротича

Коротич успел подготовить эскиз обложки буклета и даже накидать примерный текст об «Урфине Джюсе», когда всем, в том числе и ему самому, стала очевидна бесперспективность этой затеи. Никто не бежал к музыкантам с предложением издать их альбом на пластинке. А значит, и роскошное оформление было ни к чему.

«Путешествие» стало каноном для почти всех магнитофонных рок-альбомов Свердловска. Но не в музыкальном, а в оформительском плане. Идеальный магнитофонный альбом представлял собой коробку от катушки, оклеенную фотографиями с двух сторон, с вкладкой с текстами внутри. Иногда умудрялись обклеивать даже торец коробки. Тексты надо было прилагать обязательно. Аналоговое тиражирование здорово подрезало частоты, и разобрать слова сквозь бу-бу-бу было трудновато… Музыканты понимали, что гениальные тексты никто не разберет, если их не приложить в напечатанном виде. Кроме того, на вкладке можно было перечислить всех, кто помогал, а также девочек, которых любили во время записи. Это был джентльменский набор.

Этому канону частично следовал даже «Трек», принципиально отвергавший саму идею оформления своих альбомов. Музыканты-концептуалисты считали, что их песни не нуждаются в иллюстрациях. Но вкладки со стихами они в коробки с пленкой вкладывали. И это не могло не радовать поэта «Трека» Аркадия Застырца: «На слух текст не всегда воспринимался корректно, поэтому я считал оптимальной практику, когда он печатался на вкладках — пусть его лучше глазами читают».

Оформительский канон являлся не догмой, а руководством к действию. Фантан дизайнерской фантазии бил ключом. Обложку альбома «Не утешайся» «Р-клуба» (1981) Ракович рисовал мелом на классной доске. Упаковку «УДшного» «Пятнадчика» (1982), чтобы он действительно выглядел двойником, специально склеивали из двух маленьких коробок с пленкой. Для «Жизни в стиле Heavy Metal» «Урфина Джюса» (1984) Коротич вылепил целый барельеф с профилями всех «урфинов». На оборот «ЖВСХМ» Дмитрий Константинов усадил пластмассовую муху — это здорово оживило бронзовый мемориал и придало оформлению необходимую ироничность.

В 1983 году «Наутилус» выпустил свой первый альбом «Переезд». За его оформление взялся однокурсник Бутусова Ильдар Зиганшин. Он тогда находился под сильным впечатлением от работ группы художников «Hipgnosis», оформлявшей альбомы известных британских групп. Ему хотелось добиться такого же эффекта, чтобы слушатель, ставя перед собой обложку, чувствовал, как звук и изображение срастаются в единое целое.

«У меня была фотосессия из клуба САИ, где писался «Переезд». Но от нее веяло такой же безысходностью, как и от самого альбома. Поэтому мне не хотелось ее использовать. Я предложил ребятам прогуляться в сторону Плотинки и поснимать там. Дошли до Каменного моста и во дворе полуразрушенного дома нашли замечательное место. Отсняв пленку, я понял, что у меня есть картинка, которая поможет объяснить смысл «Переезда». Для меня было абсолютно понятно, что обложку нужно делать на основе какой-то странной фотографии, хотелось привнести больше жизни. Рисунок — это всегда немного придуманная история, а фотография — всегда новое пространство».

Первый опыт Ильдара Зиганшина оказался удачным. Бутусов мог сам оформлять альбомы «Наутилуса», он даже как-то нарисовал эскиз для «Разлуки», не пошедший в дело. Но обложки всех магнитофонных релизов группы Слава доверил Ильдару. Вскоре к Зиганшину стали обращаться и другие музыканты. Его работы украшают альбомы многих ведущих групп рок-клуба. «Сотрудничая с Настей, интересно было визуализировать все это корейско-японское море слов и звуков. Самый первый вариант оформления «Тацу» бесследно пропал — Настя отослала его какой-то зарубежной тетке, с которой велись переговоры о выпуске пластинки. Пришлось воспользоваться оставшимся отпечатком. А так как я рисовал кисточкой с проявителем по засвеченной фотобумаге, варианты отличались».

Эскиз оформления альбома «Разлука» группы «Наутилус Помпилиус». Рисунок Вячеслава Бутусова

Ильдар утверждает, что оформлять музыку, которая ему не нравится, он бы не стал. «Разве что под угрозой голода или за очень большие деньги». Тем не менее порой приходилось наступать на горло собственным принципам. Он пообещал оформить «кабинетовское» «Вскрытие» (1987), но послушал его и слегка скис: «Я ожидал нового «Трека», вышедшего на более совершенный технический уровень, но ничего подобного не обнаружил. До сих пор не могу понять, зачем и для кого этот альбом был записан. Но раз уж пообещал сделать оформление, надо держать слово. Когда Скрипкарь стал поторапливать, я по-быстрому сварганил то, что получилось. Сказать, что удовлетворен своей работой, не могу. Я постарался выразить тему контроля, которая звучит в текстах, поддержать ее визуально».

Конечно, художников и фотографов, оформлявших магнитофонные альбомы, было много. Дмитрий Константинов делал обложки для «Чайфа» и «Ассоциации», Сергей Дербышев — для «Апрельского марша», Константин Антонов — для «С-34». Первым альбомом, оформленным с помощью компьютера, стал «чайфовский» «Дерьмонтин» (1987). Алексей Густов с помощью электронно-вычислительной машины и матричного принтера умудрился изобразить белую ворону с вылетающими из клюва звуками «гав» и «на». С появлением компакт-кассет художники освоили новый формат. Для альбомов «Р-клуба» и «Ассоциации» Александр Коротич изготовил вкладыши в маленькие прозрачные коробочки.

Последним оформленным магнитофонным альбомом, выпущенным в Свердловске, стал «Лучший город Европы» «Чайфа» (1988). Правда, трудился над ним москвич Александр Шишкин, который сделал не только обложку, но и шикарный фотобуклет. Уже начиналась эра виниловых пластинок, да и время компакт-дисков было не за горами. Переход на эти аудионосители только подтвердил репутацию свердловских дизайнеров. Александр Коротич и Ильдар Зиганшин перешли на оформление лонгплеев и CD. А часть альбомов «магнитофонного» периода свердловского рока переизданы на современных носителях, почти без изменения обложек. Творения «Урфина Джюса», «Наутилуса», «Насти», сверкающие современной полиграфией, разве что цветовой гаммой отличаются от черно-белых фото, наклеенных на коробки с магнитофонной лентой.

«Вот я стою на сцене перед огромным залом»

(Фестиваль в Баку)

Гостеприимная столица Азербайджана, обладавшая большим опытом проведения разнообразных музыкальных фестивалей и праздников, решила в конце 1981 года устроить еще один песенный конкурс. Проходил он под эгидой Азербайджанского инженерно-строительного института, и формально в нем должны были участвовать только студенческие коллективы, представлявшие вузы строительного профиля. Но на строгое соблюдение «Положения о фестивале» никто не обращал внимание. В результате в Баку со всех концов СССР съехались рок- и не рок-группы, и имевшие хоть какое-то отношение хоть к каким-то вузам, и даже вовсе не студенческие.

Из Свердловской области прибыла представительная делегация. Профильный архитектурный институт выставил «Змей Горыныч бэнд», «Урфин Джюс» представлял Верхнепышминский завод игрушек «Радуга». Какая организация из секретного города Свердловск-44 делегировала на фестиваль группу «Отражение», никто даже не интересовался.

Праздник начался 18 ноября. В кулуарах Дворца спорта Азербайджанского политехнического института имени Ильдрыма и в профилактории, куда селили гостей, поговаривали, что конкурс не совсем честный: обладатель первого приза определен заранее — им назначена местная группа «Озан». Поэтому основное рубилово шло за второе и третье места.

Первым из свердловчан 20 ноября выступило «Отражение». Аппарат на сцене был мощный, но совершенно не отстроенный. Чуть растерявшиеся от этого «отраженцы» повели неравный бой с аппаратурой, бомбардируя зал своей музыкой. Их программа для фестиваля подходила слабо: большую ее часть составляли инструментальные композиции, в том числе импровизации в джазовом стиле, песни чуть ли не в духе студенческих капустников и романтические баллады Александра Завады. По словам присутствовавшего на фестивале Олега Раковича, ««Отражение» тогда еще не нашли свой почерк, это была шумная команда с красивыми песнями, этакое ВИА в рок-стиле». Публика заразилась их энтузиазмом и аплодировала после каждого номера.

Свердловчане в Баку. Фото Олега Раковича

На следующий день «Урфин Джюс» обратил на себя внимание еще во время дневной настройки. Все участники вечернего концерта полностью прогоняли свои программы, а «УД» лишь пять минут поиграл один рифф и ушел со сцены. Присутствовавшие на репетиции были заинтригованы.

Вечерний концерт был самым представительным, в нем участвовали оба претендента на призовые места из местных: азербайджанские группы «Озан» и «Сидраш». Руководитель первой был одним из организаторов фестиваля, что объясняло многое в будущей призовой таблице. «Озан» в ту пору играл арт-рок с очень сильными национальными мотивами, «Сидраш» — профессиональный джаз-рок с элементами фанка. Зал приветствовал обоих, как своих родных, да еще и как потенциальных победителей.

«Горынычи» выступали шестыми. Что-то опять разладилось с аппаратурой, и они проковырялись с ней более получаса, изрядно утомив публику. Поэтому начало их выступления аудитория встретила довольно прохладно, но когда вышла красивейшая высоченная блондинка Лена Жданович, весь зал умер, все мужчины завороженно хотели слышать ее голос — Кавказ есть Кавказ! «ЗГБ» исполнил свои самые лиричные песни. Гвоздем программы был нежный блюз «О, моя гитара, делишь ты со мной печали и радости». Лена играла на фортепиано, Гарань выдал потрясающее гитарное соло… В конце выступления на сцену из зала поднялся Гена Баранов в купленной утром на экскурсии кепке-аэродроме и вручил Лене букет. Зал принял Гену за своего и наградил аплодисментами — горячие бакинцы внутренне пожалели, что сами не догадались купить цветов и упустили свой шанс прикоснуться к этому чуду красоты с далеких северных Уральских гор.

«Урфин Джюс» вышел на сцену уже после выступлений команд-хозяев. Пантыкин прилетел в Баку сильно простывшим, с высокой температурой, поэтому выступление было для него личным маленьким подвигом. Но в первую очередь и для него самого, и для группы «Урфин Джюс», и для всех присутствовавших в огромном зале бакинского Дворца спорта этот концерт стал одним из главных музыкальных событий жизни, погружением в атмосферу того магического явления, которое называется «Рок».

««Урфин Джюс» всех просто порвал, — вспоминает Олег Ракович. — Я помню этот шок огромного зала. «Урфин» как молния пробил его, и при этом впечатление от музыки осталось цельным, умудрилось не рассыпаться. «Урфин Джюс» был ракетой, энергетической торпедой, паровозом всего фестиваля. Баку очень много дал группе в плане самоутверждения».

Бакинская пресса также высоко оценила выступление свердловчан: «Видимо, не случайно дали ребята своему ансамблю имя одного из героев детской сказки «Волшебник Изумрудного города». Что-то и во всем их облике, и в манере исполнения было игрушечно-сказочное. Но это нельзя поставить в упрек, наоборот, ансамбль покорял своей непосредственностью, современностью и мгновенно «заводил» зал. «Заводными» были песни собственного сочинения в популярном стиле «рок»… Без такого ансамбля трудно в наше время представить хорошую студенческую дискотеку».

Неудивительно, что после такого концерта Пантыкин утром проснулся здоровым — эмоции победили вирусы. Но это будет только утром. А пока «урфины», принимая поздравления и благодарности, вернулись в зал, послушали выступление интересной, но эмоционально холодноватой джаз-роковой группы «Солнечные часы» из Вильнюса и поехали в профилакторий. Там «отраженцы» закатили грандиозный банкет для всего свердловского десанта, в котором не принимал участие только хворый Пантыкин. На огонек подтянулись и музыканты из других городов. Праздник, приобретший формы всесоюзного межнационального братания, затянулся до пяти утра. Общее состояние прекрасно передают воспоминания об этой after-party Алексея Гараня: «Иду по коридору, смотрю — навстречу движется Егор и заваливается набок. Я не обратил внимание — пьяный и пьяный, а, оказывается, произошло землетрясение, и здание ходуном ходило. А мы и не заметили». Сильных природных катаклизмов в конце 1981 года в Азербайджане не зафиксировано. Правда, к подземным толчкам силой в 1–2 балла в Баку давно привыкли и внимания на них не обращают. Видимо, жителей сейсмологически устойчивых Уральских гор легкая дрожь гор Кавказских сбивала с ног. Или профилакторий «ходил ходуном» не только от колебаний почвы?

На следующее утро заседало жюри. Всех руководителей ансамблей приглашали в ректорат АзИСИ и расспрашивали, кого они представляют и есть ли у них заверенные соответствующими органами разрешения на исполнение всех прозвучавших песен. Вечером состоялись подведение итогов фестиваля и финальный гала-концерт. Гран-при получил, как все и знали заранее, «Озан». Лауреатами первой степени стали «Сидраш» и «Солнечные часы». Лауреатами второй степени объявили коллектив из Белорусского педагогического института. Это был типичный ансамбль политической песни, его музыка резко отличалась от всего, что звучало на фестивале, но зато тексты были абсолютно безупречными с политической точки зрения. «Урфину Джюсу» досталось лауреатство третьей степени, но зато при оглашении его имени зал разразился овацией. И это легко объяснимо: если вынести за скобки азербайджанцев, явно пользовавшихся подчеркнутым благоволением жюри, и официально-политкорректных белорусов, то по музыке конкуренцию «УД» могли составить только литовские «Солнечные часы». Публика прекрасно понимала все эти тонкие расклады и награждала самыми громкими аплодисментами тех, кого считала лучшими на самом деле. Во время заключительного концерта «Урфин Джюс» не отпускали со сцены дольше всех.

«Отражение» получило приз «За лучшую программу инструментальных произведений», Лене Жданович вручили «Хрустальную клавишу», как лучшей вокалистке, а Саша Плясунов из «ЗГБ» был признан лучшим барабанщиком фестиваля. Грамоту за наивысшее качество звука получил оператор «УД» Виктор Резников.

В Баку еще долго жила память о выступлении уральцев. По крайней мере, даже десять лет спустя, в 1991 году, бакинские киоски звукозаписи бойко торговали кассетами «Урфин Джюс. Концерт в Баку».

Через месяц после завершения фестиваля верхнепышминская газета «Красное знамя» опубликовала заметку «Музыкальный «десант»», подписанную аппаратчиком опытного завода А. Королевым. В ней рассказывалось об успехе в Баку некой вокально-инструментальной группы производственного объединения «Радуга». Эта группа на всякий случай не была названа по имени, но зато в заметке перечислялись ее участники: И. Кормильцев, В. Назимов, И. Белкин, В. Резников и «самодеятельный композитор И. Пантыгин». Анатолий Королёв, работавший помимо аппаратчика еще и менеджером «Урфина Джюса», и побывавший вместе с ними в Баку, естественно, знал и как называется группа, и как звучит ФИО ее лидера. Так что стилистические и фактологические особенности этой публикации явно на совести журналистов «Красного знамени».

Альбомы 1981

«Р-клуб». «Не утешайся!»

Художник Олег Ракович нарисовал оригинал обложки этого альбома мелом на классной доске. Это было сделано явно неспроста — есть в этой записи что-то школьное. Не ученическое, нет, скорее — мальчишечье-бесшабашное. Герой этого альбома — молодой парень, беззаботный, но способный иногда задуматься и даже погрустить. Нежный, но в то же время чуть хулиганистый. И, однозначно, чертовски обаятельный!

Сам альбом такой, каким он и должен был быть исторически. Молодая мало кому известная за пределами Верхней Пышмы группа неожиданно для себя завоевала первый приз на рок-фестивале в Свердловске. Обалдевшие от такой участи музыканты поняли, что успех надо закреплять, то есть записать альбом, вложив в него все, что помогло им победить, и прежде всего — бездну личного обаяния. Получилось именно то, что и должно было получиться.

Записывали этот материал так же безбашенно, как и исполняли: за трое суток, почти без сна, с краткими часами отдыха на спортивных матах вокруг перегревшегося магнитофона. Словом, на одном выдохе или на одном выкрике «Хей!».

Егор Белкин рассказывал, что в детстве он слушал «Веселых ребят», а в юности — «Deep Purple». Конечно, в «Не утешайся!» больше от «Люди встречаются», чем от «Child of time». В 20 лет в детство впадать рановато. Но когда вокруг друзья, на улице — солнце, а ты уже чувствуешь себя звездой, о «пеплах» вспоминается редко (в альбоме — всего один длинный гитарный запил). Хочется улыбаться до ушей и кричать каждому встречному: «Не унывай! Не грусти! Не утешайся!»

Д. Лемов, 2016

«Трек». «Трек-II»

Этот альбом обращается со слушателем довольно бесцеремонно. Только если правильно ответить на вопрос «Кто ты есть?», то он впустит тебя вовнутрь и даст возможность посоревноваться в скорости с «Cars» Гэрри Ньюмана (одна из тем «Гонок» подозрительно похожа). «В кинематографе» уже чувствуешь себя среди друзей и готов легко двигаться дальше. И вдруг альбом ставит тебе подножку в «Выборе есть», и ты с размаху утыкаешься лицом в родную вязкую почву.

Очухиваешься и, вслушиваясь в спецэффекты и потусторонний голос Перова, пытаешься понять, где ты? В русском варианте «И мой сурок со мною» или вообще в «Revolution № 9»? Но на шестой минуте под стук барабанов и голос Насти становится понятно, что ты по-прежнему в альбоме группы «Трек». Движение дальше ровным уже не назовешь. Дав отдышаться на «Параде времени», альбом бросает тебя в сложную и мощную «Космогонию», заставляя вспомнить о «сонансовских» истоках этой музыки. Добравшись до финала, ты должен или забыться тревожным сном, или долго мучиться бессонницей…

На втором альбоме слышно, как выросли за год мастерство Полковника и его роль в группе. Осуществить все задумки музыкантов, прибавить к ним свои, реализовать их при помощи примитивной и самодельной аппаратуры и выдать на-гора массу стройных звуков и сложных эффектов — это дорогого стоит.

Представляю, как ломали головы над этой записью те, кто по долгу службы должен был ее запрещать. Чувствуется, что это махровая антисоветчина, а в текстах придраться практически не к чему: они или философско-нейтральны, или вообще подчеркнуто правильны. А искать вражескую диверсию в музыкальных решениях — это сложновато для чиновничьих извилин. А может, они и не слушали вовсе — запрещали, и все.

Д. Лемов, 2016

«Урфин Джюс». «Путешествие»

Можно ли считать песенный цикл, объединенный общими авторством, исполнением и содержанием, оперой? На мой дилетантский взгляд (да простит меня председатель Свердловского областного Союза композиторов А.А. Пантыкин), можно. Поэтому я осмелюсь считать «Путешествие» рок-оперой. Ну, хорошо, мини-рок-оперой. Приставка «мини» объясняет и 34-минутный хронометраж, и всего одну вокальную партию. Последнее также оправдывается крайне скудными техническими и человеческими ресурсами, имевшимися в распоряжении создателей.

Героя «Путешествия» после долгой, полной грехов жизни казнят на эшафоте, и он попадает на тот свет. Не принятый ни в преисподней, ни на небесах, он посещает некие странные миры и находит призрачное успокоение в довольно пессимистичном финале. Создатели альбома, обращаясь к официальным органам и зрителям на концертах, описывали этот трип так: «Это путешествие пассивного потребителя. В воображении героя мир непривычен, чужд и жесток, таков, каким он его создал. Нигде нет места человеку, который смотрит на жизнь со стороны». Но у главного героя, которого «играет» Пантыкин, такой по-детски высокий и нежный голос, что в преступления его веришь с трудом. Уже на второй песне испытываешь к нему жалость, а на третьей — с симпатией начинаешь следить за его приключениями.

Видимо, декларируемая страсть в осуждении порока не убеждала и идеологических противников «Урфина Джюса». По крайней мере, газета «Собеседник» в мрачном для музыки 1984 году обрушивалась на альбом «УД» «Город объедков», «в котором действительность так перевернута и искажена, что задумываешься, что стоит ли вообще создавать такое». Оставим тенденциозно перепутанное название альбома на совести журналиста.

В 1970-х—начале1980-х годов жанр рок-оперы пользовался на Среднем Урале большой популярностью. Известно по крайней мере о десятке попыток создания такой крупной рок-формы. Некоторые из них были доведены до сценической премьеры, но зафиксированной на пленке и в истории осталась всего одна. Эта рок-опера известна под кодовым именем «альбом группы «Урфин Джюс»» «Путешествие».

Д. Лемов, 2016

1982. «Физиология звукозаписи»

1982 год примечателен появлением двух выдающихся альбомов, ставших на несколько лет визитными карточками свердловского рока, — «15» («Урфин Джюс») и «Трек-III». И на местных ценителей, и на слушателей во всех концах Советского Союза эти катушки с пленкой произвели впечатление не только материалом и классом музыкантов, но и высочайшим качеством саунда. В это же время в Свердловске заканчивал университет и начинал писать первые серьезные песни студент Александр Башлачёв.

Группа «Трек». Фото Сергея Кислова

«Чем играю дольше я, тем я больше сам вырастаю»

(1982. Хроника)

Намечавшееся в предновогодние дни примирение «Трека» и «Урфина Джюса» так и не состоялось. Время забыть все разногласия еще не пришло. Две главные уральские группы продолжали двигаться параллельными курсами. Могло показаться, что они поменялись ролями: «УД» вовсю готовился к записи, а «Трек» отшлифовывал концертную программу.

Несколько разочарованный «Путешествием», сотворенным с помощью телевизионных звукоинженеров, Пантыкин теперь решил покорить Свердловскую киностудию. Главная роль в каком-нибудь уральском блокбастере его не интересовала. Александра манила таившаяся в недрах кинофабрики возможность записи аж на 12 каналов. Сговорить киношных звукорежиссеров подхалтурить за алкоголь или наличные средства вариантов не было — территория киностудии полностью контролировалась ее директором Юрием Александровичем Асловским. С ним и его заместителями и пришлось общаться Пантыкину. Киноруководители объяснили, что «Урфин Джюс» сможет записаться в их тон-ателье, но только предоставив солидное гарантийное письмо об оплате всего студийного времени.

Пантыкин помчался в профком ставшего уже родным завода «Радуга». Профкомовские работницы все еще находились под впечатлением грамот, полученных «УД» в Баку, и сувениров, привезенных оттуда же обаятельным Сашей для них лично. Они с легкостью подписали гарантийное письмо: «Пускай эти милые музыканты как следует запишут свои песенки, вреда от этого не может быть никакого».

В начале марта Олег Ракович снял для «Урфина Джюса» маленький музыкальный фильм «Пассажир» (слово «клип» тогда еще никто не знал). Пообщавшись с любительским кинематографом, группа направилась в недра кино профессионального и на два месяца под руководством звукорежиссера Сергея Сашнина засела в тон-ателье.

Отвлеклись от студийной работы «урфины» лишь однажды. В середине апреля они отправились в Вильнюс, где состоялся фестиваль «Опус-82». Налаженные в Баку связи начали давать плоды — свердловчане не пробивались на этот смотр-конкурс, а были приглашены на него специально. «Опус» получился представительным — на нем играли 15 команд из Прибалтики, Белоруссии, Ленинграда. На общем фоне «Урфин Джюс» смотрелся великолепно и сумел завести флегматичную литовскую публику. Особо отличился Белкин, получивший приз как лучший гитарист. Прибалты уверяли, что он им чем-то напомнил Джимми Хендрикса. Сам Егор с творчеством американского виртуоза познакомился лишь пару лет спустя, а подобные ассоциации он объяснял прозаично: «джюсовцев» вытащили на бис прямо из раздевалки, причем без предварительной договоренности. Так что бисовали они в том, в чем застал их успех. Белкин был вообще полуголый, и разгоряченные литовцы нашли в его обнаженном торсе нечто хендриксоподобное.

Призовых мест в Вильнюсе не распределяли, но четыре лучшие группы, в том числе «Урфин Джюс», получили право на участие в заключительном гала-концерте. Кроме того, жюри присудило свердловчанам приз «За наиболее актуальное направление в музыке». Руководство «Радуги» вновь получило повод гордиться своими питомцами.

Пока «урфины» выходили на бис в Литве, «Трек» готовился услаждать слух свердловской публики. 20–21 апреля в ДК «Автомобилист» прошли их концерты, сбор от которых был перечислен в Фонд мира. 600 рублевых билетов, официально выданных обкомом ВЛКСМ, разлетелись вмиг. Оба вечера зал был полон. Перед рокерами уже не в первый раз публику пытался разогреть ансамбль политической песни «Аванте». Его вежливо терпели — все понимали правила игры.

«Трек» был объявлен до предела солидно: «Основной тематикой творчества группы из Уральского государственного университета являются призыв к активной жизненной позиции [аплодисменты в зале], непримиримость к мещанству и лицемерию. Стиль, в котором они исполняют свои песни, основан на ранних формах средневекового многоголосия [аплодисменты] с элементами русской подголосочной полифонии, что, собственно, и отличает эту музыку насыщенной ритмической структурой, циклическим строем и особой гармонической окраской». После такого представления публика просто не могла не оценить концерт по достоинству. Музыканты старались вовсю. На втором концерте от димовского усердия сломалась барабанная педаль. Пока ее чинили, Перов и Балашов развлекали зал гитарными и клавишными импровизациями, не давая зрителям расслабиться. Трехминутной паузы почти никто не заметил. Аппарат звучал на удивление хорошо, впервые на концертах свердловских групп была продемонстрирована вполне профессиональная работа со светом.

Под последнюю песню «Честный парень» зрители дружно хлопали в такт. Кстати, «трековцы», не раз обжигавшиеся на молоке, в этот раз решили подуть на воду. В этом номере они вместо слов:

«Какого-то черта, не знаю,

Ты крикнул на вора: «Ты — вор!»»

спели:

«Какого-то черта, не знаю,

Ты взял и пошел напролом».

Видимо, так им казалось безобиднее.

По общему мнению, это были лучшие концерты в истории «Трека». И дело не только в восторге публики. Администратор группы Геннадий Баранов сдал в обком комсомола 600 рублей для передачи в Фонд мира. Это пожертвование было благосклонно принято. Сразу после концерта с музыкантами пообщался молодой журналист Андрей Матвеев. На бывшего хиппи «Трек» произвел глубокое впечатление, и он написал о группе хвалебную статью. В сильно покоцанном виде она вышла в «Вечернем Свердловске», а Матвеев с тех пор стал заметной фигурой в городской рок-н-ролльной тусовке.

Пока махры рвали залы дома и на выезде, в ДК им. Свердлова объявилась молодая рок-группа «Пластилин». Ее лидеры, недавние школьники Игорь Гришенков и Сергей Чернышёв, сочиняли песни на русском и английском, вдохновленные не только заморскими «Yes», «Genesis» и «King Crimson», но и местными «Треком» и «Урфином Джюсом». «Пластилины», подобно старшим товарищам, пробовали записывать свои песни, наглядно демонстрировавшие, что в оригинальном свердловском роке проклюнулось новое поколение.

Сергей Чернышев, группа «Пластилин», 1982

Весной 1982 года из «Пластилина» вылепился еще один проект. Однокашник Гришенкова и Чернышёва кинолюбитель Кирилл Котельников задумал снять фильм. Почти все необходимое для этого у него было — 16-миллиметровая кинокамера, ничем не ограниченные амбиции и масса свободного времени (шли последние месяцы перед призывом в армию). Героями блокбастера «Игра в четыре руки» должны были стать музыканты «Пластилина». Уже были отсняты первые сцены автомобильной погони и музицирования в ДК им. Свердлова. Съемочный процесс споткнулся о неожиданное препятствие — для записи саундтрека «пластилинам» понадобился пульт, хотя бы простенький. Видя, что кинопроизводство находится на грани стагнации, не шибко сведущий в секретах звукозаписи Котельников предложил простой выход: взять столько микрофонов, сколько нужно, спаять их шнуры в один и воткнуть в магнитофон. Юные рекорд-асы подняли профана на смех. Котельников обиделся и поспорил, что осуществит свою задумку.

Дома он взял шесть самых элементарных бытовых микрофонов и спаял их длинные шнуры в одну косицу со штекером на конце. Изобретение требовало испытания. На следующий день дома у Гришенкова было сформировано тестовое трио. Один микрофон опустили в бездну пианино, другой закрепили перед чернышевской гитарой, третий подзвучивал бубен, только на котором и умел играть Кирилл. Остальные три пошли на вокал. Штекер воткнули в бытовой магнитофон… Секундную заминку вызвал лишь репертуарный вопрос. Недолго думая, рокеры грянули популярную в кругах эстетов блатную композицию «Я — проститутка».

Результат превзошел все ожидания даже самого Котельникова: запись звучала куда лучше, чем большинство известных им самодеятельных русскоязычных пленок. Исполнители вошли во вкус и в том же разухабистом ключе записали еще четыре песни, среди которых несколько особняком стояло «Попурри (Диско-Битлз)» — «переаранжированные» фрагменты дискохитов и «Back in USSR» в переводе Михаила Пляцковского. Кабацко-одесская стилистика потребовала логического завершения: конферанса, который Чернышёв наговорил с сильным еврейским акцентом, и названия. К имени изготовителя гришенковского пианино фирме «Музтрест» было добавлено концептуальное прилагательное «Биробиджанский». Все встало на свои места.

О качестве записи этой музыкальной вакханалии говорят два факта. Отцу Кирилла, поклоннику творчества Северного и Дмитриевича, даже в голову не пришло признать на пленке голоса сына и его дружков. А когда Котельников размножал «альбом» для запуливания его в народ, ему пришлось несколько раз переписывать пленку с одного магнитофона на другой, ухудшая качество звука и приближая его к тому, что привыкли слушать из динамиков советские люди.

Альбом «Биробиджанский музтрест-I» зажил своей жизнью и даже имел некоторую популярность среди любителей городского фольклора.

История этой записи имела неожиданное продолжение. В июне 1991 года «Апрельский марш», где играли Гришенков с Чернышёвым, готовился отметить пятилетие своего существования. Но пять лет — возраст коротких штанишек, несолидно. И кто-то вспомнил о «БМ»… На приглашениях на праздничные торжества красовалось: «5-летие «Апрельского марша», 10-летие «Биробиджанского музтреста»». Юбилей сразу солидно округлился. Правда, для этого пришлось слегка сфальсифицировать историю, передвинув дату первой записи почти на год назад. Но чего не сделаешь ради хорошего понта!

Да, кстати, саундтрек к котельниковскому блокбастеру «Пластилин» так и не записал, да и сам фильм не был завершен из-за ухода режиссера и части актеров в армию.

К маю у «Урфина Джюса» как раз закончилась киностудийная страда. Ее итогом стали 15 записанных песен, ставших двойным альбомом. Александр Коротич, оформлявший двойник, предложил назвать его просто «15» и придумал обложку в виде известной игры. Всю свою недюжинную энергию Пантыкин бросил на продвижение «Пятнадчика» в массы. Был создан фан-клуб «УД», имевший официальную базу в квартире Сашиной мамы и его младшего брата Сергея по прозвищу Вилли. Там почти круглосуточно кипела работа. Крутились магнитофоны, размножавшие запись, на коробки клеилось оформление. Принципиально было распространять альбом в виде двойника. Для этого использовались две маленькие катушки по 270 метров. Их коробки склеивались клапанами. Образовавшийся «двойник» оклеивали четырьмя фотографиями с оформлением, прилепляли корешок, внутрь засовывали размноженную по блату вкладку с текстами. Полученный в результате такого трудоемкого процесса продукт упаковывали и относили на почту. Каким-то непостижимым образом точный адрес фан-клуба стал известен во всех концах Советского Союза, и ближайшее почтовое отделение стонало от получаемых отовсюду и отправляемых по всей стране одинаковых квадратных бандеролей. Счет им шел на сотни. Но этот изнурительный труд принес свои плоды: «Урфин Джюс» услышали повсюду — от Львова до Владивостока. Именно «15» стал визитной карточкой группы, сделав ее по-настоящему популярной.

За этим конвейером с легкой иронией наблюдали «трековцы». «Нас немного раздражало, что Пантыкин со своим «Урфином Джюсом» все делают немного напоказ, на публику. Мы-то его как голенького знали. Нам его поведение казалось чудачеством» (Михаил Перов). В июле «Трек» сам принялся за запись своего третьего альбома. Ему не нужна была киностудия — у группы был Полковник. Закрывшись на два месяца в здании университета, «трековцы» работали почти в ежедневном режиме. Музыканты боролись не только с несовершенством аппаратуры и трудновыполнимостью собственных грандиозных замыслов, порой ради искусства им приходилось почти в буквальном смысле слова рисковать жизнью. В ночь, когда на вахте дежурил особо принципиально несговорчивый дед, «трековцы» пробирались в здание по проволоке, сброшенной из окна второго этажа. Покоряя эту высоту, Игорь Скрипкарь сорвался и сильно ушиб спину, но это не остановило процесс записи.

В сентябре свежеиспеченный «Трек-III» был официально презентован публике. Все тут же принялись сравнивать его с «джюсовским» «Пятнадчиком». У каждой из записей находились яростные сторонники и противники, но высокий уровень обоих альбомов было невозможно отрицать. За пределами области ближайшие пару лет именно с «Треком-III» и двойником «УД» ассоциировались слова «уральский рок». Планка качества свердловского рока поднялась на новую высоту, которая надолго стала ориентиром для местных групп.

Взять ее с ходу получалось далеко не у всех. В конце года начала ходить по рукам пленка совсем другого качества. Ее записали четыре студента архитектурного института — Слава Бутусов, Дима Умецкий, Андрей Саднов и Игорь Гончаров. Семь песен позже стали распространяться под названием «Али-Баба и сорок разбойников», хотя в момент создания ни группа, ни сам записанный опус имен не имели. Бутусовское пение тогда мало походило на голос, от которого пять лет спустя зарыдают миллионы поклонниц. В 1982-м Слава орал так, что аж жилы на шее набухали. Безымянная пока еще группа пыталась прорваться в студенческий клуб САИ, в котором в то время хозяйничал «Змей Горыныч бэнд», но во время бутусовской распевки Леша Гарань и Лена Жданович из «ЗГБ» в ужасе выскочили в коридор, зажимая уши: «Ох уж эта молодежь! Господи, кто идет нам на смену!» Будущих «наутилусов» в клуб так и не пустили, репетировать им пришлось в общежитии, где и были записаны их первые семь песен.

Группа «Трек» и гости презентации альбома «Трек-III», сентябрь 1982

Компиляция из наивных хардешников и баллад вряд ли сумела бы заинтересовать хоть кого-то, но арховцы нашли верный путь к самому сердцу свердловской рок-тусовки. Слава с Димой смогли обаять Пантыкина, а тот оказался замечательным промоутером и познакомил с их дебютной записью всех-всех-всех. Отзывы были сдержанные. Но двух парней (одного с пронзительным голосом, а второго с усами) потихоньку стали считать своими.

Воодушевленные собственными студийными успехами, «Трек» и «Урфин Джюс» вновь принялись оттачивать сценические программы. Они всячески стремились наладить в Свердловске нормальную концертную жизнь, но безуспешно. Пара выступлений «Урфина Джюса» перед небольшими студенческими аудиториями положения дел не меняли. Постоянные обращения к комсомольцам всех уровней с просьбами прослушать их и указать на ошибки, которые следовало исправить для допуска на сцену, результата не давали. Высокие комиссии или вообще не являлись на репетиции, или в туманных выражениях говорили о низком идеологическом уровне программ. Но капля камень точит. Постоянное капанье на комсомольские мозги дало неожиданный результат в виде первого рок-семинара.

Идея такого мероприятия родилась в голове Евгения Димова. Музыкантам хотелось сыграть свои песни хотя бы в кругу коллег. Горкому комсомола нужна была галочка в графе «Работа с самодеятельными ансамблями». Интересы совпали. За общую организацию отвечал один из главных агитаторов и пропагандистов горкома Сергей Дубинкин, разработать программу семинара поручили Николаю Грахову. Обязательным условием горкома было проведение мероприятия за городской чертой, поэтому на комсомольские средства сняли базу отдыха Уральского научного центра. 10 декабря туда чинно выехали «Трек», «Урфин Джюс», «Р-клуб» и «Отражение» — ядро свердловской рок-формации.

В самом большом зале турбазы Грахов зачитал доклад о тенденциях современной музыки, а преподаватель филологического факультета университета Леонид Быков рассказал о секретах поэтического мастерства. После обеда перешли к неофициальной части — начались выступления. Все проходило «по гамбургскому счету»: музыканты играли друг перед другом и сами оценивали коллег, делая перерывы для обильного употребления поддерживающих творческую деятельность напитков. Закончилось все общим братанием и джем-сейшеном до утра. По утверждению Грахова, «это сильно повысило внутривидовую солидарность».

Повышение солидарности удачно проиллюстрировал конфликт между барабанщиками «Трека» и «Урфина Джюса» — Женей Димовым и Володей Назимовым. Эта потасовка была раздута слухмейкерами до небес и преподносилась как доказательство жесткого антагонизма двух свердловских хедлайнеров. Но спустя годы Владимир Назимов уверяет, что не было никакой драки: «Так, слегка потолкались по пьяному делу, даже вспомнить невозможно, из-за чего».

Леонид Быков описал происходящее в стихотворении-экспромте:

«Второй этаж. Чуть-чуть подсветки.

И будь ты молод или стар,

Не станешь тут сосать конфетки.

Удар. Удар. Еще удар.

И — опадают шишки с ветки.

И каждый третий — суперстар.

(Конечно, суперстар — советский!)»

Впечатлений и разговоров о рок-семинаре хватило на три предновогодние недели…

«На бобину смотаны нервы»

(Звукозапись по-уральски)

Музыка сама по себе — искусство гораздо более хрупкое, чем, например, живопись или литература. Звук, вылетевший из-под скрипичного смычка или из-под пальцев гитариста, живет не более пары секунд. Чтобы продлить его очарование, необходимы технические средства, умелые руки и умные головы. Проще говоря, нужна звукозапись.

Первые попытки сохранить рок-н-ролльное звучание были предприняты почти сразу после того, как эта музыка зазвучала в Свердловске. В 1961 году музыканты «доисторической» группы «Физтехи» поставили перед своим звукорежиссером Борисом Васильевым задачу: записать их программу, включавшую в числе прочего и первые американские рок-н-роллы. Специально для этого был куплен магнитофон, и на одном из концертов Борис нажал клавишу «Запись». Все получилось замечательно, но магнитофонная пленка образца 1961 года — носитель очень хрупкий. Через несколько лет она просто рассыпалась.

Свердловские рокеры 1960—1970-х годов, естественно, старались сохранить свое творчество для потомков. Происходило это примитивно: на чьей-нибудь квартире музыканты садились перед бытовым микрофоном, воткнутым в бытовой же магнитофон, и начинали петь и играть. Потом слушали и, если что-то вышло не так, переписывали снова. Процесс продолжался до тех пор, пока полученная фонограмма не удовлетворяла всех. Обычно рекорд-сессия продолжалась не более часа и не требовала от участников больших усилий. Поэтому и не относились к ее результату как к чему-то ценному. Если дефицитная пленка требовалась для записи новой западной пластинки, первым делом затирались собственные опусы.

Иногда фиксировали звук и на концертах. Порой подключали магнитофон к пульту, а чаще просто писали звук «с воздуха», то есть поднимали микрофон вверх. Аппаратура на концертах тех лет была аховая, звук соответствующий. В результате на пленке оставались главным образом буханье и гул, хрип и скрежет. Переслушивать такое было трудно, и разочарованные меломаны не дорожили этими бесценными аудиодокументами эпохи.

Первые опыты того, что уже можно назвать звукозаписью в истинном смысле слова, относятся ко второй половине 70-х годов. В 1977-м основатели группы «Екатеринбург» Алексей Густов и Сергей Пучков решили увековечить свои песни. Причина этого понятна: у них перед глазами была масса УПИшных групп, от которых не осталось ничего, их музыка не была записана.

Сперва задача казалась простой, но аппетит, как известно, приходит во время еды. Густов, всегда любивший возиться с техникой, начал придумывать для своих произведений новые краски: «Сначала пробовали писаться просто на микрофон, воткнутый в магнитофон. Потом я начал паять простенькие микшерочки. Сделал ревер из приставки «Нота». Начали экспериментировать». Библиотека Уральского научного центра, где работал Алексей, выписывала журнал «Приборы и техника эксперимента». Найденные в нем схемы предварительного усилителя для научных датчиков Густов приспосабливал для изготовления всяких музыкальных штуковин. Преобразователь частоты преобразовывался в гитару с октавером. У него первым в городе появился микшер с параметрическим эквалайзером, показывавший и средние частоты, и широту пика. Это чудо техники было также произведением его собственных рук.

В результате этого научно-технического прогресса в рамках отдельно взятой группы были записаны не только песни «Екатеринбурга», но и первый свердловский хит — «Сонет» на музыку Г. Вильнянского и стихи В. Шекспира.

Алексей Густов так погрузился в тонкости звукозаписи, что через несколько лет полностью отошел от музицирования: «В начале 80-х мне стало интереснее не играть в группе, а «играть на группе» — заниматься звукорежиссурой, звукопродюсерством». Из-под его умелых пальцев, крутивших ручки самодельных устройств, вышли альбомы «С-34», «Метро» и «Чайфа». Но это было уже позднее…

В 1978 году студент физтеха УПИ Саша Гноевых активно занимался факультетским радио. По наследству от закончившего вуз Николая Грахова ему достался радиоузел в общежитии. Расширяя круг своих обязанностей, Саша решил фиксировать на пленку и транслировать по общажной радиосети лучшие выступления участников институтского конкурса художественной самодеятельности. Не только музыкантов, но и, например, студенческого театра эстрадных миниатюр. Всеми правдами и неправдами закупили аппаратуру, магнитофоны, микрофоны, и дело пошло. Одной из первых записей стал концерт «Сонанса» на тридцатилетии физтеха в 1979 году. Через несколько месяцев, во время подготовки к записи следующего выступления «Сонанса», на этот раз с программой «Пилигримы», на активного радиоинженера обратил внимание Женя Димов и предложил ему поработать вместе с группой. У «сонансов» тогда были проблемы со звуковиком, и им нужен был человек, разбирающийся в технике.

Как раз в это время «Сонанс» работал над новой программой, состоящей из рок-песен. Новичок с ходу предложил записать ее в студийных условиях. Для Александра зальная запись была уже пройденным этапом. Ему хотелось, чтобы музыка звучала так же, как на фирменных пластинках. А подобный результат могла дать только кропотливая работа в студийных условиях. «Сонансы» поначалу отнеслись к этому предложению с прохладцей. Никто не верил, что их музыку можно будет зафиксировать так же качественно, как альбомы их западных коллег. Гноевых настаивал на своем: «Я был уверен, что все может получиться. Я тогда учился на физтехе, занимался наукой, а наука — это всегда достижение чего-то непознанного. Пусть никакой теоретической литературы не было ни на русском, ни на английском языках, но были магнитофон, паяльник и руки — и вперед, экспериментируй».

Кроме технической стороны дела, скепсис музыкантов вызывали еще и туманные перспективы всей затеи. То, что это никогда не выйдет на фирме «Мелодия», было ясно. Но тогда зачем вообще возиться с пленкой? Именно поэтому, когда запись все-таки началась, многие Сашины порывы применить студийные эффекты вызывали у остальных непонимание: «Мы же не сможем сыграть так на концерте, зачем тогда думать, как нам сделать это в студии?!»

Но вскоре Пантыкин, Скрипкарь и Перов, слушая получившееся, стали понимать, что вырисовывается нечто очень интересное. Серьезный сдвиг произошел во время записи «Песни любви». Появились монстроидное звучание гитар, дилеи (повторы одних и тех же фраз). Как все творческие люди, которым в руки попал новый инструмент, «сонансы» быстро вошли во вкус. Записав очередной дубль и прослушивая его через пятнадцать минут, они уже не думали о том, можно ли это будет сыграть на сцене. Им хотелось сделать прямо сейчас нечто такое, чего до них никто никогда не делал.

Результат превзошел все ожидания. «Шагреневая кожа» оказалась столь впечатляющей, что Саше Гноевых было присвоено пожизненное звание «Полковник». С тех пор представить существование любой свердловской группы без магнитоальбомов стало невозможным. Постоянно работающий магнитофон внес свои коррективы и в репетиционный процесс. В любой момент можно было вернуться назад, прослушать все варианты поиска наилучшего звука и выбрать самый удачный. Работа сразу приобрела иную интенсивность.

После раскола «Сонанса» Полковник остался с той его частью, что стала «Треком»: «Я понимал, что такой электровеник, как Пантыкин, сам везде пробьет себе дорогу. Тем более я с ним связи не терял и помогал, если он просил. Остальные музыканты были в организационно-техническом плане более неопытны, и бросить их я просто не мог. К тому же чувствовал, что работа с ними будет очень интересной».

Александр «Полковник» Гноевых. Фото Дмитрия Константинова

Во многом под влиянием Полковника всего через три месяца после «Шагреневой кожи» «трековцы» снова сели за запись. Да музыканты и сами уже распробовали вкус работы в студии. Ярким примером этого стало длинное гитарное соло на песне «Может быть, хватит». Изначально оно замышлялось вполне обычной длины, две-три минуты. Но во время ее исполнения и гитарист Перов, и аккомпанировавшая ему ритм-секция почувствовали такое удовольствие от совместного музицирования, что никак не могли остановиться. Записали, послушали и решили оставить как есть, только в конце Полковник наложил немного эффектов. «Иногда музыканты играют так замечательно, что душа сама поет. В таком случае технические характеристики не так важны. Пусть канает как канает, лишь бы сохранить это пение души».

Финальный штрих в первый альбом «Трека» Александр придумал и записал самостоятельно. Тогда ходило по рукам много анонимных пленок. Музыку переписывали с магнитофона на магнитофон. Коробки часто терялись, и разгорались жаркие споры: кто же это играет и поет? Чтобы избежать подобного, Полковник записал коротенькое вступление. На фоне ревущего зала (взятого с пластинки «Weather Report») он объявил: «А теперь — группа «Трек» из Свердловска». Отныне, в каком бы конце страны ни слушали этот альбом, вопросов об авторстве не возникало. Идею повторили и на втором альбоме, правда, в роли конферансье выступил уже Перов.

«Трек-II» Полковник считает большим шагом вперед: «Надо различать два вида критериев качества записи. Есть чисто технические характеристики: наличие искажений, шумов, лишних гармоник. Если у звукоинженера в распоряжении прекрасные микрофоны и магнитофон, то эти показатели трудно будет испортить. А есть критерии чисто режиссерские, саундпродюсерские: выстраивание инструментов по планам, создание эффектов, попытки так или иначе окрасить звук. Хороший художник может нарисовать картину даже плохими красками. Специалист по краскам будет плеваться от их качества. Ну и что? Картина-то отличная! Так и у нас. Во время записи первого альбома был хороший ламповый пульт, дававший теплый звук, а на втором — какой-то самодельный, который приходилось ставить вертикально, иначе он не работал. Тут уж я был бессилен. Возможно, частотные характеристики из-за этого на «Треке-II» послабее. Но с точки зрения звуковых решений, он гораздо сильнее, чем первый. До той же «Космогонии» в 1980 году мы просто еще не доросли».

Чего только в этой «Космогонии» не наворочено! Кроме фортепиано, барабанов, гитары и баса все остальное там — звуковые фокусы и эффекты. Эта композиция — яркий пример того, как музыканты сами увлеклись звуковым конструированием. Чаще бывало по-другому: группа требовала «упростить» задумки Полковника. Музыканты всегда хотят исполнять свои песни на публике, поэтому часто предлагали переаранжировать вещь так, чтобы ее можно было сыграть на сцене.

Но некоторые эффекты во всем их великолепии повторить на концерте просто нельзя. В своих записях «трековцы» активно использовали весь университетский корпус. Многоэтажный лестничный пролет они превратили в естественную эхо-камеру. В песне «Кто ты есть…?» в строчке «Пора открывать тебя!» хотелось усилить эхом последний слог. Мощные колонки вытащили на лестничную клетку и направили их вниз в пролет. Включив микрофон, Полковник во всю мощь подал в динамики этот самый слог «БЯ!». Получившийся аудиоэффект по достоинству оценили не только будущие слушатели «Трека-II», но и пара студенток, куривших на лестнице тремя этажами ниже. Громогласное «БЯ!», раздавшееся в пустом здании буквально с небес, запомнилось им надолго. Зато звукорежиссер остался доволен.

За два года плотной работы со звуком Полковник полностью оправдал свои виртуальные погоны с тремя звездочками. При жестком минимуме технических средств для адекватного осуществления задумок музыкантов звукорежиссеру надо было вжиться в группу, стать с ней единой семьей. И Полковник стал абсолютно полноправным участником «Трека», чье слово было не менее весомо, чем мнение Перова или Скрипкаря. Звуки, которые доносились из динамика при прослушивании уже готового альбома, рождались не только под клавишами Андрея Балашова или струнами Михаила Перова, но и под паяльником, и ручками пульта Полковника. «На физтехе учили умению находить техническое решение для любой поставленной задачи. Надо было записать музыку. И вот на ощупь, методом тыка с огромным количеством попыток мы эту задачу решали».

Уже почти хрестоматийной стала работа Полковника с обыкновенным пианино фабрики «Красный Октябрь». Он подошел к нему как инженер. Задняя стенка была расчерчена мелом на пронумерованные квадраты. В них по очереди крепились два микрофона, и Андрей Балашов монотонно нажимал все клавиши — от низких до высоких. Потом микрофоны передвигались на следующий квадрат, и все повторялось снова. После этой нудной процедуры путем прослушивания определялся квадрат, где звучание наиболее сбалансировано. «У нас перед глазами, вернее, перед ушами были лучшие образцы западной рок-музыки. Я прекрасно понимал, что у «Pink Floyd» или «1 °CС» совсем другие инструменты и совсем другая аппаратура. Но я старался подручными средствами добиться максимально приближенного уровня звучания».

Примерно так же экспериментировали с гитарами, с барабанами. Иногда перфекционизм Полковника даже где-то утомлял «трековцев». Музыкантам хотелось скорее сыграть, скорее услышать результаты того, что уже звучало у них в голове, а тут опять Полковник возится со своими занудными экспериментами. Но их результат был столь впечатляющ, что оправдывал казавшееся затраченным впустую время. Любые мало-мальски отрицательные эмоции исчезали, как только нажималась кнопка «запись». «Это были самые лучшие моменты нашей тогдашней жизни. Учеба, работа, семья — все меркло перед сладкими моментами совместного активного творчества. То, что получалось, нравилось нам, а значит, понравится и другим. Все работали на полную отдачу». Творить могли круглосуточно, но по ночам старались ничего не записывать. Даже то, что фиксировали поздно вечером, после утреннего прослушивания часто приходилось переделывать. Не удивительно: звукорежиссеру трудно работать больше четырех часов (притупляется профессиональный слух), а «трековцы» иногда фигачили и по двенадцать часов.

И «Кожа», и все альбомы «Трека» писались в монозвучании. Монофоническим был магнитофон «Тембр-2М», усовершенствованный Полковником для работы в студии. Помимо прочего усовершенствование заключалось в тумблере для переключения дорожек магнитофонной ленты, установленном сбоку. Чтобы не портить элегантный дизайн советской аппаратуры, тумблер был спрятан в блестящую консервную банку. Смотрелось очень импозантно. Инструменты и вокал фиксировались отдельно, каждый на свою дорожку. Затем эти дорожки попарно «накладывались» друг на друга путем перезаписи с магнитофона на магнитофон. Назывался этот трудоемкий метод «наложением». Моно давало возможность уменьшить количество перезаписей, при которых качество неизбежно терялось. Кроме того, большинство слушателей стереоаппаратуры еще не имели. А те, у кого она была, часто пользовались ею в монорежиме для экономии дефицитной пленки.

Постоянную нехватку техники испытывали не только слушатели «Трека», но и сами музыканты. Многое приходилось делать своими руками. Покупались какие-то датчики для измерения давление звука, на заводе вытачивались алюминиевые корпуса, вручную наматывались трансформаторы, и получался такой тонкий прибор, как микрофон. Замечательные стойки для него мастерили из титановых лыжных палок и бильярдных шаров.

Преображалась и комната студенческого клуба университета, где репетировал «Трек». Ее надо было максимально звукоизолировать, но любые специальные материалы были в то время недоступны. Голь на выдумки хитра — отличными шумопоглощающими панелями оказались обыкновенные магазинные картонки из-под яиц. Правда, они, как и почти все остальное в то время, были дефицитом. За этими «яйцеклетками» (как их называли музыканты) устраивались настоящие экспедиции. Пока кто-то один распивал со сторожем склада бутылочку, остальные тырили картонки. Обитая «яйцеклетками» студия приобрела где-то даже профессиональный вид, а репетиции больше не мешали учебному процессу.

В библиотеке имени Белинского Полковник перерыл все в поисках материалов по акустике. Нашлось менее десятка книг, из их содержимого пригодилось всего процента два. Но что-то для себя он извлек. В результате получился ревербератор — прибор для создания эффекта эха. Схем никаких не было. Полковник знал только общий принцип работы этого устройства: больше всего оно напоминает раскладушку, где вместо брезента натянут тонкий лист металла, на который подается звук и который этот звук задерживает. Все это надо было создать самому. Знакомый в учебно-производственном комбинате УПИ помог сварить раму из уголков. Другой знакомый за две бутылки водки вынес с Верх-Исетского завода лист тонкой трансформаторной стали размером два на полтора метра. От самых настоящих раскладушек надергали обыкновенных пружин и растянули металлический лист на раме. Из наушников изготовили датчики, которые подавали звук на лист. Другие датчики этот звук снимали. В зависимости от их расположения на листе звук был разный, конкретное место определялось опытным путем. Лучше всего получавшийся неестественно объемным и несколько металлическим звук слышен на некоторых песнях альбома «Вскрытие» группы «Кабинет», который Полковник записывал в 1986 году. Массивная акустическая диковинка осталась в клубе горного техникума, когда «Кабинет» съезжал оттуда. Скорее всего, она закончила свой земной путь в груде металлолома.

Постоянной головной болью Полковника была переменчивая уральская погода. Все инструменты, в которых есть деревянные детали (фортепиано, гитары, барабаны), меняют свой звук в зависимости от уровня влажности в помещении. Да и сама звуковая проходимость воздуха зависит от температуры и от той же влажности. Кроме обыкновенного термометра, приборов, измерявших атмосферу в комнате, в распоряжении «Трека» не было. Поэтому метеообстановку в студии Полковник определял на глазок. Если в процессе записи песни вдруг надвигалась гроза — срочно запечатывались все окна и форточки, иначе отстроенный звук барабанов резко менялся, и приходилось все переписывать заново. С похожими проблемами Александр столкнется зимой 1995 года во время записи наутилусовского альбома «Крылья», когда постоянную температуру в огромной холодной студии Ленфильма приходилось поддерживать с помощью нескольких калориферов. «Если рассказать любому западному звукоинженеру или даже работнику хорошей современной российской студии о том, как мы писали звук, он поразится нашей способности работать в таких антисанитарных условиях. Но других-то не было. Приходилось вертеться».

Так, вертясь и борясь с техникой и погодой, «Трек» дожил до 16 июля 1982 года. В этот день началась запись их третьего альбома. «…У многих людей возникает закономерный вопрос: «Что же такое «Трек»? Какой он настоящий? В первой записи или во второй?» Я думаю, «Трек-3» будет для них в чем-то неожиданным — это будет, тьфу-тьфу-тьфу, и первый и второй вместе, и на ступеньку выше. В общем, в помыслах мы далеко, а в реальности…» — так туманно сформулировал настроение группы накануне рекорд-сессии Игорь Скрипкарь в «трековском» дневнике.

На седьмом этаже опустевшего на время летних каникул здания университета начали отстраивать звук барабанов. Драммер методично лупил по ним, Полковник крутил ручки пульта. Вдруг дверь студии затряслась под чьими-то мощными ударами. Запыхавшиеся вахтеры испуганно залепетали: «Сидим себе, никого не трогаем, вдруг слышим — на крыше начали сваи забивать…» Только увидев барабаны, они успокоились.

Работа над альбомом, схожая по трудозатратам с забиванием свай, продолжалась ровно два месяца. Почти в ежедневном режиме «Трек» корпел над новыми песнями. Основная тяжесть легла на плечи Скрипкаря, Перова и Полковника. Димов тем летом чувствовал себя очень неважно, не смог отбарабанить весь альбом и привел дублера — юного ударника Андрея «Пионера» Котова. Чтобы ввести новичка в курс дела, потребовалось несколько дней драгоценного времени, но зато именно пионеровский перестук слышен в большинстве композиций. Для помощи в аранжировке новых песен был привлечен бывший соратник по «Сонансу», студент Московской консерватории Олег Андреев. Помимо этого, он и Балашов исполнили две скрипичные партии в «Гимне». В ходе работы исходный материал порой кардинально изменялся. Например, песня «Навсегда» стала в конце концов инструментальной композицией. Однако музыкантам было жалко, чтобы текст Аркадия Застырца о вступающем в тревожный мир ребенке пропал зря, и — уникальный случай — слова к инструментальному номеру напечатали на вкладке к альбому.

Полковник был в ударе, он мог осуществить любой замысел музыкантов. Для песни «Солдатики» понадобился бой часов — он отыскал у знакомых напольные часы и записал их перезвон. Споткнулся он лишь раз — на собственном неумении толком играть ни на одном инструменте. «На гитаре я немножко тренькаю, но не более того. На третьем «Треке» меня пытались заставить сыграть — второго гитариста в наличии не было… Я так волновался от историчности момента, что у меня ничего не получилось. И тогда я нашел техническую возможность, чтобы Скрипкарь смог исполнить еще и гитарную партию».

Больше всего пришлось повозиться с композицией «Как поверить?!» Хотелось создать мощную антивоенную песню. Тогда у американцев были планы разместить свои нейтронные бомбы в Европе. Словом, обстановка была напряженная. И одновременно с этим появляется идиотски-бодряческая песня Пахмутовой «Ядерному взрыву — нет, нет, нет!». На этом оптимистическом фоне «Трек» собирался высказаться на ту же тему более серьезно, искренне и пугающе.

В 1980 году «Pink Floyd» выпустили свою «Стену», которая была не просто альбомом, но целым спектаклем. Полковник всегда отличался любовью к некоторой театральности, ему хотелось сделать что-то подобное — глобальное и в хорошем смысле пафосное. Поэтому два фрагмента песни «Как поверить?!» он решил превратить в настоящие звуковые представления. До собственно песни разворачивается целая картина, нарисованная звуками. Начинается все с резкого хлопка внезапно распахивающегося окна. В него врывается шум улицы. Самым простым было выставить микрофон в форточку, но Полковник легких путей не искал. Городской шум срежиссирован, собран из маленьких фрагментов, записанных методом наложения с созданием внутренней ритмики. Едут машины, стучит по рельсам трамвай, гудит милицейская сирена…

31 июля «трековцы» вытащили из здания университета магнитофон с микрофонами и просто записали звук улицы. Из получившихся двух часов скомпоновали только две с небольшим минуты конечной фонограммы.

Гул милицейской сирены, усиливающий чувство тревоги, появился на пленке не случайно: бдительные граждане, видимо, обратили внимание на подозрительную уличную возню молодых людей с непонятной аппаратурой и позвонили куда следует. Милиционеры подъехали и поинтересовались, что происходит. Полковник с серьезным видом произнес волшебные в СССР слова: «Снимаем кино». Постовые тут же прониклись ситуацией и спросили, чем они могут помочь отечественному кинематографу. «Нам надо записать звук сирены. Вы бы проехали мимо нас под ее вой». — «Нет проблем». Милицейская машина послушно загудела, аккуратно проследовала мимо микрофонов и выключила звук. Милиционеры робко поинтересовались у «киношников», будут ли их фамилии в титрах. Саша объяснил, что подобные вопросы решает только режиссер, но фамилии постовых на всякий случай записал.

С таким подходом удивляет только одно: как перфекционист Полковник не заставил трамвайно-троллейбусное управление прогнать мимо своего микрофона пару раз туда-обратно несколько трамваев в нужном ритме…

Запись альбома «Трек-III». Фото Сергея Кислова

В середине композиции гремит взрыв. Этот звук записать «взаправду», к счастью, не пытались — его придумали, рассчитали и сконструировали с помощью гитары и магнитофона Перов и Полковник. В этом взрыве тоже есть внутренняя динамика и ритм. Из многих дублей выбрали три и сложили их воедино. В начале раздается треск «ломающегося воздуха», а дальше слышен шум разрушения и оседания огромных сооружений. После затихания взрыва неожиданно вновь появляются звуки живой улицы. Получается, что ядерная фантасмагория была только чьим-то кошмаром. Опять шуршат машины, стучат трамваи, мама на ходу рассказывает ребенку про какой-то горящий самолет… Эта женщина — не актриса. Пока «трековцы» писали звук, мимо них действительно прошла мама, рассказывающая сынишке о подвиге Гастелло. Это была неожиданная удача. Вряд ли на свердловских улицах летом 1982 года многие мамаши рассказывали детям о подвиге советского камикадзе. Несколько слов из ее рассказа идеально легли и в настроение, и в тему, и в ритм аудиофрагмента. Окончательным штрихом этого спектакля стал свист самого Полковника, записанный случайно.

Контраст между мирным уличным шумом, звуками взрыва и тревожным голосом Насти, поющей страшные слова о возможных последствиях ядерной катастрофы, великолепно выполнил поставленную музыкантами задачу. Натянутая как нерв композиция внушает ужас перед атомным оружием — то есть служит главной цели антивоенной пропаганды. «Записали «Как поверить?!». Это был самый счастливый день в моей жизни за последние полгода», — отметил Женя Димов в дневнике «Трека» 4 августа.

Пока мужская часть «Трека» трудилась над инструментальными партиями, Настя успела отдохнуть на юге. Вернувшись в самом конце августа и спеша включиться в работу, она стала распеваться и сорвала еще «неакклиматизировавшийся» голос. Альбом оказался под угрозой срыва: сроки поджимали (в университете вот-вот должны были начаться занятия), а солистка не могла произнести ни слова. Хождение по врачам и курс лечения заняли неделю. Лишь 6 сентября у Насти прорезался голос, и она в авральном порядке записала вокал к трем песням.

Вечером 13 сентября приступили к микшированию. Студенты уже заполнили здание, поэтому сведение происходило по ночам. Результат одной из ночных смен пропал — напряжение в сети почему-то подскочило до 245 Вольт, и это отразилось на низких частотах. Все пришлось переделывать, растрачивая драгоценное время.

Наконец Игорь Скрипкарь сделал в дневнике группы торжественную запись: «17 сентября 1982 года в 21 час 10 минут по свердловскому времени в городе Свердловске на 7 этаже здания по улице Куйбышева, дом 48а, за дверью, обитой железом и обвешанной тряпками, за стальной решеткой была поставлена последняя точка в концерте. Этой точкой была запись «Гимна» на второй чистовик».

Отдохнув пару месяцев, «Трек» стал готовиться к четвертому альбому, который, увы, не состоялся. Впоследствии Полковник записывал альбомы «Наутилуса» (1983), Евгения Димова (1985), «Кабинета» (1986). Он всегда предпочитал работать самостоятельно, без помощи профессиональных студий. Таких в Свердловске было две: в телецентре и на киностудии. Но они не подходили дотошному «любителю»: «Там было больше технических возможностей, но мы, с нашим кропотливым подходом к звуку, не смогли бы писаться два месяца почти круглосуточно. Кроме того, в Свердловске не было профессиональных специалистов по записи рок-музыки. На телестудии в основном делали звуковое сопровождение картинки — это довольно простая задача. Запись саундтрека к фильму — это тоже совсем не то, что запись песни. Аппаратура у них была, конечно, лучше, а мы сами паяли, строгали и провода крутили. Но это окупалось полной творческой и организационной свободой».

Но не в каждой свердловской группе был свой Полковник, поэтому профессиональные варианты для многих выглядели крайне привлекательно. В телецентр в 1981 году проторил тропинку «Урфин Джюс». Затем там записывались многие: «Змей Горыныч бэнд» (1982), «Метро» (1983), «Рок-Полигон» (1983), «Апрельский марш» (1987 и 1988). Звукоинженеры телецентра Павел Карпенко, Александр Бочкарёв и Валерий Бабойлов набили руку на рок-материале и записывали его на достойном уровне. Естественно, им и в голову не приходило становиться «членами семьи» каждой группы, с которой они работали. Но они грамотно фиксировали все звуки, издаваемые музыкантами, и предлагали решения, которые, впрочем, не всегда группами принимались. Когда Аркадий Богданович, лидер группы «Метро», впервые оказался в студии телецентра, он просто растерялся: «Мы совершенно не умели работать со звуком. Спасало только то, что все песни были отрепетированы до автоматизма. Бочкарёв записывал наш материал, а мы ему всячески мешали — мы же думали, что лучше его знаем, как надо… В результате вокал на нескольких песнях завален. Правда, потом Саша не выдержал и начал голос вытягивать».

В 1987 году «Апрельский марш» писал в телецентре свой альбом «Музыка для детей и инвалидов». В заявке на пропуск через вахту группа значилась как «ансамбль завода имени Калинина «Апрель»». До этого «марши» пытались писаться самостоятельно, но, попав в огромную студию, по словам Виктора Холяна, обалдели: «звукопоглощающие панели с дырочками на стенах, сверкающий рояль, большой пульт, профессиональный звукорежиссер, который крутил его ручки… Бабойлов сам был музыкантом, и поэтому мы особо ценили его советы». Валера обладал определенным технологическим ресурсом и предлагал возможности его наилучшего использования: «Давайте здесь включим ревербератор, там — я разведу звук по каналам, а тут есть возможность спеть еще раз». Уложились в три ночные смены. Работой Бабойлова музыканты остались довольны, и через год свой следующий альбом «Голоса» «Апрельский марш» записал опять у него. И снова за три ночные смены.

Попасть на киностудию было гораздо сложнее. Телевизионные звукооператоры подхалтуривали, записывая рокеров в выходные и по ночам, а работа в огромном тон-ателье киностудии строго контролировалась начальством. Путь в эту святая святых лежал через кабинет директора и бухгалтерию, и пропуском туда служило исключительно гарантийное письмо об оплате услуг всей Свердловской киностудии. Раздобыть такую волшебную бумажку удалось только Александру Пантыкину: «Я всегда стремился записываться в профессиональных условиях. Я мечтал попробовать что-то новое и понять, могу ли я работать в настоящей студии. Захотелось узнать возможности многоканальной записи. Кто-то подсказал, что на киностудии есть подходящее оборудование».

21 января 1982 года Пантыкин впервые очутился на свердловской «фабрике грез» и познакомился с профессиональным звукорежиссером, выпускником ЛГИКа Сергеем Сашниным, который дал согласие записывать «Урфин Джюс». Весь февраль утрясали бюрократическо-финансовые вопросы. Наконец, гарантийное письмо от верхнепышминского завода «Радуга», в клубе которого базировался «УД», было предоставлено на киностудию. В профкоме завода просто не поняли, чем им грозит невинный пункт договора о том, что общий счет будет выставлен согласно фактически затраченному студийному времени. Для Пантыкина же это значило главное: «Урфин Джюс» не был стеснен никакими сроками и мог ковыряться с записью, сколько его рок-н-ролльной душе угодно. «Радуга» подписалась оплатить любой каприз музыкантов.

При ближайшем знакомстве с техникой Александра ждало разочарование. Вожделенная многоканальность наличествовала, но качественно записать рок-песни было крайне проблематично. В тон-ателье все было заточено под производство саундтреков к кинофильмам. Пресловутые 12 каналов поступали в 12 железных шкафов размером с бытовой холодильник, где находились студийные монофонические магнитофоны. Они фиксировали звук на широкую кинопленку, покрытую магнитным слоем. Их синхронизацию производил огромный агрегат, занимавший отдельную комнату. Сашнин во время записи был вынужден на пульте разводить каналы, чтобы при микшировании на обычном магнитофоне получился стереозвук. Таким образом, в распоряжении «Урфина Джюса» была уйма времени и тонны аппаратуры, но перспектива получить на выходе хороший рок-альбом была неясной.

Раз взялся за гуж — не говори, что не дюж, особенно если гуж подкреплен гарантийным письмом с печатью. «Урфины» принялись за работу. Чтобы использовать каждый кубический сантиметр огромной студии, они начали заполнять ее самыми разнообразными звуками. Пантыкин привел струнный секстет из консерватории и трубача В. Часова, который бравурно сыграл в «Homo Superior». Саша настаивал, что «симфонизм — это неотъемлемая часть стиля «УД». Мы хотели выйти за пределы привычного саунда и подключали струнный ансамбль».

Запись альбома «15» группы «Урфин Джюс». Фото Олега Раковича

Белкин сосредоточился на песне, которая впоследствии стала открывать альбом. Ее рабочим названием было «Пожарная команда», но, чтобы избежать возможных обвинений в антисоветчине, группа переименовала ее в прогрессивно-литературное: «451°F». Это была первая песня «УД», для которой Егор, «доказывая свою творческую состоятельность», придумал гитарный рифф и звуковое оформление: «Треск огня, правда, получился похож на шипение яичницы, но огонь был самый настоящий. Мы развели его в старом стеклянном плафоне. В звуковой библиотеке мы не нашли подходящего звука, и пришлось придумывать его самим».

К счастью для киностудии, крики чаек, использованные в песне «Мир на стене», в ее звуковой библиотеке все-таки отыскались. Трудно представить, во что бы превратилось тон-ателье, если бы Пантыкин, не знавший преград при осуществлении собственных планов, притащил бы туда живых птиц.

Процессом записи почти полностью рулил Сашнин. Штатный звуковик «Урфина Джюса» Виктор Резников был только на подхвате. Он немного помогал и подсказывал, в каких местах и как сделать более привычный для группы звук. Пантыкин, поначалу горевший энтузиазмом, с каждым прослушанным дублем становился все мрачнее. «Мне никто не мог объяснить, почему мы не можем записаться с такой же плотностью звука, как у западных групп. Тогда я думал, что у нас просто нет способных на это людей. Достаточно найти подходящего человека, и альбом получится. Потом уже я понял, что успех не в качестве записи, а в идеях, которые альбом содержит. А в 1982-м, когда мы уперлись рогом в эту стену, я обдумывал возможность уехать и сделать альбом на Западе. Не эмигрировать, а только съездить записаться. Но какие в 1982 году могли быть поездки?»

Запись продолжалась два месяца. Впоследствии Сергей Сашнин уверял, что эта затея изначально была авантюрой и что записать альбом на кинотехнике невозможно в принципе. Но его оправдания прозвучали почти через 20 лет после мая 1982 года, когда Пантыкин получил на руки коробки с чистовой фонограммой и счет на гигантскую сумму в пять тысяч рублей. Документ Александр передал в бухгалтерию «Радуги», чуть не вызвав этим массовый нервный приступ у заводского начальства, а сам вместе с группой принялся оценивать результат двухмесячной сессии. «Получившийся альбом казался мне провалом, неудачей. Я считал, что там много лишнего, и хотел выкинуть такие песни, как «Пропасть», «Другая сторона холма», которая потом стала хитом. За этим стояло мое неумение абстрагироваться от собственного творчества и взглянуть на него со стороны объективно. Во мне тогда еще не родился продюсер».

После долгих дебатов все записанные песни были выпущены в виде двойного альбома «15», который массово разлетелся по всему Союзу и принес «Урфину Джюсу» настоящую славу. При всем своем скептическом отношении к этой работе Пантыкин признает, что «это был очень продвинутый альбом по тем временам. В стране все писали на 2 или 4 канала, а тут как ни как — 12. Поэтому «Пятнадчик» всех и пришиб — это была полифоническая музыка».

Однако через два года для записи третьего альбома «УД» Пантыкин уже не старался проникнуть в профессиональную студию. Да и обстановка была в 1984 году для рок-н-ролла тяжелой — в официальные сферы не стоило даже и соваться. В результате «Жизнь в стиле Heavy Metal» создавали полуподпольно в ДК «Юность» в городе Каменск-Уральский. В Свердловске найти возможности даже для самодеятельной записи «Урфину Джюсу» было невозможно. Но и этот альбом Пантыкина не удовлетворил: «Я до сих пор недоволен всеми тремя записями, потому что они должны были звучать совсем по-другому».

Работал над третьим «УД» звукорежиссерский дуэт Леонида Порохни и Дмитрия Тарика. Леонид трудился в отделе технических средств обучения в университете, заведовал кабинетом звукозаписи. В цокольном этаже главного университетского корпуса постоянно крутились магнитофоны — Порохня перегонял для многочисленных друзей и приятелей альбомы советских групп, в основном питерцев и уфимский «ДДТ». Многочисленные друзья и приятели постоянно толклись здесь же, пользуясь Лениным гостеприимством: «Все когда-нибудь оказывались у меня, просто потому, что все когда-нибудь проходили мимо университета. Когда у Кормильцева спросили, что такое «Сайгон» в Питере, он ответил, что это почти то же самое, как у Порохни в подвале». Вечная жизнь между музыкантами и магнитофонами не могла не подтолкнуть Леонида к попытке начать самостоятельно записывать первых на вторые. Его звукорежиссерским дебютом стала работа над фонограммами песен «Наутилуса» и «Урфина Джюса» для праздничной ТВ-программы в честь нового, 1984 года.

А потом понеслось… Порохня со своим молодым напарником Димой Тариком посотрудничали почти со всеми основными свердловскими группами. Помимо третьего альбома «Урфина Джюса», в их активе «Невидимка» «Наутилуса» (1985), «Около радио» Егора Белкина (1985), «Субботним вечером в Свердловске» «Чайфа» (1986), «2х2=4» «Р-клуба» (1986), «Тацу» «Насти» (1987), «Калейдоскопия» «Ассоциации» (1988).

Такой сверкающий творческий багаж сам Леонид скромно объясняет тем, что музыкантам, кроме них с Тариком, обращаться было некуда. «Звездных» клиентов не смущал даже стандартно невысокий для того времени уровень находившихся в распоряжении тандема технических средств. «О тех приборах, на которых положено писать звук, даже и не знали. Ну и выкручивались, как могли, пленку на палец мотали. Это был не каменный век, а гораздо хуже».

Вырвать свердловский рок из этого технического палеолита попытался Илья Кормильцев. В августе 1984 года он, заложив ювелирное украшение жены в ломбард и подключив всех знакомых, за 4 тысячи 600 рублей приобрел в Москве портастудию «Sony», или, как ее называли в быту, «процессор». Поучаствовали в этой покупке и многие свердловские рокеры, завороженные рассказами Ильи о возможности четырехканальной записи. Однако японская машинка не оправдала возложенных на нее уральскими махрами надежд. Она оказалась недешевой, но все-таки игрушкой для молодых японцев, делавших свои первые демозаписи. Четырехканальный звук фиксировался на компакт-кассеты, что уже резко ограничивало качество звука. Тем не менее именно на этой «Соньке» были записаны «Невидимка» и «Около радио». А колонки от нее служили мониторами на первых концертах «Наутилуса».

Большинство свердловских рокеров предпочитали записываться самостоятельно до начала 1990-х годов. Студиями служили квартиры, комнаты и коридоры в клубах и ДК, даже подвалы заводских корпусов. «Каталог» под запись своих песен приспособил звуконепроницаемую камеру для измерения уровня шума готовых изделий в эргономической лаборатории Института технической эстетики. Наиболее экзотичной стала подпольная (в прямом смысле слова) студия Геры Конева. Он очистил от залежей старой стеклотары погребок под комнатой в коммуналке, саперной лопаткой углубил его почти до скалы — получилась студия с идеальной звукоизоляцией. Туда Гера поставил каким-то чудом к нему попавший четырехдорожечный «Sony». В его студии можно было записывать все, кроме барабанов. Они туда физически не входили. В этом подземелье созданы альбомы «Красного хача» (1989), «Топа» (1989), «Солянки имени Бобы Докутовича» (1990).

Подземная студия Геры Конева

Меломаны постоянно сравнивали немногочисленных уральских звукорежиссеров между собой. Полковник, который традиционно считался в этих рейтингах «number 1», уверен, что это неправильно: «Легко быть первым парнем на деревне, когда в деревне один дом. Ну пусть не один, а три-четыре. Мы не мерились между собой, мы пытались соревноваться с «Pink Floyd», «Deep Purple», «1 °CС»… Мы все боролись с одинаковыми трудностями. Зачем сравнивать, кто лучше записал гитару, главное — что она вообще записана и этот звук донесен до слушателей».

Только с появлением независимых профессиональных студий, первой из которых была «Студия Наутилус Помпилиус» Виктора Зайцева и Алексея Хоменко в 1989 году, деятельность уральских аудио-Кулибиных пошла на спад. Стало возможным записываться в человеческих условиях, заинтересовав студию своим материалом или просто оплатив необходимое количество смен. Волна самодеятельной магнитозаписи стала входить в строгие берега шоу-бизнеса.

«У Саши Башлачёва полна дарами чаша»

(СашБаш в Свердловске)

В 1982 году перешел на пятый, выпускной курс студент факультета журналистики Уральского университета Александр Башлачёв. Как и его однокурсники, он учился, сдавал экзамены и зачеты. Рисовал стенгазеты, сочинял пьесы для студенческих капустников, сам играл в них. Слушал на магнитофоне стандартный общажный набор из «Deep Purple», «Led Zeppelin» и «Black Sabbath». В июле уезжал на практику, а в августе — в колхоз на картошку. Сначала жил в общежитии на Большакова, 79, потом с компанией друзей перебрался в заброшенный дом на улице Сакко и Ванцетти, 22, где они основали своеобразную коммуну. В общем, обычная жизнь свердловского студента начала 1980-х годов.

Да, еще Саша сочинял стихи и песни. Это тоже не было чем-то исключительным. Журфак — факультет творческий, и поэтом там был каждый четвертый. Правда, в истории русской поэзии остался только один — Александр Башлачёв.

Как и все студенты тех лет, Башлык (так называли его однокурсники) неровно дышал к рок-музыке. В родном Череповце он в школьном альбоме рисовал музыкантов на сцене. Полный зрительный зал, свет софитов, гитара — обычные мечты мальчишки, наслушавшегося западного хардешника. Еще до университета он подружился с череповецкой группой «Рок-сентябрь» и стал писать для них тексты. Гениальностью эти стихи не отличались, что-то про «вкус твоей помады на моих губах» и все такое прочее. Позже Саша даже стеснялся этих текстов, но продолжал сотрудничать с «Рок-сентябрем» вплоть до старших курсов. Из Череповца ему приходили на магнитофонных пленках инструментальные «рыбы», на которые он придумывал тексты. Впрочем, тогда уже он писал и другие песни.

В основном это были песни для студенческих спектаклей, естественно, юмористического содержания. Вместе со своими друзьями Сергеем Нохриным и Александром Измайловым Башлачёв придумал Льва Дивидовича Перловича, ровесника Пушкина, художника-параллелепипедиста. Вокруг этого персонажа был выстроен целый мир с его картинами, искусствоведческими разборами его картин, стихами, воспевавшими искусствоведческие разборы его картин. Заметное место в этом мире занимали песни молодого Башлачёва. Две из них, «Подвиг разведчика» и «Слет-симпозиум», прочно вошли в его «поздний» репертуар. СашБаш исполнял их много и охотно, правда, их окончательный вариант сильно отличался от текстов, сохранившихся в студенческих тетрадях.

Утверждение, что большинство своих знаменитых песен Башлачёв написал в студенческие годы в Свердловске, по мнению исследователя его творчества Льва Наумова, действительности не соответствует. Настоящим Поэтом он стал в последние четыре года, в Череповце и Ленинграде. Бурная студенческая жизнь просто не оставляла возможности остановиться и создать что-то подобное «Посошку» или «Абсолютному вахтеру».

Нет никаких сведений, что на магнитофоне Башлыка вместе с «пеплами» и «цеппелинами» крутились «Трек» или «Урфин Джюс». Навряд ли он бывал на их редких концертах. Уютный студенческий мирок Башлачёва и тогда еще маленький рок-мирок существовали параллельно, даже не подозревая друг о друге. Саше было проще работать «путем взаимной переписки» с далеким «Рок-сентябрем», чем искать в миллионном Свердловске местных музыкантов.

Один контакт все же был. В 1982 году состоялось знакомство с коллективом, носившим тогда условное название «Али-Баба и сорок разбойников». В клуб архитектурного института, где репетировали Бутусов и компания, Башлачёва привел их звукооператор Андрей Макаров и представил, как студента университета, пишущего стихи. Познакомились, покалякали минут 20 о том о сем и распрощались. Башлачёв своих стихов не читал, Бутусов ему своих песен не пел. Так, случайное знакомство двух студентов соседних вузов. Правда, факт этого знакомства уже после Сашиной смерти дал почву для слухов, что его стихи использовались в альбоме «Али-Бабы». Однако слухи эти не подтверждаются ни Бутусовым, ни Наумовым, исследовавшим башлачевский архив.

В 1983 году Александр защитил диплом на тему «Музыкальная критика на страницах газеты Германской коммунистической партии «Unsere Zeid» и уехал в Череповец. По Свердловску он скучал, в письме Сергею Нохрину 17 октября 1983 года писал: «Слово «Урал» действует на меня магически-неотразимо. Вспоминая Свердловск, я смахиваю с ресниц капли сухого вина».

Александр Башлачев, 1979. Фото Анны Мясниковой

На журфаке его помнили, в колхозе пели сочиненные им песни, а могилу Перловича показывали абитуре еще десять лет спустя. А вот остальной Свердловск встречал Башлачёва в его последующие приезды уже как ленинградца.

В марте 1985 года он выступал в общежитии архитектурного института. Посмотреть на «питерского рокера» набился полный красный уголок. Саша пел «Время колокольчиков» и другие песни из своего классического репертуара. Принимали хорошо, но никому из зрителей и в голову не приходило, что они слушают своего недавнего земляка, пусть и временного.

В октябре 1987 года Башлачёв опять пел в Свердловске, причем трижды. Сначала он выступил перед делегатами Всесоюзного съезда рок-клубов, а затем, чтобы собрать ему деньги на обратную дорогу, Грахов устроил еще два концерта. Случайная публика в одной из аудиторий физтеха УПИ башлачевские песни не поняла и не приняла. Зато на состоявшийся на следующий день квартирник пришли уже подготовленные зрители, перед которыми СашБаш выложился на полную катушку.

Через четыре месяца его не стало.

Об Александре Башлачёве стали наперебой писать газеты, вышли пластинка и первая книга его стихов. В 1990 году на факультет журналистики УрГУ начали со всей страны приезжать абитуриенты, желавшие получить образование там, где «учился СашБаш». Другой мотивации у них не было, и творческий конкурс они проваливали, но показательно, что юные почитатели Александра Башлачёва именно Свердловск ассоциировали с его талантом.

Альбомы 1982

«Али-Баба и сорок разбойников»

Первый их альбом — это не более чем ощущение того, что придет время и ребята эти смогут вмочить! Сам я, по крайней мере, на них поставил уже тогда и если о чем жалею, так о том, что не «скупил акции» группы на корню… Высокий, чувственный, полный какой-то потерянности голос Бутусова, инструментальная постхардовская каша с элементами харда, сюрреалистические тексты, которые можно назвать и роскошными, и маразматичными, в общем, все это показалось более чем просто интересным. Вот только услышали это немногие, хотя один хит из альбома потащил за собой всех приличных рокеров, я не помню его названия, помню лишь строчки из него: «Где ты, птица, птица-пингвиница, на каком пустынном берегу?» Это и блестящая пародия на советские любовные шлягеры, и изумительный вариант абсурдистских текстовых игр в роке.

А. М. 1985

(«Свердловское рок-обозрение» № 1, 1986)

«Трек». «Трек-III»

По-настоящему удивить этот альбом способен лишь тех, кто до него не слышал ни одной песни «Трека». Тот, кто знаком с первыми двумя записями, сможет лишь констатировать: «Группа по-прежнему в великолепной форме». Все качественно, как всегда. Перов снова выдает великолепные соло, Полковник опять демонстрирует свою власть над звуками и техникой. Разве что Настина роль стала более заметна: она поет в трех песнях из пяти, да еще поучаствовала в сочинении последней инструментальной композиции. Все стабильно великолепно! Но в этой стабильности кроется опасность. От нее совсем недалеко до рутины, а там уже рукой подать до элементарной скуки.

Концепция альбома проста: пять песен, упакованных в рамки двух инструментальных композиций. Три первые песни бичуют нравы, а оставшиеся две — на антивоенную тему. Нравы бичуются как-то однообразно. После великолепного «Клея» слушать «Рецепт успеха» просто неинтересно — то же самое осуждение приспособленчества, но уже не в аллегорическом ключе, а на приземленно-бытовом уровне. Зачем этот повтор? Даже если сто раз сказать: «Ай-ай-ай», приспособленцев меньше не станет. А вот ощущение дидактичности останется. В дуэте «Несомненная польза размышлений» Настя вообще «играет роль» строгой учительницы, воспитывающей все того же приспособленца. Здесь бы уловить хоть чуть-чуть иронии, но нет, за юмором — это не к «Треку». Они предельно серьезны в своем морализаторстве.

Ситуацию спасают две песни на, казалось бы, избитую антивоенную тему. Они стоят в идеальной последовательности. С уровня пола в детской, на котором выстроены «Солдатики», антимилитаристский протест поднимается до поистине планетарного масштаба в «Как поверить?!» Вот здесь даже переизбыток пафоса служит лучшему раскрытию заявленной темы.

Музыка «Трека» намного пережила смыслы, которые группа вкладывала в некоторые свои тексты. Годы спустя это особенно хорошо заметно. И здесь тот редкий случай, когда превосходство формы над содержанием можно только приветствовать!

Д. Лемов, 2016

«Урфин Джюс». «15»

В самом конце 1970-х Александр Пантыкин, пытаясь определить стиль «Сонанса», придумал термин «калейдоскоп-рок». Этот неологизм полностью подходит для характеристики альбома «15». Чего тут только нет, все сверкает и переливается.

Четко выстроенной смысловой структуры, на которую нанизывались все песни «Путешествия», в «Пятнадчике» нет и в помине. Его концепция подобна тому же калейдоскопу (или игре «15», давшей название альбому): песни можно перемешивать и выстраивать в любом порядке — общий смысл от этого не меняется.

«Урфин Джюс» щедро раскладывает перед слушателями все, записанное за два месяца. Авось, каждый найдет для себя хоть что-то по душе. И люди начинают копаться в предложенном ассортименте. К счастью, в двойном альбоме всего 15 песен. А ведь, учитывая творческую работоспособность группы, легко можно вообразить четверной альбом «Тридцатчик» или семерной «Полтинник».

В груде песен каждый до сих пор находит что-то на свой вкус. Особым спросом пользуются «451 F», «Homo Superior» и «Автомобиль без управления». «Человек наподобие ветра» вообще подобен откровению. Но вот именно как единое целое эта работа вызывает недоумение. Концепция «Номера все хороши, выбирай на вкус» вряд ли применима к рок-альбому. Для этих 15-ти песен лучше бы подошло название «Творческий отчет группы «Урфин Джюс» за I полугодие 1982 г.» Но для подобного сборника трудно было бы нарисовать столь же красивую обложку…

Д. Лемов, 2016

1983. «Тупик»

Год получился в форме ромба — свердловский рок раздвинул границы в его середине и резко схлопнулся к концу декабря. К лету заявили о себе новые группы, о «Треке» узнала вся страна, «Урфин Джюс» подготовил новую концертную программу с мощным шоу. Осенью обе группы слились воедино для решающего рывка, который закончился фиаско. Унылый конец года скрасила только серия концертов Майка и Цоя в Свердловске — десятки уральцев смогли живьем увидеть питерских рокеров, до того казавшихся кем-то из области легенд.

Вячеслав Бутусов. Фото Дмитрия Константинова

«Их худсоветов орда»

(1983. Хроника)

Год начался чинно и благородно. 5 февраля на сцену верхнепышминского ДК, где проходил отборочный этап XII телевизионного конкурса советской песни «Юность комсомольская моя», вышли пятеро приличных и опрятных юношей в костюмах-тройках и при бабочках. Мало кто мог признать в них активных участников недавнего рок-семинара: группу «Урфин Джюс» (+ Пиня на клавишах) и вокалиста «Р-клуба» Сергея «Агапа» Долгополова. Под именем вокально-инструментального ансамбля завода «Радуга» они исполнили благопристойную и заранее утвержденную программу. Агап пел песню «Аракса» про прибой, который выбросил мертвых чаек, а Белкин — «Дорогу к морю» из сольного репертуара Юрия Антонова. Победили, съездили на следующий этап в Полевской. Получили диплом и там, чему на заводе были страшно рады.

В апреле рок-общественность потребовала продолжения банкета, и горком комсомола решил повторить практику семинаров или, как их называл циничный Матвеев, «пьяных вылазок на базы». На этот раз собрались на берегу озера Таватуй, где свой пионерский лагерь предоставили шефы «Отражения». Ветеранский состав разбавили новичками — группами «С-34», «Метро» и ребятами из команды, которая получила название «Наутилус» всего несколько дней назад.

Коллективы, приглашенные на семинар, должны были регистрироваться. Студентам-архитекторам пришлось срочно придумывать имя. Вариант «Али-Баба и сорок разбойников», предложенный Бутусовым, никому не понравился, хотя задним числом и закрепился за их прошлогодней записью. Звукорежиссер Андрей Макаров, бывший, как и все арховцы, фанатом «Led Zeppelin», предложил название «Наутилус», объяснив его так: «Тот же дирижабль, только подводный». Такая глубинная аналогия всем понравилась. Правда, на семинар от свежеокрещенной группы смогли поехать не все.

Автобус с рокерами притормозил у здания архитектурного института. На тротуаре зябко поеживались фигуры в кепочках. Грахов представил: «Это хорошие молодые ребята, тоже рок играют. Давайте их с собой возьмем». Белкин, глянув в окно на волосатых сиротинушек, покровительственным тоном махра согласился: «Почему бы и нет! Ребята вроде нормальные». Дверь автобуса открыли, и в высокое собрание втиснулись Слава Бутусов и Дима Умецкий.

По дороге на Таватуй Бутусов сидел в автобусе рядом с Коротичем: «Слава рассказал мне, что хочет записывать альбом. Я отнесся к этому несерьезно — ну Слава, ну альбом… Потом он признался, что мечтает посотрудничать с Кормильцевым. Я всю дорогу отговаривал его от этой мысли: «Зачем тебе этот Кормильцев, лучше пиши стихи сам, или давай найдем нормального поэта, или давай я стихи напишу…» Слава богу, упрямый Слава не поддался на мои уговоры».

Приехав на место, начали праздновать. Возлияния были бурные. Слава с Димой встали в дверях лекционного зала с бутылкой портвейна и не пропускали никого внутрь без штрафной. Благодаря такой пропускной системе, о чем читали лекции на втором семинаре — никто не помнит. Для пропаганды здорового образа жизни программу дополнили футбольным турниром. Рокеры весело погоняли мяч и вернулись за столы. Те, кто смог доползти до сцены, устроили сумасшедший джем-сейшн. Аппарат для этого безумия специально привез на турбазу Александр Новиков.

В разгар праздника один из пьяных в дым музыкантов, потехи ради, вскинул руку и неразборчиво проорал нацистское приветствие. Перепуганные сотрапезники уволокли юмориста спать (наутро он ничего не помнил). Больше всех перепугались присутствовавшие при этом комсомольцы — им могло нагореть по полной программе за антисоветскую выходку на их мероприятии. Стремную историю тщательно замяли, но рок-семинары, от греха подальше, больше не проводили.

Над советским роком уже начинали сгущаться идеологические тучи, но Верхняя Пышма была для музыкантов тихим и уютным оазисом. Коротич оторопел, когда услышал на тамошней автостанции из «репродуктора-колокольчика» мелодии из «Пятнадчика». Ничего удивительного — «Урфин Джюс» считался гордостью не последнего предприятия в городе. В Свердловске мало кто знал, что «УД» базировался в маленьком клубе на окраине Пышмы. Пленки с альбомами группы расползались по всей стране. Уполномоченным на то органам требовалось принимать меры, но найти «УД» никто не мог. Новый начальник городского отдела культуры Свердловска Виктор Олюнин, не любивший самодеятельный рок не только по служебной обязанности, но и, как казалось многим, всеми фибрами души, был бессилен. Он искал зловредный «Урфин Джюс» по всему областному центру, но найти не мог — Верхняя Пышма находилась за пределами его полномочий.

В клубе «Радуги» «джюсовцы» чувствовали себя, как у Христа за пазухой. Кроме них, там базировались только девочки, играющие в волейбол, с которыми музыканты поддерживали тесные, но дружеские отношения. Репетировали «урфины» практически ежевечерне, а свободное от репетиций время посвящали созидательному, но не вполне легальному труду.

Александр Васильевич Новиков к тому времени уже развернул производство звуковой аппаратуры почти в промышленных масштабах. Каким образом и где он брал детали для своих усилителей и динамиков, до сих пор остается коммерческой тайной знаменитого шансонье. Но в 1983 году в его производственной цепочке случился затор: динамики не во что было вставлять. «Сашка Новиков сам не справлялся, — вспоминает Пантыкин. — Он приехал к нам и предложил сделку — он нам ставит аппарат, а мы ему строгаем колонки. Мы на «Радуге» выпиливали и сколачивали коробки, он вставлял туда динамики и увозил на продажу. Мы были дешевой рабочей силой».

На первом плане — Александр Новиков и Александр Пантыкин

Музыкально-столярный труд оплачивался бартером. Новиков поставил «Урфину Джюсу» хорошие барабаны, микрофоны, порталы. Пантыкин играл на инструменте со славной историей — с помощью именно этого синтезатора «Hohner clavinet» Давид Тухманов записывал знаменитый альбом «По волне моей памяти». Правда, продолжалось это музыкальное благолепие недолго. Через пару месяцев Новиков, видимо, нашедший более квалифицированных столяров, разорвал трудовое соглашение и просто увез всю свою аппаратуру.

16 апреля в газете «Комсомольская правда» под рубрикой «Ля-псус» появилась колонка «Бойтесь бездарных, дары приносящих». Музыкальный обозреватель «КП» Юрий Филинов, на всякий случай укрывшийся за псевдонимом Ф. Юров, в пух и прах растоптал альбом «Трек-III». Топтал старательно, с обильными цитатами из песен. Гнев столичного журналиста вызвало прежде всего то, что коробку с пленкой прислали наложенным платежом, и чтобы познакомиться с творчеством «Трека», ему пришлось выложить на почте кровные пять рублей.

Сперва «трековцы» были возмущены. Они зачитывали друг другу фрагменты заметки и издевательски их комментировали. Чуть позже до них дошло, что более подробно «Комсомолка» писала всего лишь об одной рок-группе — годом ранее была опубликована замечательно-хулительная статья «Рагу из «Синей птицы»» о «Машине времени». Небывалая реклама! Вдобавок к подробной информации разъяренный Филинов указал полный почтовый адрес «Трека», на который через неделю хлынул поток заявок: «Пришлите нам свои записи! Мы не Ф. Юровы! Нам пяти рублей не жалко!»

Несмотря на то что критика обернулась рекламой, оценка «низкопробный примитив» вызвала неудовольствие поклонников рока. В «Комсомолку» пошли письма, требующие опровергнуть филиновский приговор: «Мы возмущены тем, что на страницах всесоюзной печати появилась необъективная публикация, содержанием которой является личная обида Ф. Юрова по поводу потерянных пяти рублей… Мы просим разобраться и надеемся, что «Комсомольская правда» исправит этот «Ля-псус»». Под этим письмом — несколько неразборчивых подписей, но, судя по тому, что отправлено оно из Верхней Пышмы, к поддержке коллег приложили руку их вечные конкуренты из «Урфина Джюса».

Реклама в центральной прессе сделала свое дело. Вслед за заявками на альбомы пошли приглашения на гастроли. 27 июня «Трек» выступил в столице Удмуртии. В городе не висело ни одной афиши, но четырехсотместный актовый зал Ижевского автомобильного завода был полон. Организаторам удалось придать мероприятию официальность, билеты продавались с какими-то комсомольскими печатями. Путь на концерт пролегал через заводскую проходную, что сильно осложняло жизнь безбилетникам. Звук был очень плохой, половина присутствующих просто не поняла, что же она слышала. Но те, кто, как лидер местной группы «Дисциплина» Рудольф Стерхов, знали творчество группы «Трек», получили истинное удовольствие: «Я узнавал звук, который слышал на пленках, в уме достраивал слова и мелодии». Послеконцертного братания не было, но зато музыкантам вручили грамоту в честь 425-летия добровольного присоединения Удмуртии к России.

Вскоре «Трек» принимала Москва, а точнее — подмосковный Зеленоград. Контраст между почти семейным уральским рок-мирком и столичной меркантильной околомузыкальной тусовкой неприятно поразил «трековцев». Публика принимала хорошо, Настя в сереньком пиджачке с чужого плеча вообще вызвала фурор. Общение с музыкантами группы Константина Никольского, выступавшего после свердловчан, было интересным, но все остальное произвело отвратительное впечатление. Пьяные распальцовки, денежные базары, жуткие условия, в которых поселили провинциалов… Не терпевший грязи ни в прямом, ни в переносном смысле Андрей Балашов плюнул на все и раньше времени улетел домой. Увиденное сильно подорвало его веру в рок-н-ролл, и вскоре Андрей покинул группу, посвятив свою жизнь классической музыке.

«Трек» остался без основного композитора. Традиционная летняя рекорд-сессия сорвалась. Из запланированного альбома «Трек-н-ролл» удалось завершить только песню «Блат».

В июне собрался записать альбом и «Наутилус». К этому занятию Бутусов с Умецким решили привлечь проверенные временем кадры. Рулить звуком они попросили Полковника, а возглавить весь процесс пригласили Пантыкина. Оба мэтра дали согласие. Однокурсник и друг Бутусова Ильдар Зиганшин, снимавший весь процесс записи на фотопленку, считает второе кадровое решение ошибочным: «У них были абсолютно разные взгляды. Если арховцы любую придурь в хорошем смысле слова воспринимали как должное, то Пантыкин, казалось, даже классическую музыку принимал только самую правильную. Саша — человек четко структурированный. За рамками устоявшихся музыкальных схем для него как будто ничего не существовало. И было бесполезно распечатывать перед ним все консервы, наполненные Славиными идеями. У них со Славой не совпадали вектора. И до сих пор невозможно разобраться, что же в результате этого несовпадения получилось».

Со стороны Полковника запись «Наутилуса» была просто дружеской помощью. Он не хотел погружаться в этот процесс с такой же самоотдачей, как в запись «Трека», да ему и не дали бы. Например, у «наутилусов» вместо барабанов был какой-то кошмар, произведенный в городе Энгельсе. Чтобы добиться хотя бы мало-мальски приемлемого звучания, на настройку ушло бы много дней. «Наутилусы» просто скисли бы, погружаясь во все эти технические подробности. Полковнику приходилось выбирать между собственными амбициями — записать как можно лучше — и тем, чтобы вообще это записать: «Я считаю, что на «Переезде» нет ни одной качественно записанной песни. Моя б воля, я бы подолгу возился с гитарным звуком, со звучанием баса, с настройкой барабанов… А у них трубы горят, им бы записаться быстрее. В результате сделали все недели за две».

Был ли материал «Переезда» заранее отрепетирован — непонятно. У Ильдара складывалось впечатление, что все сочинялось прямо с колес. «Скорее всего, какие-то рыбы были, но, видимо, Слава делился ими только с Сашей, стараясь особо не демонстрировать их никому».

Привыкший к «трековской» дисциплине Полковник, скрипя зубами, молча смотрел, как архитекторы выпивают перед репетицией, а те не могли себе представить, как можно музицировать, предварительно не выпив хотя бы пива. Пантыкин не молчал, он видел свою роль как направляющую и руководящую: «Таких, как Слава, тогда много было. Никто на него не обращал внимания, все его на фиг посылали. Только я помог ему записать альбом». Впрочем, по мнению Зиганшина, роль продюсера лидер «УД» сыграл не блестяще: «Саше было понятно, что «Наутилус» — уже зародившееся существо. А значит, надо поучаствовать в его становлении. Просто отойти в сторону и не мешать Пантыкин не смог. А у Славы не хватило сил попросить Маэстро просто полюбоваться на полет пускай еще неумелых, но уже оперившихся птиц».

Пантыкин и сам согласен с тем, что результат его руководства вышел не ахти: «В «Переезде» я еще не знал, как работать. Только спустя 10 лет я понял, как должна звучать «Ястребиная свадьба», и сделал ее как надо на альбоме «Отчет». Эта версия на порядок выше того, что Слава горланит, просто произведение искусства».

«Переезд» получился коротеньким, мрачным и невразумительным. К нему в качестве «второй стороны» прилепили песни из прошлогодней записи «Али-Бабы», и первый альбом «Наутилуса» пошел гулять в народ именно в таком виде.

Это был не единственный дебют 1983 года. Аркадий Богданович, Владимир Огоньков и Игорь Злобин, полгода назад основавшие группу «Метро», записали на телестудии одноименный альбом. Оценки этому произведению выдавались скорее авансом — фонограмма явно не удалась с технической точки зрения, и все ждали второй попытки. Александр Новиков в перерывах между работой в ресторане и аппаратурным бизнесом вместе с музыкантами «Слайдов» сколотил «Рок-полигон» и тоже выпустил альбом. Эта запись разошлась гораздо шире: Новиков знал вкусы простого народа и не стеснялся им потакать.

В том же ДК УЗТМ, где репетировал «Рок-Полигон», базировался и ансамбль одного из цехов Уралмаша «Январь», которым руководил студент музучилища Алексей Могилевский. Перед очередным районным конкурсом художественной самодеятельности «Январь» попробовал разучить вместо привычных песен Пугачёвой и Леонтьева сочинение своего худрука. Большие надежды музыканты возлагали на шуточный номер, посвященный неторопливому строительству в Свердловске первой линии метрополитена:

«Даешь свердловское метро!

Его мы ждем уже пять лет.

Когда хоть что-нибудь да будет?

Ну а пока в придачу к букве расположился туалет».

Но… за «нездоровую критику в адрес наших метростроителей» «Январь» и его руководитель подверглись разносу со стороны Виктора Олюнина. «Я сидел, как голый, слушая эти обидные слова, и не знал, что возразить. Пообещать им, что ли, не петь больше никогда эту песню?!» — вспоминает Могилевский. Когда после этого разгона Алексей нервно курил, к нему подошел находившийся в зале Пантыкин и утешил: мол, не переживай, братан, это ерунда все. Приободренный «Январь» решил еще раз исполнить кощунственную песню про метро, но у Алексея от волнения пропал голос. Тогда он крамольные слова просто четко проговорил в микрофон. Этот уралмашевский прото-рэп произвел на публику еще большее впечатление, чем просто песня.

Вскоре Алексей познакомился с Пантыкиным ближе — тот поступил в музучилище сразу на второй курс, и они стали учиться в одном потоке.

Осуществление Сашиной мечты — поступление в «Чайник» — стало для его товарищей по группе неприятным сюрпризом. Александр официально объявил, что карьера рокера его больше не интересует. «УД» должен был закончиться. Сообща новоявленного студента уговорили немного подождать и попробовать сдать программу «Урфина Джюса» официальным инстанциям.

В кратчайшие сроки было подготовлено сценическое воплощение песен «УД». Весь процесс описал новый звукорежиссер группы Леонид Порохня: «Выглядело это «шоу» следующим образом: посреди репетиции из-за колонок на сцену по-пластунски выползали два дипломированных химика, Кормильцев — с одной стороны, Влад Малахов — с другой, и в специальный желобок что-то выливали, едкий дым валил на предполагаемую публику; воняло страшно… Художник Коротич делал задник с эмблемой группы: огромное полупрозрачное полотнище, на нем круг, в него блестящим золотом вписали «Урфин Джюс». «Золото» было из бронзовой пудры и олифы, олифа попалась плохая, не желала сохнуть и не высохла уже никогда, при любой попытке задник использовать все покрывались бронзовыми пятнами, отмыться от них было затруднительно.

Но самым мощным аккордом планируемого шоу стало «свершение из полиэтилена». Идея посетила Коротича и заключалась в создании огромных фигур, которые на концерте будут надуваться пылесосом, причудливо преломлять подсветку и создавать многомерный психоделический эффект. На «Радугу» завезли тепличный полиэтилен, утюгом и паяльником Коротич с Кормильцевым сотворили кошмарных размеров сердца с глазами, червяка с ресничками и «компьютер» в форме ящика, который должен был надуваться в «Лишней детали» (песня с альбома «15»). Последний (компьютер) с самого начала вызывал подозрения, отчего был прозван Иван Иванычем. Паяли наскоро, дыры заклеивали лейкопластырем, красили красной нитрой.

Премьера полиэтиленового чуда состоялась во время прослушивания, на которое прибыла комиссия Пышминского горкома ВЛКСМ. Аппарат был отличный, звук жесткий, для затравки по сцене поползали Кормильцев с Малаховым, повоняли на комсомольцев «туманом», потом понадували сердца, а «на сладкое» преподнесли Иван Иваныча.

Рассчитывали, что он встанет, просто встанет. В виде ящика. Он и встал. То есть сперва зашевелился. Потом стал расти. Полиэтиленовый «компьютер» надувался, но вместо «ящика» постепенно обретал отчетливую фаллическую форму. Мало того, Иван Иваныч вверх подниматься не стал и для начала медленно распрямился вперед, в зал. Комиссия сидела в ближних рядах по центру, на нее угрожающе надвигалась рисованная эмблема «УД». Комсомольцы вжались в кресла. Иван Иваныч неспешно во всю длину вытянулся, еще поднадулся, окреп и, натужно-красный, там и сям крест-накрест заклеенный пластырем, осыпаясь, как шелухой, краской, стал медленно, со значением подниматься. За ним очумело следили раздавленные зрелищем комсомольцы. Музыканты еще играли, но с трудом; злодей Кормильцев, давясь хохотом, продолжал качать в Иван Иваныча воздух. И он встал!

Комсомольцы выскочили на улицу, сбились в кучку под фонарем и долго (минут сорок) о чем-то шептались».

Программу закономерно не приняли. Вышло только хуже. Через старые комсомольские связи о логове «Урфина Джюса» узнал Олюнин, и началось… Группу выперли из клуба, Пантыкина — с работы на «Радуге», Егору вынесли комсомольский выговор по месту работы. В октябре «Урфин» вдруг оказался у разбитого корыта…

И тут появился Игорь Валерьевич Миронов. Это был персонаж явно авантюрного склада, успевший много поработать в периферийных филармониях. Он развернул перед «Треком» и «Урфином Джюсом» сказочную перспективу: они делают совместную программу, проходят аттестацию и поступают на работу в одну из филармоний Казахстана. По его словам, концертные организации среднеазиатской республики с распростертыми объятиями примут таких профессиональных музыкантов: «Ребята, мы вместе так жахнем, что весь мир завоюем. Но для этого в программу надо вставить часть песен профессиональных композиторов, а имея в кармане официальный статус, можно давать концерты по всей стране не хуже каких-нибудь «Землян»». Предложение выглядело заманчивым — перед глазами был пример «Машины времени», которая уже несколько лет с успехом гастролировала. «Урфин Джюс» и «Трек» находились в тупике, и терять им было особо нечего. «Все противоречия с «УД» к тому времени исчезли. Мы просто стали взрослее и мудрее и поняли, что делить-то нам нечего», — говорит Перов.

Миронов упирал на возможность сохранить большую часть собственной программы и на священное право музыкантов зарабатывать себе на жизнь своим творчеством. Владимира Назимова, как и большинство других, эти аргументы подкупили: «В этом нет ничего стыдного — временами денег совсем не было. Я по полгода в одних спортивных штанах ходил. Конечно, мы все хотели зарабатывать деньги музыкой — тем, что мы умели делать и делали хорошо».

Обаятельный Игорь Валерьевич был неплохим психологом. Расписывая все преимущества сладкой филармонической жизни, он сумел заразить энтузиазмом даже скептика-Полковника: «Затея казалась вполне реальной — ведь ездит же по стране «Автограф», почему бы и нам не пробиться? Конечно, пришлось бы чем-нибудь поступиться. Поменять программу, включить в нее половину песен советских композиторов…»

Несмотря на некоторые сомнения, рокеры решили попробовать. Сам Миронов свято верил в успех своей авантюры. Он даже разработал кодекс поведения музыкантов в случае прохождения тарификации и приема их на работу в Аркалыкскую филармонию. Параграфы этого документа свидетельствуют, что Игорь Валерьевич уже видел себя большим начальником:

«1. Беспрекословное подчинение руководителю программы по любым вопросам (кроме личных), то есть И.В. Миронову.

2. Запрещается высказывание своего мнения по поводу филармонической работы и компетентности руководителя программы до наступления первого репетиционного периода (каникул). Во время каникул любой участник программы, ощутивший неприемлемость филармонической жизни для себя лично, может высказать свое мнение и покинуть программу навсегда.

3. Гарантий успеха фирма не предоставляет…»

Самое удивительное, что «фирмач» Миронов уболтал подписать эту кабальную бумагу вольнолюбивых свердловских рокеров.

В клубе УрГУ начались упорные репетиции. Программы двух групп притирались друг к другу, продумывались переходы между номерами, костюмы, элементы театрализованного шоу. Общий энтузиазм заразил даже Егора, который вообще-то скептически относился ко всей затее: «Я не верил, что в филармонической системе могли существовать коллективы с таким подходом к собственному творчеству, как у нас. Но весь этот бордельеро в университетском клубе мне нравился. Это так напоминало калифорнийскую рок-н-ролльную коммуну, что я с удовольствием принял во всем участие, будучи на 99,5 % уверен, что ни хрена из этого не получится».

Музыкальный штурм продолжался два месяца. В итоге получилась программа «Пульс времени», состоявшая из песен обеих групп. В начале декабря одно за другим в университете прошли шесть прослушиваний представителями разных филармоний. Посторонних зрителей на них не пускали, но личные гости музыкантов в зал все-таки проникали. Одним из редких посетителей такого просмотра стал Алексей Могилевский: «До этого Пантыкин давал нам с Колей Петровым послушать альбом «15». Он показался полностью идиотским, спетым каким-то смешным, бесполым голосом. Тексты звучали по-детски несуразно, музыка — как подделка под «Uriah Heep». Возвращая катушку автору, мы деликатно скомкали ответ на вопрос «Ну как?». Но вскоре я попал на совместное выступление «Трека» и «УД» в УрГУ. Это был первый рок-концерт, на котором я побывал, и крышу у меня снесло основательно. Те же песни, что и на бобине, но подкрепленные визуалом, звучали гораздо мохначе и совсем не смешно. Все вокруг грохотало, а я сидел, вжавшись в кресло, и хлопал глазами. Саша Пантыкин играл роль примерного комсомольца. Периодически он отрывал одну руку от клавиш и голосовал «за»».

Все прослушивания закончились безрезультатно. Представители филармоний в один голос заявили, что все здорово, но это не годится. «Мы были круче их понимания», — объясняет Михаил Перов. Могилевский считает, что по-иному и быть не могло: ««Урфин Джюс» всегда звучал более попсово, а «Трек» — более агрессивно. Но по поведению все было наоборот. «УД» выглядел более разгильдяйски и вредоноснее. В них таилась какая-то опасность. Даже чисто визуально: Пантыкин с кудрями a-la лев Чандр, эпатажный Белкин, Назимов, который никогда не владел дипломатией и всегда делил людей только на хороших и плохих. «Трек» же был более осторожен в своем поведении. Миша Перов прекрасно умел произносить правильные речи, Александр свет-Георгиевич Полковник вообще был крайне аккуратен в суждениях… В общем, если бы «Трек» сдавал бы ту программу один, он, возможно, и прошел бы в филармонию».

Финалом этой эпопеи стало шоу в ДК «Автомобилист» 14 декабря «Некоторые вопросы, волнующие нас». Музыканты показали ту же программу, но уже полному залу, значительную часть которого, правда, заняли работники обкома, горкома, райкомов и прочих комсомольских организаций. Публике раздали анкеты лаборатории изучения общественного мнения при горкоме ВЛКСМ. С их помощью собирались выяснить мнение зрителей об увиденном.

Участники программы «Некоторые вопросы, волнующие нас», сразу после концерта, 14 декабря 1983

Аудитория реагировала бурно, даже комсомольцы среднего звена аплодировали вовсю. Потом состоялось обсуждение. Выступил какой-то аппаратчик: «Допустим, ваша музыка людям нравится. Но сейчас вы самодеятельность, с вас и спрос небольшой. А если люди станут деньги за ваши концерты платить — как вы их отрабатывать будете? У вас же даже аппаратуры качественной нет». Из зала ему предложили купить аппаратуру на комсомольские деньги. Он как-то стушевался. Тогда поднялся во весь свой большой рост Александр Новиков: «У вас, у комсомольцев, ничего нет, а у меня есть. Я дам ребятам хорошую аппаратуру, вы им только разрешите. Нам теперь не нужна Пугачева, не нужен Кобзон, у нас есть собственная музыка!»

Официальный итог обсуждения оказался для рокеров подобен плевку в лицо: «Такую музыку вы можете играть только у себя дома в туалете». Все закончилось. Музыканты вышли на улицу, попрощались и разошлись. Через несколько шагов Белкин обернулся: «Я понял, что от меня удаляется целый этап в моей жизни. Пусть он был коротким, но сколько он в себя вместил…»

Результаты социсследования положили под сукно. А они были достаточно красноречивы. Ни один из опрошенных не поставил увиденному оценку «плохо». 65,8 % зрителей назвали программу «профессиональной», а 24,6 % — хорошей самодеятельностью. На открытый вопрос «что больше всего не понравилось?», чаще всего отвечали «понравилось все», а еще «слишком короткая программа», «слишком маленький зал» и «слишком мало билетов». 90,5 % опрошенных хотели бы побывать на подобных концертах еще. Ближайшее после этого среза общественного мнения выступление рок-групп в Свердловске состоялось почти через два года…

Миронов по-прежнему продолжал тянуть музыкантов в филармонию. На его обещания поддались Перов и Резников. Михаил к тому времени закончил музыкальное училище и не видел другой возможности найти работу по специальности. Пиня уже успел рассказать всей Пышме, что скоро поедет с гастролями по стране. А когда вся затея лопнула, деваться уже было некуда. Пришлось ехать. Молочные филармонические реки оказались совсем не так жирны, как обещалось. Репертуар ансамбля «Незабудка» Павлодарской филармонии, куда Миронов прописал свердловчан, почти полностью состоял из песен советских композиторов. Денег тоже оказалось не так много — платили по 9.50 за концерт. Резников продержался в профессионалах полтора года, Перов — немного дольше…

После ухода Михаила история «Трека» закончилась. Скрипкарь, Димов и Полева стали думать над сольными проектами.

В новогодней программе Свердловского телевидения земляков поздравили с праздником «Урфин Джюс» и «Наутилус». Специально для этого с помощью Кормильцева сочинили две задушевные песни. Белкинский шлягер оригинально назывался «Новый год», а бутусовский — «Снежная пыль». На фоне немудрящих спецэффектов полуподпольные рокеры выглядели беззащитными и нестрашными. Год заканчивался на праздничной, но почему-то тревожной ноте.

«За что же люблю я тебя, трех революций отец»

(Знакомство с ленинградскими коллегами)

В 1978 году визит «Машины времени» в Свердловск наделал много шуму. Группа Андрея Макаревича стала для многих уральских музыкантов образцом для подражания. При этом знания свердловчан о неофициальной советской рок-музыке еще несколько лет ограничивались информацией только о «Машине». Что творилось вдали от Уральских гор, было покрыто мраком и тишиной. «Мы вообще ни хрена не знали, что делается в рок-н-ролльном мире других городов СССР. Западная музыка доходила гораздо лучше», — свидетельствует Алексей Густов.

Первыми познакомились с ленинградской рок-школой Женя Димов и Саша Пантыкин. В октябре 1980 года они съездили в Москву, чтобы продемонстрировать Артемию Троицкому свою запись «Шагреневая кожа». Троицкий пригласил гостей на концерт, проходивший вечером 25 октября на окраине столицы. Главной приманкой для свердловчан было выступление Макаревича, но на сцену выходили и другие группы, в том числе и ленинградские «Аквариум» и «Зоопарк». Впечатления на академичных уральцев они не произвели. Они остались в убеждении, что Гребенщиков — это слабый подражатель Макаревичу, с неинтересными песнями. Майку Науменко досталось еще больше — его репертуар был оценен как глупые, вульгарные, блатные панк-песни…

Первое впечатление обычно очень стойкое, поэтому не удивительно, что свердловские рокеры еще пару лет не интересовались творчеством ленинградских коллег. Личный контакт произошел на фестивале «Опус-82» в Вильнюсе, где «Урфин Джюс» произвел сильное впечатление на лидера питерских «Россиян» Георгия Ордановского. По словам выступавшего вместе с «Россиянами» Дмитрия Бучина, «трое уральских парней рубились очень плотно. У нас тогда так никто не играл». Музыканты из двух городов познакомились и понравились друг другу. Бывший челябинец Бучин часто приезжал к родственникам в Свердловск и тесно общался с местными рокерами. Подружился с «урфинами», с «наутилусами». Он первый привез пленки «Урфина Джюса» в фонотеку Ленинградского рок-клуба, и на берегах Невы узнали, что среди Уральских гор звучит не только гулкое эхо.

К тому времени записи ленинградских групп уже добрались до Свердловска сами. Андрею Матвееву они попались во второй половине 1982 года: «Я услышал катушку с «Табу» и «Треугольником» «Аквариума» и двумя альбомами Майка. Это взорвало мозг. Иной уровень развития, иной уровень внутренней свободы». Такое же впечатление пленки из Питера произвели и на других меломанов. Алексей Коршун описывает свое знакомство с ними почти в тех же выражениях: «С 1978 года я был фанатом «Машины времени». Но вот мне в руки попала катушка с «Аквариумом». Эта музыка начисто вынесла мне мозг, и «Машина» была тут же забыта».

То, что забрызганные мозгами пленки встречались в Свердловске все чаще, подтверждается данными рынка (естественно, черного). Катушки с записями «Аквариума» и «Зоопарка» стали ходить на Шувакише наравне с западными пластинками. Причем их цена быстро выросла с 5 до 20 рублей. В 1982–1983 годах спросом они пользовались у продвинутых меломанов, в число которых входили далеко не все свердловские рокеры. Они продолжали слушать «Led Zeppelin», «Yes», «Black Sabbath». Таким образом, песни Гребенщикова и Науменко не оказывали на уральских махров абсолютно никакого влияния. Мало того, по словам Ильи Кормильцева, для доказательства превосходства свердловского рока «появились псевдосоциологические подтяжки: «уральская конда», «здравый смысл», «среднелобая музыка», «антигерои» — и даже кто-то, сжимая гитару в руках, в перерывах между слушанием Питера Габриэля, кричал, что-он-де пролетарий».

В декабре 1982 года Майк появился на Урале собственной персоной. За несколько месяцев до того с ним познакомился Гоша Шапошников из группы «Братья по разуму», базировавшейся в закрытом городе Челябинск-70. Пригласить Майка к себе домой по соображениям госбезопасности Игорь не мог, поэтому организовал его визит в соседний Свердловск. Ночью в закрытом детском садике, сторож которого сочувствовала рок-н-роллу, собрался десяток человек: земляки Шапошникова, местные посвященные и Белкин с Пантыкиным. Майк пел, слушатели пили. Потом включили на принесенном магнитофоне альбом «15». Науменко присоединился к выпивающей аудитории. Пленка кончилась, началось обсуждение. Вкрученный Белкин сразу взял быка за рога: «Майк, а куда твои песни ведут молодежь?» Обескураженный социальным направлением дискуссии ленинградец выкатил контраргумент: «А ваша музыка — говно!» Творческая встреча двух школ советского рока чуть не закончилась дракой, но обошлось. Сдвинув вместе сразу по нескольку детских кроваток, спорщики завалились спать. Утром они расстались каждый при своем мнении, но довольные друг другом, а сторожиха получила нагоняй за прокуренную детскую спальню.

Илья Кормильцев позже писал, что появление Майка на Урале «дало пищу для новых концепций, построенных на личном общении. Некоторые товарищи, тяготеющие к авторитету консерватории и профессиональной композиции, придумали максиму: «У них есть экстравагантная социальность, у нас — музыка», лишив тем самым бедную музыку всяких прав на экстравагантную социальность».

Через год Игорь Шапошников организовал еще одну свердловско-ленинградскую смычку. На этот раз вместе с Майком прилетел почти никому еще не известный высокий кореец. Только самые продвинутые меломаны слышали песни «Восьмиклассница» и «Алюминиевые огурцы», а тех, кто знал, что поет их Виктор Цой, были вовсе единицы. 23–25 декабря 1983 года гастролеры дали в Свердловске пять концертов. Билеты на них распространялись заранее, ими служили нарезанные открытки с прямоугольными штампами «Осторожно, гололед!». У организаторов билеты стоили рубль (надо было собрать деньги на самолет и небольшой гонорар), но перепродажная цена доходила до трешки. Остаток собранных средств ушел на пропой — гости предпочитали восьмирублевый кубинский ром «Havana Club» (водка тогда стоила ту же трешку). В копеечку обошлись и транспортные расходы — музыканты передвигались исключительно на такси, а остановились они в отдаленном районе.

Выступление Майка и Цоя в ДК Свердлова, 25 декабря 1983. Фото Всеволода Арашкевича

Самый массовый концерт прошел на физтехе УПИ днем 23 декабря. Его организатор, друг и земляк Шапошникова Дмитрий «Фэйм» Кунилов, планировал тайком собрать любителей питерского рока на радиофаке, но кто-то стукнул в комсомольский оперотряд, и у дверей намеченной римской аудитории замаячили несколько фигур с красными повязками на руках. Слушателей спешно перенаправили на другой факультет. Собралось около сотни студентов. Майк и Цой пели полтора часа, сидя рядом с профессорской кафедрой. Зрители разошлись довольные, артисты уехали, а Кунилову пришлось писать объяснительную. Отбрехался тем, что молодым специалистам необходимо знать о любых проявлениях современной культуры, в том числе и чуждых. Никто не донес, что билеты были платные, и это спасло Диму от отчисления из УПИ.

В тот же вечер состоялся классический квартирник на Вторчермете, дома у Ирины «Киры» Корниенко, где жили гастролеры. Сначала питерцы спели для двадцати гостей, а потом Цой исполнил несколько песен только для хозяйки. Через кухонную дверь за этим приват-шоу наблюдало двадцать пар глаз. Следующим вечером прошел концерт в общежитии архитектурного института. В красный уголок набилось больше сотни человек, оккупировав подоконники и теннисный стол. Оккупантами были не только студенты САИ, например, Вячеслав Бутусов, но и пришлые гости.

Один из гостей, Владимир Шахрин, уже бывший горячим поклонником Майка, по свежим следам записал свои впечатления: «И вот первые аккорды. Майк представляет Цоя, Цой представляет Майка… Цой исполняет песню «Весна», Майк, в ответ на это, поет свое чудесное «Лето» (правда, звучит это весьма издевательски — декабрь на дворе). Цой говорит, что в ответ на Майковское «Лето» он написал свое «Лето», и, надо признаться, — получилось очень неплохо. Чей-то робкий, слегка пьяный голос кричит: «Майк, «Город N»!». Но наступает очередь Цоя, и он поет свои хиты «Восьмиклассница» и «Алюминиевые огурцы»… Зал аплодирует все дружнее, свистит, улюлюкает, в общем, становится похоже на концерт… Некто, дойдя до нужной кондиции, забравшись на подоконник, голосом потерпевшего истерично орет: «Майк, «Город N»!» И падает с подоконника. «Там что, уже стреляют?!» — реагирует Майк. — «Это очень длинная песня, и слова я плохо помню!» Зал дружно: «Напомним!» И прогулка в уездный город N состоялась… Песни сменяли друг друга, одни чуть лучше, другие чуть хуже, но в общем концерт был замечательным. Майк снимает с плеча гитару, которую на протяжении всего концерта так и не смог настроить, Цой расстегивает до конца красную рубаху и тоже раскланивается… Я тащусь домой на последнем трамвае, точно зная, что ночью мне приснится продолжение и я в унисон со вьюгой за окном буду петь во сне «у-у-у, транквилизатор» и буду улыбаться. Спасибо тебе, Миша! Спасибо тебе, Витя! Спасибо тебе, подпольный рок!»

Кстати, на этом концерте Шахрин сидел рядом со своим старым другом Володей Бегуновым, и именно после выступления питерцев они решили попробовать вновь поиграть вместе. Бегунов тогда работал в милиции и половину родного железнодорожного райотдела привел на подпольный концерт: «Я продвинул творчество Майка и «Зоопарка» в массы. Многие менты с упоением начали слушать записи «Аквариума» — это все моя вина».

В воскресенье 25 декабря прошли еще два концерта. Около тридцати человек послушали песни Майка и Цоя в общежитии педагогического института. Выступление вышло укороченным — перебравшие накануне гости опоздали на три часа, а их уже ждали зрители в ДК Свердлова. С администрацией дома культуры удалось договориться благодаря бутылке коньяка, завернутой в официальное письмо от журнала «Уральский следопыт». Там в отделе публицистики работала Кира Корниенко, и главный редактор Станислав Мешавкин подмахнул письмо в ДК почти не глядя. Выступление проходило в маленьком зальчике на 6–7 рядов, но публики собралось слишком много. Звук от микрофонов вывели на колонки в фойе, чтобы и там могли услышать артистов.

Гастролеры улетели, рассказы об их концертах всю зиму передавались из уст в уста, а народная тропа между Свердловском и Ленинградом уже никогда не зарастала.

В мае 1984 года II фестиваль Ленинградского рок-клуба посетили первые уральцы — Илья Кормильцев, находившийся там в служебной командировке от отдела культуры, журналист Андрей Матвеев и лидер «Метро» Аркадий Богданович. Увиденное впечатлило их по-разному: Андрей был потрясен, а Аркадий нет, ему вообще питерская музыкальная школа была не близка. В его памяти остались только распивание портвейна с Майком, знакомство со «Странными играми» и задержание милицией за невинное и наивное фотографирование рок-клубовской сцены. Убедившись, что уральские туристы тотально пьяны, их отпустили… Впечатления Кормильцева были более упорядоченными. Он привез домой известие о том, что сто ленинградских групп дают около двухсот концертов в год, все они имеют литованные программы, а курируют рок-клуб обком партии и КГБ.

Новые альбомы ленинградских музыкантов расходились широко по стране, завоевывая тысячи поклонников. Свердловск не был исключением. Правда, рок-ветеранам не нравилась питерская экспансия. Они считали тамошнюю музыку некачественной и непрофессиональной.

В декабре 1984 года в Свердловск приехал Гребенщиков. Театр юного зрителя заказал ему музыку к спектаклю «Прощание в июне» по пьесе Вампилова.

Естественно, состоялась встреча БГ с местными рокерами. Гость понравился не всем хозяевам. Отдельные махры отметили некоторую странность БГ и то, что он играет на гитаре так себе. «Мне было интересно попробовать себя в театре, — вспоминает Борис. — Кроме того, этот заказ очень помог мне финансово, потому что жить тогда было вообще не на что. Я записал шесть песен прямо в студии ТЮЗа, хотя эти произведения, по-моему, не заслуживали гордого названия «песни». Я помню, лучшая из них называлась «Девочка из хорошей семьи». У меня этой записи не осталось. Сохранить её тогда не было возможности. С тех пор я эти песни даже не слышал».

Андрей Матвеев и Борис Гребенщиков. Фото Ильдара Зиганшина

Поездки в Ленинградский рок-клуб становились все регулярней. Кормильцев с юмором описывал, как свердловчане, «сбросив потоптанные лапти на асфальте у парадного Рубинштейна, 13, входили и смотрели. Потом возвращались и хвастались, чтобы услышать в ответ краткое уральское «Н-да?», заключающее в себе непередаваемую гамму эмоций». Новое поколение свердловчан относилось к питерской музыке уже безо всякого предубеждения, а, наоборот, с огромным интересом. Это ставилось старшими товарищами им чуть ли не в вину. Игорь Скрипкарь в 1980-е критиковал Шахрина за, как ему казалось, «подражание Майку и вторичность по отношению к питерцам». Но сегодня он признает: «И где теперь мы, и где «Чайф»?»

С 1985 года, когда в Свердловске всерьез начали готовиться к созданию рок-клуба, визиты на Рубинштейна, 13 стали более деловыми. Уральцы приезжали перенимать организационный опыт, знакомиться с уставными документами. Правда, по свидетельству куратора СРК от комсомола Марата Файрушина, «в Ленинградском рок-клубе еще пару лет относились к свердловчанам, как к ходокам откуда-то из далекой Сибири. Нашим музыкантам, приезжавшим на фестивали, приходилось выклянчивать лишние билетики, которые им давали милостиво, по-барски. Только после того как президент ЛРК Коля Михайлов лично увидел весь масштаб происходящего на Урале, вернулся в Питер с широко открытыми от изумления глазами, в старейшем рок-клубе страны стали относиться к коллегам из Свердловска как к равным партнерам». В подтверждение этого администратора СРК Александра Калужского пригласили в жюри V фестиваля Ленинградского рок-клуба в июне 1987 года. Именно он придумал остроумные названия специальных призов для лучших питерских групп: «за превращение идеи аукциона в идею караван-сарая» («Аукцион»), «за трезвость, ставшую нормой жизни» («Зоопарк»), «за шокинг» («Объект насмешек») и т. д.

Концерт «Алисы» в ДК Свердлова на годовщине рок-клуба в марте 1987-го и ответный визит «Наутилуса», «Чайфа» и «Группы Белкина» месяцем позже заложили основу тесной дружбы между двумя рок-клубами и их музыкантами. Выступление коллективов из Свердловска и Ленинграда (а позже — из Екатеринбурга и Санкт-Петербурга) в гостях друг у друга стали регулярными. Позже берега Невы, как более подходящие для творчества, чем берега Исети, сделали своим домом «Наутилус Помпилиус», Настя Полева и Егор Белкин.

Вячеслав Бутусов, в числе первых свердловчан побывавший в Ленинградском рок-клубе, через несколько лет признался в любви к коллегам из северной столицы песней «Синоптики»:

«Синоптики белых стыдливых ночей,

Сумевшие выжить на лютом морозе.

Вы сделали нас чуть теплей, чуть светлей,

Мы стали подвижней в оттаявших позах».

Альбомы 1983

«Метро». «Метро»

Бывают вещи, про которые говорят: «Ткни пальцем — рассыплется». Первый альбом «Метро» даже тыкать ничем не надо — он разваливается сам собой. Семь песен ни музыкально, ни концептуально почти не связаны друг с другом. Хард-рок «Рецепта вечной молодости» и «Времени осталось так немного» сбиваются на чуть ли не цыганистые переборы «Моей улицы». При этом практически все треки разваливаются еще и сами по себе — ритм секция играет слаженно, а вот огоньковская гитара парит совершенно отдельно. Голоса Алины Матвеевой и Аркадия Богдановича тоже существуют как будто сами по себе — с инструменталом они если и связаны, то совсем тонкой ниточкой.

Пожалуй, единственное исключение — «Случайный вальс». Две гитары и вокал звучат в унисон, создавая волшебную картину того, как меркнет и отступает в тень все на свете в момент случайной встречи мужчины и женщины. Вообще, тексты — самая сильная сторона «Метро». Сказывается филологическое образование Богдановича. Даже великолепное стихотворение Мориса Карема «Моя улица» не выделяется среди собственных текстов Аркадия. К сожалению, слова иногда трудноразличимы из-за качества записи — голос с трудом пробивается сквозь шум инструментов, особенно на первых треках.

В целом «Метро-I» — не более чем пробная запись, или, говоря современным языком, демо. Некоторый резонанс эта пленка могла вызвать только в 1983 году, когда счет рок-альбомам, записанным в Свердловске, еще не дошел даже до десяти.

Д. Лемов, 2016

«Наутилус». «Переезд»

При знакомстве с материалом советских рок-групп начала 1980-х обычно в голову лезут мысли об источниках вдохновения музыкантов, о том, откуда что содрано, или, говоря дипломатичнее, откуда выросли их песни. С «Переездом» — другой случай. В номерах этого альбома хочется найти истоки будущих хитов «Наутилуса Помпилиуса», обнаружить предков «Казановы», «Алена Делона» и «Тутанхамона». Генеалогия выстраивается с большим трудом.

Если рассматривать только собственно «Переезд» (оставляя бонусные дописки 1982 года за бортом), то песни распадаются на две примерно одинаковые кучки: условные рокешники и столь же условную лирику. Под звуки песен из первой категории лампочка в голове загорается только у тех, кто слышал вокализы Бутусова в металлической версии димовского «Степа» образца 1986 года. Тот же ор на пределе человеческих возможностей при крайнем лаконизме мелодического рисунка. Нечто подобное, но не столь истошное, можно было услышать на несостоявшемся наутилусовском альбоме «359 градусов обстрела» (1985), но так как эта запись была похоронена самими музыкантами, то данную ветвь развития группы можно считать тупиковой. С лирическими композициями дело обстоит еще кислее. Без душераздирающих воплей становится слышно, как композиции рассыпаются на плохо сочетаемые между собой партии инструментов. Рояль Пантыкина, продюсировавшего альбом, пытается сцементировать эту несуразную архитектурную конструкцию, но получается плохо; гитарист Андрей Саднов ищет любую щелочку, чтобы продемонстрировать, что он может поиграть и так, и вот этак, и даже фламенко потянет. Когда же воля продюсера берет верх, получается нечто почти «УДэшное», как в песне «Фанта Джюс» (ирония или самоирония?). Легкий отсвет будущего «Помпилиуса» можно разобрать разве что в треке «Музыка», слегка напоминающем «Свидание», — мягко говоря, далеко не главный хит «Невидимки».

Но удачи в «Переезде» все-таки есть, правда, откопать их из-под нагромождений исполнительского мусора, отмыть и превратить в сияющие кристаллы удалось другим артистам. Настя Полева до сих пор исполняет на концертах «Летучий фрегат», а Александр Пантыкин в 1993 году продемонстрировал, как должна была звучать «Ястребиная свадьба», если бы ему не мешали всякие там…

Если сквозь утрамбованное полотно «Переезда» и удалось пробиться нескольким росткам, то своим цветением они обязаны совсем другим садоводам. По отдельно же взятой записи 1983 года сложно представить, что через несколько месяцев Бутусов начнет сочинять один шедевр за другим и «Наутилус», переехав свой первый альбом, двинется совсем в другом направлении — в сторону «Помпилиуса», «Невидимки» и истошно вопящих стадионов.

Д. Лемов, 2016

«Рок-Полигон». «Рок-Полигон»

О, сладкие звуки «филармонического рока»! «Круиз», «Рок-ателье», «Динамик» и прочие «Земляне»… При этих словах сладко замирали сердца провинциальных ресторанных лабухов и юных посетительниц деревенских клубов… Слушая записи группы Александра Новикова, трудно удержаться от ассоциаций, уж больно похоже на продукцию всяких «Карнавалов». Громкие гитары, барабанные дроби и патетично-глубокомысленные тексты на вечные темы: скачки, скорости, моторы, пузыри, дискотеки, каскадеры (впрочем, пардон, последний пример из тех самых «Землян»). Еще бы какой-нибудь растительности в иллюминатор напихать — и сходство было бы полным. Новиков и сам не стесняется источников своего вдохновения — в текстах упоминаются мальчик Бананан и круизовский волчок. Из всего этого бессмысленного и беспощадного ряда выбивается разве что веселая песенка про Гену-крокодила, играющего рок на гармошке. Кстати, именно она и запомнилась большинству слышавших эти записи 30 лет назад.

Даже странно, как Александр Новиков мог записывать это одновременно с сочинением песен для своего эпохального «Извозчика». Ведь его «шансонное» творчество подкупало народ не только вкраплениями блатной тематики, но и бесспорной искренностью, которую не отрицают даже самые злостные критики Новикова.

Во всех же этих «Велосипедистах» и «Черепахах» искренности нет ни грамма. Кажется, что программа специально писалась для сдачи филармонической комиссии. Если бы она была сочинена года на три раньше, а руководство Свердловской филармонии не было пугливым, путь Новикова к звездному статусу мог бы стать не таким тернистым. Забавно, что и при этом варианте развития событий венцом карьеры мог оказаться его нынешний пост художественного руководителя Уральского театра эстрады.

P.S. У «Рок-Полигона» были две записи — в 1983-м и 1984-м, но три песни в них совпадают, а остальные мало отличаются друг от друга по темам, аранжировкам и бессмысленности. Зачем же мне следовать их примеру и повторяться дважды? И правда, зачем?

Д. Лемов, 2016

«С-34». «Мир — кино», «Несколько коротких мыслей»

Эти две 20-минутные записи в цивилизованных условиях вполне могли бы оказаться двумя сторонами одной виниловой пластинки, так что логично рассматривать их вместе.

Сторона А, или альбом «Мир — кино», чем-то напоминает первую пластинку, не побоюсь этого сравнения, «The Beatles». Общего действительно много. Та же простота мелодии, наивный оптимизм, тексты, не претендующие ни на что, кроме простого сопровождения бит-музыки. Правда, у «битлов» все больше про любовь, а у «С-34» и про алкоголиков, и про начальников. Но поэзия тех и других так безыскусна, что отнесем тексты в категорию «Сходства». Различий, по большому счету, всего два: а) лондонская студия EMI во главе с Джорджем Мартином чуть круче квартиры, где писалась «С-34», и б) авторский дуэт Густов—Пучков — это не совсем Леннон—Маккартни, да и вокальные данные у двух этих пар разные. А так похоже.

Сторона Б, или альбом «Несколько коротких мыслей», отличается от вышеотрецензированного наличием концепции. И эта концепция служит для «С-34» спасательным кругом. Нет, они не песни записывают, а просто фиксируют мысли. Композиции на альбоме так и называются: «Мысль III» или «Мысль VI». У песни предполагается вступление, развитие, кода, а с мысли какой спрос? Она может начинаться из ничего и обрываться на полузвуке. Эти полутораминутные мысли напоминают сегодняшний Твиттер — ограничение в 140 знаков. Тематика таких композиций может быть любой: мало ли чего в голову взбредет? Так, ничего серьезного. Очень удобная форма.

Еще одно различие между ливерпульским и свердловским квартетами заключается в возрасте исполнителей. «Битлам» в период наивного «Please please me» было чуть за 20. С-тридцатьчетверкам в 1983 году — почти под 30. Разница существенная. Сохранить в такие лета столь незамутненное восприятие действительности можно было только в стране, где самое счастливое детство, самая комсомольская юность и самые консервативные музыкальные вкусы. «С-34» — как доказательство преимуществ социализма. Ну не круто ли?!

Д. Лемов, 2016.

1984. «Дайте им понятных песен»

1984 год — тяжелый период для всего советского рока. Давление властей на неофициальную музыку усилилось по всем фронтам. Под этим прессингом в Свердловске не состоялось ни одного концерта. Тем не менее музыканты умудрялись выступать (правда, в других городах) и записывать альбомы.

«Урфин Джюс» в Казани, 1984

«Мне мораль читает моральный инвалид»

(1984. Хроника)

Зимнее оцепенение сковало свердловских музыкантов. После провала филармонической эпопеи у многих опустились руки. Из состояния депрессивной неподвижности «УД» вывел звонок из Волгограда: сработали старые, еще бакинские контакты, ребята из местного инженерно-строительного института пригласили приехать на фестиваль «Земля — планета людей». Заиндевевшие детали начали шевелиться, «Урфин Джюс» собрался, загрузился в поезд и 7 февраля появился на берегу Волги.

На следующий день в Доме офицеров волгоградская публика имела честь лицезреть уральцев. Агрессивная рекламная кампания «Пятнадчика» сделала свое дело — публика встретила группу овацией и дружно подпевала знакомым вещам. Председатель жюри заявил после концерта, что именно такая рок-музыка нужна молодежи. «УД» готовился к гала-концерту, но… В связи с кончиной генсека Юрия Андропова в стране объявили траур. «Урфин Джюс» отправился домой, увозя приз зрительских симпатий.

Поступали и еще приглашения, но выехать никак не удавалось: в столице вдруг прикрыли намечавшийся рок-фестиваль при МИФИ, а еще раз съездить в Волгоград не удалось из-за банального отсутствия билетов в южном направлении. «Урфин Джюс» занялся подготовкой к записи третьего альбома. 25 апреля в подвале университета попробовали записываться, но эта попытка оказалась единственной. Пропускной режим в вузе внезапно ужесточили, и студия Лени Порохни в вечернее и ночное время стала недоступна. Заниматься рок-н-роллом становилось все труднее.

На настроении свердловских музыкантов это пока никак не сказывалось. Бушевала весна, все были молоды и одухотворены. Небольшой рок-н-ролльный мирок продолжал жить бурной жизнью, не обращая внимания на окружающую серую действительность, которая уже не просто застоялась, а покрылась склизкой плесенью.

Спустя десятилетия повзрослевшие бойцы рок-н-ролла вспоминают это время с теплой ностальгией. «Все крутилось в одном котле, ограниченном тремя вузами: технократическим УПИ, гуманитарным университетом и творческим Архом, — говорит Егор Белкин. — Обмен идеями на этом пятачке был страшно интенсивный. Любая идея тут же реализовывалась, и сразу к ее осуществлению подцеплялись все. Если нужна была машина, появлялся Андрюха Зонов с «Запорожцем». Если Коротич придумывал надувающуюся на сцене фигуру — сразу отыскивался человек, который стыбзит на заводе полиэтилен, и люди с паяльниками, которые эту фигуру склеят. Если не было аппарата — приходил Александр Новиков, что-то сколачивал, и аппарат играл. И никто не считал рок-н-ролл блажью. Все понимали, что это достойное, заслуживающее уважения дело, которому нужно безвозмездно помогать».

«Тогда все были всеми, и в этом была уникальная возможность проявить себя, — добавляет Олег Ракович. — Если бы я имел музыкальные способности, я бы предлагал что-то музыкальное, и это было бы внимательно выслушано. Мы с Коротичем были архитекторами, и к нам прислушивались в плане сценографии, каких-то зрительных образов. Все лучшее в нашем роке сделано в начале 1980-х. Тогда никто ни за что не платил, это был чистый кураж, стремление самовысказаться, эгоцентрическое желание быть услышанным».

«Даже тогда все понимали, что, даже если мы не просоответствуем каким-то западным уровням, все равно мы создадим продукт, который останется в веках. Так оно и вышло, — продолжает Егор. — Сейчас об этом снимают фильмы, пишут книги, а все ведь сделано прыщавыми юнцами, которым просто надо было как-то себя реализовать».

Летом 1984-го закончила архитектурный институт группа «Наутилус». Ее музыканты за последние два года полностью погрузились в искрящееся рок-н-ролльное море, и выныривать на тусклый берег им совершенно не хотелось. Вячеслав Бутусов, по его собственным словам, «мечтал жить только в этой плоскости, в этой атмосфере, в этом пространстве, чтобы поменьше оставалось всего остального: этой рутины, обыденности, угнетающей и серой реальности. И не хотелось задумываться о том, что она неизбежна, что с этим нужно учиться жить… В 84-м году мы поняли, что сейчас нас всех разметает по разным местам и мы, может быть, даже и не увидимся. Состояние было, как у наркомана, когда его от дудочки оторвали. Мне предназначено было в Тюмень ехать. Как потом выяснилось, от меня там чудом отказались».

Вячеслав Бутусов на защите диплома, 1984

Умецкий находился примерно в таком же настроении: «Когда мы закончили институт, депрессии были чудовищные. Все-таки Арх — это была вольница. Где еще в обеденный перерыв можно было по официальной трансляции послушать «Led Zeppelin»? А тут пришлось ходить на работу! Ну, в конце концов с этой ситуацией мы справились».

Хотя почти все «наутилусы» остались работать в Свердловске (только Андрей Саднов уехал в Первоуральск), группа фактически развалилась. Рокеры превратились в проектировщиков, гитары заменили кульманы и рейсшины. Слава в институте «Уралгипротранс» придумывал облик станции метро «Уралмаш». Дима водил карандашом в «Уралтеплоэнергопроекте». Производственную усталость молодые проектировщики снимали не музыкой, а алкоголем. Постепенно тусовка почти махнула на них рукой — еще двое подававших надежды больше уже ничего не подают…

Надежды стали связывать с другим коллективом. Журналист Андрей Матвеев основал собственный проект. Назывался он очень концептуально: группа «Группа». Страшно подумать, как искали бы информацию об этом коллективе его поклонники, доживи он до времен Интернета, Яндекса и Google. В «Группу» Андрей зазвал гитариста развалившегося к тому времени «Метро» Володю Огонькова и двух дебютантов — басиста Антона Нифантьева и ударника Володю Маликова. Вокалом заведовала жена Матвеева Алина, до этого певшая в «Метро». Она же была заведующей клубом завода имени Воровского, где «Группа» начала репетировать сложный арт-рок в духе «King Crimson». Продюсер Матвеев писал навороченные тексты: «Когда ты женат на певице, которой хочется петь, приходится что-то придумывать. «Метро» Алине не очень нравилось, мне тоже хотелось чего-то потяжелее и попсиходеличнее. Стали пытаться сделать что-то другое, но из этого ничего не получилось».

По словам репетировавшего с группой Могилевского, в клубе завода Воровского «больше пили и тусили, чем работали. Матвеев в порядке производственной дисциплины запрещал кирять, и все играли с ним в прятки — прятали бухло за шторами и в аппаратуре».

Репетиционный процесс осложнялся еще и любовным треугольником. В разгар сложного концептуального творчества между Алиной и Антоном проскочила искра. Это нервировало других музыкантов. «Неудобно делать басисту замечания, когда рядом сидит влюбленная в него вокалистка», — сокрушается Огоньков.

Протянув без особых результатов примерно год, «Группа» распалась. Вскоре Алина стала Нифантьевой и вместе с мужем начала работать с «Чайфом».

Сам «Чайф» в 1984 году только начал подавать признаки жизни. Весной трио новичков под этим странным названием сварганило сборник собственных песен «Визовский пруд». Пленку не оценил никто — Володя Шахрин, Олег Решетников и Вадик Кукушкин просто постеснялись ее кому-нибудь показать. Летом к еще официально не родившемуся, но уже активно шевелящемуся «Чайфу» примкнул старый друг Шахрина Владимир Бегунов. Перинатальный коллектив начал репетиции в ДК Горького. На эту самодеятельность никто не обращал внимания. Время «Чайфа» еще не пришло.

«Чайф» на базе в ДК Горького, 1984

Делали первые шаги и другие коллективы. По радиофаку УПИ начала гулять пленка с альбомом «Голос» местного «ВИА РТФ УПИ». Члены этого ансамбля, Вадик Самойлов, Саша Козлов и Петя Май, имя Агаты Кристи ассоциировали пока исключительно с английской детективщицей. Свой дебютный опус, вычурно названный «Рок-монолог «Люди»», выпустила в свет новоявленная группа «Флаг». Большая часть ее музыкантов работала в ресторане «Старая крепость», но кабацкий опыт если и оказал влияние на музыку «Флага», то крайне незначительное. Еще один коллектив появился в Свердловске совершенно неожиданно…

18 июля из Уфы приехал Юрий Шевчук. Прибыл он в зените подпольной славы — незадолго перед этим широко разошелся альбом «Периферия» его группы «ДДТ». После этой записи КГБ Башкирии взял его в плотную разработку, и Юра был вынужден бежать из родной автономной республики в гостеприимный Свердловск. Сначала он думал погостить здесь пару дней по дороге в Москву, но задержался на три месяца. В первый же вечер Юра познакомился с Пантыкиным, Белкиным, Граховым и Кормильцевым. «Шевчук оказался махром и просто хорошим человеком, но махровость его была странного рода… Он позволял себе говорить о Боге и о многом другом, в описываемых местах не принятом», — писал позже Илья.

По городу поползли упорные слухи, что Пантыкин задумал сделать Шевчука вокалистом «Урфина Джюса». Вряд ли они имели под собой основание — зная вольнолюбивый норов лидера «ДДТ», трудно представить, чтобы он согласился быть где бы то ни было на вторых ролях. Белкин никогда не рассматривал всерьез идею пригласить Юру в «УД»: «Я прекрасно видел, что Шевчуку нужна своя группа, заточенная именно под него. А Саша, возможно, строил планы. У него всегда голова была полна завиральными идеями». Пантыкин яростно отрицал проект расширения состава «УД» до квартета. Он лишь мечтал перетянуть Шевчука в Свердловск насовсем. Кормильцев был настроен резко против такой идеи. Еще в день приезда башкирского гостя Илья вывел Грахова в коридор и стал убеждать его, что Шевчук, мол, «не наш человек, чуждый свердловскому року». Главному местному рок-поэту явно не нравилось появление потенциального конкурента. Как бы то ни было, Саша предложил уфимскому эмигранту кров и работу в зарождавшейся супергруппе «Глобус».

Центральный парк культуры и отдыха имени Маяковского являлся, сообразно своему названию, главным местом расслабления свердловчан после трудов праведных. С культурой в парке дело обстояло похуже. Кроме десятка аттракционов, колеса обозрения, зала игровых автоматов и кинотеатра душа культурного горожанина постоянно требовала чего-то еще. Для удовлетворения запросов этой души в парке работала фирма обслуживания «Досуг», при которой существовал музыкальный ансамбль «Глобус». Он музицировал не только в самом ЦПКиО, но и озвучивал разнообразные мероприятия по всему городу и даже за его пределами. В начале июля администратор «Глобуса» Александр Сульдин предложил халтурку Пантыкину, который тут же сообразил, что в парке можно репетировать «Урфину Джюсу» да еще и получать за это деньги.

К началу августа состав «Глобуса» выглядел следующим образом: Белкин (гитара), Скрипкарь (бас), Пантыкин (клавиши), Назимов (барабаны). Пели Юрий Шевчук и Наталья Беляева-Степанова, до того работавшая в сочинских ресторанах и нескольких филармониях. Года через четыре первые советские антрепренеры могли бы выложить за одно выступление такого коллектива (даже без Беляевой-Степановой) любой немыслимый гонорар. Пока же ставка музыкантов должна была составлять 150 рублей в месяц. Репертуар состоял из эстрадных шлягеров. Шевчук разучивал песни Юрия Антонова и «Непогоду» из фильма «Мэри Поппинс, до свидания». Правда, «Глобус» отрепетировал и несколько самых безобидных песен «ДДТ», вроде «Башкирского меда», но спеть их удалось только пару раз.

Работа в фирме «Досуг» оказалась тяжелой и неблагодарной. Чуть ли не ежедневно на случайном транспорте музыкантам приходилось выезжать на предприятия, турбазы и праздники цветоводов. Аппаратуру таскали сами. На базу возвращались заполночь. Времени на репетицию собственных песен почти не оставалось. Обещанные деньги приходилось вырывать чуть ли не зубами, а фирма обслуживания норовила наказать музыкантов рублем по поводу и без оного.

18 августа после нескольких выступлений в День города «Глобус» отправился на озеро Балтым. Ансамбль работал на том, что сегодня называется корпоративом. Сыграли весь официальный материал, а люди продолжали гулять. «Глобусам» предложили поиграть дополнительно и посулили еще две «палки» заплатить (официальный гонорар тогда назывался «палкой»). Юра торжественно сказал: «Ну вот и пришло время играть мои песни!» И над ночным Балтымом разнеслось:

«Я больше не хочу лежать с тобой в постели.

Обрыдла мне давно твоя смешная грудь…»

Но так как культурно-идеологическое начальство в гулянке не участвовало, музыкантам не нагорело.

Работать с Шевчуком свердловчанам нравилось. Несмотря на организационный бардак, из-за которого уфимскому гостю порой приходилось играть в «Глобусе» даже на барабанах, атмосфера в коллективе была творческой. Юра делился с коллегами давно зревшим у него в голове замыслом рок-оперы, те обсуждали с ним планы по записи третьего альбома «Урфина Джюса». В музыкальных трудах и разговорах прошли весь август и сентябрь. А затем стало окончательно ясно, что фирма «Досуг» не заплатит музыкантам даже обещанной ставки.

Уже начинало холодать, а Шевчук так и ходил в джинсовом комбинезоне, кедах и красной футболке. Жил он у Андрея Матвеева, соседи которого за сентябрь смогли выучить наизусть весь репертуар «ДДТ» — по вечерам Юра очень громко распевал свои песни. Окончательно поняв, что Свердловск ему не очень подходит, Шевчук засобирался в Питер. 11 октября ему устроили выступление в общаге Арха, где насобирали немного денег. Концерт получился солидный — Юра пел под гитару почти два часа, исполнив песни из прошлых и будущих, еще не записанных, альбомов. Шевчук пообещал обязательно вернуться в Свердловск с новой программой и отправился в Ленинград, где началась история нового «ДДТ». В Свердловск в следующий раз он приехал только в 1988 году, и уже в звездном статусе.

«Урфины» на прощальном концерте не присутствовали. Они в полном составе плюс технический персонал выехали в Каменск-Уральский для записи третьего альбома. Апрельская попытка была накрепко забыта. Стартовать заново в Свердловске не представлялось возможным — по словам Леонида Порохни, «в городе писаться было негде, пахло керосином, все стучали». Каменский дискотетчик и приятель «УД» Александр Калугин договорился с музыкантами из Дворца культуры «Юность». В репетиционной комнате ансамблей «Панорама» и «Дождь» (и частично на их аппаратуре) был сотворен альбом «Жизнь в стиле Heavy Metal».

Работалось тяжело. Обстановка была непривычной и нервной. Мешало многое. Когда каменские друзья отсутствовали, чужаков администрация ДК выгоняла из комнаты. Магнитофон рвал пленку… Словом, все было против нормального звукозаписывающего процесса. В результате за пять дней успеть не удалось. Сессия была продолжена опять-таки в Каменске 27–28 октября. В условиях жесточайшего цейтнота, делая перерывы только для охлаждения магнитофонов, стараясь не отвлекаться на приходящие в голову варианты, «джюсовцы» закончили запись. Через несколько дней сведенный вариант «Жизни в стиле Heavy Metal» был пущен в народ.

Между двумя раундами каменской записи «УД» успел смотаться в Казань и дать четыре концерта в тамошнем молодежном центре. Все происходило на непривычном уровне для отвыкших от легальности свердловчан: гостиничные номера «Люкс», оплата дороги и суточных в бухгалтерии, афиши по всему городу, пресс-конференция и банкет. Чуть позже эта официальная открытость выйдет «УД» боком.

Выступления прошли с аншлагом. Казанцы с первых нот узнавали знакомые песни и с ходу врубались в новые. «Урфины» на сцене отрывались вовсю. Только перед последним концертом организаторы попросили немного сбавить обороты: в зале ожидали КГБшное начальство. Все прошло без сучка без задоринки, и страшно довольные музыканты вернулись домой.

В конце октября шумно поздравили Михаила Перова. Вообще-то его день рождения приходится на 27 сентября, но Миша смог вырваться из Павлодара на родину немного попозже. Отмечали в клубе завода Воровского, где собрались несколько махров, музыканты «Группы» (на правах хозяев), парочка «наутилусов», да еще какой-то парень с гитарой и губной гармошкой. Его звали Володя Шахрин, и пришел он на обещанный джем-сейшн: «Мне, как новичку, было заметно, что в этой компании многие уже считают себя рок-звездами, хотя выглядели они как совершеннейшие мальчишки. Но они побывали на каких-то фестивалях, понюхали рок-сцены, в общем, ощущали себя уже состоявшимися музыкантами. А я на тот момент себя музыкантом совершенно не считал. Музыка для меня была абсолютным хобби, что-то писалось, но хорошо это звучит или нет — я еще даже не знал».

Матвеев представил Володю: «Это наш свердловский Боб Дилан». Несмотря на щедрый аванс, уральский Дилан чувствовал себя неуверенно: «Примерно такое же состояние было у «наутилусов» — Славы и Димы. Они уже кое-кого знали, но тоже своими еще не стали. А я в то время к тому же и не бухал, что для человека с гитарой выглядело странным. Я все ждал, когда же начнется джем-сейшн, когда же будет музыка, а меня осаживали: мол, куда ты торопишься, сиди, выпивай. Я их допек, мне дали спеть две песни, а потом посадили за стол, сунули в руку стакан, и пьянка продолжилась».

Джем-сейшн потом все-таки начался. Причем все договорились, что играть будут на инструментах, на которых играть не умеют. Белкин и Умецкий уселись за ударную установку, еще в один барабан, но пионерский, стучал Кормильцев. Бутусов насиловал саксофон, Матвеев бил в огромный бубен. По кругу ходила скрипка, на которой никто не умел играть, но попиликал на ней каждый. Все были молодые, счастливые, пьяные и влюбленные друг в друга.

Махры, веселившиеся на перовском дне рождения, свысока посматривали на новичка Шахрина не случайно. Круг тех, кто причислял себя к музыкальной элите, был очень узок, всего человек пятнадцать. Эти «избранные» знали о существовании всяких там «наутилусов», но ровней себе их признавать пока временили. Музыканты «Трека» и «Урфина Джюса» отказывались считать рокерами людей со стороны. Этот снобистский эгоцентризм отлично иллюстрирует фраза Кормильцева, написанная в начале 1985-го: «С осени 1982 года появился только один альбом — «Переезд»». Чуть ниже Илья как «замечательные события» упоминает «Жизнь в стиле Heavy Metal» и «Невидимку». Все остальные записи, сделанные за три года в Свердловске, Кормильцев и его ближний круг в упор не замечали. «Новичкам здесь не место» — этот принцип сыграл злую шутку с уральскими рок-консерваторами, быстро отставшими от стремительно менявшихся вкусов аудитории.

Шахрин считает, что к «Чайфу» слишком долго в Свердловске относились, как к новичкам: «У костяка свердловской рок-формации начала 1980-х долгое время было к нам снисходительное отношение: мол, пролетарии, что с них взять… Шахрин — милый парень с внешностью комсомольского активиста, но не более. Некоторые только после середины 1990-х сквозь зубы признали, что да, пожалуй, «Чайф» заслуживает музыкального внимания».

Однако кто бы кем себя ни считал, все друг дружку знали. Про полуторамиллионный Свердловск всегда говорили, что это — большая деревня. Молодым людям, занимающимся одним и тем же делом, в любом случае приходилось общаться, сотрудничать, помогать друг другу. Времена были очень холодные, все старались греться друг о друга. «В столицах многие рассуждали про уникальный свердловский звук, — рассказывает Шахрин. — Эта уникальность складывалась от бедности. Все знали, что у кого есть, и использовали на записях одни и те же инструменты. Все пели в один микрофон «Shure», принадлежавший Бутусову, просили на запись «Fender» Димы Умецкого. Все писались на портастудию Ильи Кормильцева. Откуда уж тут взяться большому разнообразию звучания?»

Занятие музыкой и общение внутри тесного круга единомышленников были делом крайне увлекательным. «Эта жизнь казалась гораздо интереснее окружающей действительности, и она давала возможность от этой действительности укрыться, — вспоминает Андрей Матвеев. — Мы строили свою реальность, жизнь лакированного подполья… Лакированного, потому что все равно все было довольно благополучно».

3 ноября «Урфин Джюс» съездил в Челябинск. Несмотря на трескучий мороз, прием был теплым. Впрочем, к аплодисментам на выезде «джюсовцы» за этот год уже успели привыкнуть. После концерта — традиционный банкет, на этот раз имевший вид грандиозной пьянки в общежитии, где поселили свердловчан. Спали вдевятером на четырех кроватях… Егор отчаянно обнимал Сашу… но, проснувшись и разглядев соседа, был жутко разочарован.

По возвращении домой стало не до лирики. Лакированная крышечка подполья затрещала… До идеологических властей Свердловска дошла информация о концертах «УД» в Казани. Власти взбеленились не на шутку. 21 ноября Пантыкин был вызван на ковер в отдел культуры Свердловского горисполкома. Виктор Олюнин пообещал, что теперь расправится с группой не на словах, а материально. Он объявил, что коллектив официально расформировывается, и то, что группы «Урфин Джюс» больше не существует, будет напечатано во всех газетах. Приведя в пример недавно лишенного советского гражданства Юрия Любимова, чиновник озвучил официальную позицию: если талант идет неверным курсом, то его уничтожают.

Суровость Олюнина легко объяснима. Незадолго перед этим разговором, 5 октября, в Свердловске был арестован Александр Новиков. К тому времени он уже отказался от потуг на рок-н-ролл и выпустил альбом в стиле шансон «Улица Восточная», более известный как «Вези меня, извозчик». Песни Новикова моментально разлетелись по всей стране и даже прозвучали на западных радиостанциях. Арестовали его по уголовной статье за нелегальное изготовление аппаратуры в промышленных масштабах, но все в голос говорили, что страдает он за свои песни. Можно не сомневаться, что городскому отделу культуры сильно накрутили хвост за недоглядство. Так что теперь приходилось, роя носом землю, искать несуществующую крамолу.

А тут еще в недавно созданном еженедельнике «Собеседник» упомянули «Урфин Джюс», и, естественно, не в хвалебном ключе. «Довольно широко «кочуют» сейчас записи выступлений… ансамбля «Урфин Джюс». Не будем говорить о названии группы из Свердловска. Действительность, предстающая перед нами в песнях «Урфина Джюса», настолько перевернута и искажена, что впору задаться вопросом: а стоит ли вообще создавать такое, как, скажем, «Город объедков» — именно так называется один из альбомов ансамбля. Кстати, об этих «альбомах». Не знаю, на каких «студиях» они записаны, но на качество при прослушивании пожаловаться нельзя…» (М. Нефёдов, «Недавно я услышал где-то», № 40, 1984). Несмотря на признание центральной прессой достоинств свердловской звукозаписи, читалось все это зловеще.

Несколько разрядила ситуацию другая столичная публикация. «Литературная газета» отдала почти целую полосу под материал ««Урфин Джюс» меняет имя» (5.12.1984). Специальный корреспондент «Литературки» Валерий Кичин не просто приехал в Свердловск и переговорил с комсомольскими функционерами, он изучал ситуацию, встречался с музыкантами, а затем собрал «круглый стол» с участием Кормильцева и Грахова. Разговор посвятили не шельмованию, а именно проблемам молодежной музыки, в том числе и недопущению ее к аудитории. Концовка, в которой и говорилось о смене группой «устрашающего» названия, была компромиссом между Кичиным и обкомом комсомола. Если бы этой коды не появилось, комсомольское руководство области угрожало сделать все возможное, чтобы материал в газете не вышел.

Статья в «ЛГ» наделала в Свердловске много шума. Ее обсуждали во властных кабинетах, в учреждениях культуры, в учебных заведениях и на кухнях. Горотделу культуры волей-неволей пришлось сбавить обороты — большая московская газета писала, что с рокерами необходимо не расправляться, а разговаривать. Печатное слово тогда ценилось высоко. Именно после выхода материала в «Литературной газете» начался диалог с властями о создании рок-клуба.

«Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придут за тобой»

(Рок-н-ролл и власть)

В начале 1980-х ритм существования Советского государства никак не совпадал с рок-н-ролльным битом. Огромная проржавевшая госмашина двигалась уже по инерции, ее изношенные детали работали вразнобой, вращаясь все медленней. Резкие гитарные звуки и молодой задор юных музыкантов раздражали неповоротливую громадину примерно так же, как тиканье часов сводит с ума больного мигренью. И дело не только в гитарах, неудовольствие вызывало все, что не укладывалось в окостеневшие догмы: непричесанные Союзом писателей литераторы, художники-нонконформисты и всякие прочие тарковские.

Выражения «Рок — музыка протеста» или, того пуще, «музыка бунта» в советской печати применялись исключительно к творчеству западных исполнителей, протестовавших против «ихних капиталистических безобразиев». Так как в СССР все было «чинно и благородно», то и существование «музыки бунта» теряло всякий смысл. А то, что бессмысленно, — ненужно и даже вредно.

Да никто и не думал о бунте. Подавляющее большинство музыкантов никогда не были оппозиционерами и уж тем более — идейными врагами Советской власти. Они родились в СССР, росли последовательно октябрятами, пионерами и комсомольцами, воспитывались в духе заветов Ильича. Для каких-то враждебных идеологий в среднестатистической молодой голове просто не оставалось места. Конечно, рокерам, как и всем гражданам Союза, досаждали отдельные недостатки повседневной советской действительности, но в первой половине 1980-х переходить к масштабным обобщениям и анализу происходящего в целом почти никто из них не пытался. «Мы не представляли себе, что такое социальный протест! — вспоминает Владимир Назимов. — Спроси нас, тех, молодых, про него, мы бы ответили про… Дина Рида! Никто из нас не думал о правах человека, мы просто занимались музыкой, которая нам нравилась».

12 ноября 1981 года музыканты «Урфина Джюса» яростно спорили на репетиции о социальных проблемах страны. Итог этого рубилова вполне невинен и благонадежен. Сводился он к нескольким пунктам. Рокеры не желали коренных перемен. Как все образованные советские люди, они твердо знали, что социализм — более передовая формация, чем капитализм, и сами делали вывод, что рок в СССР — это не бунт, как на Западе, а всего лишь критика отдельных недостатков. Пантыкин сравнивал себя с художниками периода критического реализма и, подобно им, собирался вскрывать гнойники и демонстрировать слушателям их содержимое. Указывать кому-то выход из создавшейся в стране обстановки он не собирался.

Егор Белкин и Илья Кормильцев, 1985. Фото Олега Раковича

История сохранила не только резолютивную часть этого столкновения мнений, но и позиции спорщиков. Белкин считал, что музыканты не имеют права критиковать руководство страны по любому поводу, так как живут неплохо, и если чего-то и не имеют, то сами в этом виноваты. Кормильцев утверждал, что система прогнила сверху донизу, партийная власть коррумпирована, а народ забит. Пантыкин соглашался с обоими.

Различие взглядов на состояние дел в стране определялось социальным положением спорщиков и их интеллектуальным багажом. Белкин на тот момент, как он сам о себе говорил, — «парень от сохи», техник-технолог станков с числовым программным управлением на оборонном заводе. Кормильцев — выпускник университета. Поэтому стычки между пролетарско-правильной и интеллигентско-диссидентской точками зрения были неизбежны. По словам Егора, «Илья всегда считал, что, если ты художник, ты должен находиться в оппозиции к существующему строю. Он от этого убеждения так и не избавился».

Забегая вперед, надо сказать, что спорщиков рассудила не только История, но и судьба одного из них. Белкин «после таких разговоров с продвинутыми ребятами понял, что совсем темненький». Ему захотелось получить хорошее образование. Он поступил на философский факультет университета, закончил его с красным дипломом и начал смотреть на жизнь гораздо более критически.

Как бы ни относились музыканты к глобальным проблемам развитого социализма, прежде всего им хотелось просто сочинять песни и доносить свое творчество до слушателей. Однако уже сама мысль о свободном, неподцензурном искусстве казалась в насквозь идеологизированной стране попыткой расшатать систему. Даже стремление разобраться в самом себе, в своей собственной душе выглядело подозрительно. По мнению Олега Раковича, в то время «погружение в самого себя являлось идеологическим табу, человек должен был гореть за коммунистические идеалы. Говорить о своем месте в обществе закостеневшая уже система запрещала. Почему люди потянулись к року — он давал личностный подход ко всему, прежде всего к себе самому».

Получался замкнутый круг. Музыкантам не давали делиться со слушателем собственными песнями о том, что волнует любого молодого человека — о взаимоотношении его и окружающего мира, о собственном месте в обществе, о любви, наконец! Исполнять штампованные тексты профессиональных поэтов примерно на эти же темы казалось банальным и пошлым. Душа требовала самовыражения, а оно запрещалось. Рокеры «уходили» в магнитофонную культуру и пели на темы, которые подкидывала сама жизнь: о проблемах свободного творчества, например. Это выглядело уже прямым вызовом системе и запрещалось еще строже.

В таких условиях эзопов язык был неизбежен. Чаще всего, по словам Егора Белкина, к иносказаниям приходилось прибегать Кормильцеву, чтобы скрыть так и прущую из него оппозиционность режиму: «Чтобы не запретили, придумывали такие странные экивоки, как «451 градус по Фаренгейту». Ребенку понятно, что Бредбери тут ни при чем, а имеются в виду наши власти. Эта песня о подавлении инакомыслия, о стремлении привести всех к общему знаменателю, а тех, кто не приводится, отправить в цугундер — чистая антисоветчина. Бредбери считался в СССР прогрессивным писателем, и нам с Илюшей пришла в голову гениальная идея: если уж в тексте упоминаются пожарные, растаскивающие горящий череп, сам бог велит нам назвать песню так, чтобы комсомольцы-добровольцы не могли к ней прикопаться. Так мы им и втерли».

Подобные методы широко использовали и другие свердловские группы. По рассказам Полковника, «в «Треке» на каждую песню заранее придумывали удобоваримые объяснения. «Взять одним ударом, разбить привычный мир…» — это о конфликте в семье. Эзопов язык».

«Все песни тех лет завуалированы, читаются между строк, — говорит Олег Ракович. — Ранний Кормильцев, ранний Застырец, ранний Шахрин — чудо, а не поэзия. Позже они так уже не писали. Не было необходимости».

Главным органом, осуществлявшим идеологический контроль в СССР, был «великий и ужасный» Комитет государственной безопасности. Население считало, что КГБ следит за каждым чихом, а уж если этот чих положен на музыку и записан на пленку, то и подавно. Насколько действительно плотно Комитет опекал рокеров, сказать трудно — до рассекречивания его документов начала 1980-х остается в лучшем случае лет сорок. Пока же об этой «заботе» можно судить только по отрывочным воспоминаниям самих опекаемых, в которых нет-нет да и появляются торчащие ушки госбезопасности.

Уже в 1981 году в зале фестиваля Архитектурного института, по словам его организатора Гены Баранова, присутствовали несколько кагэбэшников, которые записывали в блокноты определенные фразы, а потом составляли отчет: «Раньше было негласное правило: если мероприятие собирает более 150 человек, то обязательно должен присутствовать представитель госбезопасности, чтобы проследить, чем там дело пахнет». Через несколько месяцев секретарю комитета комсомола САИ Александру Долгову звонили из КГБ и вежливо интересовались информацией о группе «Урфин Джюс», которая выступала на октябрьском Дне первокурсника.

Интерес компетентных органов к рокерам с годами не ослабевал. А спрос, как известно, рождает предложение. Леониду Порохне довелось читать на себя анонимные доносы: «Они приходили моему приятелю, он одарил меня счастьем познакомиться с ними. Все кляузы были выковыряны из носа, никто с этими соплями разбираться не хотел — понимали, что это бред. Но читать их было очень неприятно».

В 1985 году ансамбль политической песни «Аванте» собрался с концертами в ФРГ. Для усиления позвали бывшего солиста Аркадия Богдановича. Однако «Аванте» укатил в Западную Германию без него — Аркадия благополучно не выпустили. Так лидер группы «Метро» узнал, что где-то в нужном месте на него заведена интересная папочка: «Ребятам из органов слышался в моих текстах антисоветизм. Не знаю почему — я точно в это время ни о чем таком не думал. Мою жену вызывали в КГБ и настоятельно предлагали следить за мной. Намекали: мол, вы же учительница, вам же потом придется в партию вступать. Она ответила, что уже выбрала партию, но не ту, о которой они думают. Я, наивный человек, считал, что такое бывает только в книжках. Когда я руководил ансамблем политпесни в Доме офицеров, один из моих подопечных постоянно расспрашивал меня, почему я пишу такие тексты и что конкретно я имел в виду. Все вокруг догадывались, что это за «музыкант», один я ни о чем не подозревал. Позже я узнал, что он писал неплохие отчеты по основному месту работы».

Хотя Пантыкин и утверждает, что «все истории про милицейские коробки, которые нас постоянно забирали, — выдумки», он признает, что «органы все знали, просто не обращали внимания — пускай себе там бряцают». Постоянный контроль, пусть и негласный, сильно действовал музыкантам на нервы, а некоторых доводил чуть ли не до паранойи, когда везде чудились глаза, уши и другие части тела Большого брата.

Владимир Бегунов на службе

Владимир Бегунов, работавший инспектором ППС, или, проще говоря, милиционером, однажды скучал на вечернем дежурстве в патрульном уазике. Вдруг он увидел, как со стороны стадиона «Динамо» показалась троица: Умецкий, Бутусов и кто-то еще. Все трое были счастливы от обладания двумя бутылками портвейна. В предвкушении приятного времяпровождения, они что-то горячо обсуждали. Володя обрадовался возможности пошутить и отчетливо произнес в «матюгальник»: «Товарищ Бутусов, срочно подойдите к автомобилю!» Реакция была жуткая: «Я бы и сейчас обосрался, а в те годы, да когда тебя лично из милицейской машины… Зря они пошли в рок-н-ролл, а не в бегуны на короткие дистанции с препятствиями — олимпийское золото бы нам было гарантировано. Уходили они профессионально — в разные стороны. Спустя годы на какой-то пьянке все начали делиться байками, я рассказал эту. Бутусов поменялся в лице и чуть не кинулся драться: «Так это был ты?» Оказывается, они шугались несколько месяцев, всем говорили: «Мы под колпаком, они знают наши имена!»»

При здравом размышлении в том, что власть знала их имена, не было ничего удивительного. В Свердловске все друг друга знали. Некоторые рокеры бывали дома у первого секретаря обкома партии Бориса Ельцина, дружили с его дочерью Татьяной. Илья Кормильцев в своем памфлете «Великое рок-н-ролльное надувательство» вспоминал о своем визите в обкомовский дом: «Последнее брежневское лето в Свердловске было умеренно жарким и приятно расслабленным. Мы только что записали «15», и альбом нужно было срочно копировать на бобины. Один «Акай» был у Андрюхи, но у всех остальных были только «Ноты». Тогда, в эпоху аналоговой техники, качество магнитофонов имело важное значение для успеха записи. Второй импортный бобинник нашелся у Таньки, с которой у Андрюхи тогда был роман. Но девушка сказала, что технику навынос не даст, да и родители заругают. Пришлось Андрюхе таскать свою бандуру к Таньке, благо жили они в соседних подъездах обкомовского дома. Копий требовалось много, а перезапись в ту пору производилась исключительно в режиме реального времени. Даже флиртующей парочке бывало тоскливо так подолгу оставаться наедине: так в комнате Таньки в главной квартире города оказался однажды и я. С бутылкой, разумеется. Пили, слушали в сотый раз альбом, и тут в коридоре открылась входная дверь, расположенная прямо рядом с дверью в комнату, где сидели мы. «Хоре шуметь, — шикнула Танька. — Отец пришел!» Мы замерли. Послышались шаги, которые сначала проследовали мимо нас, потом вернулись обратно. Дверь приоткрылась, и показался хозяин. Окинув взглядом комнату, тихо (дальше в глубинах квартиры скрывалась жена) сказал:

— Вижу, молодежь отдыхает? А как насчет того, чтобы отдохнуть с молодежью?

Андрюха сразу понял намек, вытащил из тумбочки нашу бутылку «Havana Club» и налил стакан. Взяв стакан в здоровенную неполнопалую лапищу, хозяин сказал:

— Давайте выпьем за вас, за молодых. Вы еще нам очень понадобитесь, — и потянулся стаканом ко мне.

Посмотрев в глаза этому человеку, которого я в первый и последний раз видел не на экране телевизора, я сказал, как Штирлиц:

— Прозит, Борис Николаевич!»

Наглядное проявление дуализма Советской власти: одной рукой она с рокерами чокалась, а другой — сурово грозила им пальцем. Впрочем, ситуация, когда правая рука не всегда ведает, что творит левая, по мнению врачей, может являться симптомом шизофрении. В данном случае социальной. Болезнь — процесс непредсказуемый, и иногда жесткая к музыкантам Советская власть вдруг делала им подарки.

Многие считали, что такой «подарок», как открытие Свердловского рок-клуба в 1986 году, никак не обошелся без активного участия КГБ. Такого мнения придерживался Алексей Могилевский: «Все кричали: «Мы рокеры! Тра-ля-ля», не замечая, что сидит-то рок-клуб в ДК Свердлова, на Володарского, что с одной стороны — обком партии, с другой — горсовет и обком комсомола за углом, все под колпаком. До Ленина, 17 и Вайнера, 4[24] вообще в тапочках можно было дойти. Это была организация, контролируемая по окружности». Марат Файрушин, курировавший рок-клуб по комсомольской линии, тоже уверен, что КГБ не могло остаться в стороне от этого начинания. «В этом нет ничего удивительного. Тогда время такое было. Любое мало-мальски заметное событие обращало на себя внимание компетентных органов». Однако, по его словам, никакого практического участия в повседневной деятельности рок-клуба Комитет госбезопасности не принимал.

Так или иначе, но главные проблемы рок-музыкантам создавали не милиция и не КГБ, а государственные органы, призванные контролировать культурную жизнь советских людей. Эти управления культуры, отделы культуры, научно-методические центры, межсоюзные дома самодеятельного творчества делали все возможное, чтобы уральский рокер никогда не встретился бы со своим зрителем. В их компетенции находилась выдача самых важных для любой советской группы документов: свидетельства об аттестации коллектива, позволявшего ему выступать перед публикой, и литовки собственных песен, подтверждавших необходимый идейно-политический и художественный уровень. И эти органы делали все, чтобы ни одна рок-группа заветные документы не получила.

Начальник областного управления культуры Юрий Николаевич Тимофеев любил подчеркивать, что возглавляемая им организация — политическая. Он часто говорил своему подчиненному Виктору Зайцеву: «Зайцев, ты — мое ухо. Ты бди!» Выполняя завет начальника, бдело все областное управление. Не отставал и отдел культуры горисполкома. В его кабинетах любимой шуткой было бериевское правило «Враг не дремлет!». Этим же заветом руководствовался Межсоюзный дом самодеятельного творчества (МДСТ), занимавшийся литовкой текстов.

Одна из песен «Метро» была написана на стихи бельгийского поэта Мориса Карема. Как вспоминает Володя Огоньков, когда мечтавшие о возможности концертов «метровцы» пришли в МДСТ, они специально положили листок с переводом с французского поверх остальных. Чиновница, ведавшая литовкой, даже не взглянув на текст, привычно его забраковала. «Позвольте! — возразили ей музыканты. — Вы разве не знаете, что это стихи знаменитого поэта, друга Советского Союза?» И показали специально принесенную книгу. Пристыженная «литовщица» сквозь зубы признала, что стихи действительно неплохие, но ставить на них свою подпись все равно отказалась. Свердловская культура победила бельгийскую поэзию.

Не стоит думать, что в мрачном управлении культуры трудились только твердолобые партийные выдвиженцы — в научно-методическом центре при нем работали методистами не чуждые рок-музыке Андрей Матвеев и Илья Кормильцев. В служебное время они повышали уровень народного творчества, а в свободное — делали рок. С поставленными задачами они справлялись неплохо. Как вспоминает Виктор Зайцев, именно Кормильцев написал справку о творчестве Александра Новикова, запрошенную милицией. Судя по тому, что следователь, который вел дело Новикова, справкой остался удовлетворен, составлена она была высокохудожественно. От Ильи «Урфин Джюс» и все свердловские рокеры получали новости о дуновениях в культурных верхах. В самом начале 1984 года температура там начала заметно падать.

Еще в 1983-м союзное Министерство культуры обратило свое высочайшее внимание на эстрадные ансамбли. Для начала группам, выступавшим на официальной сцене, было предписано иметь в репертуаре не менее 80 % песен, написанных членами Союза композиторов. Популярные «динамики», «карнавалы» и «машины времени» приуныли, но на Урале на упорядочение деятельности официальных ВИА не обратили внимания — подобные экземпляры здесь почти не встречались. Музыканты позубоскалили, что лоббистские возможности Союза композиторов практически безграничны, и на этом успокоились. Но 26 октября появилось письмо Министерства культуры СССР и ВЦСПС № 4/32-817 «О самодеятельных музыкальных эстрадных группах», приказывающее усилить контроль за их репертуаром. В январе 1984-го письмо было растиражировано Управлением культуры Свердловской области и разослано по инстанциям. В сопроводительной записке прямо указывалось: «В настоящее время в некоторых городах и районах… создаются молодежные эстрадные самодеятельные группы. Как правило, подобные музыкальные группы (в частности, объединения любителей рок-музыки) строят свои программы на произведениях собственного сочинения, отличающихся низким идейно-художественным уровнем, объявляют себя приверженцами одного из направлений западной эстрады. Не считая целесообразным активно поддерживать и развивать данные объединения, обращаем Ваше внимание на необходимость… своевременного учета указанных музыкальных групп, внимательного изучения их репертуара, усиление повседневного контроля за их концертной деятельностью…»

Тучи начали явно сгущаться. Гром грянул в апреле на совещании заведующих отделами культуры в Горьком. Выступавший там работник ЦК КПСС зачитал доклад об эстрадной музыке, часть которого была посвящена самодеятельным рок-группам. Прозвучали три города, «где это движение приобрело острый характер — Москва, Ленинград и Свердловск. Рок-группы — явление неоднозначное, требующее пристального внимания со стороны органов культуры». Докладчик зачитал список неоднозначных групп, в котором значились «Машина времени», «Аквариум», «Трек» и «Урфин Джюс».

Свердловскую область на совещании в Горьком представляли заместитель начальника областного Управления культуры Виталий Лешуков и завотделом культуры обкома КПСС Галина Наумова. Упоминание своего города и «своих» рок-групп в докладе работника ЦК произвели на них впечатление. Последовали оргвыводы.

С «Треком» делать что-то было уже поздно — он распался. Взялись за «Урфин Джюс». Пантыкина вызвали в городской отдел культуры, где в ультимативной форме предложили сменить название, доктрину и поэта Кормильцева. Виктор Олюнин строго указал, что распространение записи — это уголовное дело, и такая партизанщина обязательно закончится тюрьмой. Ничего антисоветского в песнях «УД» Олюнин не нашел, но тексты были неоднозначны, то есть, с его точки зрения, безыдейны! На прощание Виктор Николаевич пожелал ансамблю удачи, крепко пожав Пантыкину руку.

Вскоре после этого разговора по Свердловску пошел гулять слух, что название «Урфин Джюс» переводится с английского как «еврейский сирота». Слухмейкеры уверяли, что источник этого лингвистического открытия находится в одном из высоких кабинетов горотдела культуры. В это легко верилось — тамошние работники были так заняты управлением культурой, что прочитать детскую сказку Александра Волкова им явно было недосуг.

Эта версия перевода попала даже на страницы газет и в радиоэфир. Пантыкин тогда долго выяснял: если он — еврейский сирота, то он кто — сионист или антисемит? Никто не мог ему ответить…

Газеты (как центральные, так и местные) вообще принимали в травле рок-музыки активное участие. Полосы пестрели заголовками «Кому нечего сказать, тот громче всех кричит», «Словно рок над этим роком», «Барбаросса рок-н-ролла», «Что слышим мы по воле рока»… Вот, например, характерный пассаж из статьи Игоря Дубровкина под выразительным названием «Джинн из… магнитофона» («На смену!», 06.07.1985): «…Хард-роковое трио со зловещей вывеской «Урфин Джюс». Слушаю запись группы «Путешествие». Старую запись. Слушаю более поздние композиции — «451 градус по Фаренгейту». Монотонный, однообразный «хэви-металл», сплошная эклектика и в инструментальных импровизациях, и в вокальном исполнении. Откровенная беспомощность текстов… Неужели все это действительно интересно? Эпидемия «магнитофонного рока» тем и опасна, что распространяется она, минуя все возможные фильтры цензуры и просто здравого вкуса и смысла. Уровень современной звуковой и записывающей техники «домашних студий» настолько высок, что сегодня можно только личными усилиями наштамповать любое количество кассет собственных опусов».

Через три десятилетия после выхода этого нашумевшего материала Дубровкин уверяет, что написан он был безо всякого заказа: «Мне, воспитанному на классических образцах западного рока, не нравилось, что наши группы сильно снизили музыкальный уровень этого жанра. Для них рок был скорее социальным, а не культурным явлением. В результате сегодня мы видим, что русский рок не оказал никакого влияния на весь жанр в мировом масштабе. Что касается цензуры, то я имел в виду только самоцензуру, адекватный уровень оценки собственного творчества. Конечно, можно истолковать мои слова двояко, но такие были времена, да и печатался я в соответствующем издании». Года за три до написания этих обличительных строк Игорь Дубровкин сам писал тексты для группы «Урфин Джюс». Правда, не свердловской, а первоуральской, появившейся незадолго до пантыкинской и исчезнувшей году в 1982-м. Сегодня он признает, что часть газетной статьи продиктована ревностью к более известному тезке.

Не удивительно, что после подобных газетных статей и официальной «критики» у рокеров начинались проблемы на работе и в учебных заведениях, куда направлялись материалы об их хобби. Справедливости ради надо сказать, что случались такие трудности и раньше — идеологическая машина производила много разной макулатуры. В 1982 году в силу большой загруженности в «Треке» студент выпускного курса физтеха УПИ Саша Гноевых не очень усердно отдавался учебе. Нет, отстающим он не был, но и в отличниках не ходил. Диплом было положено сдать за неделю до предварительной защиты, а Саша чуть запоздал и предоставил его на кафедру с задержкой в три дня. Такое опоздание не являлось из ряда вон выходящим — одновременно с ним сдали дипломы чуть ли не полгруппы. Но именно к Полковнику отнеслись со всей строгостью закона. Он не был допущен к экзаменам, лишен пропуска в закрытую часть физтеха, доступ в которую курировался компетентными органами, и вовсе отчислен из УПИ. Саша бегал по начальству, доходил даже до ректората, выясняя, почему к нему такой индивидуальный подход, но ответ всюду был один и тот же: «Формальный повод (трехдневная задержка) налицо — какие могут быть вопросы?» Наконец, один из преподавателей пояснил ему: «Да не бегай ты. Все равно диплома не получишь. Это уже решено». И добавил странную фразу: «Пантыкин от нас в прошлом году с дипломом ускользнул, а у тебя не выйдет». Тут до Полковника стало что-то доходить. «А при чем тут Пантыкин?» — «Ну вы же с ним какими-то там роками занимаетесь? Вот и занимайся дальше со справкой об окончании вуза. На работу с ней устроиться можно. Все, двигай отсюда». Чуть позже выяснилось, что Саша споткнулся о реакцию института на очередную идеологическую бумагу об усилении работы с молодежью в свете разлагающего действия самодеятельных рок-групп. Работа была усилена — и Полковник вылетел из УПИ без диплома. Защититься он смог только через полтора года. После вручения диплома один из преподавателей кафедры извинился перед ним: «Ты уж не сердись, мы тоже люди подневольные. Да и время такое…»

К 1984 году времена не улучшились. Студентов эстрадно-джазового отделения музучилища Потапкина, Котова и Назимова вызвали в деканат. Заведующий эстрадным отделением музучилища Владимир Полуэктов произнес очень странную речь: «Барабанщик должен играть ровно. А если барабанщик играет неровно, что ему надо делать? Ему надо купить метроном. А если он и после этого играет неровно? Ему надо больше заниматься. Вы все поняли? Идите». Барабанщики ушли, абсолютно ничего не понимая. И только лет через десять Назимов узнал, что в училище тогда пришло указание провести беседы и принять меры ко всяким там рокерам: «Наши мудрые преподаватели указание выполнили, беседу провели, никаких мер к нам не приняв. Огромное им за это спасибо!»

25 июля 1984 года появился приказ Министерства культуры РСФСР № 361 «О мерах по упорядочению деятельности в вокально-инструментальных ансамблях, повышению идейно-художественного уровня их репертуара». В целом он копировал указания «усилить, повысить и строго указать». Что-то новенькое содержалось в приложении к нему. Оно включало обширный список «самодеятельных ВИА и рок-групп, в творчестве которых допускается искажение советской действительности, пропагандируются чуждые нашему обществу идеалы и настроения». Песни «попаданцев» в этот список, так же, как и музыку западных исполнителей, угодивших в еще более обширный перечень, запрещалось транслировать по радио и телевидению, включать на дискотеках.

Из Москвы по регионам был разослан некий базовый список. Из свердловчан в него попали «Метро», «Наутилус», «Трек», «Урфин Джюс» и какой-то непонятный «Фолиант». Это название ни о чем не говорит даже экспертам. Областные управления культуры спускали московский перечень вниз, а на уровне города и районов в него добавляли кого угодно. Так в разных районах Свердловска черные списки пополнились «Чайфом» и «Змей Горыныч бэндом». В последнем случае, видимо, кому-то из чиновников крепко запало в память «страшное» название — к моменту составления документа «ЗГБ» уже давно не функционировал.

По словам Виктора Зайцева, в 1984 году возглавлявшего один из секторов ОНМЦ, список запрещенных групп предназначался в первую очередь для студий звукозаписи. Чиновники управлений культуры в сопровождении милиции часто проверяли студию на Луначарского 130, тем более что от управления до нее был всего квартал. Все было легально, все залитовано ими же. Но Марик Гельфенбейн, руководитель студии, жил в этом же здании и всю «нелегальщину» держал и записывал у себя дома. Все, кто хотел иметь альбомы групп из черного списка, в любое время, кроме дней проверки, могли их получить. Правда, стоили они немного дороже, чем записи Пугачёвой или «Землян». Покупатели к наценке за риск относились с пониманием.

Нельзя сказать, что попадание в черный список сильно испортило жизнь музыкантам. Концертов не было и до появления этих таинственных документов, отчислений от студий звукозаписи они никогда не получали, и на дискотеках их крутили крайне редко. Сегодня рокеры вспоминают в связи с этими списками истории, скорее, забавные. В 1985 году Шахрин неожиданно для самого себя оказался депутатом Кировского райсовета. На сессии ему предложили войти в секцию по культуре: «Мне стало страшно интересно, я почувствовал себя персонажем какой-то шпионской игры. На первом заседании как раз зашел разговор о рок-музыке: «Сейчас под видом всяких диспутов проходят подпольные рок-концерты. К этому очень внимательно нужно относиться. Вот вы, молодой человек, как раз и можете подавать сигналы». Меня просто вспучило: «Тов. Аникина, вы только что список запрещенных групп читали, так вот я играю в одной из них, в самом конце списка, на букву «Ч», и ничего плохого в этом не вижу». Негодование чиновницы было страшным». Через неделю «Чайф» выгнали с репетиционной точки.

О том, что «Чайф» попал в черный список, Володя Бегунов узнал вообще на службе: «Меня, рядового мента, постыдил за это замполит. Тогда никому в голову не приходило, что скоро признаваться в том, что ты служил замполитом, будет стыдно, а говорить, что ты играл в запрещенной рок-группе, станет как-то даже и гордо!»

Через несколько месяцев открылся рок-клуб. Постепенно начали решаться вопросы и с литовкой песен, и с аттестациями коллективов, и с их концертами. Но для отдельных представителей культурных органов время, казалось, остановилось. «Они старались запретить все не такое, непонятное, — вспоминает Шахрин. — Ведь самое страшное — то, что не-по-нят-но. А эти рокеры непонятно о чем поют, непонятно к чему призывают, почему злятся, почему смеются, ёрничают. «Наутилусы» стоят, ноги расставили, в гриме и с закрытыми глазами — непонятно. Или группа «Чайф». Какая бутылка кефира, какой «я похож на новый «Икарус»? Что они имели в виду?» Нашу песню «Вольный ветер» реально запрещали — услышали в припеве «дури-дали». Дури — это же наркотиков дали?! Да и название «Чайф» значит «кайф». Мы специально стали через дефис название писать, объяснять устали».

Одним из последних документов о музыке, вышедших из-под пера Виктора Олюнина, стало письмо в Московскую рок-лабораторию о концертах в Свердловске группы «Звуки Му», сохранившееся в фондах Музея истории Екатеринбурга: «Доводим до вашего сведения, что творческая манера группы и содержание ряда песен вызвали у свердловских зрителей ряд серьезных нареканий. Более того, во время концертного исполнения музыканты произвольно меняли некоторые слова и целые фразы песен… С администратором коллектива состоялся разговор, во время которого было предложено убрать из исполняемого репертуара две песни, содержащие крайне пошлые выражения. Администратор очень неохотно согласился с доводами представителей органов культуры, крайне вызывающе вел себя, постоянно подчеркивая, что…если уж Москва все разрешила, то не надо и спорить об этом. Считаем, что вами должен быть рассмотрен вопрос о мерах воздействия на коллектив группы «Звуки Му» за низкий идейно-художественный уровень концертов, проведенных в г. Свердловске».

На дворе стоял октябрь 1987 года. Язвы социализма уже вовсю вскрывались с телеэкранов, а кому-то не лень было в темноте зрительного зала следить по бумажке, чтобы Мамонов не отступил от утвержденного текста ни на букву. Видимо, этот кто-то твердо помнил слова Виктора Олюнина: «Свердловск — это особое региональное место, здесь идеологические акценты стоят по-другому, нежели в Москве и в Питере…»

Во время работы над этой книгой г-ну Олюнину передали просьбу об интервью. От беседы он уклонился, зато прислал свое собственное сочинение «Экспозиция» с указанием, что в ней можно найти ответы на все вопросы. Книга издана в 2012 году, и рассказывается в ней о том, как Виктор Николаевич в 1987-м помогал неформальным художникам организовать их первую легальную бесцензурную выставку. На ее страницах слово «рок» упомянуто трижды, исключительно как примета перестроечного времени, в одном ряду с бардами, фантастами, видеосалонами и т. п. В качестве ответов на «все вопросы» в книге можно найти всего несколько фраз, в которых автор описывает свой подход к управлению культурой. «В 1983 году меня, Олюнина Виктора Николаевича, партия (была в то время она одна — КПСС!), как тогда говорили, «бросила» на культуру. И в 1983–1988 годах я возглавлял отдел культуры Свердловского горисполкома… Про себя могу сказать, что во мне болезненно боролись верность единожды принятым обязательствам перед Советским государством и КПСС, с одной стороны, а с другой стороны — понимание ущербности политико-идеологического упрямства и лицемерия «старой гвардии» перед неминуемо грядущими эпохальными переменами… Мы сами… вопреки коммунистическому воспитанию, желали этой свободной выставки, как своеобразной разрядки напряженности в сфере, в которой работали не только за страх, но и на совесть!» Человеческая память, как известно, очень избирательна…

Советские рокеры не были противниками Советской власти. Власть сама очень недальновидно зажимала их, прессовала, вытесняла за пределы легального поля, сама, против их воли, превращала молодых музыкантов в своих оппонентов. Изо всех сил стараясь запретить всех этих «урфинов джюсов» и «наутилусов», власть надевала на их головы терновые венцы «борцов за свободу», делая их песни еще более привлекательными для молодежи, а самих рокеров — образцами для подражания. «Социолог Николай Мейнерт очень хорошо сказал, что рок-н-ролл в те годы был островом свободы, — рассуждает Алексей Хоменко. — Существовала мощная и всеобъемлющая система запретов, среди которых сиял один остров свободы. Все, кто стремился к свободе, шли в рок-н-ролл».

Рассвет отечественного рока и саморазрушение системы развитого социализма совпали по времени, но эта одновременность отнюдь не означает причинно-следственную связь. Да, рокеры пели о проблемах, возможно, даже ставили диагноз, но болезни, и тем более летальный исход, дряхлого организма произошли вовсе не по их вине. Рок-музыка, как и любое искусство, — всего лишь зеркало, на которое, как известно, «неча пенять»…

«Искусство в принципе не может разрушить ни социализм, ни капитализм, ни что угодно, — говорит Егор Белкин. — Оно способно только влиять на умы. Неужели, если бы в Свердловске не было рок-клуба, СССР бы существовал до сих пор? Конечно, нет!»

Альбомы 1984

«Метро». «Рок опоздавших»

В первой же песне «Пианист» музыканты отмежевываются от любых возможных обвинений: «Только не стреляйте в пианиста / Пианист ни в чем не виноват». Необходимость такой индульгенции понятна: и в 1984 году, и сегодня претензий к «Метро» можно предъявить много. Наверняка 30 лет назад те, кто слушал их по долгу службы, пеняли «метровцам» за то, что они умудрились поставить в один ряд явно положительного активиста с явно нехорошими алкоголиком, наркоманом и террористом. Да и пассивная жизненная позиция героя альбома могла вызвать сомнения — зачем это воспевать?

Сегодня можно посетовать на качество записи (вокал страшно завален, особенно не повезло песне «Цена» — текст в ней разобрать почти невозможно) и на дисбаланс звучания (слишком много гитары Владимира Огонькова, она и пианино Георгия Березовского, кажется, выпирают из каждой щелочки каждой композиции).

Но давайте, по просьбе музыкантов, не будем «стрелять в пианиста». В заслугу альбому можно поставить неплохие мелодии Аркадия Богдановича (мотив «Пианиста» так вообще прилипчив) и ироническое отношение к окружающей действительности. Главный герой «Метро», тот самый, с пассивной жизненной позицией, сознательно записывается в маргиналы или, говоря по-современному, в лузеры. Он не хочет никуда бежать — ни к светлому будущему, ни в другую сторону. Он плетется позади всех, «догоняя идущего сзади» («Дорога»), да еще и собирает вокруг себя таких же отщепенцев, как он сам («Я должен петь для тех, кто опоздал» — «Рок опоздавших»). К тому же этот «жалкий шут» честно признается: «Я без грязи не умею» («Тушите свет»). Если учесть, что весь этот ёрнический пессимизм обрамлен радостными звуками пионерских горнов и барабанов, становится понятно, почему комсомольские идеологи гневно клеймили группу «Метро» за «злобность».

По воспоминаниям Богдановича, как только появлялись новые песни, группа тут же старалась выпустить новый альбом. Когда все вновь сочиненное было записано, выяснилось, что материала слишком мало, на полноценный альбом не тянет. Недолго думая, «метровцы» прилепили в конец две старых песни, что увеличило хронометраж до приемлемых 34 минут. Зря. Эти две песни, особенно длиннющий «Случайный вальс», резко выпадают из концепции альбома, торча колом в конце фонограммы. Иногда, как говорится, лучше меньше, да лучше!

Д. Лемов, 2016.

«С-34». «Последний день месяца»

Само название альбома навевает мысли о том, что же мы потеряли с исчезновением Советского Союза. Потеря, конечно, сомнительного свойства. А потеряли и уже забыли мы немалое количество слов и терминов, которые наполняли ежедневный лексикон совка. Дефицит, очереди, общественная нагрузка, шабашка, аврал — все эти «прелести» плановой экономики ушли в прошлое. Собственно, как и последний день месяца, когда в Советской стране происходили своего рода чудеса: на производстве начинался аврал — нужно было закрывать план, а в магазинах — опять же для плана — выбрасывался дефицит. То есть само понятие «последний день месяца» — наиболее яркое отображение советского миропорядка. Что и стало отправной точкой альбома.

Казалось бы, попытка создания такого самостоятельного направления, как «сатирический рок», на основе варьирования морализаторства раннего Макаревича и юмора сомнительного качества из самого популярного в Советском Союзе журнала «Крокодил» — затея, заведомо обреченная на провал. В те темные времена оправдать занятие рок-музыкой только и могло подобное заигрывание с сатирой, ведущее, однако, в глухой тупик.

И все же оправдывает эту затею безыскусность гаражного рока отчетливыми панковскими мотивами. Сама же наивность песен альбома «Последний день месяца» проистекает, как и полагается в панк-культуре, из затянувшегося постпубертатного периода, усугубленного опьянением от собственного умения создавать рок-н-ролльные напевы и инфантильной обидой на ни в чем не повинную группу «Police».

Альбом «Последний день месяца» группы «С-34» — яркий пример советского рок-андеграунда, почти бессмысленного, но забавного и даже симпатичного в своей безапелляционности.

Алексей Коршун, 2016

«Урфин Джюс». «Жизнь в стиле heavy metall»

Пожалуй, теперь у нас есть все основания полагать, что последний альбом «УД» вряд ли когда-нибудь станет предпоследним, не говоря уж о ближайшем времени. Отсюда — соблазн: назвать рецензию как-нибудь вроде «Смерть в стиле…» Мрачновато, но, во всяком случае, пока явственно наметилось деятельное выделение эгиды Белкин—Кормильцев из-под эгиды Пантыкина. При этом надо отдать должное «джюсовцам», не слышно ни злобного пыхтения, ни возгласов типа «забирай свои тряпки, отдавай мои куклы»; скорее, нужно говорить о естественном продолжении

Что же касается последней записи, то сами музыканты «УД» не раз отзывались о ней, как о принципиальном доведении до конца, раз уж начали; как о выполнении нелегкого обязательства перед самими собой, или даже — как о своего рода отстаивании у станка.

Выросший профессионализм группы напугал некоторых музыкантов, которые кисло закривились, стали говорить о похолодании и с умилением (несколько неожиданным) вспоминать фейерверк «Пятнадчика». Стыдно и обидно за этот инстинкт конкурентной борьбы, хотя и загнанной подчас в глубины подсознания, но чрезвычайно живучий! Братья и сестры! Давайте бороться против профессионального жлобизма, а не против профессионального мастерства.

«УД» прошел этап параноидального «детства» («Путешествие»), затем этап интуитивного тыка («15»). Начиная с «Жизни в стиле…» группа выходит на этап осмысленного творчества. Этот альбом — солидно и уверенно поставленная веха.

Но, может быть, гораздо важнее то, что этот альбом заслуживает самого горячего признания не только «рыцарей тертого джута», но и тех, кто помоложе, а с другой стороны (и это не менее радостно!) — вызовет глубокое экзематическое раздражение «тети с толстым задом и дяди с полным животом»!

«Контакт» — вещь, открывающая альбом, — вполне ясно определяет исходную точку, исходный вопрос или, попросту говоря, тему. Честь и хвала «УД»! Поскольку это — вопрос «Что я должен сказать?». Заметьте: не риторическое «Где я? Кто я? Куда я?», не самоуверенное «а сами-то вы, публика-дура?», но именно «Что я, музыкант, должен сказать, чтобы пробить стену непонимания?». Перед нами настоящий шлягер, причем, с одной стороны, — никакого тумана, а с другой — нет этого дурного демократизма въедливой строки.

Если не бояться того, что ясность концепции будет названа схематизмом, можно следующие пять пьес альбома преподнести как поиски решения, как своего рода суету вокруг контакта. Впрочем, такое понимание наверняка не единственное.

«Музей мадам Тюссо» — не просто очередное протаскивание идеи «человек-автомат-кукла — это плохо!». На этот раз не роботы, не безликие манекены вовлекают человека в свой магический танец, а вполне определенные восковые изображения великих людей. Кто из наших доморощенных рок-музыкантов хоть раз в душе, порой безотчетно, не подражал любимым звездам, не хотел быть похожим хоть в чем-то на них?

Уподобление такому подражанию (а вспомните-ка еще, кстати, школьное «мой идеал человека») танцу с восковыми фигурами — на мой взгляд, идея свежая и сильная, и последняя строчка «ты покинешь музей…», наверное, любого заставит мысленно добавить не спетое, но достаточно явное слово «навсегда».

К сожалению или к счастью, я до сих пор по техническим причинам не слышал пьесы «Гнилое золото». Скажу только одно: по-моему, текст — не в контекст.

Следующий номер — «Соблюдай дистанцию!» — поражает совершенно оригинальным, но отнюдь не сверх эффектным и не вызывающим музыкальным решением. Эта штука неожиданно заставляет констатировать: от сарказма до сентиментальности — один шаг. Уже ради одного этого открытия стоило не только записывать альбом, но и вообще делать музыку!

«Одержимый скоростью» — композиция типа «Человека наподобие ветра». К сожалению, это не очень выгодная ассоциация: «Человек наподобие ветра» — откровение высочайшего класса. Новая же ипостась образа по сравнению с ним выглядит более рассудочно и, хотя очень естественно укладывается в контекст альбома, вызывает гораздо меньший эмоциональный накал, чем это, кажется, должна делать тема одержимости чем бы то ни было.

«Мегаломания», подобно видоизмененному рефрену, повторяет идею «Музея мадам Тюссо», но на совершенно другом и, несомненно, более живом материале. Егор здесь просто великолепен! В характере, в жиле! И даже непонятно (да и неважно!), сохраняет ли он в себе или просто умело воспроизводит этот подростковый вкус и эту подростковую злость, которые одних наших музыкантов сводят на нет, а другим — давно перестали сниться.

«Физиология звукозаписи» — это ведь не только личное и вполне искреннее переживание момента отрыва результата от творчества. Это еще и задачка об отыскании предела функционирования собственной музыки. И, кажется, эта задачка вполне определенно решена «УД».

«Полный круг — 1975» — вещь, которую наверняка поймут и полюбят многие, потому что она — ясная, потому что она — чистая, потому что она покушается на иллюзии, но не лишает оптимизма. Надо обладать немалым мужеством, чтобы сказать себе: «Полный круг завершен…» И, если выйти за пределы образного строя пенсии, завершение полного круга как раз наводит на мысли о вехе, о точке… Казалось бы, этим и следовало закончить альбом.

Но вслед за точкой начинается новая повесть, рисуется новый круг. Заглавная пьеса, завершающая запись, воплощает уверенное упрямое движение, движение на свет, через любые преграды. И пускай снобы-меломаны тыкают пальцем в музыку Пантыкина, хвастая слуховой памятью: «Это Цеппелин, это Макаревич, а это еще кто-нибудь…». Они все еще не могут расслышать собственный Сашин почерк, сложившийся не из уворованных мотивов какого-нибудь одного модного образца, а на базе усвоения и переосмысления всевозможных музыкальных течений. И пускай этот альбом никогда не станет предпоследним альбомом «УД»!

А. Резин

(«Свердловское рок-обозрение», № 1, 1986)

«Флаг». «Рок-монолог «Люди»»

Ох уж эти всенародно любимые звуки «Машины времени» и «Воскресенья»… Тот, кто слышал их хоть раз, не мог не попасть под очарование этих песен. Тот, кто слышал их полсотни раз, наверняка хотел играть так же, как они. После сотого прослушивания играть как-либо иначе уже не хотелось…

До записи своего дебютного альбома музыканты группы «Флаг», судя по всему, переслушали песни монстров столичного рока раз пятьсот. Поэтому их «Рок-монолог «Люди»» получился, скорее, рок-мадригалом, рок-признанием в рок-любви к своим старшим коллегам из Москвы. Все сделано на высоте: красивые мелодии Александра Тропынина, умные и ладные стихи Александра Пьянкова, изящные аранжировки Владимира Коровина, профессиональная игра всей группы… Даже композиция альбома выстроена по всем правилам: песня лирическая, песня юмористическая, песня антивоенная. Словом, присутствует все, что должно быть в настоящем альбоме. А вот настоящести и не хватает. Все сделано как бы с оглядкой вверх на сияющие фигуры Макаревича, Романова и пр. Из-за этих постоянных оглядок не удалось заметить, что свой собственный альбом получился явно вторичным.

Ощущение «Я где-то это уже слышал» гасит заключительный трек «10 лет после школьного бала». Написанная под впечатлением реального ухода из жизни однокашника, эта яростно-надрывная песня предельно искренна. Музыкантам пришлось несколько дней оббегать морги, чтобы найти неопознанное тело своего пропавшего друга, — тут уж не до оглядки на образцы столичного рока. Такая песня могла родиться только из глубоко пережитой эмоции, рискованной для собственных нервов и сердца. Опасная это вещь — рок-н-ролл…

Д. Лемов. 2016

«Чайф». «Визовский пруд»

Пленка, записанная в прямом смысле слова на коленке: бытовой магнитофон, акустическая гитара и очень много шума. Не сразу понимаешь, что из этого гула — помехи, а что — звуки, специально извлекаемые из примитивной перкуссии и странного инструмента панк-труба. Печальные завывания духового прибамбаса, изготовленного Вадиком Кукушкиным из трубки для подводного плавания, быстро надоедают, и начинаешь относиться к ним, как к техническому браку. В общем, это артефакт, который вряд ли заслужил бы места в истории, если б не одно «но»…

Уровень материала совершенно не соответствует уровню, извиняюсь за выражение, звукозаписи. Из дюжины песен, вошедших в «Визовский пруд», одиннадцать исполнялись «Чайфом» и спустя несколько лет, девять были позже перезаписаны (некоторые — и не по разу), а «Пиво», «Бичи» и «Квадратный вальс» вошли в «чайфовский» золотой фонд и поются на концертах даже три десятилетия спустя. Нехилый КПД для альбома-наколенника!

Все песни, правда, юмористические. Шахрин постеснялся пока раскрыть лирическую грань своего таланта. С другой стороны, панк-труба — не лучший аккомпанемент для «Завяжи мне глаза».

В любом случае шельф «Визовского пруда» оказался золотоносным. Создатели тщательно скрывали этот неказистый с виду клад три десятка лет. Наверное, правильно. Необходимо время, чтобы драгоценное содержание заблистало так ярко, что на примитивную форму можно просто не обращать внимание.

Д. Лемов, 2016.

1985. «Мы уже устали ждать…»

1985 год — год низкого старта. Уже наступило осознание своих музыкальных сил, уже сформировались собственные поэтические традиции. Для рывка не хватало только главного — открытия дороги к слушателю. В борьбе за снятие барьеров прошел весь год.

«Наутилус Помпилиус» и «Урфин Джюс» в Челябинске. Фото Леонида Порохни

«Я провернут через мясорубку дней»

(1985. Хроника)

Год начался уныло. Тусовка вяло обсуждала третий альбом «Урфина Джюса», который Пантыкин чуть ли не силком заставлял слушать каждого встречного. Большинство оценок его не радовало — многим не нравились ни материал, ни качество записи. Ознакомились с «Жизнью в стиле…» и во властных кабинетах. 16 января «УД»+Грахов посетили обком ВЛКСМ, пытаясь заинтересовать комсомольцев свежей пленкой. Обкомовцы сквозь зубы процедили, что три песни («Музей мадам Тюссо», «Гнилое золото» и «Физиология звукозаписи») еще более-менее, а все остальное забраковали. Объяснения «низкого качества» песен были столь нелепы, что смеяться в голос авторам мешала только серьезность обстановки.

Встречи в культурных инстанциях тоже имели результат скорее плачевный. Заместитель начальника управления культуры Виталий Лешуков отечески обещал предоставить «Урфину» базу в еще не открывшемся ДК МЖК. Но этот пряник был обременен несколькими чувствительными ударами кнута. Группу обязывали выступать только с письменного разрешения управления культуры, не казать носа за пределы города, исполнять не менее 80 % песен советских композиторов и главное — сменить название на «Группу МЖК». По сравнению с этими условиями даже Олюнин казался более милостивым — он мог бы удовлетвориться и вывеской «Группа Пантыкина».

Все это привело Сашу в уныние. В поисках альтернативы он вместе со Скрипкарем и Савицким обсуждал возможность возрождения «Сонанса» — более безобидного, с точки зрения властей, коллектива — и подумывал о написании рок-оперы.

Пока «Урфин Джюс» бегал по инстанциям и искал, чем бы себя занять, Бутусов с Умецким, взяв третьим клавишника Виктора «Пифу» Комарова, заперлись в однокомнатной квартире на Щорса. Порохня с Тариком писали на кормильцевскую порта-студию их новый альбом. Хозяин квартиры, однокурсник «наутилусов» Дима Воробьёв, уехал в отпуск и рекорд-сессии не мешал. Но стены в доме были тонкие, и Славины рулады могли переполошить соседей — запись происходила в основном в ночное время. Поэтому в тех местах, где требовалось форсировать вокал, Бутусов пел в лежачем положении — его с микрофоном накрывали всеми имеющимися матрасами и одеялами, и под этой мягкой звуконепроницаемой грудой он вопил в свое удовольствие. Правда, удовольствия было мало: под тяжестью перин он рисковал задохнуться.

Восьмого марта запись альбома, получившего название «Невидимка», была закончена. Новое творение группы в тот же вечер включили на дискотеке в арховском общежитии, но танцующие не оценили историчности момента. На следующий день состоялась «официальная» презентация релиза. На квартиру Воробьёва пришел целый конклав. Человек шесть, в том числе Грахов, Белкин, Матвеев. Все уселись на полу, включили портастудию. Прослушали альбом. Несколько минут тишины. Потом начались осторожные высказывания. Народ был ошарашен. Это звучало абсолютно не в свердловском стиле. Драм-машина, четкий ритм, аккуратные клавиши, Славин вокал, исполненный какого-то страдания. Матвеев был просто пришиблен: ««Невидимка» стал огромной неожиданностью. Никто не думал, что такое можно сделать».

В тот же вечер в общежитии САИ выступал приехавший из Питера Башлачёв, но местные махры все еще переваривали «Невидимку», поэтому концерта СашБаша почти не отразили. На «наутилусов» со всех сторон сыпались поздравления.

Кстати, именно в этот день было объявлено, что «Наутилус» теперь еще и «Помпилиус». Довесок к названию предложил сделать Илья Кормильцев. Музыканты боялись, как бы их не начали путать с московскими тезками. Имена бывших участников «Машины времени» Евгения Маргулиса и Сергея Кавагоэ давали столичному «Наутилусу» фору, и уральцы боялись затеряться в тени… Через три года московский «Наутилус» не выдержал конкуренции с «НП» и распался…

Одно из первых прослушиваний «Невидимки» проходило дома у Пифы. Слушали и пили, причем пили больше. Потом началось нетрезвое обсуждение. Раздались голоса, что новый «Наутилус» — это попса и не имеет права именоваться роком. Бледного Бутусова закидали этими обвинениями по самую макушку. Умецкий с гитаристом «Метро» Володей Огоньковым, не любившие подобных философских базаров, ушли в дальнюю комнату, где бухали портвейн и травили анекдоты. Вдруг Умецкий заметил прошмыгнувшего на кухню Славу, схватил бутылку и бросился за ним. Влетев на кухню, собутыльники увидели разожженную газовую конфорку и пьяного в хлам Бутусова, разматывающего пленку «Basf» с драгоценной «нулевой» копией «Невидимки» на пол. Схваченный поджигатель стал кричать: «Пустите, я не выпущу это! Я уничтожу это говно!» Первым делом Дима смотал обратно на катушку пленку, а затем насильно влил в рот лидеру будущей супергруппы немного портвейна. Эта доза стала последней алкогольной каплей, необходимой для перехода Бутусова в стадию тревожного сна. Наутро он ничего не помнил. Все остальные даже ничего не заметили. Уничтожение пленки не было бы катастрофичным — к тому моменту существовало уже несколько копий, но Слава в том разрушительном порыве готов был стереть с лица земли все следы своего детища. Столь болезненная реакция на критику заставила хранить драгоценный оригинал под семью замками и уж точно не брать его с собой на «музыковедческие» застолья.

«Невидимка» быстро разошелся по стране. На альбом обратила внимание даже московская рок-пресса, обычно с некоторым снобизмом посматривавшая на провинцию. Журнал «Урлайт» в начале 1986 года опубликовал рецензию Евгения Матусова, укрывшегося за псевдонимом Робинзон: «Ребята поют о взрослении, о расставании с девушкой своей мечты, о мисс Америке. Очень лирическая песня и очень грустная… Говорят, свердловские группы слишком увлекаются мистикой, что первый диск «Наутилуса» был сплошной «мистикой». Я не слышал первого диска «Наутилуса», плохо разбирал слова на концерте свердловской группы «Трек», не слышал «Урфин Джюса», но если кто-то должен напоминать в музыке о смерти — пусть это делает Свердловск…»

Тем временем начался процесс активного сотрудничества Бутусова и Кормильцева. «Наутилус» вместе с Ильей частенько зависали в коммунальной квартире, где жил Пифа. Кроме хозяина в комнате обитал еще манекен Федор — существо мертвенно-страшного вида, сотворенное группой «Трек» в натуральную величину из поролона на деревянном каркасе. Витя его приодел, сделал парик. Федя жил между балконной дверью и шторой. Гостю-новичку обычно предлагали отдернуть штору, и милый Федя оказывался с ним нос к носу. Реакция следовала самая разнообразная, беременные женщины были очень недовольны.

Трио «Наутилус Помпилиус». Фото Дмитрия Константинова

Во время одной из посиделок Слава подарил Кормильцеву «Алена Делона». Взял и просто под гитару его спел. Прозвучало это так неинтересно, что Илья пришел в неистовство. Славу он бить не стал, отыгрался на безответном Феде — схватил его и швырнул с балкона. Федор, гремя деревянными сочленениями, пролетел три этажа и упал рядом с греющимися на майском солнышке старушками на лавочках. Они с изумлением наблюдали, как выскочившая из подъезда веселая компания с причитаниями и наставлениями типа «осторожно, голову берегите» занесла тело самоубийцы в подъезд. «После этого бабушки обращали на меня внимание целых две недели», — до сих пор гордится Виктор.

«Невидимка» дал толчок к активизации рок-жизни. Белкин стал готовиться к записи своего сольника. Группа «Группа» тоже засела за магнитофон. Они собирались закончить альбом в конце весны. Клуб завода имени Воровского сотрясался от концептуальных замыслов Андрея Матвеева и пения его жены. Антон Нифантьев играл на басу, соло на саксофоне в песне «Бражник мертвая голова» исполнял Могилевский… Но результата почти никто не услышал — звукорежиссер вскоре уехал куда-то в Сибирь, прихватив единственную пленку. На этом весь концептуализм «Группы» и закончился.

Из недр телестудии вышел на свет альбом «Книга жалоб» новой группы «Тайм-Аут». Весь материал написал басист Слава Устюгов, чьим любимым автором был Юрий Антонов. Песни получались соответствующие. Вместе со своим братом гитаристом Пашей и с экс-барабанщиком «Метро» Игорем Злобиным, с которым они вместе работали на заводе «Пневмостроймашина», они создали группу. Чуть позже к ним присоединился клавишник Марк Герасименко. Многие считали лидером группы Злобина, но он был просто делегатом от коллектива, выбранным на общем собрании за свою коммуникабельность и многочисленные знакомства с рокерами. Кроме того, у Игоря оказался самый приятный из всех голос, и он стал вдобавок ко всему еще и вокалистом. Несмотря на эстрадную направленность «Тайм-Аута», его музыканты в 1985–1986 годах были заметными персонажами в рок-тусовке.

Еще один проект увидел свет в мае. Над сольником Жени Димова работала куча народу: на басу по очереди играли Скрипкарь, Умецкий и будущий барабанщик «Агаты Кристи» Петр Май, пел Бутусов, мелодию одной из песен сочинил Балашов, писал Полковник. Женя был хорошим другом и умел заражать товарищей своими идеями. Альбом «Мост» получился спорным — одни ставили ему в заслугу то, что Димов смог создать определенное настроение, другие утверждали, что это вообще не рок, а нудный электропоп.

Коллега Димова по «Треку» Игорь Скрипкарь тоже начал шевелиться. Он дождался возвращения из армии Андрея «Пионера» Котова, отбарабанившего на нескольких песнях «Трека-III», и они вместе стали работать над материалом Игоря. На помощь школьному другу пришел Пантыкин, взявшийся за аранжировку скрипкаревских набросков. Порядок в творческий процесс вносил Полковник, фиксировавший на пленку все музыкальные «рыбы».

Начал работу над своим вторым творением «Флаг». Группа кардинально сменила состав. За ударные уселся вундеркинд барабанных палочек Алик Потапкин, который уже на первом курсе музучилища подыгрывал на экзамене выпускникам. Клавишные партии исполнил его приятель Лева Шутылёв. Часть песен спел Алексей Могилевский. Альбом «Поражение в кредит» большого ажиотажа не вызвал — он явно находился в кильватере «флаговского» дебюта.

Первого июня материал «Невидимки» был впервые исполнен со сцены. Правда, произошло это не в Свердловске, а в соседнем Челябинске. Тамошний антрепренер Валерий Басманов решил устроить концерт «Наутилуса» и Юрия Шевчука. За компанию с «НП» поехали Белкин и Пантыкин. Выступать они не собирались. Но Шевчук прибыть в Челябинск не смог, и Басманов кинулся в ноги «урфинам», умоляя спасти мероприятие.

«УД» не репетировал с прошлого года, и в наличии были только 2/3 состава, но нет ничего невозможного. Раздобыв у местных музыкантов дополнительные клавиши, Пантыкин начал судорожно забивать в Пифину «Yamaha» партию ударных. Составили программу из семи вещей, пару раз ее прогнали.

Первыми выступали «Нау». Они представили публике свою новую вокалистку — еще 15 мая в группу позвали Настю Полеву. Новый альбом был исполнен полностью. Настя солировала в «Князе тишины», подпевала Бутусову в «Последнем письме» и «Мифической столовой». В «Столовой» пришлось поработать голосом и Пифе: «Слава забыл текст, и я подхватил за него. Слова он вспомнил, но закончить куплет я уже ему не дал. Сам пел». Две сотни зрителей принимали очень хорошо. И «Наутилус» презентовал две новые песни: «Клипсо Калипсо» спела Настя, а «Взгляд с экрана» (представленный ведущим как «Любовь на стене») — Бутусов. Завершил концерт «Анабасис», казавшийся песней из прошлой жизни.

Дуэт «Урфин Джюс» выступил с программой фокусов — без барабанов и баса. Белкин-то привычно играл на гитаре, а Пантыкину пришлось управляться сразу с двумя клавишами. Одним глазом он подсматривал в инструкцию, другим — в слова песен, которые за полгода простоя успел подзабыть. Звучал «УД» непривычно, драм-машина придавала музыке механический оттенок, в перекроенных на скорую руку аранжировках зияли дыры. Но публика не обращала внимания на такие мелочи — «Урфин Джюс» в Челябинске любили и готовы были слушать даже в усеченном составе. Аплодисментами встречали все шесть песен, на бис заставили сыграть «Мегаломанию». И музыканты, и зрители разошлись очень довольные.

Вернувшись домой, Пантыкин с новыми силами принялся за свою рок-оперу. Кормильцев заниматься ею отказался, и Саша нашел соавтора в лице «трековского» поэта Аркадия Застырца. Замысел начинал приобретать смутные очертания. В творении под рабочим названием «Каспер Хаузер» предполагался захватывающий сюжет. Аркадию процесс сочинительства нравился: «С Сашей можно было работать, сидя за роялем, — это огромное преимущество. Он показывал мне какой-то набросок, я на него начинал сочинять текст, он под текст что-то в этом наброске изменял — мы с ним двигались навстречу друг другу. Жаль, что наше с ним сотрудничество не привело к более значительным результатам. Мы то сбегались, то разбегались».

Александр довольно быстро охладел к затее с оперой. Перед ним открывалась перспектива более заманчивая. Театр юного зрителя заказал музыку к спектаклю «Три пишем, два в уме», который ставил молодой режиссер Дмитрий Астрахан. Действие происходило в ПТУ. В свободное от учебы и споров с мастером время ученики играли в ВИА. Помимо музыкального сопровождения, к спектаклю Пантыкину пришлось придумывать и репертуар ПТУшного ансамбля. Естественно, актеры играть не умели — их с грехом пополам научили двигать руками по грифам под фонограмму. Зато фонограмма была нехилая — для записи попурри из песен «Машины времени» были привлечены Бутусов, Умецкий и Назимов. Эта постановка стала первой в длинной череде спектаклей, опер и балетов, музыку к которым написал Александр Пантыкин.

Запах кулис волновал не только его. После завершения недолгой и бесславной жизни «Группы» Огоньков написал песню на стихи Владимира Солоухина, по мотивам которой сделали театральную мини-постановку. Из этого проекта вылупилась группа «Театр». Первый состав этого коллектива оказался недолговечным, рассыпавшись из-за творческих конфликтов. На его обломках возникло еще одно огоньковское детище — «Раут».

Весной решил издать свои песни «Чайф». В марте Шахрин с помощью Михаила Перова записал на квартире Андрея Матвеева сборник акустических песен, который назвал «Волна простоты». Запись альбома «Дурные сны» происходила в мае дома у Шахрина. Посреди комнаты соорудили юрту из ковра, куда усадили Олега Решетникова с перкуссией. Трещотки, стукалки, ксилофон, две акустические гитары, губная гармошка да немножко баса — вот и вся инструментальная палитра «Чайфа» на тот момент. Обе записи решили объединить в двойной альбом «Жизнь в розовом дыму».

27 июня началась запись белкинского сольника. Работа шла в одной из комнат клуба горного института. За его дверями и за спиной директора клуба Тани Монаховой музыканты чувствовали себя как за каменной стеной и могли творить что угодно. Над сольником трудился «Урфин Джюс» в полном составе. Настя и Лева Шутылёв из «Флага» подпевали. Пифа помог с драм-машиной. Могилевский исполнил партии саксофона: «Период записи «Около радио» был чудесным творческим моментом. Конечно, мое участие было небольшим, но я и не старался лезть вперед. Меня приняли ко двору, посчитали своим — это уже было замечательно».

Запись сольного альбома Егора Белкина, 1985. Фото Дмитрия Константинова

Звуком занимались Порохня, Тарик и Резников. Комната в клубе, хотя и была оббита звукопоглощающими панелями, для студийной работы подходила плохо. При записи «Банановой республики» Порохня специально выгонял Могилевского на сцену, чтобы в записи партии саксофона принимал участие весь пустой зрительный зал, резонируя вместе с инструментом. Закончить альбом «Около радио» удалось только к 16 июля. Продолжительность сессии объяснялась многочисленными помехами. Пантыкин сдавал вступительные экзамены в консерваторию, порой вредные сторожихи запрещали шуметь по ночам, да еще пьяный Кормильцев врывался в студию, кричал, что все это «халтура и совдепия», и порывался набить Егору морду.

Несмотря на все препоны, удалось не только завершить сольник, но и в часы вынужденного простоя записать Пинину песню «Возвращение», которая, как предполагалось, должна была стать началом еще одного сольного альбома, на сей раз Виктора Резникова. Но не случилось — Пине пришлось срочно уехать в свою «Незабудку», намечались очередные гастроли.

В городе «Около радио» произвел приятное впечатление, которое усилилось после того, как Белкин в начале августа полностью переписал вокальные партии. Музыка Егора звучала современнее, чем песни «Урфина Джюса». Это не помешало Пантыкину несколько раз предлагать соратникам по группе объявить сольник четвертым альбомом «УД». Егор не согласился.

В период студенческих каникул в одной из комнат радиофака УПИ колдовала над магнитофонами группа «РТФ». Барабанщик Петр Май уехал по распределению в Сургут, поэтому при записи решили обойтись электронными ударными. Но отечественный примитивный синтезатор не позволял забивать себе в память звуки сразу всей ударной установки. Пришлось ее «дробить» и записывать по отдельности партии бочки, рабочего барабана и т. д. Количество наложений приближалось к критическому. Но Вадик Самойлов справился с задачей, и альбом «Голос» вышел в свет.

Во вторую половину лета и начало осени свердловская рок-жизнь почти замерла. Музыканты были заняты обсуждением проблем с организацией рок-клуба на многочисленных собраниях и заседаниях в разнообразных инстанциях. Времени на музыку почти не оставалось. В конце сентября Кормильцев и Порохня предложили прозаседавшимся музыкантам создать сборник свердловского рока. В него хотели включить новые, еще не записывавшиеся песни нескольких групп. Предложения были сделаны «Наутилусу», «Чайфу», «Флагу», возрождавшемуся «Р-клубу» и персонально Пантыкину. Никто не отказался, но затея окончилась пшиком. Только «НП» записали для сборника две новые песни — «Снежные волки», в которой солировали Настя Полева и шестилетняя Аня Бутусова, и «Каждый вздох». У остальных музыкантов не нашлось времени.

Сезон открыл «Чайф», выступивший 29 сентября в новом ДК МЖК. Это был первый рок-концерт в Свердловске почти за два года, со времен «Некоторых вопросов…» Маленький зал напоминал цветник — в него набился почти весь цвет свердловского рока: «Урфин Джюс», «Наутилус», «Флаг», «Сфинкс», «С-34» и осколки «Группы». Андрей Матвеев представил музыкантов и рассказал о записанном ими весной двойном альбоме. Шахрин, объявляя первые две песни, смущался, но потом разошелся. Зал особенно тепло принимал вещи, которые Володя «привязывал» к известным в городе местам. «Джинсовый фрак» он объявил, как «случай в ресторане «Старая крепость»» («Мы туда не ходим», — вставил Бегунов). «Локализованы» были и «33-й маршрут», и «Пиво», воспевавшее соседний парк «Каменные палатки». «Он сам» Шахрин посвятил «одному любимому многими ленинградскому музыканту», обозначив некоторую свою обособленность от традиций уральской рок-школы. Более чем часовой концерт вместил 21 песню и крепко вписал название «Чайф» в негласные табели о рангах. Правда, пока далеко не на первых позициях. Дебютантов горячо поздравляли — и собственно с концертом, и с тем, что они смогли наконец-то нарушить затянувшееся молчание Свердловска. С тех пор 29 сентября «Чайф» считает официальным днем своего рождения.

После концерта в МЖК к Шахрину подошли «наутилусы», восхитились уютным залом и размечтались, как бы им здесь выступить. «Я пошел с этой идеей к директору клуба Сереже Ивкину. Он показал мне список запрещенных групп, где фигурировал «Наутилус», но я уломал его выдать это все за итоговый концерт конкурса самодеятельности архитектурного института».

Концерт наметили на 26 октября. Особо о нем не распространялись, но не из-за суперподпольности. Зал был маленький, с крохотным балкончиком, и все желающие не смогли бы войти физически. В Архе изготовили фотоспособом 150 билетов с тремя стилизованными фигурками. Когда число зрителей перевалило за две сотни, контролеры на входе почуяли подвох. Скрупулезное сличение заведомо подлинных билетов с подозрительными доказало, что преподавание графики в архитектурном институте было на высоте. Проходки подделывали не только с помощью фотоувеличителя, но и виртуозно рисуя те самые фигурки на какой-то лощеной бумаге. Видимо, групп фальшивобилетчиков было несколько, и до момента разоблачения они с помощью своей продукции успели плотно набить зал.

Зрители толпились на расстоянии полутора метров от импровизированной сцены. Было душно. Воздух нагревали мощные лампы подсветки. Трое «наутилусов» плюс Настя решили устроить подобие шоу — глаз радовали костюмы, сильно напоминавшие пижамы. Звук радовал уши гораздо меньше — все плавало, гудело и отдавалось эхом. Но аудиторию это смущало мало. «Невидимку» все знали наизусть, а новых, незнакомых песен было немного. Почти полуторачасовой концерт прошел в теплой дружеской обстановке.

Народ уже расходился, когда примчалась комиссия из района. Ивкин успокаивал проверяющих, что, мол, самодеятельность это, что, мол, все чисто и даже не накурено, когда вдруг в кабинет директора вломился однокашник музыкантов Игорь «Терри» Перин и с порога закричал: «А что, «наутилусы» уже уехали?» На этом концерты в ДК МЖК закончились, и закончилась карьера Сережи Ивкина как директора клуба.

Череда концертных мероприятий прервалась. На 9 ноября намечалось совместное выступление «Урфина Джюса» и «Наутилуса» в ДК «Урал». Но после звонка начальника отдела идеологической и культурно-массовой работы обкома ВЛКСМ Сергея Лацкова исчезли даже мысли о возможности рок-концерта.

Мысли исчезли, но кипучая рок-н-ролльная энергия требовала выхода. В начале зимы Шахрин придумал записать песни «Чайфа» силами не собственного полуакустического трио, а с привлечением максимального количества музыкантов. В первую очередь своей идеей записать альбом он поделился с Матвеевым и Леней Порохней. Они ее поддержали, и стало понятно, что это не междусобойчик группы «Чайф», а что-то потенциально интересное. Гипотетическая возможность общего сэйшена или совместной записи стала отличным поводом собраться и что-то сотворить. Идея была абсолютно авантюрная, но результат получился, по мнению Шахрина, волшебный, замечательно передающий ту атмосферу: «Не важно, какое качество записи получилось. Сыграй мы эти песни снова, отрепетировав их, и атмосфера бы ушла. Но из того, что возможно было сделать, мы выжали максимальный результат».

Комнату «ВИА "Песенка"» в ДК Горького, где базировался «Чайф», разделили пополам какими-то тряпками. В одной половине бухали, в другой — работали. Силы были задействованы неслабые: три барабанщика (Назимов, Потапкин и Володя Маликов), два басиста (Умецкий и Нифантьев), два гитариста (Белкин и Огоньков), Виталий «Киса» Владимиров на тромбоне. Подпевали Бутусов, Густов, Матвеев и все остальные присутствовавшие. Ну и сам «Чайф», разумеется. Шахрин показывал материал, махры на ходу подбирали свои партии, пару раз прогоняли, и Порохня фиксировал на кормильцевскую портастудию конечный вариант. Девять песен записали за несколько часов. Альбом «Субботним вечером в Свердловске» был выпущен в феврале следующего года.

Во время сэйшена в комнате крутился рыжий челябинец — лидер тамошней группы «Тролль» Саша Кацев. Он приехал пригласить понравившийся в соседнем городе «Наутилус» еще на одни гастроли. Поддавшись общей атмосфере, он сделал предложение и «Чайфу».

Концерт в Челябинске был назначен на 23 декабря. Бутусов, Умецкий и Бегунов уехали раньше остальных музыкантов. На следующее утро основные силы свердловчан нашли их дома у бывшего наутилусовского барабанщика Игоря Гончарова в невменяемом состоянии. Тела квартирьеров окружали пустые упаковки от галоперидола и их собственные галлюцинации. Возможно, поэтому вечерний концерт трудно было назвать суперуспешным.

В Челябинске концерт проходил на территории какого-то завода. Проникали туда через дырку в заборе. Билетом служила хитрым образом разрезанная открытка. Если две ее половинки совпадали — значит, свой, проходи. Сначала играл местный «Тролль», потом «Чайф», который впервые появился на сцене с басистом Антоном Нифантьевым. Играли так себе. На первом ряду сидел лидер челябинской группы «Братья по разуму» Вова Синий и в нелицеприятных выражениях критиковал происходящее. Вышли «наутилусы». Публика начала танцевать. Синий продолжил критику. Концерт закончился. Гастролеры уехали в Свердловск, а публика разошлась довольная, по дороге побив Вову Синего за его критиканство.

К концу года ясно ощутилась смена лидеров внутри свердловского рок-н-ролльного сообщества. После «Невидимки» вперед явно выбился «Наутилус Помпилиус», чья музыка начала завоевывать слушателей далеко за пределами Урала. Бурная деятельность Шахрина выделила из тусовки его самого и его группу, хотя музыка «Чайфа» еще не стала по-настоящему популярной. «Урфин Джюс», заслуженный деятель уральской рок-музыки, дряхлел на глазах. Успех белкинского сольника только подчеркнул геронтологические процессы внутри коллектива. Пока первенство «УД» поддерживалось лишь инертностью и неторопливостью магнитофонной культуры…

Год закончился как-то незаметно. В последние его недели чуть ли не ежедневно проносились слухи о том, что документы о рок-клубе уже подписаны или вот-вот подпишутся… Будущее было полно надежд и оптимизма.

«Снимите с нас строгий ошейник, он нам начал давить»

(Борьба за рок-клуб)

Любой советский человек с пеленок знал, что общественное выше личного и что голос единицы тоньше писка. Жителей СССР с детства собирали в отряды, дружины, профсоюзы, общества и другие формально организованные стаи. С подобными коллективными структурами привыкли общаться и власти, часто в упор не замечавшие отдельно взятых индивидуумов. Желание неформальных музыкантов объединиться не стоит объяснять стремлением к стадности или недостатком общения. Коллективной формализованной структуре в СССР было гораздо проще вести диалог с государственными органами и отстаивать общие интересы своих членов.

Первые попытки создания некой рок-структуры относятся к началу 1984 года. Вскоре после бесславного окончания филармонической затеи «Трека» и «Урфина Джюса» в ДК «Автомобилист» несколько энтузиастов рок-движения пытались написать устав Студии молодежной музыки. Она должна была объединить любительские рок-группы. Николай Грахов предлагал построить работу Студии на демократических основах, то есть план ее мероприятий не навязывался бы сверху, а должен был формироваться, исходя из пожеланий входящих в нее коллективов. Подобная инициатива снизу не нашла отклика властей, и в марте 1984 года история СММ закончилась, не успев даже начаться. Но идея объединения музыкантов плотно засела в нескольких десятках неуемных голов.

Свердловские рокеры с тоской посматривали в сторону берегов Невы, где уже несколько лет функционировал Ленинградский рок-клуб. Вернувшиеся оттуда первые ходоки с придыханием рассказывали о регулярных концертах и легальном существовании разных «аквариумов» и «зоопарков». Это звучало как сказка.

Все мечты об открытии в Свердловске музыкального молодежного объединения (пусть даже без запретного слова «рок» в названии) наталкивались на стойкое сопротивление идеологического и культурного начальства. Времена стояли крутые, и чиновникам было гораздо безопаснее запрещать все на свете, нежели поддерживать любую неформальную инициативу. Комсомольские и культурные бонзы попросту отрицали наличие в Свердловске рок-групп. Нет рокеров — нет проблемы, а значит, и делать ничего не надо. Расшевелила ситуацию статья Валерия Кичина ««Урфин Джюс» меняет имя» в «Литературной газете» (05.12.1984). В центральном издании черным по белому было написано: «рок-групп в Свердловске около десятка, известность иных пересекла границы области — «Трек», «Урфин Джюс», «Наутилус»». На газетной полосе нашлось место не только для слов комсомольских чиновников, но и для мнений Ильи Кормильцева и Николая Грахова. Наличие на Урале рока (а значит, и проблемы) было обозначено на столичном уровне. С этим надо было что-то делать.

После выхода статьи чуть приободрились сами рокеры. Стало понятно, что есть вероятность решить вопрос с рок-клубом через головы разных олюниных. 13 декабря дома у Андрея Зонова прошла сходка. Присутствовали музыканты «Урфина Джюса», «Наутилуса», «Метро», «Группы» и «С-34». Бутусов запомнил пламенное выступление традиционного оппозиционера Ильи Кормильцева: «В голове замелькали фильмы про Ленина, про революцию, про большевиков и прочие коллизии. Мы слегка обалдели — не были готовы к такой политической борьбе, мы-то думали, что все это просто про музыку». Кроме толкания антиправительственных речей, говорили о рок-клубе, обсуждали возможные кандидатуры его президента. Альтернативы Николаю Грахову не было.

Сам будущий президент узнал о выдвижении своей кандидатуры от «наутилусов»: «Приехали ко мне домой Бутусов с Умецким: «Давай, ты будешь все пробивать, а мы будем тебе всячески помогать. Думаем, что только ты это сможешь». Ну ладно…»

Николай Грахов, 1989. Кадр из фильма «Сон в красном тереме»

Ключевую фигуру рок-н-ролльной истории Свердловска Владимир Бегунов описывает эпически: «Нам всем всегда нужен Гагарин или Чапаев. Коля Грахов — он такой, левым боком Гагарин, правым Чапаев, при этом со взглядом Солженицына…» Его коллега по группе Владимир Шахрин объясняет выбор президента, скорее, в логарифмических терминах: «Мы, музыканты, знали, чего хотели. Но объяснить другим не могли — мозги не так устроены. А когда появился физик с математическим складом ума, он быстро все наши желания и нас самих заменил на иксы, игреки и нолики, составил формулу, и дело закрутилось». Сам Николай объясняет свое президентство просто: «Я концептуально устраивал всех. Я умел превращать аморфные рассуждения в конкретику»…

В предпоследний день уходящего года корреспондент «Известий» Юрий Носков имел беседу с первым секретарем обкома КПСС Борисом Ельциным. По наущению музыкантов он рассказал главе региона о проблемах местных рокеров и идее создания рок-клуба. По словам Юрия, Ельцин отнесся к этому с интересом и обещал разобраться… Пошли даже разговоры, что глава области пригласит к себе рокеров в начале февраля нового, 1985 года. Самое смелое воображение отказывалось рисовать возможные картины этого приема. Встреча в верхах не состоялась, но это было не главное. Все равно сложилась уникальная ситуация: низы не хотели жить по-старому, верхи готовы были пойти им навстречу, но середина активно этого не желала. Это несколько отличалось от описанных классиками марксизма-ленинизма признаков революционной ситуации, но определенную напряженность создавало.

Дмитрий Умецкий убежден, что «открытие рок-клуба, вне всякого сомнения, было решением политическим. Я думаю, что оно принималось на уровне Ельцина. С одной стороны, нужно было выпускать пар, с другой — на подходе уже была перестройка, и подобные идеи клубились в воздухе».

Колеса бюрократической машины начали чуть шевелиться. Андрея Матвеева, работавшего тогда в Межсоюзном доме самодеятельного творчества (МДСТ), отправили в командировку в Ленинградский рок-клуб: «Я изучал опыт, собирал методички и бумажки, а сам тусовался с БГ и Курехиным. Наибольший опыт почерпнул у них. Я должен был подготовить типовые документы, но на самом деле готовил и пробивал их Коля со своим структурированным умом».

Начались хождения Грахова по кабинетам разной степени властности. По его собственным подсчетам, официальных и неофициальных визитов по вопросам организации рок-клуба он совершил не меньше сотни. Руководство вполне устраивало иметь дело с «приличным человеком», да еще и научным работником. К тому же у него имелось начальство на непосредственном месте работы, через которое всегда можно надавить и повоздействовать.

Николай беседовал по душам с функционерами, которые делали вид, что благоволят посланцу молодежи. Чиновники с важным видом кивали головой и соглашались, что назревшую проблему непризнанности молодежной музыки давно пора решать, но ничего не делали.

За перемещениями президента по различным структурам внимательно следили десятки рокеров. Напряжение росло. «Всем казалось, что вот-вот все должно зашевелиться, — вспоминает Владимир Шахрин. — Вроде только вчера были две-три группы, а сегодня их уже десять, и уже есть Коля, который может продвигать идею рок-клуба, и уже есть Илья Кормильцев, который может понятно для начальства сформулировать чаяния музыкантов… Но в то же время пока ничего еще не происходило».

Чиновничье перекатывание из пустого в порожнее продолжалось почти полгода. 28 мая в клубе горного института прошло еще одно рок-собрание. Оно было более представительным. К участникам декабрьской сходки присоединились музыканты «Флага», «Отражения», групп Димова и Скрипкаря, а также Настя Полева. Грахов доложил собравшимся о своих боданиях с чиновничьими дубами. Доклад единодушно одобрили и решили, что рок-клуб необходим, пусть даже неофициальный. Идея подпольного рок-клуба, который смог бы только координировать деятельность групп, по-своему примечательна. Диалог с властями зашел в тупик, но желание свердловских музыкантов выйти к публике уже невозможно было сдерживать. Рокеры договорились осенью провести фестиваль, не уточняя, правда, каким образом. Собравшиеся еще раз подтвердили президентские полномочия Грахова. Николаю вместе с Кормильцевым, Матвеевым и Застырцем поручили разработку Программы рок-клуба. Придумали всей толпой прийти в кабинет какого-нибудь функционера от культуры, чтобы никто не смог отрицать наличие проблемы и ее масштаб.

Так и сделали. 15 июня в кабинете заместителя начальника областного управления культуры Лешукова собралась вся рок-н-ролльная шатия. Ее состав усилили представители «Слайдов», «Чайфа», «Тайм-Аута», экс-трековец Михаил Перов. Музыканты внимательно выслушали заявление представителей культурных организаций с неблагозвучными аббревиатурами ОНМЦ и МДСТ о создании Любительского объединения молодежной музыки, в официальных документах сокращавшегося до металлического слова ЛОММ. Говорили об осеннем фестивале, о материальной базе, об аттестации коллективов и о литовке программ. Ни одна властная структура против ЛОММа не возражала. Мало кто обратил внимание на оставшийся без ответа главный вопрос: кто конкретно будет отвечать за это музыкальное объединение.

Собрание в управлении культуры, 15 июня 1985. Фото Дмитрия Константинова

Бюрократические игры продолжились. Ни одна структура не хотела брать на себя ответственность и принимать под свое крыло такого неудобного птенца, как рок-сообщество. То планировали открыть рок-клуб при молодежном творческом объединении горкома комсомола, то при МДСТ. При этом ни горком, ни МДСТ сами желания приютить кого бы то ни было не выказывали. Возникла идея сослать еще не родившийся рок-клуб в еще не открывшийся ДК МЖК на самой окраине города.

После собрания в управлении культуры, 15 июня 1985. Фото Дмитрия Константинова

Музыканты радовались и этому. Они начали строить радужные планы, в первую очередь касавшиеся фестиваля. Мечты о сцене были самыми насущными. Алексей Хоменко предложил грандиозную идею недельного концертного марафона сразу на двух площадках — в ДК УЗТМ и во Дворце спорта. Главным призом для победителей должна была стать поездка с концертами в братскую Чехословакию. Пантыкин предлагал фестиваль, где не будет ни жюри, ни приза зрительских симпатий. Победителей выберут сами музыканты путем анонимного анкетирования. Видимо, на любовь уральской публики, которая в 1981 году поставила «Урфин Джюс» на третье место, Сан Саныч не очень полагался.

Несколько остудил затуманенные мечтами головы заведующий сектором пропаганды обкома ВЛКСМ Сергей Лацков. Он вскользь пообещал в середине ноября фестиваль, на котором смогут выступить не более 12 групп (к этому времени заявок на участие было уже 25). При этом Лацков полностью забекарил разработанное музыкантами Положение о рок-клубе, решив написать его самостоятельно. Рокеры напряглись и постановили: если их мнения не учтут, жаловаться вышестоящему начальству — в обком партии или в Москву. В этом все были едины. Мнения разошлись по вопросу приоритетов: фестиваль или литованные программы. Большинство понимало, что вот так сразу все песни никто не залитует, поэтому предпочитало фестиваль. Пусть он будет даже закрытый, только для своих, но зато там можно будет показать все свое творчество. Посмотреть, кто чего стоит, хотелось всем, ведь что представлял собой свердловский рок образца 1985 года, плохо знали даже сами музыканты.

Дело, казалось, сдвинулось с мертвой точки. 25 октября в обкомовском кабинете Лацкова собралась большая комиссия, которая должна была оценить подготовленные к фестивалю программы «Урфина Джюса», «Наутилуса» и «Флага». Сам хозяин кабинета, правда, в это время находился в Москве. Сначала выступил преподаватель филологического факультета Леонид Быков, предварительно ознакомившийся с текстами. Он посетовал, что трудно оценивать стихи в отрыве от музыки, пожурил авторов за некоторые стилистические шероховатости и отметил общую критическую направленность текстов, тут же оговорившись, впрочем, что и последняя редакция Программы КПСС тоже остро критикует недостатки. После такого сравнения процесс пошел как по маслу. Заранее подготовленные пленки ставились на магнитофон, прослушивались, музыканты выходили в коридор, а комиссия за закрытыми дверями обсуждала их творчество. В 10 вечера Грахов объявил, что все три программы одобрены и рекомендованы к литовке. Это решение было принято единогласно, даже присутствующий Олюнин не возражал.

Такой рывок вперед привел рокеров в состояние, близкое к эйфории. Почти ежедневно собираясь на базе «Чайфа» в ДК Горького, они готовили программы и даже обсуждали, кто за кем будет выступать. Радостное веселье продолжалось всего три дня. 29 октября из командировки вернулся Лацков и отменил все результаты прослушивания, заявив, что «отбор участников фестиваля будет проводиться уполномоченной на то комиссией путем живых выступлений». Свое решение он обосновал нарушением со стороны рокеров якобы имевшихся договоренностей, подразумевая «несанкционированный» концерт «Наутилуса» 26 октября в ДК МЖК.

Сказка про белого бычка завелась по новой. 12 ноября Олюнин признал очевидное: «Давайте посмотрим правде в глаза. Конечно, мы забодяжили прохождение Положения о рок-клубе. «Да» или «нет» можно было сказать раньше. Объективных показателей для неподписания нет. Но если обращаться в Москву, то за ваши непрофессиональные тексты врежут всем — и мне, и обкому ВЛКСМ. У нас есть установка заниматься вами, но нет позитивного представления. Поэтому мы предлагаем сначала организовать просмотр всех групп, потом напишем записку, в которой изложим все задачи, связанные с вашим движением. Когда организация, за которой последнее слово, рассматривает эту записку и говорит: «Давайте», мы получаем «добро» и начинаем действовать».[25]

Первые дуновения горбачевской перестройки ощущались уже не только в новом режиме работы винных магазинов. Теперь депутаты от рок-н-ролльной общественности говорили с начальством более жестко, ставили свои условия, угрожали, в случае их невыполнения, писать коллективные письма новому первому секретарю обкома Юрию Петрову или в Москву. Объявленные сроки фестиваля уже давно прошли, и больше на подобные разводки музыканты не поддавались. Они требовали пускай закрытого, но бесцензурного фестиваля, по результатам которого достойные группы получили бы аттестацию и смогли выступать в городе и области.

Постепенно бюрократические цитадели начали давать слабину. В конце концов, под напором рокеров сдалось управление культуры. 28 ноября в кабинете Лешукова собрался очередной курултай. Его протокол вполне красноречив:

«Лешуков: Вопрос об объединении затянулся в значительной степени из-за меня. У меня не было свободного времени, да и вообще я болел. Этот вопрос будет разрешен между 15–20 декабря. По поводу прослушивания. Мы должны знать, кого мы объединяем.

Белкин: Зачем прослушивать всех, а не тех, кого вы не знаете?

Лешуков: Ничего, еще послушаем.

Бегунов: А может быть, послушаете записи?

Лешуков: Нет, этого не надо. А вдруг там не все.

Крысов, менеджер группы «Флаг»: Давайте 20-го подпишем документы, а 25-го — прослушивание.

Лешуков: Нет, так нельзя.

Крысов: Может, имеет смысл встретиться в обкоме партии?

Лешуков: Нет, этого не надо.

Крысов: В документах сказано: сначала объединение, только потом — контроль.

Хоменко: Мы будем работать сами по себе. Прослушивание — ваша перестраховка. Вам же хуже.

Лешуков: Ну, хорошо, предположим, мы открываем объединение, а потом организовываем просмотр, как разрешение на выступления. Вы согласны?

Все: Да!»

Обком комсомола продолжал упорствовать. Тогда Лешуков, как бывший инструктор обкома партии, сходил к Галине Наумовой, заведующей отделом культуры Свердловского обкома КПСС, и попросил помочь: «Чтобы не получить еще нескольких Новиковых, пусть эти рокеры лучше под нашим присмотром будут…» Незадолго перед этим суд приговорил Александра Новикова к десяти годам колонии по уголовной статье, но все прекрасно понимали, что наказан он за свои песни. Поэтому угроза «получить еще нескольких Новиковых» была для чиновников серьезной. Наумова дошла до Петрова. Комсомол получил нагоняй, и в начале зимы машина закрутилась.

Шахрин ясно помнит один из самых ярких моментов этой эпопеи: «Холодно, мы в зимних шапках, управление культуры, и Коля Грахов туда несет документы. Мы их все подписали. В подтверждение того, что мы не мертвые души, все на улице стоим. Коля выходит и говорит: «Скорее всего, рок-клуб у нас будет!»»

Были определены три структуры, учреждавшие рок-клуб. Обком комсомола отвечал за идеологию, управление культуры — за разрешительно-бюрократические вопросы, а профсоюзы — за помещение и материальную базу. Маленькая комната в ДК имени Свердлова в центре города стала штаб-квартирой рок-клуба на ближайшие пять лет.

Здание ДК построило в 1916 году православное церковное Братство святого праведного Симеона Верхотурского. Там размещались библиотека, музей, зрительный зал на 350 человек. В 1919 году Братство ликвидировали, а 1-ю Богоявленскую улицу переименовали в честь убиенного большевика Моисея Володарского. В 1925-м в здание въехал клуб совторгслужащих имени Профинтерна. Через три года дом капитально перестроили, он получил внешний облик в стиле конструктивизма, а передовики совторговли — большой зрительный зал на 630 человек, гимнастический зал, читальню и комнаты для кружков. Еще через несколько лет непонятный Профинтерн заменили на более внятного Я.М. Свердлова. С тех пор здание по адресу улица Володарского, 9 почти не изменилось, его планировка сохранила запутанность со времен Симеона и Профинтерна.

В штатное расписание добавилась ставка администратора рок-клуба — 110 рублей. Грахов на эти деньги не претендовал, он не хотел бросать научную работу в УПИ. Стали искать человека на должность администратора. Рассматривались кандидатуры Полковника, звукаря «НП» Андрея Макарова и менеджера «Флага» Вадима Крысова. Аркадий Застырец порекомендовал своего знакомого, любителя музыки, недавно вернувшегося в Свердловск. Так в рок-клубе появился Александр Калужский.

Преподаватель английского языка, поэт и меломан, он вернулся в родной город после нескольких лет разъездов по стране. Учился он на инязе в Иркутске, открытом городе, полном интуристов, которых привлекал Байкал, и хиппарей со всего Союза, стремившихся к зарослям дури в соседней Бурятии. В вольном Иркутске Калужский пристрастился к Дилану и американскому року и стал одним из создателей культовой дискотеки «Новая Волна». В маленький подвальчик, рассчитанный на 25 человек, набивалось в 2–3 раза больше народа. На рубеже 80-х под музыку, которая звучала там, не танцевали, наверное, больше нигде в Союзе. В «Новой Волне» крутили «Parlament», «Funkadelic», Боба Марли, «Sham-69», «The Jam», «Police», «Tom Robinson Band», Брюса Спрингстина — словом, тонны непривычной для «совкового» уха музыки. Продвинутая иркутская молодежь умудрялась плясать под эту гремучую смесь. Во время визитов на малую родину Саша завел дружбу с «Треком», посещал их концерты, то есть свердловскому року он был человек не чужой. Калужский с энтузиазмом отнесся к должности администратора. Даже уволившись через полтора года, он не порвал связи с СРК. Всегда элегантный Александр Калужский был бессменным ведущим всех главных концертов и фестивалей.

От областного комитета ВЛКСМ куратором рок-клуба стал инструктор Марат Файрушин. Он закончил философский факультет УрГУ, где учился вместе с Игорем Скрипкарем и Егором Белкиным, неплохо знал и других музыкантов. В обкоме он был новичком. Если бы в затее с рок-клубом что-то пошло не так, все могли бы свалить на Марата, который к тому же был самым молодым по возрасту инструктором. Границы кураторства Файрушина были четко определены. Он нес персональную ответственность перед руководством обкома только за официальные мероприятия рок-клуба. Да и то ответственность эта была зачастую формальной. Одной из главных заслуг Файрушина стало резкое потепление отношений комсомольского руководства к свердловским рокерам. «Рок-клуб так быстро успел встать на ноги во многом благодаря поддержке комсомольского начальства области, — считает Марат. — Такой теплой дружбы между рокерами и комсомолом не было ни в одном другом регионе СССР».

14 января 1986 года документы о создании рок-клуба поступили в обком КПСС. Там обещали собрать все необходимые визы и подписи в двухнедельный срок, попутно попросив рок-группы обосновать выбор названий (пресловутый «Еврейский сирота» явно не давал коммунистам покоя). Но заставить бюрократические колесики вертеться так быстро было не под силу даже правящей партии. Бумаги динамили еще полтора месяца. Только 5 марта документы о создании рок-клуба были наконец подписаны. Свердловский рок-клуб официально открылся 15 марта 1986 года.

«За каждой строчкой мы видим конкретных людей»

(Поэты уральского рок-н-ролла)

Первые рок-н-роллы, прозвучавшие на Урале в середине 1960-х годов, исполнялись, естественно, на языке оригинала, то есть по-английски. Многим хотелось понять, о чем рассказывают эти чарующие слух песни. Попытки перевода многих разочаровали — западные кумиры часто пели совсем не о том, что волновало их советских слушателей. «Когда мне перевели тексты «Led Zeppelin», меня чуть не стошнило. Там сплошные страдания по девушкам. А казалось, такие серьезные парни», — сокрушается Настя Полева. Музыкантам надо было искать свой собственный рок-язык.

Русскоязычные куплеты, сочиненные в Свердловске в конце 1960-х годов, были просты и наивны. Никаких литературных претензий к ним не предъявлялось, требовалось только, чтобы они ложились на несколько гитарных аккордов. В следующем десятилетии к текстам стали относиться более критично. Так как поэтов среди музыкантов наблюдалось немного, рокеры 1970-х сочиняли песни на опубликованные произведения классиков: Вильяма Шекспира, Арсения Тарковского, Джанни Родари. Однако готовая стихотворная форма сковывала музыкальную фантазию. Для полноценного творчества стихи и мелодии должны рождаться в одной голове, или поэт должен всегда находиться рядом, чтобы в любой момент изменить слово, строчку или целый куплет.

Когда летом 1980-го «Сонанс» решил перейти к песенной форме, сразу встал вопрос о текстах. Слова «Песни любви» сочинил сам Андрей Балашов, и этот опыт оказался удачным. У остальных музыкантов дела со стихосложением обстояли хуже. Требовался поэт…

На философском факультете университета у Аркадия Застырца была репутация стихотворца. Как-то в курилке к нему подошел незнакомый младшекурсник и предложил написать тексты для его рок-группы. Нового знакомого звали Игорь Скрипкарь, а группу — «Сонанс». Тексты Аркадия стали стихотворной основой для четырех из пяти композиций первого свердловского магнитофонного альбома «Шагреневая кожа». Да и к «Песне любви» он приложил руку, литературно обработав балашовские вирши.

Опыт сотрудничества с привлеченным поэтом оказался удачным, и музыканты не собирались искать других форм сочинительства. Когда происходил «раздел имущества» «Сонанса», Пантыкин на поэта претендовать не стал. Аркадий неожиданно для себя обнаружил, что он сотрудничает уже с другой группой: «Уж не знаю, что Саша выторговал себе взамен, но я без моего ведома, как галерный раб, достался «Треку». Мне самому сообщили об этом, как о свершившемся факте».

Застырец стал автором стихов всех песен «Трека». Правда, на вкладках к альбомам с распечатками текстов поэтом значится некто А. Куперин. «Своим псевдонимом я хотел подчеркнуть, что это не моя поэзия, что это не я. Я очень тогда любил французского композитора Франсуа Куперена и взял в качестве псевдонима русскую транскрипцию его фамилии. Вряд ли кто-то из слушателей и почитателей «Трека» понял эту игру слов».

Аркадий Застырец, 1983

Сам автор был, мягко говоря, не в восторге от собственной рок-поэзии. Писать ему приходилось только на «рыбу», причем англофонную, что сильно сковывало. О свободе его творчества в рамках «Трека» речи вообще не шло. Содержание и художественное воплощение каждой вещи определялись общим собранием. Если Аркадий отходил от навязанного направления, текст, каким бы хорошим он ни был, не принимали: «Я был вынужден с этим считаться, и, конечно, это шло не на пользу текстам. Все это мне не нравилось с самого начала, а потом и вовсе стало раздражать».

Но музыканты были вполне удовлетворены получавшимися плакатными строчками. Они даже пытались создавать Аркадию оптимальные условия для полноценной творческой работы. В апреле 1982 года перед концертом текст к одной из песен, которые «Трек» очень хотел исполнить, еще не был готов — все предложенные варианты музыкантами отвергались, а переделки их не устраивали. Застырец тогда уже преподавал, и времени у него просто не хватало. «Трековцы» нашли выход. Их светотехник Витя Шавруков, медик по образованию, поставил поэту какой-то укол, отчего возникли симптомы ОРЗ. Вызванный врач, ни в чем не усомнившись, выписал больничный. Аркадий погрузился в стихосложение: «Пойти на эту авантюру меня заставила их попытка написать текст самостоятельно. Я прочитал эту галиматью, и передо мной впервые встал вопрос репутации. Слушатели могли решить, что автор этого позорища — я. И мне пришлось, прибегнув к симуляции, все-таки сочинить устроивший всех вариант».

Аркадий Застырец не был полноценным членом «Трека» и в качестве приходящего автора выполнял только узкую поэтическую функцию. «Несколько раз я криком кричал: «Ребята, ну научитесь сами писать стихи на свою музыку, как все нормальные сонграйтеры!» Ответа не было. А так как я взвалил этот крест на себя, то был вынужден тащить его до самого «Кабинета» включительно».

Пантыкин, создавший «Урфин Джюс», тоже нуждался в стихах. Пробовал сочинять их самостоятельно, но сам назвал эти попытки графоманскими. Подобрал к мелодиям стихи Валерия Брюсова и бельгийского поэта Эмиля Верхарна — тоже получилось не фонтан. Когда Саша продемонстрировал свои наброски конкурентам из «Трека», Застырцу показалось это «так фальшиво, как если бы специально с разбегу стукнуться головой о стену, чтобы из носа пошла кровь».

Пантыкин и сам понимал, что ему до зарезу нужен текстовик. Спасение пришло в виде стеснительного очкастого юноши с пачкой текстов в руках. Звали гостя Илья Кормильцев. Его стихи сначала Саше очень не понравились, но с этим материалом уже можно было работать. С первых дней совместного творчества композитор и поэт очень сблизились: «Мы много говорили, и я чувствовал, что у нас с ним один уровень. Мы очень сильно отличались от других людей. Все они выглядели какими-то недоделанными, недоумками, которые ничего не могут, ничего не читают, ничего не слушают. Нам казалось, что мы — одни из немногих. Тех, кто мог нас понять, совсем мало. Такой у нас был снобистский подход».

Первые недели общения молодых соавторов прошли в творческих поисках: «Мне было важно видеть в лице поэта музыкального человека. Илья слушал очень много музыки, он знал ее энциклопедически. Мы с ним переводили английские тексты, анализировали их — это была настоящая лаборатория. Мы искали новую подачу русских слов, открывали способ, как уложить их в прокрустово ложе рока».

За первые месяцы 1981 года были сочинены, или хотя бы задуманы, почти все песни, которые «Урфин Джюс» записывал следующие три года. Их получилось так много, что потом соавторы только их отбирали. А еще куча текстов осталась неиспользованной.

Творческий метод в «Урфине Джюсе» отличался разнообразием. В «Путешествии» в большинстве песен первична музыка. В «Пятнадчике» количество таких композиций снизилось до половины. В «Жизни…» в основном уже мелодия писалась на готовый текст.

Илья очень болезненно относился к требованиям редактировать свои тексты. По словам Пантыкина, «он считал свои произведения гениальными, а себя — последней инстанцией». С Сашиной критикой Кормильцев еще готов был мириться, но ему страшно не понравилось, когда появившиеся в «УД» Белкин с Назимовым тоже стали настаивать на правке. Черновики текстов пестрят замечаниями сразу всех трех «урфинов», а на обороте некоторых встречаются уничижительные резолюции Пантыкина и Белкина порой с использованием табуированной лексики.

Творческие разногласия усугублялись личными качествами Ильи. Сказать, что он был человеком сложным, — это очень мягкая формулировка. «Кормильцева мы все страшно не любили, — вспоминает Александр Коротич. — Он был крайне неудобный человек. Даже я, очень спокойный по характеру, несколько раз крепко с ним ругался. Мы все убеждали Пантыкина выгнать этого Кормильцева и найти нормального поэта. У него и рифмы какие-то странные, и тексты для музыки «УД» какие-то несерьезные. Но Саша не поддавался».

Пантыкин и сам частенько страдал от кормильцевских закидонов: «Илья был фантазером, даже интриганом и провокатором. Он мог выдумать несуществующую ситуацию и закинуть в народ эту сплетню, понимая, что человек благодаря ей выглядит в дурном свете. Практической выгоды он при этом не преследовал — это была форма его существования. В «Урфине Джюсе» Кормильцев постоянно был заводилой какой-то ерунды, каких-то разборок. Однажды ему за это морду начистили, после чего он заявил, что не будет с нами работать. Ничего, помирились. Я, столкнувшись пару раз с такими выходками, просто перестал обращать на них внимание. Но прежнего теплого расположения к Илье у меня уже не было».

В то же время Кормильцев покорял людей своим широчайшим кругозором и готовностью делиться им чуть ли не с первым встречным. Он удивлял все заводоуправление Верхнепышминской «Радуги» тем, что в каждую свободную минуту доставал из сумки книжку, чаще всего иностранную, и начинал запоем читать. Егор Белкин благодарен Кормильцеву за открытие новых музыкальных горизонтов: «Я же простой парень, кроме хард-рока ничего не слышал. А он мне дал свежие альбомы Кейт Буш и Питера Гэбриела — это по тем временам было дико продвинуто. Новые стоящие идеи появляются только тогда, когда ты слушаешь разные музыки, когда они в твоей голове спорят между собой».

За неполных четыре года сотрудничества Кормильцева с «Урфином» их отношения с Пантыкиным пришли в полный раздрай: «Мы ссорились, неделями не разговаривали, спорили. Он обвинял меня в том, что я не ценю его поэзию, я его — что он ни хрена не понимает в музыке. Он просил сделать из «Чего это стоило мне» хард-роковую песню, а получилась лирическая композиция. Илья был очень недоволен. Я чувствовал, что мы рано или поздно разойдемся. Не то чтобы Илья стал для меня обузой, но работать с ним над четвертым «УД», который бы походил на первые три, я не хотел».

Осенью 1984 года Николай Грахов встретил Кормильцева неподалеку от УПИ: «Он был в истерике: «Что мне делать?! Я в отчаянии! Пантыкин не хочет со мной работать! Я не вижу применения своим талантам. Я не вижу никого, с кем я мог бы еще сотрудничать». Я предложил ему посотрудничать с молодыми группами, но он возразил: «Нет, они не того уровня, который мне интересен». Для него это была настоящая трагедия».

Вскоре после этого на текст Кормильцева «Кто я?» написал песню Слава Бутусов, давно мечтавший поработать с Ильей. К этому времени тексты, сочиненные автором, не игравшим непосредственно в группе, стали важной составной частью «свердловского стиля». «Разделение поэтов и композиторов было продиктовано стремлением делать вещи по-настоящему классные. Не абы как, а именно качественные», — объясняет Аркадий Застырец. Тексты «Флагу» писал Александр Пьянков, «Р-клубу» — Ник Соляник, димовскому «Степу» — Дмитрий Азин. «Отражение» меняло поэтов чуть ли не на каждом своем альбоме. Для них сочиняли стихи Евгений Карзанов, Петр Сытенков, Борис Катц. Последний писал и для «Сфинкса». Редкие исключения, вроде Александра Сычёва («Каталог») и Владимира Шахрина («Чайф»), только подтверждали общее правило. Не удивительно, что Бутусов и Умецкий, сами писавшие отличные тексты и использовавшие для своих песен стихи венгерского поэта Эндре Ади, хотели попробовать поработать с поэтом «со стороны». Традиция обязывала.

Кормильцев был очень плодовитым поэтом. Его папка пухла от невостребованных стихотворений. В 1985 году он, помимо «Наутилуса», начал сотрудничать сразу с несколькими коллективами, как будто боясь остаться невостребованным. Илья отдал несколько текстов Виктору Резникову, сочинил программу для Юрия Богатикова и его «Кунсткамеры». Настя Полева, отдавшая свои «рыбы» сразу нескольким поэтам, из предложенных вариантов выбрала кормильцевский: «Он мог в женскую шкуру залезть и по характеру больше походил на женщину, поэтому мне было с ним проще». Летом вышел альбом «Около радио», подписанный «Егор Белкин/Илья Кормильцев». Егор остался соавтором доволен и вскоре после релиза заявлял, что готов к продолжению сотрудничества: «Я давно знаю Кормильцева и доверяю ему, как человеку, способному, имея свою индивидуальность, не перешибить тех робких идей, которые я ему иногда подбрасываю. Он достаточно уважает соавтора, чтобы не наступать на горло его песне в угоду собственной».

Но главным для Кормильцева с 1985 года стало сотрудничество с «Наутилусом Помпилиусом». Пантыкин находит этому два объяснения: «Слава его тексты почти не менял — он просто брал их как есть и писал на них песни, что Илья всячески приветствовал. Кроме того, у «Нау» уже имелась «Гудбай, Америка» — явный хит. А как только запахло хитами, Кормильцев сразу переметнулся туда. Он всегда был там, где успех».

Вячеслав Бутусов подтверждал версию, что именно его бережное обращение с текстами расположило Кормильцева к «Наутилусу»: «Илья сначала давал нам литературные экзерсисы, которые он писал для себя. Его потрясло, что мы с пиететом к ним отнеслись, ни буковки не попросили убрать. Илью это зацепило, и мы легко договорились: он дает нам тексты в свободной стилистике, а мы не диктуем, о чем должна быть песня, в каком размере, в каком темпе и так далее! Для него это было отдохновением — я редко просил Илью что-то переделывать, он всегда это болезненно воспринимал. Если я видел, что текст совершенный, брал его таким, какой он был. Если требовались какие-то хирургические вмешательства, то лучше дать стихам отлежаться, не мучить их, всему свое время». Как бы то ни было, именно как текстовик «Наутилуса» Кормильцев стал известен всей стране.

Химик по образованию, он имел энциклопедический кругозор и был лингвистом от бога. Те, кто брался подсчитать количество языков, которыми Илья владел достаточно свободно, обычно сбивались после 15-го пункта. Было принято считать, что в его арсенале 17 языков. Сам полиглот на вопросы по этому поводу многозначительно улыбался. Знание языков часто помогало ему в написании текстов.

«Кормильцев нередко выбирал переводческий путь, — говорит Аркадий Застырец. — Он был в «языке» и мог использовать матрицы, которые в рок-н-ролльной традиции уже существовали. Я же не настолько знал английский, и песни, которые я слушал на пластинках, звучали для меня, как та же англофонная «рыба». Поэтому я всегда пытался реализовать свою собственную фонетическую содержательную матрицу».

Илья Кормильцев в Ленинграде, апрель 1987

Мнение об использовании Кормильцевым чужих идей довольно распространено. Действительно, достаточно сравнить его «Взгляд с экрана» и подстрочный перевод песни «Robert De Niro's Waiting» английской поп-группы «Bananarama»:

«Надежда брошена на пол, как разбитые мечты подростка.

Мальчики, живущие по соседству, никогда не то, чем они кажутся.

Прогулка в парке может стать кошмаром,

Люди смотрят и следуют за мной.

Это мой единственный выход.

Смотреть на экран или на лицо на стене.

Роберт Де Ниро ждет, и говорит по-итальянски».

Текст говорит сам за себя. Достаточно заменить «Роберта Де Ниро» на «Алена Делона», а итальянский на французский — и совпадение будет почти полным. Надо лишь добавить напитки — «одеколон» и «двойной бурбон». Кормильцев разговоров о собственных источниках вдохновения старательно избегал. Он даже отказался демонстрировать переводческие способности в своеобразном поэтическом турнире, который как-то затеял Аркадий Застырец: «Мы должны были встретиться и за несколько часов сделать по переводу «Пьяного корабля» Рембо. Потом сравнить их и решить, у кого лучше. Но Илья то ли струсил, то ли не захотел… В результате я перевел «Пьяный корабль», а он — нет».

Творчество Кормильцева в Свердловске вызывало противоположные оценки. Николай Грахов скептически относится к частому применению термина «гениальность»: «Судить надо по результатам. В песни превращались только самые лучшие его тексты, уже прошедшие отбор композитора. Они хорошо подходили к красивым мелодиям и поэтому легко запоминались. Можно считать, что он был гениальным, но текстовиком. Как-то Калужский и Кормильцев читали свои произведения. Стало ясно, что стихи Калужского — это поэзия, а у Ильи — не поэзия, а тексты». Андрей Матвеев более категоричен: «При всем уважении к светлой памяти моего близкого друга Ильи Валерьевича, тексты «Урфина Джюса» — это бред собачий». В то же время Владимир Назимов полагает, что «для «УД» Кормильцев писал более сложные тексты, чем для «НП». Например, «Ален Делон» — текст изначально простой. Он предлагал его Пантыкину — тот отказался».

Алексей Хоменко считает иначе: «Тексты Кормильцева многослойны, он делает слушателя своим соавтором, дает ему домыслить важный именно для него смысл. Это и есть признак гениальности. Парадоксальный, непредсказуемый Илья был свободен от всего, в том числе и от традиций. Ведь что такое традиции — это лень сделать что-то по-новому. А его традиции не сдерживали. В применении к Илье мне слово «гений» не кажется преувеличением».

В середине 1980-х стало казаться, что Кормильцева слишком много на свердловской рок-сцене. Иллюзию усугубило еще и то, что на тех же подмостках появился младший брат Ильи — Евгений, сочинявший тексты для «Апрельского марша». Правда, его творческий метод был несколько иным, чем у брата. Первичной для Жени всегда была музыка (он стал соавтором многих мелодий «АМ»). Евгений сочинял стихи только на готовую «рыбу». Подобно Илье, он скоро стал многостаночником — писал тексты не только для родного «Марша», но и для «Насти» и «Инсарова». Помог со словами «Отражению», хотя с ними было сложнее — Кондаков сочинял слишком традиционную для Кормильцева-младшего музыку.

К концу 1980-х традиция «композитор и поэт — разные люди» стала потихоньку размываться. Мощный поэтический дар Шахрина сделал свое дело — его примеру писать и музыку, и слова последовали многие молодые музыканты. Еще одним ярким образцом «полноформатного» авторства стал Алексей Могилевский: «Мне очень нравится заниматься словесной эквилибристикой, стихотворным кубиком-рубиком, играть с рифмами, с размерами, с каламбурами». По поводу материала его «Ассоциации» Алексей Хоменко только восхищенно разводит руками: «Я не понимаю Могилевского. Что он цеплялся за «Наутилус»? Рядом был гениальный проект «Ассоциация»! Расправляй крылья и лети! Послушайте «Дожить любой ценой» — «Скованные…» рядом не стояли! Такие песни не стареют — они не старые, они просто срез того времени. Как Леха работал со словами — фантастика!»

Тем не менее традиция сотворчества еще долго жила на Среднем Урале. Александр Калужский сочинял тексты на английском языке для проекта Владимира Елизарова «East of Eden». Бутусов с Кормильцевым сотрудничали до самого конца «Наутилуса». Павел Тиганов, самостоятельно работая над репертуаром своего «Дня», писал тексты и для «Соляриса» Владимира Кощеева. Лучшие хиты «Агаты Кристи» написаны Вадимом и Глебом Самойловыми вдвоем. Стихи для многих песен «Смысловых галлюцинаций» принадлежат перу Олега Гененфельда. Такое количество творческих тандемов можно объяснить не только уважением к традициям, но и перфекционизмом уральских рокеров, считавших, что любое дело требует своего Мастера.

Альбомы 1985

«Водопад имени Вахтанга Кикабидзе».

«Молодежный фельетон о современной любви»

Эта по-детски наивная заведомо непрофессиональная запись не заслуживала бы упоминания, если бы именно она не стала началом пути одной из самых самобытных групп в истории советского рока.

Гитара, баян, специально ускоренные буратиночьи голоса. Запись вживую, с заметными огрехами. Песни на мелодии популярных советских шлягеров. Тексты, написанные от имени школьников периода полового созревания. Забавные ляпы типа «горизонта земного шара» и корявые рифмы типа «даже-дрáже». В общем, ничего выдающегося, но…

Сегодня на это детище трио Демин—Аптекин—Пахалуев падает отсвет последующих альбомов «Водопадов», и воспринимается оно, примерно как лицейские стихи Пушкина. Но и тогда, в 1985-м, нашлись люди, которые, как Жуковский в юном лицеисте, смогли разглядеть в «Молодежном фельетоне» задатки чего-то грандиозного.

Сергей Лукашин, будущий лидер «Водопада», участия в записи «Фельетона» не принимал, но был одним из его первых слушателей: «Я сразу ощутил какие-то внутренние аналогии со Швейком. У «Водопадов» был тот же самый взгляд снизу, с позиции маленького человека, что и у героя Гашека. А мир, если посмотреть на него снизу, такой идиотский! Если подходить к нему серьезно и принимать его слишком близко к сердцу, можно с ума сойти. Нужна заслонка. И эта буратинизация была необходимой защитой маленького человека от окружающего мира».

Сравнение героев водопадовских альбомов с буратинами и коротышками из сказок о Незнайке стало, благодаря их писклявым голосам, банальностью. А вот разглядеть в них советских швейков периода загнивания застоя удавалось не всем. Понятно, что самим верхотурским парням в 1985 году сравнивать себя с Гашеком в голову не приходило. Но маршрут, по которому Сергей Лукашин повел «Водопад», пролегал параллельно дороге в чешские Будейовицы, по которой шагал бравый солдат Швейк.

Д. Лемов, 2016.

Евгений Димов. «Мост»

Песни, выстроенные на одной, максимум на двух темах, темы, состоящие из двух, максимум из трех нот, унылая монотонность, от которой на второй минуте каждой песни скулы сводит зевота… Что это? Еще в больший ступор непосвященного слушателя вводит перечень задействованных в записи музыкантов. Вячеслав Бутусов, Дмитрий Умецкий, Игорь Скрипкарь, Андрей Балашов, Александр Гноевых, Петр Май — имена в рок-н-ролле небезызвестные… Как их угораздило вляпаться в это недоразумение, и что это вообще такое?

«Мост» — один из самых ярких примеров бескорыстной дружбы и дружеского бескорыстия. Жил-был в Свердловске отличный парень Женя Димов. Играл на барабанах в группе «Трек», был заметной фигурой в рок-тусовке, умел хорошо дружить. После распада «Трека» он не опустил бессильно палочки, а решил двигаться in rock самостоятельно. Почему выпускник металлургического факультета и фанат хэви-металла Димов записал свой проект в клавишных аранжировках — не ясно. Но не все задавались пустыми вопросами. Стоило Жене попросить о помощи, и его экс-коллеги по «Треку» и друзья из «Наутилуса» с готовностью откликнулись. Они не пытались улучшить исходный материал, они просто старались максимально точно воплотить в жизнь замысел своего товарища. Да, результат получился не ахти, для участников проекта главным было, чтобы Женя остался доволен. «Маленькая помощь друзей» сыграла с проектом «Мост» злую шутку. В 2000 году «NP Records» выпустила эту запись на СD. На обложке красуется портрет Бутусова в цепях и коже и надпись: «Вячеслав Бутусов «Мост»». Понятно, что бизнесменов интересовал прежде всего доход, а фамилия «Бутусов» приносила большие барыши, чем имя настоящего автора. Информация о Димове имеется только внутри буклета. Впрочем, многие другие проекты не изданы до сих пор ни в каком виде.

Д. Лемов, 2016.

Егор Белкин / Илья Кормильцев. «Около радио»

Спустя год после выхода третьего альбома «Урфина Джюса» его гитарист сделал шаг в сторону и выпустил свой сольник. Неоднократные попытки представить его как четвертый альбом «УД» оканчивались ничем — Егоровский шаг, или даже прыжок, был сделан в сторону музыки, очень отличавшейся от арт-харда «Урфина». Белкин прыгнул и с головой окунулся в новую волну.

Публика встретила запись с опаской. Вроде бы ее участники — люди знакомые, родные, но… Красивые мелодии с понятными текстами звучат хорошо, но как-то не по-свердловски: без лишней патетики и подозрительно лирично.

В то время музыкантом № 1 для Егора был Стинг, группой № 1 — «The Police». В двух песнях альбома («Выход» и «Технологичный брак») любовь к ним выражена так открыто, что язык не поворачивается назвать это плагиатом. Егор, не тая чувств, восхищается: «Как прекрасен этот Стинг, посмотри!» и выдает вокализы a-la Гордон Саммер. Точь-в-точь, однако, не получается — голосок слабоват.

Вокал — это самое слабое место альбома. На речитативную «Банановую республику» его вполне хватает, но вот на распевном «Братстве по ветру» голос переходит чуть ли не в сип. Это особенно заметно, когда Егору подпевают Пантыкин или Настя. Непонятно, по чьему недосмотру, но их бэк-вокал звучит порой громче, чем голос самого Егора, вконец забивая его.

На обложке — два имени и парная фотография. Кормильцев не просто придумал текст песен. По словам Егора, «вся композиция «Около радио» — это сугубо дело Ильи. Я думал, это будет блок песен, и какой-то общей идеей я его закреплять не хотел. Илья предложил песню про радио, которая и объединила альбом».

В 1985 году «Около радио» как-то не выстрелил. «Джюсовским» фанам не хватило в нем академического пафоса. Любители чего-то более актуального так увлеклись наутилусовской «Невидимкой», что мгновенно забыли сольник Егора. Возможно, если бы альбом был выпущен через год, непосредственно перед тем, как публика на ура восприняла его концертный вариант, внимания к «Около радио» было бы больше…

Помнится, некоторые музыканты кривили губы на «Братство по ветру»: «Итальянщина!» Песню «Соня любит Петю» вообще сравнивали с детской дразнилкой. Время сильно меняет приоритеты. «Ветер» в исполнении Насти до сих пор ротируется на радио, а «Соня» стала гимном фестиваля «Старый Новый Рок» и за годы его существования была исполнена сотнями музыкантов.

В 2009 году Егор на новом техническом уровне переписал свой сольник. Результат скрещения старых песен с новыми технологиями пока не обнародован. Посмотрим, удастся ли дважды войти в ту реку, что 30 лет назад протекла «Около радио».

Д. Лемов, 2016.

«Наутилус Помпилиус». «Невидимка»

Сняты наушники (ТДС-7, «Амфитон»). Болят уши. Наглядная иллюстрация к фразе: «свой мозг в тисках наушников зажав». Действительно, тиски. Фраза, кстати, из альбома «Невидимка» группы «Наутилус».

Эта и еще многие другие фразы, чувствую, долго будут крутиться у меня в голове. Интересно, кто невидимка? Тот, кто, как гвозди, вгоняет слова в память слушателя?

Сперва хотелось начать приблизительно так: «Подводная лодка капитана Немо вынырнула в третий раз…», и добавить что-нибудь вроде: «…на гребне новой волны».

Ломиться в стену подсознания «Наутилус» начал со своего первого альбома. Изрядно подсобил капитан, который вращает головной убор. Во втором альбоме на этом акценты не ставились. Голос, временами кончающийся полным изнеможением, настраивал на несколько иное восприятие. Плюс настоящая поэзия в «Ястребиной свадьбе», пусть и переводная. Но в «Невидимке» на слушателя обрушена масса ассоциативных образов, где-то даже «поток сознания», особенно в завершающей композиции (назвать ее песней, пожалуй, сложно).

Пролог альбома: все тот же изнемогающий голос произносит туманные фразы, смысл которых, видимо, должен раскрыться в дальнейшем. Невольно спотыкаешься на строчке: «Я слушаю ее (музыку) во все уши». Простите, но это — перл. Тем более удивительный, что дальше (за редким исключением) все достаточно серьезно и со вкусом. И еще пролог наводит на мысль о морализаторстве. Лет несколько назад это назвали бы попыткой найти ответы на трудные вопросы или, на худой конец, поисками себя. Теперь все это почему-то резко стало старомодным. Правда, первая композиция напрочь отметает подозрение в этом «смертном грехе». Тут уже вопросы выживания. Они поставлены не то что ребром, но и вообще с ног на голову (что, конечно, помогает взглянуть на них по-новому). Тем не менее первая вещь делает свое дело, вызывая, кроме возгласа «Ух, ты!», еще и желание слушать дальше (с интересом).

Следующая композиция (этакий «нововолновый рок-н-ролл») отлично сделана. Под нее, кроме всего прочего, можно даже танцевать, если не задумываться. А подумать тут есть над чем… И все-таки лихо: «Но в ответ ты мчишься сквозь череп, и искры летят из глаз». Вот только слово «стрем» несколько выпадает из контекста, да и из стилистики «Наутилуса» тоже. Но все равно «Маленький подвиг» — это большая удача.

Следом за ним — «Свидание», чуть было не ставшее роковым. КАК ВСЕ ФИГОВО. Кошмар. Интересно, с какой долей искренности сделана эта мрачная штука. Если на все 100 %, то остается только пожелать «царствия небесного», предварительно поинтересовавшись, чем вызвано двойное присутствие в альбоме фразы: «Все это бьется в бессилии об пол». Уж не ее ли «колоритом»? И то ладно, что «все это» волосы не рвет и пеплом голову не посыпает.

На этом концепции, слава богу, кончаются. (Примкнет к ним только последняя вещь). Большинство следующих песен просто поддерживают кайф. Но склонность к саморазрушению порой одолевает, и появляется «Мифическая столовая», в которой кайф отсутствует напрочь. Да и сама тема, несмотря на всю оригинальность подачи, на мой взгляд, не заслуживает отдельного разговора, так, вскользь, и достаточно. Разве что уж очень наболело.

«Раньше было совсем другое время» почему-то тесно переплелось (по форме, а не по содержанию) с песенкой «Центра» «Я спешу с работы домой, моя жена привела любовника»… Чертовски схожи по внутренней структуре. Видимо, издержки «Новой волны». Вообще, «Центр», мне кажется, ближайший сосед «Наутилуса» на советской рок-сцене (вернее, на ее подмостках). «Соседство» проявляется только в музыке. Тексты, конечно, у «Наутилуса» поинтересней. О поэтических достоинствах можно спорить, но присутствует способность вызывать какие-то смутные ассоциации плюс умение создавать (и даже нагнетать) нужное в данный момент настроение, ту атмосферу, в которой идея песни благоприятнейшим образом контактируют со слушателем. Конечно, в этом заслуга не только (и не столько) текста, но и музыки, вокала, которому в выразительности уж никак не откажешь. Это называется чувство РОК.

И становится обидно, что «Центр» (благодаря журналу «Юность») знает вся страна, а «Наутилус»… да что говорить, не один он.

Однако продолжим. Обаятельная получилась штука «Алчи», какое-то смутное очарование, несмотря на то что мальчик смотрит вправо.

Трудно объяснить (и, конечно же, не надо) прелесть «Гуд бай, Америка». Хит. У каждого найдутся своя такая Америка и песни, которых он не знает. Мне даже кажется, что и не надо было конкретизировать ситуацию с помощью банджо и тертых джинсов. Пусть бы себе присутствовали прозрачные намеки вроде тех, что слышны в легком стуке. «У нас все спокойно». Какая наглая ложь. Ха-ха-ха.

В остальных вещах заметней апокалипсическая фигура Князя Тишины. Ёмкий образ. В моем восприятии он почему-то отливает серебром. Ему бы еще черного коня, тогда бы Князь здорово смотрелся в компании с остальными всадниками Апокалипсиса.

Завершает альбом мощный «поток сознания». Квинтэссенция настроений, таящихся в предшествующих композициях. Начинается эта вещь тихим воплем, исторгнутым в каком-то отчаянии. Благодаря такой «заставке» все воспринимается строго в черном цвете. Да и без нее восприятие вряд ли изменилось бы: мощно сделано. Доходчиво. До мозговых извилин у всех дойдет одинаково успешно. А вот во что эти фразы (впрочем, как и весь альбом) преобразятся в подсознании, остается только гадать и надеяться на лучшее.

С. Антивалютов

(«Свердловское рок-обозрение». № 1, 1986)

«Флаг». «Поражение в кредит»

Не раз доводилось читать, что второй альбом всегда дается труднее, чем первый, и часто разочаровывает слушателей. История «Флага» — лишнее тому подтверждение. После своей первой записи — цельного произведения, пускай и отмеченного явным влиянием «Машины времени», «флаговцы» решили повторить успех. И все сразу пошло вразнос. Такое впечатление, что музыканты работали по принципу «от противного». Имея в составе прекрасного гитариста Владимира Коровина, «Флаг» задвигает гитару куда-то на задний план, старательно заглушая ее навязчивыми клавишами. Алик Потапкин — один из лучших в Свердловске барабанщиков, а на «Поражении в кредит» мало того что использована драм-машина, так она еще и звучит, как сошедшая с ума трещотка. Эта запись стала первой в карьере Алексея Могилевского, но его саксофон, который через три года покорит миллионы сердец, здесь лишь несколько раз подквакнул. Да и вокальные возможности Алексея использованы процентов на 30.

На большей части песен вдруг исчезла мелодичность, присущая Александру Тропынину. Ритмические сбои, речитативы и длинные проигрыши на двух нотах — все это на пользу мелодиям не идет. В стилевом отношении «Флаг» вообще мотает, словно флюгер: от «Музыканта», баллады в стиле Константина Никольского, до звучащих как электропоп композиций «Звонок» и «Чук и Гек». Невнятные «Лауреаты» подводят под этим сумбуром черту, окончательно превращая альбом в не очень музыкальную кашу.

«Поражение в кредит» — явное творческое поражение. Восстановить кредит доверия группе удалось лишь через два года, определившись со стилем и крепко встав на хард-роковые рельсы.

Д. Лемов, 2016

«Чайф». «Жизнь в розовом дыму»

Давно вроде бы я уже зарекся писать не то что рецензии на рок-н-ролльные альбомы, но и вообще само это слово — рок-н-ролл — вызывает сейчас во мне воспоминание о знаменитых словах Харрисона: «Что рок-н-ролл? Жизни за него я не отдам». Да и действительно: чем больше времени проходит с тех пор, как эта музыка была не просто неким жанром искусства, а целым понятием, более того — смыслом бытия, тем меньше остается от всего этого, лишь некий эрзац, пусть хорошо сделанный, пусть на много претендующий, но эрзац, из которого исчезает самое главное — ощущение слияния с этим самым рок-н-роллом. Порою во мне возникают попросту самые настоящие крамольные мысли, что музыка эта остается лишь для самих рок-музыкантов, для той малой прослойки, которая не мыслит жизни без всей этой мишуры.

Но, слава богу, бывают исключения, и таким исключением стал для меня двойной альбом Владимира Шахрина, который я (автор еще никак не обозвал свое творение) назвал бы «Жизнь в розовом дыму». Состоит он из двух частей. Одну можно определить как акустический рок, это, собственно, сама «Волна простоты», сделанная в духе, который можно назвать дилановским, и число слушателей которого в последнее время резко снижается, что, впрочем, не говорит о слушателях положительно. А вторая сторона — хотя хронологически она и идет первой, — это запись группы Шахрина «Чайф» «Дурные сны». Неразборчивый слушатель может отнести это даже к панку, хотя это не что иное, как самое натуральное возвращение к первооснове рок-н-ролла — музыке веселья, где главное — не суть, а ощущение. Может, поэтому и уникален для меня этот альбом, что он амбивалентен — серьезные размышления лирического героя и ерническая, полная умного стеба работа. Того ерничества, того стеба, за которым определение смысла не только жизненной позиции, но и самого понятия «рок-н-ролл». Веселый, дурманящий, возвращающий в золотую эру этой музыки.

Я действительно зарекся писать рецензии, так пусть это будут такие заметки на полях, а точнее говоря, на коробке с магнитофонной пленкой…

* * *

«Волна простоты». Альбом, записанный часов за шесть, не больше. Девять вещей, из которых неудачных для меня попросту нет. И дело не в том, что на помощь Шахрину в этом альбоме пришел такой махор гитары, как Миша Перов. Один из самых тонких наших рок-гитаристов, обладающий не только музыкальным вкусом, но и большой духовностью, Перов обогатил альбом «мясом». Его гитара плетет филигранные пассажи, усиливает тот мощный драйв, который вообще присущ манере исполнения Шахрина. Честно говоря, ничего бы этого не было, если бы не то главное, что есть в шахринских песнях, — настоящая искренность, не прикрытая авторская позиция, где «я» — не гиперэгоцентричное, а простое, самое нормальное человеческое «я», без претенциозности, спокойно и честно. Метафоры песен Шахрина лишены самого большого недостатка нашего рока: они личностны, они не подвластны внешним концепциям, и каждый может найти в них то, что касается лишь его. Конечно, нельзя сказать, что весь альбом сделан на уровне таких вещей, как «Волна простоты», «Я был солдатом твоего таланта», «Завяжи мне глаза», «Это», но нельзя же все сработать на уровне хитов. Общий уровень записи: культура исполнения, эмоциональность, открытость — все это дает право назвать ее по-настоящему авторской, и поэтому единственное, с чем я могу ее сравнивать, так это с работами Шевчука и Гребенщикова, Шахрин же — посредине; он так же демократичен, умен, актуален и — как поэт — талантлив. Музыкально же его темы — броские и запоминающиеся, и недаром, слушая его записи, мне на память приходит имя Боба Дилана…

Вторая сторона двойника — «Дурные сны» — где-то и пародия на панк, и стремление сыграть настоящий, исконный рок-н-ролл, заставляющий радоваться жизни. «Я играю на панк-трубе», «Джинсовый фрак», «Квадратный вальс», «Рок-н-ролл этой ночи» — стоит услышать эти вещи, как сразу забываешь большинство «умственных построений» наших рафинированных групп, для которых главное — профессионализм исполнения, высокое качество записей и некий высший смысл, заложенный в них. «Дурные сны» делались опять же чисто в акустическом варианте, лишь с маленькой подзвучкой, ксилофон и перкуссия дали альбому ту прелесть, которую я не поменяю ни на драм-машину, ни на барабанную мочиловку «махров».

…А еще Шахрин любит «The Rolling Stones», Дэвида Боуи, Фриппа и прекрасно играет на губной гармонике, играет простой рок-н-ролл и считает, что на большее он не способен, хотя в этом, честно говоря, я сомневаюсь…

Вполне возможно, что двойник многим не понравится. Скорее всего — самим нашим рокерам. Ну да бог с ними. Скажу одно: из всех альбомов этого лета — и полностью готовых, и готовых лишь наполовину — эта запись единственная, которую мне не скучно слушать не только как профессионалу, но и как слушателю. Шахрин поет о себе, о том, как чувствует, о том, как живет в этом мире, трансформируя все в странные, порой чересчур личностные образы. Впрочем, настоящие рокеры поют как раз об этом…

Рок, как известно и ребенку, выросшему в последнее десятилетие, это прежде всего именно дух, который порою так трудно определить. Он должен прежде всего качать, а не заставлять писать длинные критические исследования…

P.S. Все высказанное не означает, что я отрицаю наш свердловский мэйнстрим, то бишь наших рок-махров. Но что поделать — играть, даже и профессионально, и клево — это еще не значит жить. Впрочем, это тема для совсем других маргиналий, пусть их напишет кто-нибудь другой…

А. М.

(«Свердловское рок-обозрение». № 1, 1986)

1986. «Новый день»

Переломный год для всей истории свердловского рока. Открытие рок-клуба, выход музыкантов из подполья, первый фестиваль, первые легальные концерты… И в то же время — последние отчаянные попытки запретить рок, не допустить его выхода на широкую публику…

Группа «Чайф» на крыльце здания рок-клуба, апрель 1986. Фото Анатолия Ульянова

«Теперь у нас перестройка»

(1986. Хроника)

Год 1986-й стартовал с места в карьер. 11 января состоялось выступление четырех групп в институте «Уралтехэнерго», которое до сих пор вспоминают, как гала-концерт. Инициатива его проведения принадлежала комсомольскому лидеру института Сергею Хаймину, которому хотелось развлечь молодежный коллектив чем-то прогрессивным. Инженер Виктор Холян, уже видевший давние концерты «Урфина Джюса» и «Трека» и знакомый с Пантыкиным, предложил устроить в актовом зале рок-концерт. Идея была встречена с энтузиазмом. На всякий случай заручились поддержкой инструктора Кировского райкома ВЛКСМ Андрея Глухих, который против мероприятия не возражал. Красный уголок НИИ в тихом переулке вдруг стал центром притяжения свердловской рок-богемы.

Информация о «концерте, посвященном дню рождения Пантыкина», распространилась стремительно. У входа в институт собралась толпа, не все смогли попасть в зал, стояли на улице. Самые ушлые, включая лидеров «Апрельского марша» Игоря Гришенкова и Женю Кормильцева, проникли в здание через окно туалета.

На сцене под большим барельефным портретом В.И. Ленина и его же словами об «электрификации всей страны» отыграли «Флаг», «Наутилус», «Чайф» и «Урфин Джюс». Ничего подобного (аж четыре группы зараз) в Свердловске не было со времен фестиваля САИ, почти пять лет!

Концерт, согласно всем традициям, начался с часовым опозданием — не только из-за привезенной в последний момент аппаратуры, но и по природным причинам: несмотря на середину зимы, на улице в 16.00 еще только начинало смеркаться, а открывавшему концерт «Флагу» не хотелось выступать при солнечном свете. Наконец, большинством голосов собравшихся зрителей было решено «считать сумерки сгустившимися», и концерт начался.

«Флаги» (кстати, группа в тот день дебютировала на сцене) горько пожалели, что не потратили время ожидания темноты на достройку аппарата. Звук оказался ужасным — вокал еле пробивался сквозь гул, и тот, кто не был знаком с двумя флаговскими альбомами, вообще не понимал, о чем поет Сергей Курзанов.

«Наутилусы» выглядели куда более уверенно. Хотя их выступление тоже было в некотором роде премьерой — впервые в их составе появились саксофон и Могилевский. Алексей приехал из села Черемисское, чтобы попеть и подудеть в составе «Флага». Однако Курзанов в помощи не нуждался, и бесхозного духовика завлекли к себе «наутилусы», тут же на пальцах объяснив, что и когда надо играть. Попутно заведующий сельским клубом приобрел облик типа «продвинутый городской юноша конца ХХ века»: «Переодел меня Андрюша Макаров, который в «Наутилусе» не только заведовал звуком, но и волок на себе еще функции костюмера. Он заставил меня сменить тельняшку на футболку с модным рисунком, какие-то девчонки из арховской тусы меня тут же подстригли. Мы чуток прорепетировали в комнатке за сценой… Таким образом я, приехав помочь «Флагу», сыграл с «Наутилусом»». В результате special guest и его соло на саксофоне в «Рислинге» вызвали ажиотаж в зале.

В составе «Чайфа» впервые выступал басист Антон Нифантьев. Но одного дебютанта показалось мало — прямо перед выступлением группа решила обзавестись барабанщиком. В зале отловили Володю Маликова из музучилища, на лестнице с ним «отрепетировали» программу и пошли на сцену. Второй раз за вечер такая шара не прокатила — случился провал. Не помогли ни капитанская фуражка Шахрина, ни детская панамка Бегунова. Зал остался холоден к сырой программе. Да еще в середине программы сгорели оконечники в усилителях. Выступление закончилось само собой — все загудело, запищало, и «чайфы» в печали сошли со сцены. «Как же жестоко мы тогда облажались… После этого сходняка реально стоял вопрос, не тормознуть ли наше участие на первом фестивале… Но выглядели мы очень круто (в сельском понимании данного утверждения)… Как вспомню, так вздрогну…» — до сих пор переживает Владимир Бегунов.

На фоне посрамленного «Чайфа» «Урфин Джюс» смотрелся просто звездой! Не важно, что они полгода сидели без концертов и почти без репетиций — зал завелся с пол-оборота. С большим подъемом сыграли шесть вещей. На «Лишней детали» к месту вышел и выдал соло на саксофоне переодевшийся Могилевский. По результатам выступления именинник сделал вывод, что «УД» все-таки великая группа! Впрочем, не все зрители полностью разделяли этот энтузиазм. Виктор Холян, который вел гала-концерт, увидел, что на пятки ветеранам наступает молодежь: ««Урфин Джюс» показал убойную программу, но «Наутилус» продемонстрировал, что жизнь гораздо шире, чем арт- и хард-рок. Новое закономерно побеждало старое».

Гала-концерт в «Уралтехэнерго», помимо встряски музыкальной жизни Свердловска, имел и неожиданные общественно-политические последствия. Должность инструктора райкома не спасла Андрея Глухих от гнева старших товарищей. Через неделю в обкоме комсомола завели на него персональное дело. Рокеры решили поддержать пострадавшего за них функционера.

Инициативная группа Грахов—Шавкунов—Горенбург—Скрипкарь составила текст срочной телеграммы и письма в ЦК ВЛКСМ (копия — в «Комсомольскую правду») в защиту Андрея Глухих. 19 января отослали телеграмму, а на следующий день — письмо, под которым подписались почти полторы сотни человек. Правда, повлиял ли этот смелый поступок на судьбу опального комсомольца, не известно…

Количество подписей под письмом в Москву говорит о том, что музыканты почувствовали себя уверенней. Еще бы — документы о создании рок-клуба собирали последние резолюции уже где-то на самых верхах. Оптимизм внушал не только прошедший гала-концерт, музыкальная движуха вообще заметно активизировалась. Новый альбом «2Х2=4» записал пять лет не подававший признаков жизни «Р-клуб». От старого состава в нем остались только Агап с Моисеевым, изменился и стиль — теперь верхнепышминцы играли хард-рок очень горячего разлива. Где-то в районе кинотеатра «Звезда» начали сочинять какую-то замысловатую музыку молодые парни, назвавшие свою группу «Апрельский марш». Один из них, младший брат Ильи Кормильцева Женя, сначала по знакомству затащил на репетицию Пантыкина, который сразу объявил себя продюсером этого коллектива, а потом — Настю Полеву, которой музыка «маршей» понравилась, и она согласилась спеть с ними несколько песен. 18 февраля в ДК «Урал» выступило «Отражение». Звучал старый материал, и концерт на публику особого впечатления не произвел, но дело было не в этом. Казалось, что теперь свердловские рокеры смогут выступать почти безо всяких препонов. Но не тут-то было…

24 февраля намечался еще один концерт. «Урфин Джюс», «Флаг» и «Тайм-Аут» собирались выступить в ДК Компрессорного завода на окраине Свердловска. До начала оставалось всего несколько часов, когда кто-то стукнул Олюнину. Тот позвонил директору ДК и предупредил, что, если планировавшийся без его ведома концерт состоится, дом культуры лишится своего начальника. После небольшого скандала съехавшимся со всего города пяти сотням зрителей объявили, что рок-н-ролла не будет. После этого облома оптимизма у многих заметно поубавилось. Некоторые даже стали сомневаться, состоится ли долгожданное открытие рок-клуба…

15 марта полторы сотни человек собрались в лекционном зале на втором этаже ДК имени Свердлова. Открытие рок-клуба, которого так долго добивались свердловские рокеры, прошло на удивление буднично. Обошлись без фанфар и салютов. В президиуме сидели представители культурных, профсоюзных и комсомольских органов, а также Грахов с Калужским. Николай зачитал одобренное высокими инстанциями «Положение о рок-клубе». За него проголосовали по-советски единогласно. Так же единодушно избрали состав правления и худсовета.

Зал заметно оживлялся, когда слышал знакомые фамилии в составе обоих руководящих органов: Зиганшин (руководитель оформительской секции), Матвеев (информационной), Гноевых (технической), Пантыкин (член худсовета). Председателем рок-клуба (или по-простому — президентом) был избран Николай Грахов, худсовет возглавил профессиональный композитор Сергей Сиротин, сочувственно относившийся к молодежной музыке.

Некоторое напряжение повисло в воздухе во время обсуждения вопроса о литовке. Пути решения одной из главных для музыкантов проблем и теперь четко и ясно не обозначались. В целом собрание проходило скучно. Грахов и не скрывал, что для него этот день — вовсе не праздничный: «А собственно, ну и что, ну и создали? Организация — это, в принципе, формальная штука, а для того, чтобы все зажило, предстоит еще многое сделать».

Для желающих вступить в клуб раздали анкеты, в которых надо было указывать не только обычные для документов того времени ФИО, дату рождения, партийность и место работы/учебы, но и владение музыкальными инструментами, а также любимых советских и зарубежных исполнителей. Анкеты брали с запасом — народ прекрасно понимал, что членство в любой организации подразумевает какие-то пусть туманные, но привилегии. Поэтому брали на себя и на неких «других членов группы». Анкет разошлось в два с половиной раза больше, чем было людей на собрании.

Правда, заполняли бумаги не все. «УД» и «Наутилус» не торопились со вступлением — через неделю у них намечался выезд с концертами в Казань. Музыканты опасались, что если они отправятся на полулегальные гастроли, будучи членами рок-клуба, то могут подставить под удар новорожденное объединение.

20 марта свердловский десант в составе шестнадцати человек выдвинулся в Казань. На проходивших в столице Татарской АССР днях молодежной музыки намеревались выступить «Урфин Джюс», «Наутилус Помпилиус» и Егор Белкин со своей сольной программой. Полвагона рокеров ехали весело, успевая и порепетировать, и поиграть в карты.

В Казани возникли сложности с незалитованными текстами. Но организаторы концертов были настроены дружелюбно и в бюрократические тонкости особо не вдавались. В четырех текстах сделали мелкие косметические поправки, а еще три попросили предварить на сцене специально сочиненными аннотациями. Первыми из свердловчан выступал «Урфин Джюс». Разогревавшая перед ним публику местная группа «Горизонт» уходить со сцены не спешила, и, чтобы скрасить ожидание, Пантыкин с Белкиным сперва накатили спирта, а потом отполировали его сухим вином. Концерт обещал быть интересным…

Уральский десант в Казани, 20 марта 1986. Фото Дмитрия Константинова

Еще из-за закрытого занавеса Егор дважды прорычал в микрофон: «Are you ready to rock?» Казанские фаны, полюбившие «Урфин Джюс» еще два года назад, ответили дружным воплем. Занавес открылся, началось безумие. Все шло не так. У Егора отключалась гитара и пропадал голос, он рвал шнуры и связки. Саша забывал слова и басовые партии. Зема, игравший с температурой 38, зверел за барабанами. Новичок Могилевский еще недостаточно владел материалом. То, что концерт проваливается, чувствовали все. Кроме публики. Зрители рубились вовсю, с ревом встречая каждую новую песню и восторженно аплодируя старым хитам. Они вытянули полумертвых музыкантов на бис, заставили спеть «Контакт» и еще долго не отпускали со сцены. «И почему нас так любят в Казани?» — из последних сил обращался Белкин к исходившей обожанием публике.

За кулисами поджидало разгневанное руководство Молодежного центра. «Джюсовцам» предъявили и распитие спиртных напитков, и приветствие на языке вероятного противника, и обговоренную аннотацию к «Жизни в стиле Heavy Metal», которую Егор в раже забыл продекламировать. Концерты «Наутилуса» и Белкина, назначенные на завтра, были отменены. Обескураженные свердловчане поехали домой. На обратном пути веселья резко поубавилось. Зато теперь никаких препятствий для вступления в рок-клуб у главных его творческих единиц не было.

Через месяц после открытия в правление было подано сорок заявлений от групп-кандитатов. Вступить в клуб хотели и старшеклассники из школьных ансамблей, и, например, Юрий Хазин, музыкант с богатым сценическим опытом: «В филармонии все песни, которые хоть чуть-чуть выбивались из общего ряда, просто душились. Единственное, где можно было показать свое творчество, был рок-клуб».

«Показать» непосредственно в рок-клубе что-либо было крайне затруднительно. Новорожденная организация занимала комнату № 64 общей площадью всего 20 кв. м. Находилась она на втором этаже в дальнем углу ДК имени Свердлова. Ступеньки лестницы были постоянно заняты музыкантами — в саму каморку все желающие не могли войти физически. У окна восседал администратор Александр Калужский. На Сашином столе стоял телефон, номер которого, 51-40-63, через пару лет знали во всех концах СССР. На полках стояли два магнитофона «Олимп МПК-004С», которые Полковник для улучшения качества записи переделал на 38-ю скорость. В стенных шкафах хранились клубная документация, самиздатовская рок-периодика и магнитофонные записи. Комнату украшали плакаты с Миком Джаггером, Китом Ричардсом и «Генеалогический рок-кустарник» свердловских групп. За пять лет существования рок-клуба интерьер почти не изменился, добавились только цветной телевизор и видеомагнитофон «Электроника».

Главной задачей клуба была организация нормальной концертной жизни. Для этого надо было решить две проблемы: аттестовать группы и залитовать их песни. Аттестация подразумевала просмотр коллективов, а это было осложнено вопросами, связанными с аппаратурой, площадками и худсоветом. Удалось договориться, что члены жюри оценят профессиональный уровень команд во время фестиваля. Правление рок-клуба приналегло на литование репертуара рок-групп. Два человека взвалили на себя тяжкое и неблагодарное бремя помощников цензоров. Пантыкин готовил рецензии на музыку, а Сергей Фунштейн — на слова. Естественно, писали они исключительно в комплиментарном ключе. Заготовки поступали к «профессионалам» — композитору Сергею Сиротину, журналисту Евгению Зашихину и преподавателю филологического факультета УрГУ Леониду Быкову, которые оценивали песни еще раз, решая, пропускать ли их в народ. К музыке обычно претензий не было, Сиротин давно был знаком с Пантыкиным и доверял его мнению. А вот преодолевать зашихинский барьер было гораздо труднее. По словам Грахова, любимым выражением Евгения было «фига в кармане», и он подозревал эту фигуру из трех пальцев даже в самых безобидных текстах.

Сам Зашихин считает, что он не столь уж придирался: «Я не был их врагом. Все знали и понимали, что я терпимое зло. В худсовете мне было очень интересно. Мне даже ругаться там нравилось — уж слишком у некоторых были провальные тексты. Часть их просто снималась с рассмотрения. Они были настолько беспомощны, что даже не доходили до стадии рецензирования. А вообще, в истории литературы цензура порой играет положительную роль. Стремясь преодолеть ее преграды, авторы создавали настоящие шедевры».

Литовочные баталии обычно проходили бурно. Например, 13 апреля решалась судьба сразу нескольких программ. Все сданные на литовку тексты «Тайм-Аута» были отвергнуты. В топку отправились и стихи «Р-клуба», несмотря на протесты их автора Николая Соляника. Дошла очередь до «Наутилуса». 60 % их текстов Зашихин милостиво пропустил, а остальные забраковал. «Фига в кармане» была им обнаружена в песнях «Снежные волки», «Алчи, Алчи» и «В который раз я вижу рок-н-ролл» («Даже не понимаю, почему я «Алчи» зарубил — она мне всегда нравилась», — недоумевает сегодня Евгений). Тут уж взорвался Илья Кормильцев. Впрямую дураком он цензора не называл, но всячески давал понять свое отношение к его мнению. Распаляло Илью еще и то, что у Зашихина были претензии к его собственным текстам, написанным для Белкина и «Урфина Джюса». Стороны расстались недовольные друг другом…

Подписанные и рок-клубовскими, и официальными рецензентами бумаги поступали в областное управление культуры, где их рассматривали еще раз. Если текст песни не вызывал вопросов и там, то на него накладывалась круглая печать — все, литовка получена. Власть разрешает исполнять эту песню перед слушателями. Такая громоздкая структура была неповоротливой, но все же она заставила работать ржавую машину МДСТ, которая за пять предыдущих лет не залитовала ни одной песни.

Илья Кормильцев в январе 1987 года в интервью казанскому журналу «Ауди Холи» дипломатично описывал свердловскую цензуру так: «Тексты литует целая компания людей, известных в городе деятелей культуры, которые устраивают и нас, и верхи. Этим людям в основном под сорок, но они врубаются. В литовочной компании должны быть люди со значками или с билетами, но которые нам сочувствуют».

Первыми в бюрократическую мясорубку прошли произведения «Наутилуса» и «Чайфа» — самые сильные в текстовом отношении. Правление рок-клуба рассчитывало, что, относительно легко получив документы, лидеры проторят путь для остальных групп. Расчет оказался верным — в середине июня 6 песен «НП» и 8 песен «Чайфа» были залитованы. Дальше действительно стало полегче. Но это было потом…

А пока члены рок-клуба наслаждались своим новым легальным статусом. День дурака рок-тусовка отпраздновала в дружественном Доме кино, на сцене которого сборная команда рокеров в восточных тюрбанах и халатах исполнила «Если б я был султан».

12 апреля в Свердловске состоялся концерт Сергея Курёхина и Сергея Летова. Это было первое выступление заезжих неофициальных музыкантов, прошедшее вполне легально. Организовывал концерт не рок-клуб, а свердловские джазмены, но половину зала клуба горного института занимали рокеры. Летов играл на саксофоне и массе других духовых прибамбасов, Курёхин потряс публику сеансом одновременной игры на двух роялях, а также извлечением из них звуков с помощью бритвы и электроплитки. Вечером Николай Грахов взял у Курёхина большое интервью, через год украсившее один из номеров самиздатовского журнала «Марока».

Через день должен был состояться второй концерт дуэта Курёхин—Летов. Но возникли неожиданные препятствия, причем, как ни странно, не идеологического характера. На концерт продавались билеты аж по 90 копеек штука. Проводились они через общество «Знание». Аппарат попросили у филармонии, которая, узнав, что здесь пахнет какими-то деньгами, обиделась и забрала все свое имущество. Восемьсот зрителей рисковали остаться с носом. Ситуацию спасли Пантыкин со Скрипкарем, в последнюю минуту собравшие все, до чего могли дотянуться, и озвучившие этим зал. За пульт сел Полковник, и, естественно, звук оказался на высоте. На этот раз элементов шоу было больше, гостям помогали свердловские джазмены.

Городская пресса информировала читателей о первых шагах рок-клуба весьма скупо. Пара бесед Григория Гилевича с Граховым и Пантыкиным на местном радио информационный голод не утолили. Лучшим рекламным роликом СРК стал киножурнал «Советский Урал» № 13, снятый молодым Алексеем Балабановым и вышедший в прокат в самом конце весны. С широких экранов кинотеатров к зрителям обращались «Урфин Джюс», Бутусов и Шахрин, звучали их песни. В Свердловске случился уникальный для советской киноиндустрии казус: многие зрители, купившие билет на сеанс, уходили из зала, посмотрев только журнал.

Руководители городской культуры, еще вчера гнобившие «самодеятельные ансамбли», вдруг резко захотели предъявить их творчество народу. Намечался Праздник советско-чехословацкой дружбы, и гостям из города-побратима Пльзеня было решено показать, что в Свердловске поют не только «Уральскую рябинушку». Рок-клуб настоятельно попросили организовать выступление нескольких рок-групп в Историческом сквере в центре города, причем под фонограмму. Отказаться было невозможно. Выбор чиновников пал на «Урфин Джюс», «Наутилус», «Флаг» и «Трек». То, что «Трека» уже три года как не существовало, заказчиков волновало меньше всего. Отобранные для концерта композиции чудесным образом получили литовку, правда, однократную (существовала, как оказалось, и такая).

Все музыканты были по уши заняты репетициями фестивальных программ. Но против лома нет приема — пришлось им отвлечься. Накануне концерта состоялся его прогон пред светлыми очами Виктора Олюнина. Музыканты относились к предстоящему «фанерному» мероприятию подчеркнуто наплевательски. В горкоме комсомола инструментов, понятное дело, не было, поэтому роль клавиш и барабанов исполняли стулья, а гитаристы «играли» на каких-то палках. Тем не менее Олюнин и компания внимательно смотрели на этот дурдом, делали замечания и сетовали на неготовность рокеров к завтрашнему мероприятию.

13 июня зарядил мелкий противный дождик, под который все наотрез отказались выносить свои драгоценные инструменты. В кладовой горного техникума Игорь Скрипкарь разыскал списанную несколько лет назад рухлядь, и с этим старьем свердловские рок-музыканты впервые появились перед глазами тех самых широких народных масс, к которым их не пускали последние пять лет. На бас натянули какую-то веревку, причем одну. Заметили ли это зрители, не известно. «Широкие народные массы» в количестве около ста человек мокли под дождем в пятидесяти метрах от сцены на другом берегу реки. Чехи среди них присутствовали вряд ли. Музыканты покривлялись, попринимали героические позы, главным образом стараясь не поскользнуться на мокром покрытии. Через час все закончилось. Спустя четыре дня в газете «На смену!» вышел репортаж о «митинге за мир», в котором упоминались неназванные группы рок-клуба. Зато заметка была проиллюстрирована фотографией: «Вокалистка рок-группы Настя Полева и ударник Андрей Котов». Впервые двое из свердловских рокеров смогли увидеть себя на страницах газеты. Правда, отличить Настю от Пионера было затруднительно, но это мелочи.

«Урфин Джюс» на Плотинке, 13 июня 1986. Фото Анатолия Черея

Музыканты вернулись к репетициям. До фестиваля оставалась неделя. В клубе горного института почти каждый день прогоняли программы Насти, Егора и «Урфина Джюса». Бедного Назимова, который барабанил во всех трех, просто шатало от усталости. Подобная нервотрепка царила еще на двух десятках репетиционных баз Свердловска и близлежащих городов.

Наконец, 20 июня 1986 года, I фестиваль Свердловского рок-клуба начался. Три его дня стали поворотным моментом истории уральского рок-н-ролла.

После бурного июня в июле как будто настало затишье. Но это впечатление было обманчиво — сразу несколько групп занялись созданием новых альбомов. «Отражение» приступило к «Другой игре». Разобиженный «Флаг» начал работать над песнями, впоследствии вошедшими в альбом «Мы из СССР». Группа Скрипкаря тоже готовилась начать фиксацию материала, над которым трудилась уже два года. Хуже всех приходилось Могилевскому: каждое утро он уезжал в Первоуральск, где вместе с Николаем Петровым ваял первый альбом «Ассоциации», а вечером возвращался в Свердловск, чтобы ночью в составе «Наутилуса» записывать новую программу. В подвале клуба архитектурного института шла еженощная работа. Звукооператор «НП» Андрей «Макаревич» Макаров недавно устроился на должность завклубом и создал все условия, чтобы музыкантам никто не мешал. Правда, помехи возникали все равно.

Об одной непредвиденной паузе вспоминает Виктор Комаров: «Как-то ночью к нам в подвал Дима Тарик принес сделанный им первый в Свердловске радиомикрофон. Он был без шнура, только маленькая пипка-антенна болталась. Мы как раз тогда репетировали «Шар цвета хаки». Бутусов начал орать в этот микрофон «Марш, марш левой!» Где-то через полчаса раздался требовательный стук в дверь. Открываем — менты из расположенного по соседству кировского РОВД. Оказывается, микрофон работал на их частоте. Они сидели в дежурке, ни о чем плохом не думали, и вдруг из всех динамиков жуткий вопль «Марш, марш левой!». Пока они поняли, что происходит, Славины вопли выслушали раз восемь. Потом все вместе посмеялись. Парни были молодые, почти наши ровесники, а «Наутилус» к тому времени пользовался небольшой, но уже известностью».

«Наутилус Помпилиус» в период записи «Разлуки». Фото Дмитрия Константинова

Подобные происшествия служили отличной разрядкой в разогнавшемся механизме рекорд-сессии. Запись альбома полным ходом двигалась к завершению. Он уже имел название, которое, по словам Комарова, появилось случайно. «Макаров просто настраивал микрофон и попросил в него чего-нибудь поорать. Ну мы и начали вопить первое, что в голову пришло. А пришла нам народная песня «Разлука». Изначально это была рабочая запись, на третьем куплете там даже слышно, как Слава ржет». Но после прослушивания с «нестройной акапеллы» решили альбом начать. Так он обрел название и «Эпиграф».

Чем бы ни были заняты свердловские музыканты, их общий выходной пришелся на 2 августа, когда состоялась II творческая мастерская рок-клуба, или, как ее еще называли, второй тур фестиваля. Отдохнув в зрительном зале и полюбовавшись на молодых коллег, махры снова принялись за работу.

5 августа в клубе САИ собрались полтора десятка музыкантов и руководителей рок-клуба для прослушивания нового альбома «Наутилуса Помпилиуса». Эффект не был таким ошеломляющим, как от «Невидимки» — почти все песни уже знали по концертным выступлениям. Некоторые даже оценили «Разлуку» как неудачу «НП». Это видно по коллективной рецензии, опубликованной в «Свердловском рок-обозрении». Читая ее, можно заметить, что разбираются все песни «Разлуки», кроме двух — «Хлоп-хлоп» и «Скованные одной цепью». Дело в том, что на момент выхода журнала (март 1987) эти две композиции еще не были залитованы.

Когда в конце августа худсовет собрался для литовки новой программы «Наутилуса», споткнулись именно об эти две песни. Заседание вел Николай Грахов: «Когда литовали «Скованных…», Зашихин испугался и отказался подписывать документы: «Я не вижу смысла — это фига в кармане. Я не сторонник подобного». Кормильцев в это время ждал на лестнице. Я обрисовал ему ситуацию. Он начал заламывать руки: «Мне надо, чтобы эта песня прозвучала именно сегодня, именно сейчас! Завтра будет уже поздно!» Чуть не плакал». Но Зашихин давлению не поддался: «Песня сразу произвела на меня впечатление, но я был просто уверен, что это не прокатит, и отказался голосовать за нее. Потом Илья подарил мне текст «Скованных…» с дарственной надписью, трогательной, но по-кормильцевски издевательской».

Две крамольные песни были официально «удалены» из альбома (именно поэтому «СРО» о них и не упоминает). Они не исполнялись на концертах еще полгода. В Свердловске одновременно ходили два варианта «Разлуки» — полный и официально-кастрированный. Судя по тому, что публика прекрасно знала и «Скованных…», и «Хлоп-хлоп», второй вариант альбома крутили только в обкомах, горкомах и управлениях культуры. За пределами Свердловска распространялась полная «Разлука», дотянуться до других регионов у уральских цензоров руки были коротки.

Первый сезон рок-клуба открылся 5 октября концертом фестивальных лауреатов. На этот раз оформители решили соорудить на сцене дворик, специально под выступление «Чайфа». Неподалеку от ДК, на стройплощадке драмтеатра, рубили деревья, и возникла идея поместить в декорацию целую яблоню прямо с ранетками. Кое-как дерево затащили, привязали к штанкете и приподняли. Стояло как влитое.

Блеск декораций смогли затмить разве что штаны выступавшего первым Белкина. Они были шириной не меньше занавеса ДК Свердлова. Программа же Егора ничем от июньской не отличалась. Зато «Чайф» ожиданий не обманул, представив на 90 % новые песни. Номера радовали своей злободневностью: «Белая ворона» пародировала наутилусовский «Взгляд с экрана», «Вольный ветер» с бегуновским соло на балалайке был посвящен журналистке Марии Кирилловне Пинаевой, буквально на днях наехавшей на рок-клуб из радиоприемника. Алина, оттенявшая голос Шахрина своим бэк-вокалом, неожиданно вышла вперед и спела «Акцию». В финале прозвучал рок-н-ролльный гимн «Вместе немного теплей».

«Наутилусы» готовились 45 минут. Сводный хор из заскучавших зрителей шестого-седьмого рядов перепел весь знакомый репертуар — от «Из-за острова на стрежень» до «Двух трактористов». Наконец свет погас, и из-за занавеса раздалась «Разлука», подхваченная уже всем залом. В свете рампы перед зрителями предстал «Наутилус» в новом облике «милитари» — галифе, сапоги, «ордена» на груди. Новый имидж разработала Таня Безматерных. В статичной фигуре Бутусова чувствовалась с трудом сдерживаемая агрессия, выплеснувшаяся в зал в новой песне «Мальчик-Зима». Программа состояла в основном из «Разлуки», но сценическая подача придавала некоторым из номеров другой смысл. В «Нашей семье» Могилевский вышел вперед с армейским барабаном, и номер сразу приобрел антивоенный смысл, смыкаясь с «Шаром цвета хаки». Звучание заметно уплотнилось. Саксофона стало больше, появился пятый «наутилус» — клавишник Алексей Хоменко. Группа выстроила прочную звуковую стену, которая встала между ней и зрительным залом. Публика могла бесноваться сколько угодно, но музыканты словно не видели и не слышали ее. Они будто существовали в иной герметичной реальности. Это был первый выход «Наутилуса» в том образе, который в следующие два года принесет коллективу всесоюзный успех.

Возродилась традиция рок-семинаров, на сей раз с подачи областных комсомольцев. 17–19 октября два автобуса рокеров заперли на турбазе «Селен». Культурная программа состояла из ночь напролет работающего видеомагнитофона с зарубежными клипами, убойного концерта «Чайфа» и чуть задним числом отмечавшегося дня рождения Бутусова. Над расширением сознания собравшихся поработали два гостя. Алексей Одинцов из Новосибирска рассказал об английском «новом джазе», а Андрей Бурлака — о делах в дружественном Ленинградском рок-клубе. На тот момент Андрей из всей свердловской музыки слышал только записи «Урфина Джюса», «Трека» и «Наутилуса». «В июне на ленинградском фестивале я познакомился с Граховым и Калужским. И по их приглашению приехал в «Селен». С самого начала я был поражен высоким уровнем организации. Все работало как часы — транспорт, расселение, питание. По утрам Марат Файрушин ходил и будил всех к завтраку. Я перезнакомился со всеми. Подвели ко мне какую-то пигалицу: «Это Настя Полева». Батюшки, я-то представлял ее по записям «Трека» как высоченную длинноногую блондинку. Посмотрел выступление «Чайфа» и с ходу был покорен их музыкой. В дорогу Грахов мне вручил альбом «Наутилуса», а я попросил записать на обороте вот это выступление «Чайфа». Творчество свердловчан я стал в Питере пропагандировать, как только мог».

Порождение горбачевской антиалкогольной кампании — безалкогольный ресторан «Малахит» — предоставил свою площадку для первого официального выхода «Наутилуса» в свет (летняя «фанера» в Историческом сквере не в счет). Концерт нигде не анонсировался. Вход стоил баснословные деньги — пять рублей (правда, в цену входили чай и пирожное). Тем не менее вечером 28 октября собралась огромная толпа, ресторан брали штурмом. Концерт был коротким — залитованных песен было мало. Славе даже пришлось петь сочиненную специально для Насти «Клипсо Калипсо», что выглядело несколько странно при его мужской харизме и галифе.

На следующий вечер «малахитовый» ажиотаж повторился. Правда, власти, цепко державшие руку на общественном пульсе, успели подготовиться: милиции было почти столько же, сколько желающих попить пятирублевого чайку, а лучший столик занимала комиссия из управления культуры. После концерта «Наутилусу» было строго указано на неподобающий внешний вид. Чиновникам не понравились ни Славина косичка, ни Пифины очки, ни бутафорские ордена.

После такого разноса «наутилусы» вместе с организатором концертов Женей Горенбургом решили в подсобке обсудить предъявленные претензии. Обсуждать их всухую было скучно, и они грубо нарушили правила безалкогольного заведения. Кто-то стукнул. Те же самые милиционеры, что час назад охраняли концерт, препроводили артистов в отделение. Активный участник нарушения Виктор Комаров был задержан вместе с остальными: «Нас загребли всех за милую душу. Но когда менты стали заставлять дышать в стакан, медик Горенбург поднял бучу и начал учить их делать правильные замеры и анализы. Он так их достал, что нас всех просто выгнали из ментовки». Концерт, запланированный на 30 октября, отменили. Продажи чая в «Малахите» резко упали.

16 ноября в ДК Свердлова состоялась очередная творческая мастерская. Уже безо всяких номеров, просто «очередная». Концертная деятельность рок-клуба начинала приобретать необходимый ритм, что было главным достижением этого вечера. Творческих достижений было гораздо меньше. Группа Макса Ильина и «Клуб № 5» попыталась реабилитироваться после августовского конфуза, но после повторной неудачи скоропостижно лишилась лидеров — они ушли в армию. Выступление группы «Центр» было вообще нулевым — чем может запомниться группа, у которой даже название неоригинально? Спас настроение зрителей только «Каталог». Его концерт подтвердил, что фестивальный успех не был случайностью. В его составе блеснул Андрей Мезюха с восхитительно пародирующим эстрадные штампы «Вальсом аквалангиста».

Следующий удар рок-клуб нанес в самую гущу своей потенциальной аудитории. «НП» и «Группа Егора Белкина» дали концерт в университете. Зашедший на огонек Зашихин заставил Егора убрать из программы незалитованный «Технологичный брак». Белкин (в ту пору — третьекурсник философского факультета) был раздосадован, что не сможет показать однокашникам весь спектр своего творчества, но ничего поделать не мог. Скандал, устроенный журналисткой Пинаевой, только-только закончился, и обострять отношения с властями из-за одной песни не стоило. Концерт прошел хорошо, студенты остались довольны, музыканты долго отвечали на записки из зала.

В декабре ударно поработал «Чайф», выступивший аж трижды. В театре кукол засветился еще и «Каталог». 13–14 декабря прошла еще одна творческая мастерская. В ней участвовали девять групп. Страшно подумать, что творилось, если бы такой концерт состоялся год назад. Но к хорошему привыкают быстро. Теперь рок-клубовцы безо всякого ажиотажа приходили в ДК Свердлова, опаздывали к началу и покидали зал посреди выступления, если оно им не нравилось. «Сфинкс», «Икс», «Кунсткамера» и «Степ» грамм в грамм повторили свои тяжелые программы полугодовой давности, заставив зал поскучать. Даже Бутусов с Умецким публику особо не развеселили. Здорово выступил «Коктейль». На этот раз Пиня сдвинул аранжировки в сторону рэгги. «Отражение» выглядели заметно лучше, чем на фестивале, но неверно выстроили программу. Слушать их новый альбом целиком публика была не готова. Двое дебютантов, похоже, ошиблись адресом. «ОТК» органичней смотрелся бы где-нибудь на дискотеке, а «Саквояж» — в кантри-клубе. В составе «РТФ» на рок-клубную сцену впервые ступили будущие «агатовцы» Вадим Самойлов и Саша Козлов. Звучала группа плохо и гораздо тяжелее, чем их студийная запись. Барабанил в «РТФ» Алик Потапкин, причем так здорово, что на следующий день получил от «Наутилуса» предложение заменить их драм-машину.

Год заканчивался 27 декабря новогодним вечером рок-клуба все в том же «Малахите». Народ пришел в карнавальных костюмах, смотрели видеоклипы, танцевали, слушали, как Могилевский читал свои эпиграммы. Было холодно и скучновато — чай и соки в ассортименте новогоднего настроения не создавали. 1986 год был переломным для свердловского рока. Музыканты добились легальности и впервые ощутили твердую сцену под ногами. Год определил реальную расстановку сил и истинную степень махровости всех и каждого. За двенадцать месяцев было пройдено огромное расстояние от запрещения выступлений до ритмичного концертного графика. Рокеры показали себя родному городу и были готовы двигать свою музыку куда-то за его пределы.

«Каждый из них Аполлон и Моцарт, русского рока прекрасный солдат»

(I фестиваль)

Слово «рок-фестиваль» было для музыкантов Свердловска сказочным, манящим и туманным. Фестиваль на приз САИ за прошедшие пять лет подернулся дымкой преданий. Рассказы о масштабных мероприятиях в Ленинграде и Прибалтике казались вестями с других планет. Коллективные мечты уральцев о грандиозном фестивале последние два года подпитывали идею создания рок-клуба. Большинство рокеров не связывали с этой структурой далеко идущих планов. Главное — получить возможность выступить на сцене, причем легально. Собственный материал накопился у всех, хотелось показать его зрителям, сравнить свои силы с потенциалом коллег, одним словом, хотелось фестиваля.

Подготовка к смотру стала главным делом новорожденного рок-клуба. Первые три месяца его существования были посвящены исключительно организационным вопросам будущего фестиваля. По поводу площадки вариантов не было — только Дом культуры имени Свердлова, уже ставший для рок-клуба родным. Остро стоял аппаратурный вопрос, но его решение откладывали на потом: все-таки опыт озвучивания не очень больших залов в городе имелся. Главная проблема была бюрократической. Все потенциальные участники фестиваля не были аттестованы и не имели ни одной залитованной песни, то есть выступать перед публикой им запрещали советские порядки. От процедуры предварительного прослушивания и утверждения программ уполномоченными на то комиссиями рокеры отказывались наотрез. Многие из них уже имели печальный опыт общения с различными «культурными» органами, и снова проходить эту унизительную процедуру желания не было. Тем более что все эти согласования и утверждения резко дисгармонировали с ароматом перемен, которым уже веяло со страниц центральной прессы.

После долгих препирательств было найдено соломоново решение. Трехдневный марафон с участием двух десятков групп объявлялся не фестивалем, а закрытым мероприятием только для членов рок-клуба. На официальном уровне все это проходило под вывеской «Творческая мастерская Свердловского рок-клуба». Такое кустарное название принижало статус и превращало все в маленький уютный междусобойчик (на шесть с половиной сотен человек). Рокерам было все равно, как называется их фестиваль. А вот контролирующие органы могли успокоиться: для закрытых внутриклубных концертов аттестации были не обязательны.

Наоборот, творческая мастерская сама стала местом аттестации рок-команд. Жюри вместе со зрителями сидело в зале, оценивало исполнительский уровень коллективов и решало, достойны они или нет для выступлений перед широкими народными массами.

Состав жюри был очередной головной болью Грахова и Калужского. В него надо было пригласить людей авторитетных и уважаемых во властных структурах, но в то же время благожелательно относящихся к рок-музыке или хотя бы не испытывающих к ней резкой антипатии. После долгого обсуждения кандидатур наконец утвердили окончательный состав жюри. Он мог успокоить любые власти и не сильно пугал музыкантов.

Председателем стал 45-летний член Союза композиторов СССР Сергей Сиротин, знакомый с некоторыми свердловскими рокерами лично и с их музыкой в записи. В состав жюри также вошли заведующий эстрадным отделением музучилища Владимир Полуэктов (на фестивальной сцене ему предстояло увидеть полтора десятка своих бывших и нынешних студентов), зав. музыкальным сектором ОНМЦ управления культуры Владимир Петровец (сам рок-музыкант с многолетним стажем), телережиссер Ирина Снежинская, заведующий отделом критики журнала «Урал» Евгений Зашихин и еще пара чиновниц от культуры. Эту официальную компанию разбавили кадрами, имевшими к рок-клубу самое непосредственное отношение: Николаем Граховым, Андреем Матвеевым, Александром Пантыкиным и Маратом Файрушиным.

При таком раскладе заседания жюри проходили без особых эмоций и по-деловому. По крайней мере, Владимир Петровец не помнит острых дискуссий: «Первым делом все смотрели в рот Коле Грахову. Если он продвигал какую-нибудь группу, все начинали повторять его мнение. Некоторые, как, например, Снежинская, сидели, хлопая глазами, и поддакивали тем, чье мнение звучало авторитетней. Они явно не очень много понимали в происходящем. Изредка бывали разногласия, но чисто эстетического плана — я обращал больше внимания на музыку, а у части худсовета был крен в тексты».

На фестиваль подали заявки 35 групп. Это было слишком много для концертного уик-энда, и претендентов разбили на две части. 20–22 июня намечалось выступление первых 20, а концерты остальных планировали устроить через неделю-две. Но планы чуть изменились, и второй фестивальный тур состоялся 2 августа.

На июньскую мастерскую группы отбирались не по знакомству, а, скорее, по известности. Почти всех знали по концертам или записям. Названия новых проектов особого значения не имели — организаторы смотрели на состав музыкантов. Например, группу «Коктейль» никто не знал, но персона Виктора Резникова служила достаточной рекомендацией для попадания на мастерскую. Некоторые из претендентов показывали свой материал — Юрий Хазин сыграл пару песен просто на фортепиано, и этого оказалось достаточно, чтобы Грахов допустил до участия его «Трио», накануне выступления переименованное во «Встречное движение». Чем меньше времени оставалось до 20 июня, тем больше нервничали участники и правление рок-клуба. Отдельные махры, чувствовавшие сырость собственной программы, даже предлагали перенести фестиваль на осень, но их коллективно стыдили и урезонивали.

Слухи о предстоящем мероприятии ползли по городу, попасть на него хотели многие. Наплыв желающих сдерживали не только статус закрытого мероприятия, но и простая арифметика. В зрительном зале ДК имени Свердлова было 630 мест. Около двухсот из них занимали участники фестиваля с женами или подругами. Это было свято: лишить музыкантов возможности продемонстрировать дражайшим половинам, что они не только портвейн с мужиками пьянствуют, но и на самом деле рок играют, было никак нельзя. Билеты выдавались другим членам рок-клуба, по внушительной пачке получили организации-учредители, немножко было отложено для гостей из других городов. Оставшиеся приглашения служили твердой валютой. Ими расплачивались с теми, кто предоставлял аппаратуру для фестиваля, кто оформлял сцену. Лишних билетов при таком раскладе просто не могло остаться.

Наконец наступил вечер 19 июня. В зрительном зале закипела работа. Человек тридцать звукотехников под руководством Алексея Хоменко пытались заставить все, что свозилось со всех концов города, издавать звуки. Началось то, что в памяти ветеранов уральского звукоинженеринга осталось как «безумная ночь клепания аппарата». Люди, которые, по словам Хоменко, «понимали, чем усилитель отличается от предусилителя», что-то подключали, подпаивали, подкручивали, вязали жгуты из проводов. Наутро все удивленно выдохнули: за ночь из всего этого склепалось что-то, умудрявшееся звучать?!

Однако аудиопроблемы не исчезли с первыми лучами солнца, и решать их надо было постоянно. Наравне с другими героями невидимого, но слышимого фронта почти восемьдесят часов не выпускал из рук паяльника и отвертки Алексей Густов: «Эти три дня были страшными для техперсонала. Если мы не у пульта, значит, мы за сценой чиним аппарат. Если мы не у пульта и не за сценой, значит, мы где-то в углу отсыпаемся. Это рокеры могли наслаждаться и пьянствовать, а мы пахали».

Помимо технарей на сцене возились два десятка оформителей. Основную их часть составляли молодые дизайнеры из института технической эстетики (ВНИИТЭ). Примерно за полгода до фестиваля институтская молодежь, наслушавшись лекций Грахова о современном роке, слезла с итальянцев, диско, дремучего металла и приобщилась к более прогрессивной музыке. Теперь новообращенные трудились над изготовлением декораций. Для оформления сцены понадобились выставочные конструкции. Павел Ковалев, тогдашний комсомольский лидер ВНИИТЭ, убедил руководство и партком института, что «этот реквизит необходим для полезного дела, для продвижения отечественного, социалистического рок-н-ролла, и они со вздохом разрешили использовать институтское имущество. Все, что можно было взять на халяву, использовалось в оформлении. Конструкции были позорненькие и могли в любой момент развалиться. Их пришлось укреплять чёрти чем. Планшеты уже были использованные, и их заново покрасили в рок-н-ролльном стиле. Еще была расписана огромная тряпка-задник».

Наутро сцена смотрелась очень стильно, особенно по сравнению с другими советскими рок-фестивалями, организаторы которых вообще не заморачивались декорациями и оформлением. Уральская школа архитектуры и дизайна опять подтвердила свой высокий уровень, на сей раз в ограниченном рок-пространстве.

На сцене начали репетировать команды, выступавшие в первый фестивальный вечер…

Первый концерт

В пятницу 20 июня в 19 часов ДК имени Свердлова был набит до отказа. У входа осталась толпа несчастных, не имевших на руках заветных билетов. Путь им преграждала опергруппа, на которую не действовали ни мольбы, ни угрозы, ни признания типа «я близкий родственник Грахова» или «я лучший друг Бутусова». Те, кто попал вовнутрь, осматривали стенды с информацией о выступающих группах, сделанные музыкантами и их друзьями. Высокохудожественным исполнением выделялись планшеты коллективов, имевших отношение к архитектурному институту, но и другие группы не подкачали. Внимание зрителей привлекали огромный след львиной лапы на стенде «Сфинкса», буйство красок на планшете «Коктейля» и нововолновые очкастые фотографии «апрельских маршей».

Концерт начался с небольшим опозданием. Александр Калужский в элегантном костюме объявил творческую мастерскую открытой и представил членов жюри. После двухминутной торжественной части свет погас. В темноте лишь одиноко мерцала лампа на столе жюри, в лучах которой Евгений Зашихин был готов сверять напечатанный текст с тем, что он услышит со сцены. Начался рок-н-ролл.

В луче прожектора появился вокалист «Р-клуба» Сергей «Агап» Долгополов — весь в черной коже, с выбеленной физиономией и огромными звездами на щеках. Он начал крутить микрофонную стойку и вопить фальцетом что-то боевое. Большинство зрителей зажмурились от восторга и от грохота, который лился из динамиков. Момент был исторический — в трехстах метрах от областного комитета КПСС происходило нечто глубоко чуждое настоящим строителям коммунизма. Пессимист Полковник до последнего момента был уверен — что-нибудь обязательно сорвется: «Когда на сцену выскочил Агап в боевой раскраске, я охнул — теперь-то точно кто-то из начальства повиснет на рубильнике. Но, как ни удивительно, все обошлось».

Очарование момента прошло быстро — звук был ужасный. За пультом сидели Порохня с Тариком, но уже через пару минут к ручкам потянулись несколько опытных рук, желавших помочь. Коллективными усилиями ко второй песне звучание удалось хоть немного, но поправить. Текст был по-прежнему неразборчив, зато стало слышно, что гитара, одолженная Злоцким у Бутусова, совсем не строит. Ситуацию спасал Моисеев, который на басу умудрялся запиливать длинные соло. На «Прокаженном» появились Белкин, добавивший гитарного звучания и разнообразия в шоу, и Могилевский, чей саксофон верещал в унисон с Агапом. Аудитория знала песни с последнего альбома «Р-клуба», но удивительное дело: живьем они звучали не так энергично, как в записи. К концу получасового выступления Агап заметно охрип, а зал так же заметно подустал.

Жюри к подобному старту было явно неготово. Если бы Агап во всей своей красе появился на второй или на третий день, «Р-клуб», возможно, и был бы аттестован — к тому времени жюри уже насмотрелось всякого. Но путь первопроходцев часто оказывается тернистым…

Экс-барабанщику «Метро» Игорю Злобину не хотелось петь, но, так как музыканты группы «Тайм-Аут» голосистостью не отличались, функции вокалиста ему пришлось взять на себя. Партию ударных он уступил драм-машине. Перед самым выступлением Игорю стало так страшно, что он ушел из ДК Свердлова куда глаза глядят. Дойдя почти до набережной Исети, он осознал, что ребят подвести не может, вернулся, влил в себя почти литр вермута и вышел на сцену. Выступление получилось так себе. Братья Павел и Вячеслав Устюговы (гитара и бас) позиционировали свой коллектив как рок-н-ролльный, но в песнях, написанных Славой, слишком остро чувствовалось влияние его любимого композитора Юрия Антонова. Публика быстро просекла, что к чему, и из зала донеслись крики: «Рок давай!»

Хотя музыка «Тайм-Аута» была гораздо привычнее слуху большинства членов жюри, чем хард-рок их предшественников, злобинскую команду тоже не аттестовали. Мнения жюри и публики совпали.

Об аудитории стоит сказать особо. Ее поведение было максимально раскрепощенным. Это не удивительно. Большинство мест было занято самими музыкантами, которые в свободное от собственных выступлений время превращались в зрителей. Естественно, они знали почти всех артистов как облупленных и уже слышали их песни. Слышали, но не видели — большинство групп никогда не выходили на сцену. Оценивала друг друга эта аудитория по гамбургскому счету. От нее трудно было скрыть любые огрехи, зато и достоинства она тонко подмечала. Ни о какой сдержанности не было и речи — выражение восторга доходило до танцев на стульях, а то, что не нравилось, засвистывали и заулюлюкивали. В перерывах эта публика сама себя развлекала. Бегунов громогласно требовал «Калужского — на сцену!», Долгополов с Шахриным затягивали «Степь да степь кругом», остальные подпевали. Сам Агап объяснял свое солирование в этих импровизированных хорах просто: «Мне хотелось помочь людям. Я считал, что они поют плохо, а я пел лучше. Особенно после портвейна. Было чувство полного внутреннего раскрепощения». На Михаила Симакова, который был тогда простым зрителем, поведение публики произвело сильное впечатление: «Традиция вопить из зала какие-то ритуальные фразы зародилась именно на первом фестивале. Я до сих пор, когда бываю на концертах наших групп, стараюсь выкрикнуть из зала что-нибудь вечное, типа «Калужского — на сцену!», только чтобы поддержать традицию».

Акустическая гитара, клавиши и вокал — таким не «рокерским» составом выступило трио «Встречное движение». Свердловская рок-публика доказала, что ей могут нравиться песни, в которых даже барабанов нет. Златовласый вокалист Володя Махаев стоял в луче света в простой белой рубахе и без всякого шоу держал в напряжении весь зал. Секрет аплодисментов, раздававшихся после каждого номера, прост: радостный голос, умелые руки гитариста Юры Мишкова и красивые мелодии Юрия Хазина. Многие в перерыве спорили: рок это или не рок, но с тем, что выступление «Встречного движения» является высокопрофессиональным искусством, соглашались все.

Не возражало против этого и жюри, подтвердив свое мнение аттестацией группы.

Про группу «Икс» никто ничего не знал, что при таком названии не удивительно. Было известно только их местожительство — село Верхнее Дуброво. «Рекомендация, согласитесь, еще та», — иронизировало по этому поводу «Свердловское рок-обозрение». Рокеры от сохи в майках-тельняшках и с синими наколками на руках играли хэви-металл. Звучали неплохо, хотя гитары были расстроены, а текст не различим. Виктора Холяна селяне-металлисты подкупили своей простотой: «Всем своим видом они словно говорили: «Да, мы в майках-алкоголичках, но вот смотрите, у нас же и гитары есть. И мы на них на самом деле играем. И сами этому радуемся». То, что они из Верхнего Дуброво, тоже вызывало симпатию».

На заседании жюри Грахов отметил хороший класс игры, но посетовал на неактуальность материала. В итоге коллектив все-таки был аттестован (не благодаря ли своему рабоче-крестьянскому происхождению?).

После январского провала от «Чайфа» никто ничего особенного не ждал. Но Шахрин сотоварищи сумели удивить всех. Володя в начале выступления объявил, что петь они будут «подзаборные песни», тем самым превратив фестивальный концерт в дружескую дворовую посиделку. Программа началась с «Будильника», и произошло чудо: мощная энергетическая волна со сцены ударила в зал, напиталась там дружеской поддержкой, вернулась обратно и продолжала гулять между музыкантами и зрителями все сорок минут, взаимозаводя и тех, и других. Сидевший за пультом Алексей Густов, почувствовав эту энергию, удивился и обрадовался ей: «Начали раскачиваться, и вдруг неожиданно поперло, попало в зал. Для всех и для меня это было неожиданно. Потом пошел раскат, который уже невозможно было обломать, что ни делай. Началось рок-н-ролльное безумие, когда все, что ни делается, все в кассу».

«Чайф», 20 июня 1986. Фото Олега Раковича

Каждая деталь работала на общий ажиотаж. Задник с корявыми надписями «Зема», «Пифа», «Могила» и т. п., изготовленный для выступления совсем другой группы, подошел к чайфовской программе на все 100 %. Бэк-вокал Алины удачно подчеркивал мужской задор шахринских песен. То, как она и Антон пели в один микрофон, придавало сценической картинке некую интимность. Когда Нифантьев в одной из песен вдруг встал к залу спиной, в этом тоже вдруг прочитался какой-то подтекст.

Боевики следовали один за другим, доводя публику до исступления: «Он сам», «Твои слова красивы», «Рок-н-ролл этой ночи», «Я правильный мальчик». На последней вышел «Киса» Владимиров и протромбонил что-то бравурное. Треть зала уже танцевала на стульях, еще треть — просто в проходах, каждой песне в голос подпевали даже те, кто слышал ее впервые. Перед «Италией» Шахрин объявил Володю Назимова, что вызвало очередной взрыв восторга. С приходом Земы звук еще более уплотнился, казалось, что даже стены покачиваются в такт. На «Ты сказала» появился «супервокалист» Умецкий, который с нестройными вариациями пропел свою бессмертную партию про «скотину».

«Квадратный вальс» посвятили недавно приезжавшему в Свердловск дуэту Курёхина и Летова. Устроили шизоидную пародию на авангард. На сцене появился каратист в кимоно, принимающий боевые позы. Антон передал бас Алине, которая стала играть на одной струне, а сам рванул через всю сцену к роялю. По дороге он ногой оборвал провод бегуновской гитары, тут же превратившейся в исключительно ударный инструмент. Антон плюхнулся за рояль и начал брать скрябинско-рахманиновские аккорды. В зал хлынул водопад звуков на пределе мощности колонок. Народ просто взревел! Как оказалось, внутри рояля был закреплен микрофон для усиления звука ксилофона, по которому еще в начале выступления тюкал Олег Решетников. Густов вывернул громкость до предела, чтобы ксилофон было слышно, а потом просто забыл убавить. Получилась оглушительная какофония, но в такой обстановке даже явная лажа шла в плюс.

В финале впервые было исполнено «Оранжевое настроение», под которое выскочил Леня Баксанов в цилиндре с кефиром и батоном в руках. Шоу было явно неотрепетированным, Леня не очень понимал, что ему надо делать, и приставал к музыкантам, предлагая отведать кисломолочного продукта. Он мог бы облиться кефиром с головой или не выходить вообще — атмосферу восторженного сумасшествия изменить было невозможно ничем.

Десять песен, исполненные «Чайфом» вечером 20 июня, вознесли группу в первый ряд безусловных звезд свердловской рок-сцены. Когда спустя полчаса еще не остывший Шахрин вышел на крыльцо ДК, толпа курильщиков встретила его аплодисментами. Улица Володарского не видела ничего подобного ни до, ни после.

Жюри тоже поддалось обаянию «Чайфа». Говоря о нем, Сергей Сиротин отметил, что «средства традиционные, но иного и не надо… Ничего не убавишь, не прибавишь. Точность — это признак профессионализма». «Чайф» не только получил аттестацию, но и стал одним из четырех лауреатов.

Второй концерт

Фестивальную субботу открыло «Отражение». Те, кто был на их февральском концерте в ДК «Урал», не ждали от этого выступления ничего, кроме отраженных звуков советской эстрады. Но они здорово обманулись. Группа из Верх-Нейвинска развернула свое творчество если и не на 180 градусов, то минимум на 160. Основу программы составляли песни из еще не записанного альбома «Другая игра». Звучала жесткая гитарная музыка. «Отраженцы» пока не освоились в новом стиле и материале, порой звучало тяжеловато. Отдельные зрители даже находили сходство с «Deep Purple». Аранжировки были еще сырые, но от Блэкмора музыка была далека почти так же, как от Кобзона. Фестивальное выступление стало первым шагом к новому музыкальному и визуальному имиджу «Отражения», окончательно сформировавшемуся только через три года.

На заседании жюри Грахов подчеркнул, что коллектив здорово подтянулся за последнее время, и предложил его аттестовать. Возражений не последовало.

Название группы «Кунсткамера» удачно отражало отношение тусовки к Юрию Богатикову, который после своего ухода из «Урфина Джюса» пять лет назад воспринимался исключительно как музейный экспонат. Выступление получилось тоже каким-то пыльно-архивным. Играли хэви-металл, но вместо положенных этому стилю выразительных поз флегматичный Юра скромно стоял в левом углу сцены и нудно пилил какие-то утробные соляги. По словам вокалиста Алексея Пахнутова, «Кунсткамера» перед фестивалем репетировала всего несколько раз. Не удивительно, что на сцене группа разваливалась на куски. Звук был ужасный, текстов, написанных бывшим соратником Богатикова по «УД» Ильей Кормильцевым, никто не разобрал. Короткая программа из трех песен отклика в зале не вызвала. Заснуть публике помешало только то, что все было ну очень громко.

Некоторые члены жюри эвакуировались из зала еще до ухода «Кунсткамеры» со сцены. Держась за разболевшиеся головы, они настаивали на том, что аттестовать такое невозможно. На том и порешили.

Лидер «Коктейля» тоже «из бывших». Экс-клавишник «Р-клуба» и бывший звукорежиссер «Урфина Джюса» Виктор «Пиня» Резников вернулся в родные пенаты после талды-курганских филармонических скитаний. Отряхнув прах былых заслуг со своих ног, он начал новый проект, и старт получился бодрый. «Коктейль» играл мелодичную новую волну, которая стала бальзамом для забитых металлом ушей зрителей. Пиня уверенно держался на сцене, порой бросая клавиши и выходя к центральному микрофону. «Бывает и так» в стиле рэгги заставила публику пританцовывать. Выход Земы с перкуссией вызвал взрыв не только восторга, но и патриотизма — из зала закричали: «Пышма — центр мира!» Четыре песни «Коктейля» вернули позитивное настроение залу.

Краткость этой программы стала лишним доводом в пользу аттестации группы из Пышмы. «Выбрали только самое лучшее. И это правильно, ибо никто не устал… Долго играть нельзя», — подытожил Грахов.

Появления на фестивальной сцене Насти Полевой все ждали с особым нетерпением. Ее пения не было слышно уже почти три года. Ходили слухи, что будет показано какое-то сногсшибательное шоу. Выход Насти ожиданий не обманул — ее наряд можно смело назвать лучшим на этом фестивале. Белое кимоно, расписанное большими красно-фиолетовыми цветами, две длинные спицы, воткнутые в прическу, — этот японистый облик был совсем не похож на образ женщины-вамп, запомнившийся многим еще со времен «Трека». Настин эскорт состоял из лучших сил рок-клуба: Егор на гитаре, Умецкий с басом, Пифа за клавишами, Назимов за барабанами и Могилевский с саксофоном. От такого личного состава зал встал на уши. Правда, начавшийся сумбур вместо музыки сильно ударил по этим самым ушам. Голос Насти тонул в каком-то грохоте, причем непонятно было, что именно грохочет, ведь исполнялась лирическая песня «Ариадна». Слов не было слышно совсем, об их содержании можно было догадываться только по поведению Бутусова, отвечавшего за шоу. Он мотался по сцене с клубком бельевой веревки, разматывал эту «нить Ариадны» и бросал в зал. Не все зрители были настолько знакомы с греческой мифологией, чтобы понять эти образы, но ажиотаж не спадал. «Это был ренессанс Насти после «Трека». И она рванула. Нерв был будь здоров» (Олег Ракович).

«Настя», 21 июня 1986. Фото Дмитрия Константинова

Сценическую подачу «Тацу» Настя планировала заранее: «Мы решили придать этой песне не только музыкальное, но и визуальное воплощение — чем больше людей будут колотить ритм, тем легче будет придать сложному рисунку некую танцевальность».

В соответствии с этим планом, на сцене толклись «Урфин Джюс» и «Наутилус» в полном составе. Пифа вел клавишную партию, Умецкий с мегафоном изображал «голос врага», а остальные стучали и гремели чем ни попадя. Настя в этой толчее и грохоте просто затерялась. Шоу явно не складывалось, и дело было не только в неотрепетированности. Участник этого столпотворения Алексей Могилевский свидетельствует: «Перед выступлением Насти все радостно нарезались. На сцене тогда были три трезвых человека: Настя, Пифа и Зема, остальные — просто в кочергу. Зато мы делали шоу. Бутусов нашел за кулисами какую-то железную трубу и стучал по ней, а затем неудачно ею махнул и попал мне по голове. Да так, что даже краска посыпалась…» Лехе пришлось несколько минут посидеть на полу в обнимку с саксофоном. Возможно, из-за этой травмы, играя вступление к «Вниз по течению неба», он пару раз промахнулся мимо клавиш.

На подобные мелочи публике было наплевать. Высокая концентрация звезд на каждый квадратный сантиметр сцены искупала многие огрехи. Все Настины песни сопровождали овации. И хотя после этого выступления некоторые говорили, что «махры задавили маленькую Настю», пять ее песен попали в число самых запомнившихся моментов фестиваля.

Хотя председатель жюри Сиротин и отметил «Тацу» «как песню, выделяющуюся из общего ряда», большинством голосов было решено отправить группу А. Полевой на двухмесячный репетиционный период. Пантыкин пытался протестовать, апеллируя к мастерству участников выступления, но к его голосу не прислушались. Грахов закрыл дискуссию: «Настя — цветок, который завял в окружении монстров. Они подавили то, что она хотела сказать».

С группой «Флаг» связан главный скандал фестиваля. Не имея преступных намерений, Сергей Курзанов просто решил украсить сцену и проиллюстрировать название своей команды: «Затея с флагом заранее не планировалась. Утром в день выступления мы с Трапой решили: «Давай флаг поднимем!» — «Давай!» Пошли в ЦУМ, купили красной ткани. Надо бы серп и молот сделать. Из чего? А на мне были желтые махровые носки… Из них вырезали символы и пришили. Хорошо, что о таких тонкостях никто тогда не узнал, а то совсем повесили бы… Решили, что флаг должен быть боевой, как в нашей песне «Флаг на баррикадах». Проделали дырки, как от пулеметной очереди, оборвали край, опалили зажигалкой. И подняли… Все обалдели!» Зал действительно онемел. Никто не понимал, что висит над барабанной установкой — элемент декорации или вещдок преступления. Даже худсовет пока никак не реагировал. В полной тишине «Флаг» сыграл «Десять лет после школьного бала», кстати, сыграл хорошо и слаженно.

На второй песне из зала раздались крики. Кричал Шахрин: «Уберите флаг!» Не получив ответа, Володя направился к пульту. Рядом с флаговским звукорежиссером Сашей Тропыниным сидел поэт группы Александр Пьянков: «Вовка подбежал к Трапе и потребовал, чтобы он вырубил звук. Трапа его послал в эротическое путешествие». Тогда Шахрин ринулся за сцену. Тут уж сориентировались члены худсовета — встали и демонстративно покинули зал.

«Флаг», 21 июня 1986. Фото Дмитрия Константинова

На третьей песне на сцену вышел Калужский и что-то сказал гитаристу Коровину. Группа продолжала играть. Подождав минуту, Александр отвернул микрофон от вокалиста, объявил, что «правление и худсовет рок-клуба снимают группу «Флаг» с фестиваля», и опустил микрофон в пол. Обескураженный Курзанов ушел со сцены: «За кулисами ко мне подбежал Шахрин: «Что вы делаете! После вас никому выступать не дадут! Все закроют!» Мне аж плохо стало…»

А в кабинете директора ДК уже шло экстренное заседание жюри и худсовета. Вел его Николай Грахов: «Все могло бы сойти просто за иллюстрацию к названию группы. Но Шахрин поднял скандал, заставил прервать выступление. После этого делать вид, что ничего не произошло, стало невозможно — надо было как-то реагировать». Большинством голосов было решено вынести на общее собрание рок-клуба вопрос о членстве в нем музыкантов «Флага».

Третий концерт

«Сфинкс» с первых секунд удивил аудиторию хорошим звуком. Оказалось, что от этого аппарата, который все посчитали уже неизбежным злом, можно добиться сносного результата. Всем быстро стало понятно, что любимая группа «Сфинкса» — «Led Zeppelin». Хороший вокалист Сергей Подгорбунских, отличный гитарист Николай Овчинников, все сыграно, все гладко, но как-то скучно. Точная и длинная цитата из «LZ» навела многих слушателей на философские мысли о сравнительной ценности копий и оригиналов. В любом случае это было самое профессиональное исполнение тяжелой музыки на фестивале, и зал наградил «Сфинкс» заслуженными аплодисментами.

На заседании жюри за «Сфинкс» горой встал Петровец, особо упиравший на сыгранность команды. Впрочем, и остальные худсоветники претензий не имели — вторичность материала была не по их части.

Для «Каталога» на сцене расставили стулья. Кое-кто захихикал: «Старичкам уже стоять не под силу…» Скептики примолкли на первой же песне. Ветераны свердловского рока середины 1970-х Александр Сычёв, Вячеслав Андронов, Владимир Макаров, Владимир Кухтарь и Сергей Наумов дали молодежи прикурить. Для этого им не понадобились ни грохот барабанов, ни рев гитар. Тихий андроновский аккордеон радовал публику гораздо больше, чем дюжина супергитаристов.

В зале сразу установилась теплая дружеская атмосфера. Аудитория слушала «Каталог» затаив дыхание, благо что каждое слово было хорошо слышно. Сычёв с юмором представлял песни, вызывая взрывы смеха. На любой одобрительный вопль Андронов реагировал громким «Спасибо!». Сатирическая «Песня про начальников» повергла зал просто в экстаз. Зрители готовы были слушать «Каталог» бесконечно и долго не отпускали их со сцены.

Обстановка благолепия захватила и жюри, которое единогласно открыло группе Сычёва путь к широкой аудитории.

Следующую команду публика ждала с особым трепетом. Самая известная за пределами Свердловска. Самая титулованная на различных фестивалях. Самая поносимая официальной прессой. Лучшие в городе гитарист, барабанщик и клавишник. Короче — «Урфин Джюс».

Пока зрители трепетали, «урфины» пытались выяснить, способен ли Могилевский физически участвовать в концерте. Программа была отрепетирована на четверых, но после утреннего шоу Насти Леха изрядно накатил и уснул на берегу Исети. Там его нашел Белкин, принес в ДК и более-менее привел в чувство. Могила рапортовал, что готов к трудовым подвигам, но голос его звучал не очень уверенно. Решили рискнуть.

Под золотистым задником с логотипом «Урфина Джюса» появились четверо закованных в черную кожу музыкантов. Зал встретил своих героев овацией, но восторги быстро сошли на нет. Начали с двух новых композиций — «Открытое пространство» и «Карающий ангел», — и это было очень тяжелое во всех смыслах начало. Звучало неплохо, но слушать было особо нечего. Привычный УДшный мелодизм куда-то подевался, а от просто тяжести публика уже подустала. Музыканты ощущали, что все идет не по плану. Запахло провалом. Четыре композиции с последнего альбома подраскачали зал. Публика их знала и принимала лучше, но в любом случае планируемого триумфа явно не получилось. После шестой песни «УД» покинул сцену, не пробыв на ней даже выделенных ему сорока минут.

Зрители расходились обескураженные. То, что ревущий и громыхающий автомобиль «Урфин Джюс» свернул куда-то не туда, почувствовали многие. Но не до всех сразу дошло, что они наблюдали проезд катафалка. Молодой Макс Ильин от выступления даже получил удовольствие: «Все ругались и плевались, а мне понравилось. Визуально это было очень круто». Более опытные зрители осознавали, что только что присутствовали при безвременной кончине великой группы. «Крах «Урфина Джюса» был окончателен и бесповоротен. И Могилевский ни в чем не виноват — он дудел, как мог» (Олег Ракович).

Впрочем, за кулисами именно Леху обвинили в грехе джюсоубийства. «Саша торжественно заявил, что я уволен из группы «Урфин Джюс»! — вспоминает Могилевский. — В тот вечер «УД» умер, но на мне лежит не более 50 % вины за его убийство — программа провалилась в целом». То, что проблема была не только в Могилевском, чувствовал и сам Пантыкин. Все утешали Сашу, подбадривали, говорили, что по звуку это был лучший концерт «УД» в Свердловске, что все дело в старом репертуаре. Но безутешный Пантыкин быстро уехал домой. Раздавленный Могилевский остался за кулисами: «Я горько плакал, уволенный отовсюду, но Бутусов приобнял меня и сказал: «Леха, хватит рыдать. Завтра реабилитируешься»».

Жюри «Урфин Джюс», конечно же, аттестовало, хотя члены судейской коллегии не могли отказать себе в удовольствии потоптаться на ближнем. Пантыкину были предъявлены и шероховатости в текстах, и устаревший репертуар. Заседание жюри посетил Виктор Олюнин, который не мог пропустить обсуждение своей «любимой» группы. Он опять, как и два года назад, поднял вопрос о названии. Стали судить и рядить, как следует называться группе, имя которой знали во всех концах СССР. Именно во время этой дискуссии прозвучала сакраментальная фраза о том, что «Свердловск — это особое региональное место, где идеологические акценты стоят по-другому, нежели в Москве и в Ленинграде»… До чиновников от культуры еще не дошло, что идеологические акценты к лету 1986 года уже изрядно пообвисли.

Четвертый концерт

Третий фестивальный день открывал «Егор Белкин и друзья». Друзьями Егора были «Урфин Джюс» в полном составе + Бутусов (гитара) и Умецкий (бас). Вчерашний провал «УД» не мог не сказаться на настроении двух третей Егоровского коллектива, но даже клавишник Пантыкин, пребывавший в похоронном настроении, этого не показывал. Оставшаяся треть старалась всеми доступными способами поднять коллегам настроение. Учитывая вчерашний урок, все были трезвы как стеклышко.

Зал завелся уже на первой песне. Звук наконец-то стал отменным, и слова были отчетливо различимы. Егоровский сольник «Около радио» знали все, и публика радостно подпевала каждой знакомой строчке. Музыканты почувствовали настроение зала и приободрились. Каждая следующая песня программы звучала энергичней предыдущей. На четвертом номере Егор подохрип, но это никого не смутило. Атмосфера была такая, что Белкин мог бы просто играть на гитаре, обаятельно улыбаться и покачивать головой — публика радостно приветствовала бы и это. На «Банановой республике» Слава с Димой свои подпевки дополнили такими зажигательными подтанцовками, что зрители чуть не сошли с ума. В ажиотаже они даже не заметили, что крамольную строчку «брат в Афганистане» Егор или заменил чем-то удобоваримым, или просто проглотил. Народу было не до деталей. Народ кайфовал. После семи песен зал вытащил «белкинцев» на бис, в полной эйфории выслушал «Братство по ветру» и, восторженно побушевав еще немного, успокоился. Пока зрители тянулись к выходу, а Егор сматывал провода, к нему подошел явно незнакомый мужик, крепко пожал руку и отечески сказал: «Егор, береги себя!» Белкин осипшим голосом пообещал беречься.

Успех был полный. Все сравнивали триумф Егора с конфузом «Урфина Джюса». Делали это и члены жюри, посыпая солью и без того истерзанную душу своего коллеги. «Очень живо и непосредственно… Здесь явно Пантыкин на месте, и смотрится гораздо выгоднее, чем в «УД». Именно в таком составе хорош дуэт Белкин—Пантыкин…» (Владимир Петровец). «Группа Егора Белкина» была аттестована единогласно.

К моменту фестиваля группы «Метро» фактически не существовало уже года полтора. Взбодренный открытием рок-клуба Аркадий Богданович лишь в начале лета начал думать о предстоящем выступлении: «Случайная мозаика не сложилась и не могла сложиться: была всего неделя репетиций — и вперед!» Половина старого «Метро» на фестивале уже выступила в других коллективах: Алина — в «Чайфе», Злобин — в «Тайм-Ауте». Ветеран Огоньков на сцене явно скучал. Юному новобранцу Максу Ильину было интересно, но что и когда играть на своей гитаре, он представлял слабо. Это был сценический дебют «Метро», но дебют с похоронным оттенком. Новые песни сильно отдавали замшелыми ВИА, а в старых хитах «Метро» вокал Богдановича стал почему-то похож на голос Михаила Боярского, что мало кому понравилось. Даже появление на сцене трубача и персонажа с духовым рожком оживления в музыку не внесло. Зал свистел, топал и кричал: «Долой!» Можно согласиться с констатацией Богдановича: «Мы не готовы были выступать, а нас не готовы были слушать».

Правда, жюри почему-то уперлось не в музыкальную слабость «Метро», а в идеологическую направленность текстов Николая Краснова. «Злобность у группы в текстах просто непомерная. Ругань, ядовитая слюна… Что с ними? Таким группам с таким подходом не место в наших рядах…» (Сергей Сиротин). Богдановича подобные обвинения просто удивляют: «Ничего особо злобного в наших текстах не было. Помню какую-то строчку про дацзыбао, к которой постоянно цеплялись. Присутствовала некоторая двусмысленность, возможно, сквозило раздражение, о котором я даже не думал». А жюри подумало… и не аттестовало «Метро».

В отличие от «Метро», для которого 22 июня 1986 года стал днем агонии, «Апрельский марш» считает эту дату официальным днем своего рождения. Роды, правда, проходили в муках. Звук опять испортился, голоса Гришенкова было не разобрать. Из-за врожденной скромности штатный на тот момент барабанщик «АМ» Илья Скуратовский решил не выходить на сцену. Его подменил «флаговец» Альберт Потапкин. На второй песне появилась Настя в темных очках и модном прикиде. Сегодня, глядя на фестивальные фотографии, некоторые восхищаются ее продуманным имиджем! На самом деле все решалось спонтанно. За десять минут до выхода на сцену за кулисами «марши» отловили Игоря «Терри» Перина, сняли с него огромные штаны, надели на Настю, добавили чью-то куртку. «Имидж» был готов.

Голос солистки был слышен плохо, но публика обожала ее гораздо больше, чем незнакомых очкариков. Из зала доносились крики: «Настя, я люблю тебя!» и «Мужики, уйдите, пусть она одна поет!» Покрасовавшись минут десять (из-за гула аппаратуры что именно она пела было трудно понять), Настя ушла за кулисы. Гришенков объявил «самую старую песню на свете» — композицию «Впечатления иного времени», созданную по мотивам мелодий, расшифрованных с древних шумерских табличек трехтысячелетней давности. Публике она не понравилась, видимо, древних шумеров в зале было немного. В воздухе запахло помидорами. Большинство свистело, меньшинство, сумевшее разобрать отзвуки «Sparks» и «King Crimson», аплодировало. Среди последних был будущий вокалист «Марша» Михаил Симаков: «Почему-то я решил, что «Апрельский марш» — группа из УПИ, где учился я сам, и это сразу вызвало мою симпатию. Они играли нудную амбиентную вещь, навеянную Брайаном Ино, и это было очень непохоже на других, у которых гремели барабаны и ревели гитары. Мне понравилась именно их странность, но народ, пришедший как раз на гром и рев, начал свистеть. Это меня возмутило — ну не так, как все, чего свистеть-то?»

Грахов, увидевший потенциал «АМ», растолковал жюри, что они — «ищущие ребята, их оценивать рано, они еще не смогли показать то, на что способны…» «Апрельскому маршу» присудили двухмесячный репетиционный период.

Во время объявленного Калужским большого перерыва публика замерла в ожидании «Наутилуса». За занавесом слышалось какое-то движение.

Архитекторы — специалисты по визуальным эффектам — и «НП» очень серьезно подошли к оформлению своего выступления. Продумано было все — от костюмов до кордебалета. Огромный задник с заборными надписями был заказан специально для их шоу, и «наутилусы» очень расстроились, когда его опустили в пятницу на выступлении «Чайфа». Кордебалет составляли ударные силы студенческого театра миниатюр САИ Игорь «Терри» Перин, Андрей «Напа» Наплаков, Сергей «Корни» Корнет, балерина Галя Бочкарева и бритый налысо Олег Озеров с приклеенным осельцом. Найденным за кулисами сварным конструкциям тоже предстояло сыграть важную роль в концерте. Их обтянули калькой и установили на сцене.

Костюмы готовить стали задолго. В начале лета Грахов, Бутусов и Умецкий посетили руководство Свердловского дома моделей одежды и попросили помочь. Но это была чистая дипломатия. На самом деле с молодыми сотрудницами СДМО конструктором Таней Безматерных и модельером Лидой Орловой все было обговорено заранее, и они уже вовсю думали, как будут выглядеть будущие рок-звезды. Купили белую бязь и стали варить ее в огромном баке с добавлением красителя. Высушивали и варили снова уже в другом колоре. Получилось яркое полотно в цветастых разводах. Из него скроили и сшили четыре широченных костюма. Весь процесс, включая примерки, занял больше недели.

Когда перед выступлением «наутилусы» надели яркие пиджаки со штанами, Лида ахнула: после трех бессонных ночей лица у музыкантов были зеленоватого оттенка, что особенно бросалось в глаза на фоне цветастых костюмов. «Я всегда носила с собой коробочку театрального грима, которую в ту пору дефицита использовала в качестве косметики. Пришлось срочно его применить. Я не особо увлекалась музыкой, и рок для меня был довольно абстрактным понятием. Поэтому на выбеленные лица «наутилусов» я нанесла абстрактные геометрические фигуры в стиле Кандинского». Имидж дополнили узкие темные очки-полоски, привезенные Бутусовым из турпоездки в Польшу. В мешковатых костюмах, с густо наштукатуренными физиономиями, с треугольниками и квадратиками на щеках «наутилусы» приобрели вид четырех грустных Пьеро, непонятно как попавших вместо кукольного театра в Дом культуры имени Свердлова.

«Наутилус Помпилиус», 22 июня 1986. Фото Дмитрия Константинова

В уставшем от ожидания зале кто-то запел «Светит месяц, светит ясный». Как только остальные зрители радостно подхватили знакомый мотив, перед занавесом появился «Терри», который через охрипший мегафон стал вопрошать, все ли готовы к встрече с прекрасным. Публике уже надоело рапортовать о самоготовности, когда свет наконец погас и занавес открылся. В темноте были видны только подсвеченные изнутри белые кубы. Из них, эффектно прорвав кальку, появились «наутилусы». Зал взвыл от восторга. Зазвучала «Радиола».

«Разлука» еще не была записана, но тусовка уже знала все новые песни наизусть. Зал подпевал Бутусову, не обращая внимания на мелкие накладки вроде сбоя ритма на «Раньше было совсем другое время» или лопнувшей гитарной струны на «Рислинге». Под «Взгляд с экрана» появился кордебалет и на заднем фоне начал иллюстрировать историю о соблазнении юной девушки и о висящем на стене киноактере. «Алчи, Алчи» исполнили под два баяна. Разворачивавшиеся черно-белые меха и мерцающий свет превратили выбеленные лица Пифы и Могилевского в какое-то подобие средневековых гравюр. В концовку этой песни неожиданно вплелся припев «Хоп, хэй-хоп!» из маккартниевской «Mrs. Vanderbilt». Публика в очередной раз охнула от радости. Она не замечала, что Слава старается не форсировать голос. Лишь немногие посвященные были в курсе, что ночью на репетиции димовского металлического «Степа» он доорался до того, что горлом пошла кровь. Под финальное «Последнее письмо» на подиуме позади группы собрался десяток заранее предупрежденных рокеров. Шахрин, Кормильцев, Пантыкин и другие дружно тянули «Гудбай, Америка, о-о-о». Забравшиеся на колосники Терри и Корнет пускали в зал самолетики и сыпали на артистов мелко нарезанную цветную бумагу. Под впервые исполненную саксофонную коду сцена опустела.

Потом были долгие бурные аплодисменты, переходящие в овации, выход на бис и широкие улыбки музыкантов. «Тогда я последний раз видел, как Бутусов улыбается на сцене», — на всю жизнь запомнил Макс Ильин. Больше других радовался Могилевский: «Я понял: это победа! В том числе и моя личная! А это значит, что я остаюсь в обойме».

Заседание жюри было недолгим. Все выступления сводились к одному — аттестовать. Что и было сделано.

Последний, пятый концерт

Вечерний концерт начался с получасовым опозданием. Курильщики на крыльце понимающе переглядывались: «Полковник настраивает звук». Когда публика расселась, Калужский объявил, что следующая группа не имеет названия, и предложил придумать коллективу подходящее имя.

«Безымянные» ветераны были одеты строго. Скрипкарь и Рютин — в черных рубашках с белыми галстуками, а Пантыкин с Котовым — наоборот, в белых рубашках с черными галстуками. Правда, Пантыкин сидел за роялем спиной к залу, и, ради соблюдения приличий, галстук-«селедка» болтался у него на спине. Программу открыл старый трековский боевик «Кто ты есть». Полковник не подкачал, звук был на высоте. Аудитория радостно приветствовала и хорошо знакомые «Гонки». Экс-гитарист «Трека» Михаил Перов впервые слушал родные мелодии из зала: «Для меня лучше, чем группа Скрипкаря, вообще ничего на фестивале не было. Наконец-то появился звук, и стала слышна сложная и умная музыка».

«Группа без названия», 22 июня 1986

Вышла Настя. На этот раз в длинном черном плаще. Она спела «Новый день», для которого был сочинен специальный «фестивальный» куплет:

««Флаг», «Наутилус»,

«Степ», «Урфин Джюс»,

«Апрельский марш» —

Новый день, это новый день…»

В последний момент оскандалившийся «Флаг» был заменен на «Сфинкса». Завершился фестивальный гимн великолепным саксофонным соло Михаила Архипова.

Все звучало здорово, профессионально и как-то очень по-уральски сурово. Публика сидела притихшая, но бурно аплодировала после каждой песни. Последним номером программы была «Встреча», записанная еще на «Шагреневой коже». Овации, крики «бис».

Впечатления членов жюри были в основном благожелательные. Только Зашихин посчитал «Новый день» — «перчаткой, брошенной в лицо жюри». И призвал коллег хоть как-то на это отреагировать. Оказывается, «фестивальные» изменения текста не были предварительно согласованы. Но его успокоили, что это куплет-однодневка, сочиненный специально для сегодняшнего концерта. Группу Скрипкаря аттестовали.

Лидер «С-34» Сергей Пучков накануне с пеной у рта доказывал знакомым, что именно они покажут всем, как надо делать шоу. Показали. Шоу заключалось в присутствии на сцене человека с неподключенной гитарой, который принимал эффектные позы, мешая зрителям и музыкантам. Еще одним визуальным эффектом было одеяние самого Сергея, который перед выходом намотал на себя полкилометра магнитофонной ленты. Все бы ничего, если бы не музыка. «Это было продуманно, это было всерьез, но это не было рок-н-роллом», — признает сидевший за пультом Густов. По контрасту с группой Скрипкаря попс «С-34» звучал особенно убого. Публика быстро поняла, что это не рок, и отреагировала соответственно. В воздухе завертелись зонтики (денек был дождливый), кто-то снял ботинки и отбивал ими такт в воздухе. Кормильцев в шапке-ушанке устроил у сцены экзотические танцы. В такт последней песне балкон хором затянул эстрадный шлягер «Позади крутой поворот». Народ повалил из зала, не дожидаясь конца выступления.

То, что это провал, Пучков понял еще в середине программы: «Хотели сделать балаган — балаган и получился. Переживали охрененно». Он без сил выполз со сцены и сел на полу, обхватив голову.

Разногласий среди членов жюри не было — аттестации не подлежит. Лишь Зайцев заметил, что песня «Лагуна» была единственным настоящим блюзом на всем фестивале.

Когда занавес открылся для выступления группы «Степ», зрители увидели, что сцена преобразилась. За выдвинутой вперед ударной установкой восседал Евгений Димов в алом кимоно. За его спиной возвышался двухметровый помост, на котором базировался одетый в цепи и черную кожу Бутусов. По бокам от барабанов стояли два гитариста и клавишник, а слева, на авансцене, — Умецкий с басом. Димов взмахнул палочками, и зал вздрогнул от хэви-металла. Огнедышащее вступление чуть смазало то, что бутусовский микрофон включился с небольшим опозданием, но это мало что меняло — слова все равно были плохо слышны. Публика ошарашенно молчала, опаленная этой лавой. Музыка «Степа» вдавила в спинку кресла и Михаила Симакова: «К моменту их выхода на сцену мозг уже смирился с наутилусовским имиджем Бутусова. А тут он, как паук, ползает по подиуму и что-то орет в микрофон. Как потом выяснилось, он собирал рассыпавшиеся листочки с текстом. Ни одного слова, ни одной ноты я не помню, но это был настоящий хеви-металл!»

На второй песне вдруг сломался гитарный аппарат, что резко сбило общий настрой. Умецкий попытался заполнить неловкую паузу басовыми наигрышами, вызвав саркастическую реплику из зала: «Дима, дак ты че, джазмен?» Через пять минут аппарат починили, но очарование от великого и ужасного металла куда-то улетучилось. Всем стало заметно, что мелодии состоят из двух нот, что текст неразличим, да и поет его Слава по бумажке. Зритель поскучнел, даже особо яростные вопли Бутусова не вызывали отклика. Только Умецкий сорвал аплодисменты, когда, не переставая играть, умудрился опустить разгоряченную голову в ведро с водой и, взмахнув чубом, выплеснул пару литров в зал. Программа была построена плохо, публике явно не хватало какой-нибудь лирической песни для передышки. Закончилось выступление «Степа» совсем кисло.

Оглушенное жюри поначалу решило «Степ» не аттестовывать. Только после настойчивых увещеваний Пантыкина через два дня жюри пересмотрело свое решение.

Официальная программа фестиваля завершилась. В качестве импровизированного бонуса выступил акустический дуэт Шахрин—Перов, исполнивший семь песен из альбома «Волна простоты». Решение завершить фестиваль именно так Володя принял чуть ли не в последний момент: «Тогда в свердловском роке была всего пара легенд — «Урфин Джюс» да «Трек». Но «УД» за день до этого, условно говоря, очень жидко обхезался, а «Трек» не выступал вообще. Миша Перов был в зале, и просто надо было предъявить публике живую действующую легенду, такого знакового человека, как Михаил Перов».

Охмуревший после димовского металла народ с явным наслаждением внимал каждому шахринскому слову и каждому звуку виртуозной перовской гитары. Контакт с залом был полный. Аплодисментами встретили зрители напоминание о годовщине начала Великой Отечественной войны, прозвучавшее перед антивоенной песней «Телефонный разговор». Впрочем, публика бурно приветствовала каждую песню этой короткой, но великолепной программы.

Зрительный зал опустел уже за полночь, а звуковики и оформители еще долго разбирали аппарат и декорации…

Подведение итогов

В каждом перерыве зрителей и музыкантов донимали две студентки философского факультета — блондинка и брюнетка. Они просили всех и каждого заполнить подробную анкету. Вопросы были стандартные: возраст, пол, род занятий, образование, партийность. Были места для ответов и по фестивалю: как респонденты относятся к открытию рок-клуба, какую музыку они слушают, кто, по их мнению, лучший вокалист, гитарист и т. д.

Социологическим опросом руководила сотрудница отделения конкретных социсследований кафедры научного коммунизма философского факультета УрГУ Галина Вохминцева. По результатам этого опроса составили зрительский хит-парад фестиваля. Но это был только побочный продукт опроса. Заказчиком исследования выступил обком ВЛКСМ. А его главные читатели сидели в обкоме КПСС. Комсомольцы хотели убедить старших товарищей, что рок-клуб — это совсем не страшно. Получившийся социальный портрет среднего члена рок-клуба мог успокоить любого партработника. Он совсем не напоминал упоротого подростка, который, наслушавшись безумной музыки, может начать громить стекла и творить всякие безобразия. Рок-клубовец был молодым человеком примерно 25 лет с высшим или незаконченным высшим образованием, студентом или учащимся техникума (а иногда и молодым специалистом), членом ВЛКСМ, который любил читать книги, ходить в кино и, естественно, слушать музыку. Открытие рок-клуба он приветствовал и надеялся, что это «объединение по интересам» положительно повлияет на культурную жизнь Свердловска. И социологи, и комсомольцы, и областные власти прекрасно понимали, что такое исследование не более чем формальность, но от папочки с графиками, таблицами и множеством цифр веяло наукой. А слова «научный коммунизм» на титульной странице действовали успокаивающе.

Результатами работы социологов на фестивале все остались довольны. Комсомольцы успокоили партийное начальство, рок-клуб получил репрезентативный фестивальный рейтинг и ценную сотрудницу Лену Вакулину (ту самую брюнетку), а Николай Грахов всерьез увлекся социсследованиями, которые до сих пор активно использует в своих бизнес-проектах.

Хит-парад, оглашенный на заседании рок-клуба 25 июня, получился следующим:

1. Лучшая группа: «Наутилус Помпилиус» (50 голосов), «Чайф» (41), «Группа Скрипкаря» (20).

2. Лучшая программа: «Наутилус Помпилиус» (63), «Чайф» (36), «Группа Скрипкаря» (10).

3. Лучшая песня: «Последнее письмо» («НП») (47), «Рок-н-ролл этой ночи» («Чайф») (6), «Полный круг» («УД») (4).

4. Лучший вокалист: Бутусов (51), Долгополов («Р-клуб») (29), Полева (25).

5. Лучший гитарист: Белкин (75), Овчинников («Сфинкс») (17), Рютин («Группа Скрипкаря») (8).

6. Лучший клавишник: Пантыкин (74), Комаров (18), Хазин («Встречное движение») (11).

7. Лучший бас-гитарист: Умецкий (55), Скрипкарь (36), Пантыкин (16).

8. Лучший ударник: Назимов (81), Димов (12), Котов («Группа Скрипкаря») (12).

9. Лучший музыкант: Пантыкин (36), Бутусов (22), Шахрин (20).

10. Самый слабый ансамбль: «С-34» (52), «Метро» (40), «Апрельский марш» (19).

11. Самая слабая программа: «С-34» (62), «Метро» (24), «Апрельский марш» (22).

Социологини, зачитывающие результаты опроса, смущались и краснели — рокеры неформально реагировали на каждую позицию рейтинга. Общий смех вызвал вопрос невтемных девушек: «А кто такие Агап и Зема?» Видимо, респонденты не очень заботились, чтобы их ответы на вопросы анкеты были понятны для посторонних.

Собрание, посвященное итогам фестиваля, вообще получилось бурным. Общие итоги фестиваля были встречены вполне благожелательно. Жюри признало лауреатами фестиваля «Чайф», «Группу Егора Белкина», «Наутилус Помпилиус» и «Группу Скрипкаря». Двенадцать групп были аттестованы, две («Группа Анастасии Полевой» и «Апрельский марш») отправились на репетиционный период, еще пять («Р-клуб», «Тайм-Аут», «Кунсткамера», «С-34» и «Метро») аттестации не получили. Таким образом, «Наутилус» и «Чайф», у которых уже были несколько залитованных песен, теперь имели официальную возможность выступать перед широкой публикой. «Флаг» во время «раздачи слонов» даже не упоминали — вопрос о нем значился отдельным пунктом повестки.

Выступление Грахова выслушали внимательно. Он был свой и говорил по делу, даже когда его оценки некоторых «звездных» выступлений были излишне критичны. С интересом встретили и доклад Пантыкина, который познакомил собравшихся с собственными оценками трех фестивальных дней. Им была разработана огромная таблица, где каждое выступление оценивалось по множеству критериев. Больше всего баллов у Пантыкина получили те же четыре лауреата, но вплотную к ним приблизился «Урфин Джюс». Эта небольшая субъективность была встречена добрым смехом.

Затем стали выступать другие члены жюри, привыкшие подводить итоги смотров-конкурсов художественной самодеятельности. Но они не ожидали встретить столь ершистую аудиторию, настроение которой заметно поменялось. На нравоучения зал реагировал колкими репликами. Пространные рассуждения телережиссера Снежинской об общеэстетических критериях, которым не соответствовали выступления групп, были прерваны вопросом Бутусова: «А почему у нас такие плохие TV-передачи, и когда у нас научатся их делать?» Снежинская стушевалась и признала критику в адрес телевидения справедливой.

Председатель жюри Сергей Сиротин попенял Пантыкину, что в его таблице сравнивались гитаристы и барабанщики, но не было главного — оценки идейной направленности текстов. Рокеры встретили эту претензию издевательским хохотом, к чему член Союза композиторов был явно неготов. Он попытался объяснить, что рок-музыка «пока не вписывается в наши традиционные институты», и был срезан репликой Белкина: «Только не в наши, а в ваши». Музыканты не собирались терпеть менторство тех, кого они не считали авторитетами.

Спор разгорелся вокруг программ «Р-клуба» и «Степа». Марат Файрушин объявил, что они, дескать, играют в стиле «панк». Бутусов возразил, что ни в музыке, ни в текстах, ни в облике этих групп нет ничего, характерного для панков. Сиротин, желая поддержать Марата, рассказал, как он на Елисейских полях в Париже видел антисоветский фильм «Рэмбо», что Агап чем-то напомнил ему героя этой низкопробной киноподелки, и что все это чуждо нашей стране. Видимо, панки и Рэмбо каким-то образом смешались в голове Сергея Ивановича. Бутусов из зала возразил, что «летчики советские тоже в кожаных куртках ходили». Файрушин поспешил заверить Славу, что лично его он панком ни в коем случае не считает, и на этом дискуссия была завершена.

Наступило время разборок с «Флагом». Члены жюри декларировали, что группа перешла черту, переступать которую нельзя. Их поддержали и некоторые рок-клубовцы. Не все из них трепетно относились к красному знамени, многие просто опасались, что поступок «Флага» может накрыть весь рок-клуб медным тазом. Алексей Густов заявил: «Зачем же всех подставлять?» Назимов резко возразил, что не пристало некоторым, которые без году неделя ручки крутят, обсуждать матерых рокеров! Только спустя несколько месяцев, лучше узнав Алексея и его рок-н-ролльное прошлое, Зема перед ним извинился.

Курзанов и другие «флаговцы» сидели в зале и тяжело переживали это «судилище»: «Неприятно было очень, особенно то, что некоторые повели себя не по-рокерски, не по-братски». В их защиту выступил Умецкий: ««Флаг» — это крутая группа, а вы им мозги бараните! Все зашибись было!» Бутусов настойчиво предлагал решить судьбу «Флага» голосованием. Протокол собрания зафиксировал его результат: «Оставить кандидатами — 22; исключить — (никого); отклонить заявление на 6 месяцев — 46; воздержались — 1 (Бутусов)».

Итогам фестиваля был посвящен почти весь номер «Свердловского рок-обозрения». Официальная пресса отреагировала на творческую мастерскую куда как сдержаннее. Молодежная газета «На смену!» рассказала не столько о музыке, сколько об итоговом собрании, упомянув лауреатов — «рок-группы «Наутилус», И. Скрипкаря, Е. Белкина и группу Шахрина». «Вечернему Свердловску» слово «Чайф» тоже казалось непонятным, да и в «Наутилусе» слышалось что-то подозрительное, поэтому в тамошнем интервью с Сергеем Сиротиным список лучших коллективов выглядел чуть иначе: «группы под управлением В. Бутусова, Е. Белкина, И. Скрипкаря и коллектив под названием «Чай» (руководитель В. Шахрин)». Больше всего печатного пространства посвятил итогам фестиваля «Уральский рабочий», но эта серия материалов заслуживает отдельной главы. Небольшие заметки о свердловском фестивале вышли в газетах Перми и Хабаровска.

Николай Грахов придерживал остродефицитные билеты не только для журналистов, но и для представителей рок-общественности из других городов. Гости впервые смогли оценить масштаб рок-сцены столицы Урала. Он оказался вполне соразмерен с рок-н-ролльным потенциалом обеих столиц. Президент Ижевского рок-клуба Рудольф Стерхов приехал в Свердловск сразу после фестиваля в Ленинграде: «Меня поразил широкий спектр музыкальных стилей, представленных на фестивале. Кроме того, порадовала раскрепощенная атмосфера в зале. Народ в нашем «деревенском» Ижевске, по сравнению со свердловчанами, страшно зажат и скован. За две недели до этого я побывал на фестивале Ленинградского рок-клуба и смог сравнить музыку двух городов. Я с полной ответственностью заявляю — свердловский фестиваль по музыкальному спектру, по профессионализму был ничем не хуже питерского. НИЧЕМ!»

Экс-директор «ДДТ» Урал «Джимми» Хазиев констатировал: «Фестиваль доказал, что Свердловск по праву влился в ряды рок-городов Союза… И точно занял 3-е место. Даже, может быть, где-то обошел Москву». При этом «Джимми» обращал внимание и на недостатки — на то, что свердловчане играют «очень старую музыку» и что им не хватает юмора и иронии в текстах.

Гости возвращались домой, рассказывали там об увиденном и услышанном. Слух о Свердловском рок-клубе пошел гулять по всей стране…

Выводы

Первый фестиваль рок-клуба стал главным событием музыкальной жизни Свердловска 1986 года. Город признал существование огромного пласта скрытой до тех пор культуры, пригляделся и удивился. Оказалось, что уральский рок — это не несколько маргиналов, терзающих струны в темных подвалах, а целое течение, широкое и разнообразное. Выяснилось, что рок-музыка — не удел тупых подростков с магнитофонами, как несколько лет уверяли своих читателей местные газеты. Уровень музыкального образования участников фестиваля был на удивление высок. Перед зрителями выступили несколько выпускников и студентов консерватории (Юрий Хазин, Александр Пантыкин, Александр Попов из «Флага»), еще больше было тех, кто имел опыт учебы в музыкальном училище. Широким был и возрастной спектр музыкантов. Публика увидела представителей сразу нескольких поколений. «Старики» вроде Сергея Курзанова или Михаила Перова начали играть еще в конце 1960-х. Самому молодому из выступавших, Максу Ильину, еще не исполнилось 18. Если для старших товарищей эти концерты были подведением неких итогов, то для него они стали путевкой в большую жизнь: «Фестиваль произвел неизгладимое впечатление. До этого я ходил на концерты гастролировавших в Свердловске «круизов», «землян» и «автографов», но контраст с ними был колоссален — другая музыка, другая энергетика, другой месседж. Фестиваль помог мне окончательно определиться в жизни, помог решить, какая музыка моя, а какая — нет».

Схожие вопросы вставали и перед рок-клубом в целом. Количества групп и музыкантов, представленных на фестивале, уже хватало, чтобы, согласно законам диалектики, начался переход в качество. Но вот в какое? Качество прозвучавшей музыки явно не соответствовало второй половине 1980-х годов. И дело не в квалификации исполнителей — как раз с ней было все более-менее в порядке. Большинство свердловских групп играли музыку минимум десятилетней давности. Причину этого объясняли итоги соцопроса. Среди любимых членами рок-клуба групп чаще всего упоминались убеленные сединами «The Beatles», «Deep Purple», «Led Zeppelin», «Pink Floyd» и «Rainbow». Откуда при таком раскладе взяться актуальным музыкальным идеям? Не удивительно, что мэйнстримом этого фестиваля стал тяжеляк в разных его проявлениях. Хард, арт-хард и хэви-металл три дня полоскали мозги слушателям. Создавалось впечатление, что как только свердловчане узнавали о возможности легального выступления, они первым делом утяжеляли свою программу по самое не могу. Это произошло с «Отражением», со «Степом», с «Урфином Джюсом»…

Но публика явно предпочитала что-то более легкое и современное. Это удивительно, если учесть, что зал наполовину был заполнен самими музыкантами. На сцене люди хотели играть одно, а сидя в зале, бурно приветствовали совсем другое. Во многом благодаря этой поддержке лауреатами фестиваля стали «Чайф», «Наутилус» и «Группа Белкина», чьи программы металлом и не пахли, а также будущий «Кабинет», который и играл что-то тяжелое, но это что-то было наименее архаичным из всего ассортимента металлопроката.

Состав лауреатов стал неожиданностью для многих. Если «НП» уже числился в лидерах, а от Скрипкаря с компанией можно было ждать победы, памятуя о былых заслугах «Трека», то успех Белкина, чей проект считали не более чем сольным наростом на теле «Урфина Джюса», и особенно взлет «Чайфа» оказались сюрпризами для большинства. Фестиваль вообще основательно перетряс все свердловские рок-закрома и смешал подпольные табели о рангах. Легко было мнить себя звездой, музицируя непонятно где и производя альбомы, которые мало кто слышал. Реальный звездный статус — это успех у публики, а путь к зрителям был закрыт. Для 14 групп из 20 фестиваль стал сценическим дебютом, а у их более опытных товарищей концерты можно было пересчитать по пальцам. Показать публике свой материал жаждали все, но не все оказались готовы к тому, что аудитория их творчество по разным причинам может отвергнуть. Многие группы не ожидали сильной конкуренции и того, что публика будет оценивать не их былые заслуги, а созвучность их песен сегодняшнему дню. При свете сценических прожекторов все увидели, что некоторые махры отстали от времени, закуклились и стали просто скучны. Этот тяжелый удар перенесли не все…

В глаза бросалось неумение большинства музыкантов вести себя на сцене и общаться с залом. Осуждать за это никогда не концертировавшие группы нельзя, но подавляющее большинство из коллективов и не старались приблизить себя к публике. Они не говорили со зрителем, они вещали, причем с какой-то убийственной серьезностью. Исключений было всего несколько: «Чайф», «Каталог», «Коктейль», отчасти «Группа Белкина», да еще кордебалет «Наутилуса» старался изо всех сил смягчить юмором серьезные лица своих фронтменов. Публика, сразу чувствовавшая, что с ней говорят на равных, что с ней шутят, открывала уши и души навстречу сцене, с ходу отдавала артистам свою любовь и овации.

Аплодисментами встречали зрители и появление на сцене знакомых лиц, но эти лица с каждым концертом мелькали все чаще и чаще. В половине программ были задействованы бывшие или нынешние участники большой тройки «Урфин Джюс», «Трек» и «Наутилус». Чаще всего подобная вездесущность объяснялась тем, что собственные идеи амбициозных музыкантов не находили выражения по их основному «месту работы». Возникали сольные проекты. А где искать для них музыкантов? Да и зачем? Ведь вокруг столько друзей, разве они не помогут? В результате такого подхода Пантыкин, Белкин и Бутусов выходили на фестивальную сцену по четыре раза, Умецкий и Могилевский — по пять. «Те же клоуны, но в других рубашках», — иронизировал по этому поводу Белкин. Передовиком-многостаночником оказался Назимов: «На первом фестивале я играл в шести группах. Я всегда исходил из того, что, если зовут — надо идти. Из зала удалось посмотреть только последний концерт, да и то не весь». Земин рекорд смог повторить только Илья Кормильцев, чьи тексты звучали в шести программах. Правда, это не помешало ему отсмотреть весь фестиваль.

Участие музыкантов сразу в нескольких проектах было возможно только до тех пор, пока музыка являлась для них всего лишь хобби. Когда через полгода после фестиваля для передовиков начались концерты и гастроли, времени на участие в параллельных проектах стало банально не хватать.

Первый блин, испеченный Свердловским рок-клубом, получился совсем не комом. Да, он был немного тяжеловат и не так румян, как хотелось бы, но вполне аппетитен. Те, кто готов был учиться на своих и чужих ошибках, крепко усвоили фестивальные уроки.

«Дурра-дура-дура-дура, белая ворона!»

(Эмблема рок-клуба)

Знаменитая ворона с сыром и гитарой стала эмблемой Свердловского рок-клуба не с первых дней его существования. Над сценой первого фестиваля висел вензель из букв С и Р (Свердловский рок), напоминавший перевернутую ноту и придуманный Ильдаром Зиганшиным. Но ворона в тот момент уже вылупилась из своего рок-н-ролльного яйца. Идея этой пернатой музыкантши возникла у дизайнеров Павла Ковалева и Юрия Чистова. «На научно-техническом совете во ВНИИТЭ, пока нудные дяди толкали доклады за «техническую эстетику», мы с Юркой как бы вели конспекты, а на самом деле что-то свое рисовали, чтобы не заснуть. Приближался фестиваль, и мы как-то случайно придумали эту ворону. Образ был немного с намеком на конформизм. Ворона на гитаре играет, но и сыра своего не упустит. Мол, уральские рокеры хотят играть свое, но при этом с работы не уйдут и бунтовать особо против власти не будут. Точное авторство установить невозможно, потому что рисовали мы оба, отбирая друг у друга бумагу и фломастер».

Первый вариант вороны, размноженный фотоспособом, появился на пропусках- контрамарках. Если зритель в перерыве между концертами шел покурить на улицу, то на выходе ему вручали клочок бумаги с вороной. Попасть обратно в ДК он мог, только предъявив и билет, и птичку. Такая мера была необходима, чтобы ушлые курильщики не выносили собранные у соседей по залу билеты и не проводили по ним левых зрителей.

Озорной персонаж поначалу не был принят «серьезными» музыкантами и очень серьезным президентом рок-клуба, но постепенно как-то прижился. Пернатую причесали и огламурили. Ее более мультяшный вариант, нарисованный уже единолично Ковалевым, появился на афишах и билетах рок-клубовских мероприятий. После быстро ставшей популярной песни «Чайфа» «Белая ворона» многие стали отождествлять ее героиню с птицей с эмблемы. На самом деле геральдическая ворона на несколько месяцев старше песенной. И никогда не была белой.

В ходе логотипно-дизайнерской эволюции вылупилась каноническая цветная ворона. Эта птица впервые брякнула по струнам гитары в 1988 году, когда Грахов заказал в Прибалтике четыре вида наклеек разных цветов с ее изображением. Тряпичная ворона внушительных размеров взлетела, раскидывая яйца над сценой Дворца молодежи на третьем дне рождения рок-клуба. После этого без вороны с гитарой не обходились ни сувенирная продукция рок-клуба в конце 1980-х, ни издания архивных альбомов свердловских рокеров на CD в 1990-е, ни интернет-проекты, посвященные истории уральского рока в ХХI веке.

«Она запрещает ему любить рок»

(«Пинаевщина»)

Второй половиной 1986 года датируется последняя попытка отлучить свердловских рокеров от контактов с публикой и дать жесткий отпор развитию рок-музыки на Среднем Урале. Эта кампания получила название «Пинаевщина» по фамилии главного рок-антагониста.

На последнем фестивальном концерте произошел неприятный эпизод. В зале была замечена дама, записывающая выступления на магнитофон. Фестиваль официально проводился как закрытое прослушивание неаттестованных коллективов, и объявление о запрете звукозаписи висело на дверях ДК. Это не было продиктовано страстью рок-клуба к секретности, а являлось требованием идеологических кураторов, не желавших способствовать распространению «подпольных» записей.

Уличенную в нарушении даму корректно вывели из зала и попросили ее отдать записанную кассету. Женщина представилась корреспонденткой областного радио Марией Пинаевой и запись отдавать наотрез отказалась. Применять силу руководство клуба не решилось, и Пинаева, демонстративно записавшая все разъяснения и уговоры, удалилась. Рок-клубовцы стали ждать неприятностей — фамилия Пинаевой была известна в свердловских медиа-кругах.

Мария Кирилловна Пинаева (1939–1994) работала в музыкальной редакции Свердловского радио. Она создавала неплохие передачи о ветеранах и о народной музыке, страстной почитательницей которой являлась. Еще она была автором музыкальной программы «Перекресток», выходившей где-то раз в полгода и знакомившей радиослушателей с такими проблемами музыкальной жизни, как вечера для тех, кому за 40, ассортимент студий звукозаписи и воспитательная работа в женских общежитиях. Но известна была Пинаева не столько своими эфирами, сколько разоблачениями масонства. Группа таких же, как она, масоноборцев находила происки зловещих вольных каменщиков везде. Снежинка на вывеске кафе «Пингвин» виделась им звездой Давида, на спинке трона царя Салтана в постановке оперного театра они разглядели замаскированную свастику, а в декорациях ТЮЗовского «Недоросля» — вообще целый ворох страшных намеков. Инициалы Бертольда Брехта на театральной афише эти борцы со всемирным заговором расшифровывали как сокращенное название еврейской организации «Бней-Брит» и жаловались на эту сионистскую пропаганду во всевозможные инстанции. И вот Марию Пинаеву застукали с магнитофоном на рок-концерте. Вряд ли стоило ждать от ее визита восторженной рецензии.

Так оно и оказалось. 5 июля в областной партийной газете «Уральский рабочий» появилась большая статья «Совсем небезобидный рок». Подписана она была некой Н. Быковой, инженером-технологом, членом бюро комитета ВЛКСМ Уралхиммашзавода. Автор делилась своими впечатлениями о творческой мастерской рок-клуба, на которой ей «довелось побывать».

Химмашевская комсомолка анализировала текст песни группы «С-34», который ей было «из-за грохота разобрать нелегко, но… впоследствии удалось уточнить». Этот текст вызвал у нее «не праздные» вопросы.

Рассказ о выступлении «Флага» сопровождался душераздирающими деталями. «В первый же день работы творческой мастерской рок-клуба произошел инцидент, из ряда вон выходящий. Рок-группа «Флаг» выставила на сцену все изрешеченное, словно пробитое пулями, красное знамя и продолжала во время своей концертной программы имитировать расстрел этого знамени (гитары рок-мальчики держали наперевес, как автоматы). Жюри было вынуждено отстранить группу «Флаг» от дальнейшего выступления».

У инженера-технолога «вызвали недоумение названия иных коллективов: «Урфин Джюс» («Еврейский сирота»), «Наутилус», «Апрельский марш», «Икс», «Кунсткамера» и т. д. В общем, парад рок-ансамблей очень о многом заставляет подумать!»

«Многие из рок-групп получили право на публичные выступления в Свердловске и области, — ужасалась Н. Быкова. — Но не значит ли это, что тысячи неискушенных простодушных наших ребят начнут трястись и «балдеть» под «пулеметной очередью» вовсе не безобидных рокеров?»

В заключение автор статьи уже прямо призвала к «беспощадному разоблачению идейно-художественно чуждых влияний» и высказала мечту о создании в Свердловске «патриотического объединения «Память», которое могло бы внести заметный вклад в воспитание молодежи».

Редакционная врезка к материалу призывала «руководителей рок-клуба… дать правильную оценку названным проявлениям безыдейности и наладить целенаправленную работу по повышению идейно-художественного уровня ансамблей, воспитанию эстетических вкусов занятой в них молодежи».

Статья вызвала бурную реакцию в клубе. За четыре месяца его существования музыканты привыкли к легальности и расслабились, не ожидая такого наезда по идеологической линии. «Апрельские марши» написали ответ в газету, где защищали свое название, растолковывая, что апрель — это второй месяц весны, а марш — это когда ходят в ногу. Правление рок-клуба также направило в газету официальный ответ, составленный Аркадием Застырцем, в котором сообщало об осуждении поступка «Флага» и об отклонении заявки этой группы на вступление в клуб.

Но «Уральский рабочий» продолжал разрабатывать тему защиты молодежи от рокеров. В сентябре-октябре на страницах газеты появились две подборки откликов на статью Н. Быковой.

6 сентября была опубликована подборка из трех писем. Центральное место занимало послание котельщика все того же Уралхиммашзавода А. Гречишкина «С чужого голоса». Автор, оказывается, тоже побывал на последнем концерте фестиваля и тоже был глубоко возмущен увиденным. Особенно досталось группе «Степ»: «Заслуживает внимания и внешний облик солистов: черная одежда, черные повязки на руках, блестящие цепи на шее, гитары наперевес и, главное, прически, очень напоминающие челку Гитлера. Что это? Подражание фашиствующим молодчикам ФРГ и США, или попросту парни не задумывались о возможных ассоциациях? В момент исполнения одной из песен в первых рядах зала появился молодой человек в русской шапке-ушанке, который, как дурачок, стал выплясывать под зонтиком. Это вызвало смех и восторженные крики. Вот я и задумался: откуда у нас такие песни и такие ансамбли? Чью идеологическую позицию они выражают?»

Сам о том не подозревая, котельщик Гречишкин впервые описал в печати внешность двух будущих лауреатов премии ЦК ВЛКСМ — Дмитрия Умецкого (парень с челкой) и Ильи Кормильцева (человек в ушанке).

Для создания иллюзии объективности в той же подборке было напечатано письмо завсегдатая рок-клуба Оли Пикаловой, которая постаралась аргументированно ответить на все обвинения Н. Быковой.

В следующей подборке писем (4 октября) досталось уже и самой Пикаловой. Сварщик НТМК, студент-заочник В. Кочубей дал ей суровую отповедь: «Будущему музыкальному критику и музыковеду надо… призадуматься над своей позицией, над недостатками концерта». Сам Кочубей, который вместе с сослуживцами по Афганистану «решил отправиться в ДК имени Свердлова на концерт рок-групп», убедился, что «пробелы в репертуаре, очень слабые тексты песен, с позволения сказать, «артистичность» исполнителей во многом показали, что слабы рок-группы в Свердловске, и им одна оценка — плохо. Или по принципу: хорошо ли, плохо ли — лишь бы в зале хлопали? А хлопали в зале, как на «диком Западе»… Как же так, ведь это советские парни!.. Нет, не все вышли в восторге из концертного зала ДК имени Свердлова. Мы вышли оттуда, как из боя, после наступления наведенных на нас гитар и визга голосов!»

Хотя тогдашний редактор отдела культуры «Уральского рабочего» Юлия Матафонова и уверяет, что первую статью «принесли в редакцию две незнакомые девушки с Химмаша, а все письма пришли в редакцию по почте», трудно отделаться от ощущения, что «Совсем небезобидный рок» и два самых ругательных отклика написаны одной рукой. Все три автора используют схожие выражения. Все они описывают один концерт — тот, с которого выдворили Пинаеву. Все они явно не видели выступления «Флага», описывая его с чужих слов… Наконец, все они просто не могли попасть на клубное мероприятие, приглашения на которое распространялись по спискам.

Николай Грахов был уверен, что истинный автор первой статьи — Пинаева. На это указывал и стиль материала, похожий на передачи Марии Кирилловны, и комплименты в адрес общества «Память», и, самое главное, процитированный абсолютно точно текст песни «С-34». Эти стихи никому не показывали, и разобрать их можно было, только «сняв» с пинаевской записи.

Граховские подозрения подтвердились, когда несколько недель спустя из каждого кухонного репродуктора Свердловской области прозвучал радио-памфлет Марии Пинаевой «Хроники рокового братства»… В преамбуле обильно цитировалась статья Н. Быковой, причем о ее авторе приводилось больше сведений, чем было указано в газете: оказалось, что Быкова не просто Н., а Наталья, и заседает она не только в заводском бюро ВЛКСМ, а еще и в парткоме.

Собственно «памфлет» начинался с фрагмента из песни «Группы Игоря Скрипкаря» «Кто ты есть?», старого трековского хита. («Как кошмарно записано!» — сокрушался Полковник, прослушав передачу 28 лет спустя). Голос Марии Пинаевой успокаивал слушателей: «Не пугайтесь. Это всего лишь музыкальные пулеметные очереди. Это всего лишь тяжелый рок, металл или попросту металлолом. «Пора открывать себя», — призывают рок-мальчики со сцены. Зал отзывается воем, свистом, топотом. Загадочная аудитория. В перерыве посмотришь — есть даже такие, которые похожи на философа Спинозу (в молодости). И в возрасте есть некоторые. А визжат, как резаные. Неужели больше нечем отозваться на призыв «открывать себя»?»

Если говорить о форме, то пинаевский памфлет слеплен очень непрофессионально: длиннющие цитаты, зачастую не имеющие никакого отношения к делу, отсутствие внутренней логики, зачем-то приплетенный «Спиноза в молодости» (кстати, его портретов младше тридцати лет нет). Для передачи о музыке одного 55-секундного фрагмента песни явно маловато. Впрочем, зачем Пинаевой музыка. Мария Кирилловна задает вопросы и расставляет акценты так, чтобы подвести слушателя к мысли, что за закрытыми дверями зрительного зала собрались адепты некой злокозненной секты, которые только и мечтают, как будут «расстреливать своими чудовищными металлическими очередями тысячи неискушенных, простодушных наших ребят»: «То, что я увидела, называется «творческая мастерская»… Но было тут и третье слово, и в нем весь секрет. Это слово — «закрытая». «Закрытая творческая мастерская». При закрытых дверях, где все свои, мастера рока берут красный флаг… — и имитируют его расстрел. При закрытых дверях, под этот ужасающий «металлолом» поют странные, прямо-таки шифрованные тексты. При закрытых дверях сцена и зал обмениваются загадочными репликами, тайну которых вот так с ходу непосвященному журналисту и не постичь».

Заканчивается радио-памфлет зачем-то троекратно повторенными, как заклинание, словами: «Как бы вот это рОковое братство не перешло в роковОе».

Однако сама Мария Кирилловна планировала закончить передачу иначе. В мемуарах ее мужа и соратника по борьбе Бориса Ивановича Пинаева «На каторге любви» приведен оригинальный сценарий передачи. Вот его концовка в сокращении: «Рок-музыка по самой своей природе, как алкоголь или наркотики, может лишь искалечить человека. Это ее сверхзадача, которую она решает независимо от места или времени исполнения. Рок-клуб… расширил зону влияния, перейдя из закрытого помещения на открытую площадь. А завтра он хочет выйти за пределы Свердловска и взять штурмом область. Здесь энергия настолько велика, что хочется крикнуть SOS — спасите наши души! Только ведь никто не спасет, пока наши дети сами не уразумеют ущербность рока». Видимо, выпускать такое в эфир Свердловский телерадиокомитет постеснялся.

Радио-памфлет вышел в эфир в первых числах октября. Его появление в клубе встретили уже не с испугом, а со смехом. Возникла версия, что фамилия Пинаева происходит от выражения «пинай его». «Чайф» на открытии сезона посвятил Марии Кирилловне песню «Вольный ветер». И сама песня, и посвящение, и соло Бегунова на балалайке, которую он держал «наперевес, как автомат», вызвали бурю восторгов в зале.

«Чайф» на открытии сезона, 5 октября 1986. Фото Дмитрия Константинова

Впечатленный таким единодушием, расслабился и Николай Грахов: «Я особо не напрягался, потому что не видел за этим наездом упорядоченной деятельности каких-либо организаций. Это были единичные выстрелы двух-трех людей, имевших доступ к СМИ. Я не очень расстраивался из-за этого — у меня была поддержка массы людей, а у Пинаевой не было, и я это чувствовал».

Спустя две недели против Пинаевой вдруг выступила тяжелая артиллерия. 13 октября 1986 года в Высшей партийной школе перед первыми секретарями зоны Урала выступила заведующая отделом культуры Свердловского обкома КПСС Галина Наумова, заявившая, что Пинаева «воспользовалась запрещенным журналистским приемом» и сама спровоцировала выкрики рокеров типа «в гробу мы видели гражданственность».

16 октября молодежная газета «На смену!» посвятила памфлету Марии Кирилловны два больших материала. Заведующая отделом культуры Екатерина Шакшина, проанализировав «Хронику рокового братства», последовательно разбила все аргументы ее автора и сравнила мастерскую рок-клуба с «первыми шагами малыша, который, спотыкаясь, ждет от нас не гневного окрика, а поддержки и разумного совета». Преподаватель филологического факультета Леонид Быков в своей несколько многословной статье «Зачем гитаре нафталин» назвал дилетантами Пинаеву вместе с авторами статьи и писем в «Уральском рабочем». Он призвал не бороться против рок-музыки, а прислушиваться к ней, как к индикатору молодежных проблем. Забавно, что фамилия Пинаевой в обеих статьях ни разу не упомянута. Ее именовали исключительно как «автор памфлета». По словам Шакшиной, это было сделано, чтобы «не унижать Марию. Она раньше была нормальной журналисткой, но за год до этого чересчур истово увлеклась антисемитизмом».

Выступления партийной начальницы и молодежной газеты не значили, что партия и комсомол горой встали на защиту рокеров. Просто руководству области начали сильно досаждать масоноборцы, во всех культурных начинаниях (да и не только в культурных) видевшие руку сионистов. Постоянные жалобы супругов Пинаевых и K° в ЦК КПСС сильно нервировали руководство Свердловской области. Например, Пинаевы писали в адрес ХХVI съезда КПСС жалобу на «неправильный» диагноз Марии Кирилловны, поставленный, по явно неслучайному совпадению, врачами с подозрительными фамилиями Барац и Хейнонен. Просто подвернулся повод указать чересчур патриотичным товарищам на их место. И указали. Но это легкое нахмуривание партийных бровей дало повод Борису Пинаеву писать в воспоминаниях о том, что «рокеров опекали… Не давали в обиду обком КПСС, комсомол, КГБ, отдел культуры советского исполкома».

После высочайшего журения Марии Кирилловны резко прекратились и публикации откликов в «Уральском рабочем». Лишь 4 февраля следующего, 1987 года заведующая отделом культуры Юлия Матафонова разразилась огромным обзором писем «Страсти по року», где раздала всем сестрам по серьгам. Она обширно цитировала официальный ответ рок-клуба и письмо солиста группы «Кунсткамера» Алексея Пахнутова. В то же время она ужасалась призывам американского ансамбля «Man of war» «убивать всех русских и комми» и поражалась низким художественным уровнем альбома «Овца по жизни» группы «Ботва» (чем, кстати, сделала проекту Гараня неплохую рекламу). В конце Матафонова не удержалась и пнула «Чайф», не называя его, однако, по имени: «Хочется верить, что руководителям клуба удастся создать в нем атмосферу творчества и взыскательности, что не придется представителям старшего поколения возмущаться поведением иных молодых, глумящихся над духовными и культурными ценностями своего народа. Пока опасения такие не сняты… В письме А. Подкорытова, рассказавшего о заседании рок-клуба 5 октября, подробно описывается песня «Вольный ветер». Она высмеивает одно из мнений о рок-музыке, с которым ребята категорически не согласны. Честная дискуссия… переросла в издевательство. Песня была спета одной из рок-групп «под аккомпанемент русских народных инструментов — балалайки и гармошки, что вызвало особое оживление и интерес зала». Тот факт, что автор письма пишет об исполнении восторженно, остро тревожит. В общем, предстоит еще очень немало сделать, чтобы воспитать в ребятах патриотизм, культуру, высокую ответственность перед публикой и самими собой».

Закончилась эта медийная кампания совсем уж анекдотично. В том же «Уральском рабочем» 4 апреля было опубликовано письмо Андрея Хамидулина «Кому же воспитывать?». В нем 24-летний инженер возмущался поведением рок-клуба, отказавшего «флаговцам» в членстве.

«Я не слышал, как играет группа «Флаг», но, наверное, ребята подали заявление в клуб, чтобы чему-то научиться, чтобы повысить не только «профессиональный», но и идейный уровень… Эти ребята обижены теперь на весь свет, и на рок-клуб в частности, такое ведет, скорее, к озлоблению, чем служит хорошему воспитанию. В общем, ответ не делает чести клубу и его руководству».

Бедному рок-клубу прилетело от областной партийной газеты еще раз — все за тот же «Флаг», но уже совсем с другой стороны. Это выглядит еще забавнее, если учесть, что к апрелю 1987 года все взыскания с «Флага» давно уже были сняты, и он стал одной из самых активно концертирующих групп рок-клуба. Последняя попытка наезда на свердловский рок закончилась фарсом.

Финальную черту под этой историей подвела центральная «Советская культура». Валерий Кичин в статье «По следам «типичного конфликта»» 18 апреля резко раскритиковал деятельность свердловских масоноборцев. Упомянул он и радио-памфлет: «В одной из передач Свердловского радио журналистка М. Пинаева заклеймила всю, чохом, рок-музыку, включая советскую… Система доказательств Пинаевой способна ввести в изумление. Вот она «переводит с английского» название популярной свердловской рок-группы «Урфин Джюс»: «Еврейский сирота». Неужели ни на радио, ни в газете никого не нашлось, кто знаком с английским или хотя бы читал детскую сказку А. Волкова об Урфине Джюсе? Имя это не рассчитано на перевод и смысла не имеет… Но подобные детали автора передачи, похоже, не интересуют…»

Поддерживать идеи, разоблаченные в издании ЦК КПСС, было уже никак невозможно. Впрочем, весной 1988 года давно исчез уже сам предмет конфликта. Свердловские рок-группы из полулегальных команд, вынужденных играть на закрытых концертах, превратились в популярные коллективы, начинавшие гастролировать по всей стране.

«Я думал, будет хорошо, а вышло не очень»

(Вторая творческая мастерская)

Утром 2 августа, всего через месяц с небольшим после фестиваля, на сцене ДК им. Свердлова вновь громоздились разномастные колонки. Руководство рок-клуба обещало помочь с аппаратом, но что-то не сложилось. В последний день перед второй мастерской ее участники в спешке свозили со всего города то, что могло издавать хоть какие-то звуки. В результате качество звучания было ниже всякой критики.

Вторая творческая мастерская стала логическим продолжением первой. Некоторые (особенно музыканты-участники) до сих пор предпочитают называть ее вторым этапом первого фестиваля, что не совсем корректно — все-таки разрыв между двумя мероприятиями был солидный, да и уровень их слишком различался.

Второго августа выступили те, кто не смог пробиться на сцену в июне, и те, кто успел подать заявки в считанные недели после фестиваля. К часу дня рок-публика опять до отказа заполнила ставший уже родным зал. Сегодня почти все махры чинно сидели в зале. Из участников фестиваля играли только Огоньков с Ильиным, месяц назад засветившиеся в составе «Метро», да вездесущий Пантыкин, на этот раз подготовивший какой-то сюрприз.

Начало дневного концерта не предвещало ничего интересного. Первые два коллектива вогнали зал в тоску. «Клуб № 5» запомнился хотя бы наличием симпатичной девушки-клавишницы и дурацкой песней «Футбольный мячик», посвященной чемпионату мира в Мехико. «Зонт» не отличился даже этим. Уныло-эстрадная музыка обоих коллективов периодически сопровождалась криками из зала: ««Малиновку» давай!» «Почему правление рок-клуба санкционирует выход на сцену таких откровенно эпигонских составов, как «Клуб № 5»?» — гневно вопрошало чуть позже «Свердловское рок-обозрение».

Ведущий концерт Александр Калужский объявил: «Самый молодой участник — скоро пойдет в школу». На сцене появился Макс Ильин (на самом деле школу уже закончивший) во главе своего трио и начал поливать зал очень грязным хард-роком. Макс тогда находился под впечатлением от Джимми Хендрикса, которого только недавно открыл. Апломба у него было выше крыши, музыки и исполнительского мастерства — в разы меньше. Да еще и отвратительный звук с трудом позволял отличить одну песню от другой.

Макс Ильин. Фото Дмитрия Константинова

Владимир Огоньков предъявил публике свой проект «Раут», сплошь состоявший из студентов музучилища. Профессионализм музыкантов был налицо, но в глаза бросалась неслаженность коллектива. Инструментальные партии были настолько обильны, что напрочь забивали вокал Оли Арефьевой, не оставляя шансов для ансамблевого звучания «Раута». Из зала кричали: «Вова, уйди со сцены, не позорься!» Фоновый гул аппарата мешал понять, что же звучит. Только ближе к концу выступления, когда задудели Владимир Кощеев (саксофон) и Виталий «Киса» Владимиров (тромбон), стало ясно, что «Раут» играет не очередной хардешник, а что-то джаз-роковое. Публика начала хлопать по-доброму, но было уже поздно. Выступление группы, от которой многого ждали, получилось смазанным и явно неудачным. Закончилось первое отделение…

Когда после перерыва занавес открылся, взорам публики предстало соблазнительное зрелище: четыре юные фемины, одна за барабанами, гитаристки спиной к залу, яркая вокалистка у микрофона. Лена «Буся» Бусыгина завопила в микрофон что-то о парне, который, зараза, осмеливается к ней не приставать… Зрители мужского пола привстали с мест, поплыли и пустили слюни. Группа «Ева» выдала такой хэви-металл, что мало кто узнал в агрессивных артистках скромных солисток девичьего ансамбля «Нежность», базировавшегося здесь же, в ДК Свердлова. «Евушки» спели всего три песни. На прощание Буся тоненько пискнула в микрофон: «Девчонки, играйте хэви-металл», и рокерши стремглав убежали за кулисы. Зал поскандировал: «Ева! Ева!» и выплеснулся на крыльцо, обсуждая увиденное. Да, вечерний концерт обещал быть куда жарче утреннего!

Правда, бит-группа «МТ» дала возможность публике поостыть. Под ее песни зал издевательски пел «Далеко, далеко, на лугу пасутся ко…» Видимо, музыкой навеяло…

Следующий коллектив был примечателен тем, что им руководил член худсовета рок-клуба. Владимир Петровец, который несколько недель назад сидел в жюри на фестивале, теперь сам вынес свои песни на суд публики. Состав его группы был неслабым: ветеран «УД» Саша Плясунов на барабанах, Борис Черданцев на басу, Таня Поволоцкая, по мнению Грахова и Калужского, поющая совсем как Джоан Баэз. В нужный момент Кощеев и Киса добавили духовых. Играла группа нечто фолк-роковое и кантри-блюзовое, но из-за плохого звука не было понятно, о чем поют Володя и Таня. В одной из пауз Петровец объявил, что звучат песни из цикла «Америка 80-х». Это публике не понравилось. Кто-то из зрителей крикнул: «Давай про нас!» К этому Владимир готов не был: «Я больше думал о музыке, а не о текстах. Зря я объявил название цикла — зал воспринял это как вызов».

Забавная деталь. Владимир пел песни из скорбно-сатирического цикла о социальных проблемах американского общества. Еще недавно они пользовались успехом на всесоюзных фестивалях политической песни, о чем с гордостью рапортовала комсомольская пресса. Но после мастерской та же пресса упрекнула Петровца за те же самые песни: «тексты иллюстрировали весьма абстрактно телевизионную передачу «Международная панорама»», — писал Виктор Возчиков в репортаже «Все ли в том металлолом?» («На смену!» 1986.08.16). Видимо, перестройка действительно докатилась до Свердловска, если даже официальная пресса стала требовать от рокеров вскрытия местных проблем.

Калужский объявил группу «Инструкция». На сцену выскочило нечто с рыжей бородой, ярко-зелеными волосами и ломаными движениями. Те немногие, кто видели выступления питерского «Аукцыона», решили, что это уральский вариант Гаркуши, остальные просто застыли в ступоре. Появился невысокий вокалист в темных очках и агрессивно запел «Прямо с экрана дует восточный бриз». Зеленоволосый начал «делать шоу», бегая по сцене и мешая музыкантам. Зал очнулся: одни засвистели, другие зааплодировали. Солист «Встречного движения» Володя Махаев даже выскочил на сцену и что-то подарил зеленоволосому. Сквозь шум аппарата стало понятно, что тексты у «Инструкции» незаурядные и что она играет панк. Грахов в зале заметно нервничал. После четвертой песни вышел Калужский и объявил, что «Инструкция» прекращает свою программу. Зал ответил разочарованно-удовлетворенным гулом. «Вместо гротеска клинический случай», — припечатала «Инструкцию» газета «На смену!».

Уже в перерыве стало известно, что группа эта из Тюмени, что ее полное имя — «Инструкция по выживанию», что группа хочет вступить в Свердловский рок-клуб, что это ее первый концерт и что Грахов выпустил ее на сцену на свой страх и риск, соблазнившись действительно интересными текстами. Только через пару лет стало понятно, что на мастерской дебютировали одни из будущих лидеров сибирского панка.

В сопровождении танцоров брейк-данса на сцене опять появились Кощеев и Владимиров, на этот раз в составе собственного проекта Кощеева «Солярис». Когда вышел Огоньков, на этот раз с бас-гитарой, стало ясно, что повторяется фестивальная история — опять одни и те же люди выступали в нескольких коллективах. «Солярис» играл джаз-роковую инструментальную программу «Авиценна», играл неплохо, хотя и не очень слаженно.

Перед выступлением проекта Александра Пантыкина «Пантеон» публику попросили покинуть зал «для подготовки шоу». Зрители толпились на крыльце, гадая, что им предстоит увидеть. Интерес был заранее подогрет «Свердловским рок-обозрением», которое ехидно сообщало, что «среди участников фестиваля заявлена группа «Пантеон», в составе которой А. Пантыкин, И. Скрипкарь, А. Деулин, А. Застырец, камерный оркестр и др. Напоминаем, что слово «Пантеон» означает, во-первых, храм всех богов, во-вторых — усыпальница всех великих людей. В любом случае название себя оправдывает». Вернувшиеся в зал зрители замерли в ожидании. Открылся занавес. На сцене — рояль и пять стульев. Появился Пантыкин в строгом костюме, замогильным голосом прочитал стихотворение Аркадия Застырца. Под эхо последних слов выскочившие Скрипкарь с Савицким окатили водой первые ряды. Водным процедурам аккомпанировал Пантыкин, сыгравший на рояле короткую «Интродукцию». Ошарашенные зрители молча смахивали с волос капли. Вышел струнный квинтет, в сопровождении которого Александр исполнил красивую лирическую песню «Кто ты?». Занавес закрылся. Публика, с минуту прождав продолжения шоу (идея которого, кстати, принадлежала Алексею Балабанову), разразилась аплодисментами.

«Пантеон», 2 августа 1986. Фото Дмитрия Константинова

Закрыл мастерскую в прямом смысле слова случайно забредший на нее ленинградский прихиппованный музыкант Олег «Фрэнк» Андреев. За 10 минут сколотив супергруппу (на рояле в четыре руки Пантыкин и Пиня Резников, на барабанах — Пионер, на басу — Сергей Слободин из соседнего Кургана), он выдал три классических рок-н-ролла и одну собственную песню.

Публика покидала ДК Свердлова уже за полночь…

На следующий день Владимир Огоньков сгоряча написал официальное заявление о выходе из состава рок-клуба в знак протеста против, по его мнению, «преднамеренной подставы с аппаратом», завалившей выступление и его «Раута», и всех остальных участников. Это был первый, и единственный, случай исхода из СРК по собственному желанию. Рок-клуб не заметил потери бойца…

Несмотря на несколько бардачный характер, вторая мастерская стала важной вехой в истории рок-клуба. На клубной сцене появились первые гости из соседних областей, которые не имели возможности выступить дома, — Свердловск получил основания претендовать на звание музыкального центра всего региона. Если оставить гостей и разовый проект «Пантеон» за скобками, то половина из дебютировавших коллективов («Группа Макса Ильина», «Ева», «Группа Петровца», ставшая вскоре «Запретной зоной», и «Солярис») успешно выступила и гастролировала весь период существования рок-клуба. Песню Пантыкина «Кто ты?» через год на всесоюзном конкурсе «Юрмала-87» с успехом исполнила Ольга Арефьева, тоже участница второй мастерской. Но самое главное, 2 августа стало окончательно ясно, что фестиваль был не разовой акцией, что в Свердловске начинается нормальная концертная рок-жизнь.

«Люблю я музыкальные журналы»

(Музыкальный самиздат)

Если бы какой-нибудь меломан-свердловчанин в начале 1980-х годов захотел узнать из местной прессы что-то о живших по соседству с ним музыкантах, вряд ли его любопытство было бы удовлетворено. Не то чтобы официальная пресса совсем не писала о музыке. В областной комсомольской газете «На смену!» существовала даже рубрика «Музыкальная студия», в которой регулярно перепечатывались материалы центральных информационных агентств ТАСС и АПН об ужасах зарубежного рока и о светло-безмятежном творчестве отечественных пугачевых-леонтьевых. В родных же пенатах журналистов «Насменки» интересовали в основном лишь исполнители классической музыки и ансамбли политическо-комсомольской песни. О свердловских рок-группах печатный орган обкома ВЛКСМ упоминал редко и исключительно негативно.

Тем временем на Урал из разных уголков страны уже доходили самиздатовские журналы, полностью посвященные рок-н-ролльной жизни. Отдельные номера ленинградского «Рокси» и столичного «Урлайта», попадавшие в Свердловск, зачитывались до дыр. Никого при этом не смущало, что о большей части упоминавшихся там групп читателям не было известно ничего, кроме названий, — пленки многих из них (за исключением самых топовых) на Урал доходили еще хуже, чем машинописная пресса.

Студент факультета журналистики Константин Дмитриев до сих пор помнит свои ощущения при чтении толстой пачки фотографий с переснятыми страницами «Рокси»: «Подслеповатый текст репортажа об одном из первых ленинградских фестивалей радовал не только тем, что где-то на брегах Невы живут «такие же, как мы, только без хвоста». Знакомился я с «Рокси» в университетской аудитории на лекции по теории и практике советской печати. Разговорная лексика, неказенное построение фраз и умный стеб «Рокси» так резко контрастировали со словами лектора, что это не могло не вызывать веселого восторга».

В Свердловске тоже сочиняли рецензии на альбомы, репортажи с концертов, даже аналитические статьи. Нельзя сказать, что все это писалось в стол. Некоторые местные новости появлялись в машинописных журналах Москвы, Ленинграда и Алма-Аты. Таким образом, создавались своеобразные корпункты, которые, опираясь на личные связи, информировали иногороднюю аудиторию о свердловских делах. Леонид Баксанов был таким корреспондентом алма-атинского журнала «Згга» и ленинградского «Рокси»: «Многие филофонисты вели обширную переписку — обменивались по почте записями, вырезками из западных музыкальных журналов, просто информацией. Постепенно значительное место в этих письмах стали занимать машинописные листочки с текстами о музыкальной жизни своих регионов. Писал в ответ и я — рассказывал о приезде Майка и Цоя, о квартирнике Шевчука». Когда эти заметки попадали в руки издателей самопальных журналов, они превращались в «вести с мест». Зачастую сами авторы даже и не знали о журнальной судьбе своих корреспонденций. В результате получалось, что в Ленинграде легче было прочитать о событиях рок-н-ролльной жизни Свердловска, чем на самом Среднем Урале.

В 1984 году было решено, что опорному краю державы необходим свой музыкальный журнал. За его создание взялся Андрей Матвеев, профессиональный журналист и начинающий писатель. В первую очередь было придумано название — «II пояс». В написанном во вторую очередь предисловии оно объяснялось так: «Достаточно взять бaнку яблочного сока и посмотреть этикетку. Видим: Цена: I пояс — 1 руб. 28 коп. (без стоимости посуды), II пояс — это мы».

В папке редактора стали скапливаться материалы, охватывающие период за последние несколько лет. Среди того, что в итоге так и не было напечатано, сохранились, например, двухстраничные впечатления Александра Пантыкина о III ленинградском фестивале, подписанные «Б. Морозова». Традиция писать под псевдонимами тщательно соблюдалась в свердловском музыкальном самиздате.

Пока матвеевская папка еще только начинала пухнуть, право первородства было отобрано у «II пояса» другим журналом. 7 июля 1985 года на репетиционной базе «Чайфа» в ДК имени Горького был представлен первый номер фанзина Уральского Битлз-клуба «Эплоко». Слово придумал Дмитрий Карасюк, соединивший название битловской фирмы «Apple» с его русским переводом. Первый номер был посвящен 45-летию Ринго Старра, к юбилею которого приурочили презентацию. Журнал появился благодаря энергии главного свердловского битломана Леонида Баксанова. Издание имело нехарактерный для большинства советского самиздата вид — оно было цветным, богато иллюстрированным и с оригинальной версткой. Это не удивительно, если учесть, что в его «издании» принимали активное участие выпускники Арха Александр Зарубин и Александр Смирнов. Благодаря сложному макету «Эплоко» издавалось в одном экземпляре и размножалось фотоспособом. Фотографии были черно-белые и не могли, к сожалению, передать всю многокрасочность битловского фанзина.

Через три месяца, к юбилею Джона Леннона, был подготовлен второй номер «Эплока». Однако на праздновании дня рождения Джона в ДК МЖК студент-медик Миша Козырев в порыве любви к лидеру «The Beatles» написал на юбилейном фотоплакате «Леннон и теперь живее всех живых». Кто-то добавил: «Леннон жил, Леннон жив, Леннон будет жить». Размягченные празднованием битломаны разошлись, оставив плакат с пожеланиями на столе в актовом зале ДК МЖК. На следующее утро там проходило какое-то комсомольское мероприятие, и инструкторы райкома усмотрели в искаженном цитировании Маяковского идеологическую диверсию. Разразился скандал. Организаторам празднования грозило исключение из отряда МЖК и, следовательно, утрата перспектив на получение квартиры. От расправы Баксанова спас только один из руководителей МЖК, вспомнивший, что «вообще-то Леннон — борец за мир и социальный прогресс».

Презентация журнала «Эплоко», 7 июля 1985

Естественно, что деятельность Битлз-клуба, а следовательно, и издание «Эплока» были заморожены. Интересно, что двадцать лет спустя «Эплоко» возродилось. С другой редакцией, типографским способом, но под прежним названием журнал выходит до сих пор, став, таким образом, одним из долгожителей среди музыкальных изданий России.

Дело уже шло к открытию рок-клуба, чью деятельность никак нельзя было начинать, не имея собственного печатного органа. Поэтому нажим на неторопливо раскачивающегося Матвеева резко усилился. В зоопарке, где Матвеев работал сторожем, стали проходить регулярные редакционные летучки. Были отобраны материалы для первого номера, но на их подготовку к печати сил редактора уже не хватило. Литературную обработку статей осуществил администратор рок-клуба Александр Калужский. Первые страницы выстукивал двумя пальцами на пишущей машинке Дмитрий Карасюк, но сроки поджимали, и «полиграфический» процесс завершила привлеченная Калужским профессиональная машинистка. В мае 1986-го первый номер журнала вышел «из печати». В пути он сменил легкомысленное имя «II пояс», которое к тому же требовало разъяснений, на официозно-однозначное название «Свердловское рок-обозрение».

По сути, первый номер «СРО» являлся дайджестом. Его материалы были написаны за два последних года. Один из самым ранних — обзорная статья «5 лет туземной борьбы» Ильи Кормильцева, взявшего псевдоним Айк. Изначально она называлась «5 лет чукотской борьбы». Под чукчами, оторванными от Большой земли, Кормильцев вывел свердловских рокеров, смутно представлявших рок-жизнь в других регионах Союза. Но Калужскому не понравилась чукотская метафора. Он вспомнил выражение «Борьба нанайских мальчиков» и перекрестил чукчей в нанайцев. Но кто-то почуял запашок национализма и указал на то, что нанайцы, как и чукчи, — представители братской семьи народов СССР, и коренные северяне превратились в безобидных тропических туземцев. Впрочем, идею статьи эти этнографические пертурбации не изменили.

Журнал блистал разнообразием жанров и псевдонимами. Грахова, Пантыкина и Скрипкаря проинтервьюировали С. Антивалютов, в миру — Евгений Карзанов и Д. Лемахастов (Дмитрий Карасюк). Авторами статей о «Наутилусе» и «Чайфе» были АМ (Андрей Матвеев) и Л. Юрьев (Леонид Баксанов). Последние (на конец 1985 года) альбомы «Урфина Джюса», «НП» и «Чайфа» со всех сторон освещали целых шесть рецензий — по две на каждый. Завершал номер раздел слухов и приколов «Завалинка». В нем из-за опечатки группа «Арена» из Катайска, райцентра в соседней Курганской области, превратилась в Китайский коллектив. Наверняка осведомленность свердловчан о рок-жизни КНР произвела впечатление на читателей из других городов.

95 страниц журнала были напечатаны тиражом пять экземпляров — одна закладка пишущей машинки. Два из них отправились в Ленинградский рок-клуб и Московскую рок-лабораторию, еще один был продемонстрирован кураторам СРК как первый результат его работы. Два оставшихся экземпляра хранились в рок-клубе и выдавались желающим под роспись. Некоторые из этих желающих сами организовывали перепечатку журнала, увеличивая его тираж. Этот процесс был абсолютно неконтролируем, но можно с уверенностью сказать, что у первого номера «Рок-обозрения» была самая массовая аудитория за всю историю уральского самиздата. Его было технически проще перепечатывать, чем последующие журналы, выходившие в формате А5.

Второй номер вышел осенью (хотя на обложке и стоит август) и был посвящен главным образом прошедшему в июне фестивалю. Это эпохальное событие описывалось сразу в трех репортажах, иногда с диаметрально противоположными оценками выступавших групп — в отсутствии объективности «СРО» обвинить трудно. Интервью с Егором Белкиным, Дмитрием Умецким и Владимиром Шахриным взял поражавший своей работоспособностью Антивалютов. Из заметок Главного Механика (Александра Калужского) с фестивалей Ленинграда и Москвы в номер вошла только половина. Обещание «Окончание в следующем номере» было редкостью для самиздатовских журналов, чей график выхода строгостью не отличался.

170-страничный номер с кучей картинок выглядел как толстая книжка в мягкой обложке. Об иллюстрациях стоит сказать особо. Благодаря небольшому формату все фестивальные снимки были полосными. Каждая статья предварялась рисованной или фотозаставкой. Все это делало второй номер «Рок-обозрения» полиграфическим шедевром советского музыкального самиздата. К сожалению, это великолепие имело и обратную сторону. В связи со сложностями фотопечати роскошными получились только первотиражные пять экземпляров. Печатать на половинке листа труднее, чем на целом, поэтому тираж второго «СРО» гораздо жиже, чем у первого.

Осенью 1986 года Андрей Матвеев окончательно охладел к рок-клубовскому журналу. У него готовилась к печати первая «настоящая» книга прозы, и ему было уже не до самиздата. Бремя главного редактора возложил на себя Александр «Главный Механик» Калужский. Из-за организационно-творческих проблем третий номер «Свердловского рок-обозрения» вышел только в мае 1987 года и охватывал события второй половины 1986-го. Самым активным его автором стал Леонид Баксанов — под разными псевдонимами он опубликовал интервью с Алексеем Могилевским, рецензию на альбом «Отражения» и рассказ о «Чайфе», написанный в оригинальной форме протокола собрания чаеразвесочной фабрики. Рецензии на альбомы «Кабинета» и «Наутилуса» демонстрировали критическую направленность уральской рок-журналистики. И творение ветеранов свердловского рока, и признанная впоследствии образцом жанра «Разлука» были разгромлены в пух и прах. Да, мнение критиков «Рок-обозрения» явно не совпадало с точкой зрения свердловской, а чуть позднее — и всесоюзной аудитории.

Во введении к третьему номеру «СРО» его новый редактор предлагал считать издание не ежемесячником (которым оно никогда и не было), а ежеквартальником. Это не помогло. Третий номер «Свердловского рок-обозрения» стал последним.

«СРО» грешило недостатками, характерными для большинства аналогичных изданий Союза. Событий рок-жизни было так мало, а времени для их описания так много, что материалы страдали от многословия. В рецензиях подробно обсасывалась каждая песня, а в репортажах — чуть ли не каждое слово выступающих. Явно неравноценный литературный дар авторов создавал резкий диссонанс между соседними материалами. Многие шутки и намеки были понятны лишь узкому кружку посвященных. Впрочем, именно на этот кружок и был рассчитан машинописный тираж.

Еще до безвременной кончины нерасторопного «Рок-обоза» Грахов озаботился созданием более оперативного издания. Уже имелся пример журнала «РИО», который издавал в Ленинграде Андрей Бурлака. В первые месяцы своего существования тоненький «РИО» выходил ежемесячно и поражал читателей тем, что отставал от описываемых событий питерской рок-жизни всего на пару недель. Такая оперативность была пределом мечтаний для советской рок-прессы.

Рок-н-ролльных событий в Свердловске происходило все больше. Чтобы самиздатовская периодика от них не отставала, нужен был новый редактор — легкий на подъем, коммуникабельный и писучий. Лучше всего на эту роль подходил Леонид Баксанов, который возглавил новый печатный орган Свердловского рок-клуба — ежемесячную «Мароку». В названии, придуманном им вместе с Граховым, опечатки не было, неологизм расшифровывался как «Маятник рока».

Первый номер вышел в конце июля 1987 года, хотя и датирован он маем. Отставание от календаря было решено сократить в следующих выпусках. В первой «Мароке» использовалась часть материалов, доставшейся ей в наследство от «СРО», но и они, и новые статьи выстроились в четком соответствии с продуманной системой рубрик. Номера предполагалось выпускать по единому шаблону: концертные обозрения (раздел «Тик-Так»), письма в редакцию, мини-интервью, краткая информация о свердловских группах (рубрика «Знай наших»), рецензии на альбомы, юмор и всякая всячина.

Все лето «Марока» шла нога в ногу с календарем. Материалы Баксанова радовали читателей не только точностью информации, но и оригинальностью формы. Например, репортаж со II фестиваля был представлен в виде обрывков донесений некого тайного агента, найденных в коридоре ДК УЗТМ.

Но уже с четвертого номера график выхода стал ломаться. Баксанову при всей его легкости на перо было сложно в одиночку ежемесячно в свободное от основной работы время заполнять 60—80-страничный журнал. Для поддержания объема и периодичности в топку «Мароки» стали кидать практически все, что имело хоть какие-то признаки связного текста и косвенное отношение к рок-музыке. В печать шли письма в рок-клуб, переводы из польских музыкальных журналов, маловразумительные опусы. Правда, порой разгребание рок-клубовских кладовых в поисках чего-нибудь печатного давало интересные находки. Октябрьский номер украсило интервью с Сергеем Курёхиным, которое Николай Грахов взял еще полтора года назад.

К концу 1987-го «Марока» заметно сбавила темп. Неприличное отставание от графика приходилось хоть как-то объяснять. «Далекие события прошлогодней осени утонули в лабиринтах свежих впечатлений, и только абстрактный долг непонятно перед кем тычет в бока ржавым штыком прогнившей совести», — оправдывался редактор на первой странице ноябрьско-декабрьского номера, вышедшего в конце зимы. В его последнем материале Леонид объявил о сложении руководящих полномочий — тянуть и дальше самиздатовский воз у него просто не было сил.

Рок-клуб временно остался без печатного рупора. Последнюю попытку возродить машинописный орган предпринял в 1988 году Алексей Коршун. Меломан со стажем, он регулярно посещал концерты местных групп, но до поры до времени сам не проявлял никакой активности. «После смерти Башлачёва я подумал: «Так скоро и весь советский рок может сойти на нет, а я чего торможу?» Появилось огромное желание во всем этом поучаствовать. Я приехал в рок-клуб и заявил Грахову, что хочу что-нибудь делать, хотя бы заметки писать про концерты». Коля посмотрел на Алексея из-под насупленных бровей и огорошил его новостью, что у них как раз освободилось место выпускающего редактора. Инженер Коршун взвалил на себя бремя журналиста-реаниматора. Попытка воскрешения «Мароки» длилась полгода. Апрельский номер вышел в середине лета, да и то со скрипом. Его выходу в свет предшествовала размолвка редакции с Граховым. Коршуна и его друга-соавтора Александра Скрябина угораздило в начале мая взять интервью у лидера ленинградского «Телевизора» Михаила Борзыкина. Текст получился политическим — Михаил рассказывал о своих взглядах на положение дел в СССР, о том, как за ним следят органы и прочие ужасы. Грахов заявил, что чем печатать такое в музыкальном журнале, так лучше вообще ничего не делать. Алексей внял замечаниям: вся политика из интервью была выскоблена. Скрябин не согласился с правкой и покинул рок-клуб.

Коршун еще четыре месяца готовил следующий, восьмой номер «Мароки». В октябре все его материалы были сданы на перепечатку секретарю рок-клуба Оле Саксиной. Украшением журнала должен был стать репортаж Коршуна о III фестивале, прочитав который, Грахов торжественно произнес: «Вот как надо писать! Учитесь, журналисты!» В номер также должны были войти интервью с Кинчевым и «ДДТ».

Но увидеть свет последней «Мароке» так и не удалось. Итоги фестиваля были подведены в напечатанной тиражом 25 000 экземпляров газете «ПерекатиПоле». После того как Грахов взял в руки пахнущий типографской краской лист, интерес к самиздату он резко потерял. «Маятник рока» остановился окончательно.

Альбомы 1986

«Ассоциация содействия возвращения заблудшей молодежи

на стезю добродетели». «Угол»

Весь этот альбом сплошная двуликость. Два автора: Могилевский и Петров. Два названия: народное — по-пушкински светлая «Деревня» и авторское — по-таежному мрачный «Угол». Два смысла и два уровня.

Под первую запись «Ассоциации» прикольно было танцевать на студенческих дискотеках — ритмично, современно, да еще и группа наша, местная. Отплясывающие студентки не слишком вслушивались в текст: все по приколу! Тут музыканты над бухающей деревней издеваются, здесь — над телеаэробикой, тут пионеров пнули, а здесь потешно кричат «Ко-ко». Наиболее внимательные хихикали над словами «дровосек-сек-секс». Печальную финальную «Помойку» на танцах обычно не включали. Зачем портить веселье?

Тем, кто, продираясь сквозь бодрый электронный ритм, заставлял себя вслушаться в текст, открывалась другая, совсем безрадостная картина: история жизни городского музыканта, запертого в глухой уральской деревне и медленно сходящего с ума от тоски до состояния полного ничтожества. Сначала «Встреча» города с селом, потом — «Деревня», в которой автору даже пить приходится одному (начнешь бухать с кем-то — уважать перестанут). Затем — грустный плач на тему «Мама, роди меня обратно!» («Черная машина с четырьмя нулями, увези меня в детсад…»). Следом — гимн разрушающемуся сознанию «Ко-ко» и полупьяное бормотание перед телевизором «Аэробибика». Потом шизоидное посвящение сумасшедшему Хармсу и, наконец, «Я такой же» — сознательное самоуничижение и низведение себя до уровня помоечного мусора. Веселая дискотека, не правда ли?

Автор этого короткого «хождения по мукам» умудрился изменить судьбу и соскочить где-то на уровне третьего трека. Спасла его, как это ни пафосно прозвучит, музыка. С помощью музыки он смог так ярко и так закамуфлированно (опять двойственность!) описать путь вниз многих из тех, кто не смог спрыгнуть вовремя. Опасная это профессия — подъем сельской культуры…

Интересно, а в клубе села Черемисское после бегства оттуда заведующего Могилевского А.Ю. танцевали под «Ассоциацию»?

Д. Лемов, 2016.

«Водопад имени Вахтанга Кикабидзе». ««Водопад» отвечает на письма»

Чем отличается сборник песен от альбома? Наличием концепции. А что происходит, если концепция становится краеугольным камнем музыкального продукта? Он превращается в эпохальную «Стену» «Pink Floyd» или в альбом группы из города Верхотурье Свердловской области ««Водопад» отвечает на письма».

К моменту начала записи альбома бразды правления «Водопадом» уже крепко держал в руках испытанный боец культмассового фронта Сергей Лукашин. Его опыт проведения комсомольских безалкогольных свадеб и городских праздников положительно сказался на драматургии альбома. Сюжет был выбран незамысловатый: музыканты читают письма, мешками приходящие к ним после выхода в свет их первого альбома, и отвечают на них в песенной форме. Эта история позволяет включить в альбом практически любую песню, придумав для нее смешную подводку.

Темы самих песен незамысловаты. «Водопад» еще не сильно давит на сатиру, он пока еще только шутит, но шутит очень смешно. Объекты для шуток самые разнообразные: от неприличного слова, написанного в школьном туалете, до любви пацифиста к работнице оборонного завода. Вдоволь поиздевался «Водопад» и над коллегами по музыкальному цеху — досталось и иммигранту Токареву, и великому БГ, и всесоюзной фирме «Мелодия». Впоследствии музыканты даже извинялись за эти свои подтрунивания (почему-то особенно неудобно им было перед Токаревым). Зря. Смеяться можно и должно по любому поводу. В первую очередь музыканты шутят сами над собой и над своей супергруппой. Самоиронии в альбоме хоть отбавляй.

Удался альбом и с музыкальной точки зрения. Еще бы, ведь многие песни написаны на мотивы, которые по праву считаются народными. Верхотурским фольклором стали за прошедшие десятилетия и собственные песни «Водопада». Я уверен, что филологи XXII века, записав со слов седых, как лунь, стариков, «Мораторий» и «Супергруппу» будут удивляться умению народа создавать такие совершенные произведения искусства.

Д. Лемов, 2016.

«Кабинет». «Вскрытие»

Основные участники, их жены, друзья и функционеры рок-клуба в тот памятный ноябрьский вечер собрались на премьеру записи, как все полагали, сольного альбома Игоря Скрипкаря. Однако и здесь, на финишной прямой, после долгого и запутанного пути, которым Игорь шел к предполагаемому дебюту, после того как в течение без малого трех лет создатели записи то ставили на Скрипкаре крест, то стирали его теплой губкой, то протягивали друг другу руки, то махали на все рукой, после всех этих перипетий и испытаний терпения, все-таки еще один раз пришлось вынести томительное ожидание, усугубляемое неуверенностью в предстоящей премьере, на морозе возле здания горного техникума — этого полуподпольного пристанища «Кабинета».

«Бог ты мой! — с досадой восклицал кое-кто из собравшихся. — Да неужели нельзя было просто принести пленку с записью в рок-клуб и там послушать, скажем, на магнитофоне «Комета»»?!

Нет! Этот вариант представлялся Скрипкарю и K° чудовищным кощунством. Они приготовили публике Большой Корабль и не собирались пускать его в жалкой луже! — Таким образом описывал мне премьеру в частной беседе один из «кабинетного» круга.

Грешным делом, я решил воспользоваться его доверчивостью и начать свою реплику на «Вскрытые» именно этим эпизодом. Уж очень примечательным он показался. Эта напряженка искусственного ажиотажа, создаваемая вокруг альбома, лишний раз оттеняет характерные черты его создателей. И главная ЖИРНАЯ черта — это то, с каким неусыпным рвением музыканты вкупе с авторами текстов пестовали и пестуют свой УСПЕХ. Для них успех — это своего рода строительный отвес, который определяет баланс всего строения; и в то же время — маяк в тумане, который уже в ходе работы начал увлекательно подмигивать им и задавать маршрут прямо к «острову сокровищ»!

Но «Вскрытие» в очередной раз продемонстрировало, что планировать успех — это из рук вон плохо. Плохо, потому что вместо нормального живого существа, каковым должно быть любое произведение какого бы то ни было искусства, в данном случае получается гладкая модель, шитая белыми нитками посторонних мудрствований и усилий. Двояко, потому что результатом натуги подобных «плановиков» неизбежно становится превращение нормального (хотя, быть может, не особенно увесистого) ребенка в жирного дегенерата, да и то — переношенного, извлеченного на свет посредством какого-то кесарева «вскрытия»!

Представьте себе: на вопрос «Как ребенок?» его родители и их знакомые вам отвечают: «Ничего себе. Хороший мальчик — весу и росту изрядного, правда, он у нас дегенерат, но это не беда!»

Точно так же сейчас на вопрос «Ну как вам первый «Кабинет?» любой прежде всего скажет: «Ничего себе. Хорошая запись — техника и звук высшего класса! Правда, она тут у нас… Но это не беда!»

Да как же не беда? Что может быть хуже такого «детища» для родителей?! И любишь его, а все понимаешь — упрятать бы, да поскорей! Итак, почти три года мы многозначительно говорили друг другу нечто вроде «Погодите. Вскрытие вам всем покажет!» Дождались. «Вскрытие» произведено. И что же оно нам всем показало?

а) Показало, что Скрипкарь (как сочинитель основных тем) — отменный компилятор, который живет кусками с чужого стола, поскольку, очевидно, своего за душой практически не имеет. Ему бы сейчас самое время уйти на честную государственную службу, но пост-трековская убогая слава и параноидальное рок-тщеславие не дают отступить и заставляют его говорить, хоть и сказать нечего!

б) Показало, что А. Пантыкин ввязался в «кабинетную» процедуру то ли из творческой жадности, то ли затем, чтобы укрепить свой возобновившийся союз с пост-трек-текстовиком А. Застырцем, то ли для того, чтобы окончательно погубить конкурента в лице Скрипкаря. Впрочем, последнюю версию распространяют явные злопыхатели.

в) Показало, что Сергей Рютин — честный малый, которого запихали вместе с его гитарою в незаметный угол, и который, вероятно, не выдержав напряженной работы «плановиков» из «кабинета», хлопнул его дверью по окончании «вскрытия».

г) Показало, что Андрей Котов — молодой техничный барабанщик, который отбарабанит все, чего изволите.

д) Аркадий Застырец (бывший в ТРЕКЕ Купериным) хотя и сменил псевдоним, продолжает рядиться в рясу проповедника обрыдлых истин, которую уже не раз примерял, работая в дружном коллективе трекеров под чутким руководством Жени Димова.

е) А. Гноевых — замечательно талантливый звукооператор, даже после «вскрытия» умело демонстрирующий сногсшибательный гальванический эффект!

ж) Доказало, что автор текста последней (ласт энд лист) в альбоме песни, фамилию которого я, к сожалению, забыл, мастерски воплотил в своем «Взгляде» собственную прогрессирующую дальнозоркость.

з) Показало, что Скрипкарь не умеет петь… или не получилось…

Но в целом запись удачная, звук хороший, названия короткие, запоминающиеся: КАБИНЕТ-ВСКРЫТИЕ-РИТУАЛ-ФАКТОР-ЯЩИК-ТАЛИСМАН-ВОЗВРАЩЕНИЕ-НОВЫЙ ДЕНЬ-БАЛЛАДА-ВЗГЛЯД-ПУСК! Большому Кораблю — большая лужа!

В записи участвовало целых 52 человека! Не могли же они все враз просчитаться! Одна голова — хорошо, а 52 — лучше!

Цыплят, сосчитанных весной, пересчитывают по осени! Спасибо вам за ваши добротные понятные песни. Со стороны широкой недалекой публики будет порядочным свинством, если она не оценит по заслугам плод вашей великой натуги.

Б. Пощадный

(«Свердловское рок-обозрение», № 3, 1987)

«Наутилус Помпилиус». «Разлука»

Вместо вступления

«Разлука» группы «Наутилус Помпилиус» заставила взять в руки перо многих читателей «Свердловского рок-обоза». Редакция с трудом сдерживала как поток почты, так и свою радость по поводу читательской активности; но, разобрав и прочитав отклики», была вынуждена согласиться с тем, что «одна голова — это действительно хорошо». Таким образом, было решено опубликовать в этом номере выдержки из нескольких корреспонденций, своего рода реплики по поводу альбома.

I Авторы реплик подписались (в скобках — аббревиатуры, указываемые в подборке): Диспетчер (Д), О. Маеро (М), и Т. Дин (Т.Д.) и т. д., и т. п.

«Каждая композиция создает свое настроение, а их многообразие — гармоничную картину. В этом отношении альбом «Разлука» кажется мне неудачей группы. Ведь если лидером является голос, то нужен соответствующий текст, а тексты большинства композиций «Разлуки» надуманны, механически срифмованы, эклектичны. Так дети составляют из отдельных фрагментов на кубиках лубочные картинки, птичек и зверушек. Слух цепляется за аляповатые, броско рифмованные фразы и слова, а сознание отвергает их в силу того, что они лишены настроения и мысли. Гармония нарушена настолько, что к концу альбома материал надоедает своим однообразием. Всего одно звено из цепочки «тема-аранжировка-голос-текст» выпало, а «Наутилус» «забуксовал» в этой музыкальной форме. Я бы сказал, что альбом полностью провален, если бы не две великолепные вещи: «Взгляд с экрана» и «Шар цвета хаки». Первая — острая, сразу узнаваемая картинка нашей жизни, с ее расхождениями между идеалами и реальностью. Вторая — продолжающая стилистически «Невидимку», гениальная по своей искренности и простоте, по образности решения антивоенной темы, которая в последнее время стала предметом спекуляций со стороны многих профессиональных музыкантов» (Д).

«Эпиграф» очень четко задает настроение, которое подхватывает «Эта музыка будет вечной». В эту вещь въезжаешь, как по рельсам. Синтезатор, несмотря на свое однообразие, подан вначале просто здорово. Пустота, прозрачность. Этакие своды и арки. Голос Бутусова эмоционален, он перекрывает все диапазоны, всю гамму, весь спектр эмоций: боль, сарказм, опустошение, тревогу, надежду. И все это спаяно воедино каким-то неуловимым холодом. Музыка веет тревогой, а голос Бутусова все шепчет и шепчет: «Я должен начать все сначала…», пытаясь убедить себя самого. Мне кажется, эта вещь о надежде, только нет веры в этот рецепт: «заменить батарейки» — он совсем в духе XX века, но душа-то его не приемлет.

«Казанова» тоже преподносит ворох рецептов от разлуки и… пустоты. Лирический герой — жалкое задерганное дитя стеклянных пещер с раздутыми амбициями, жаждой власти и бессилием души.

В «Казанове» наконец-то вылез сакс Могилевского и весьма освежил электронное звучание. «Праздник общей беды» — самая неудачная вещь альбома. Описываемый праздник автору не нравится. Ну не нравится и не нравится…

…Первые аккорды долгожданного «Алена Делона». Это самая гладкая и стильная вещь «Разлуки». И еще: уж слишком простая и доходчивая вещь, а если вспомнить стёбовый припев, получается карикатура. Наверное, в жизни все несколько не так.

«Свердловские рокеры всегда выделялись своими пацифистскими вещами. Сильным эмоциям песни «Шар цвета хаки» веришь больше, чем «отстраненным» «Казанове» или «Взгляду с экрана».

В тексте песни «Наша семья» постоянные рефрены. Такое ощущение, что песню спели три или четыре раза — все уже давно ясно, но она все не кончается. Текст весьма далек от какой-либо поэзии.

«Рвать ткань» — бытовая зарисовка, ничего не раскрывающая. Возникает вопрос: зачем все эти мрачные пейзажи и что в них есть, кроме того, что я и так уже знаю. Фотография действительности без внутреннего переосмысления увиденного автором никому не нужна.

Самой неожиданной дня меня явилась вещь «Это так просто». Неожиданная после того поверхностного, плакатного языка с минимумом поэзии и с внутренним равнодушием, что мешает понять и почувствовать «Разлуку». Вся магия строчек «это так просто», «всего лишь» заключается в их правде, какой-то новой и непонятной, совершенно невозможной и до жути знакомой. Это — квинтэссенция «Разлуки», эпитафия ее герою. Теперь становится ясно — почему «Разлука». Ее герой весь в себе, в собственной рефлексии, он видит лишь поверхность мира, на который ему в глубине души наплевать, и, в конце концов, ему становится плевать на себя — отсюда эта глубинная тупая боль, отрешение и опустошение.

Великолепная концовка.

Новый альбом «Нау» сделан с очень и очень большими претензиями. Жаль, что реализация недотягивает до их уровня. «НАУТИЛУС» — моя любимая советская группа, и поэтому я предъявляю к ней, быть может, несколько завышенные требования, но иначе не могу. «НАУ» может многое, «НАУ» еще себя покажет!

Пусть будет новый альбом, пусть будет больше глубины в текстах, больше разнообразия в музыке. Я чувствую за «НАУТИЛУСОМ» огромные возможности». (Т. Д.)

«Магнитофон отматывает первые метры ленты. И сразу первое разочарование: слишком напоминает «ДДТ». Сплошные контрасты: крик-протяжная мелодия-драм-машин, и даже «музыка вечна-батарейки». Не узнаю Кормильцева: куда делись его «машинищи-машины-машинки»? Слова удивительные, во рту тают. Голос Бутусова довершает дело — я ничего не понимаю, я поражен, в голове вертится «старый градусник лопнул как прекрасно, что ты ушла».

Потом вдруг «Казанова». Начинаю балдеть (в итоге понимаю — хит!), но темп снижается, и «Праздник общей беды» проходит под сожаление от перегруженности текста словами. «Ален Делон» — скупо, крупно. «Шар цвета хаки» — да просто здорово! Дальше… хуже. Песенка поджигателя просто идиотизм. В следующей хорошо только «сметана на бананах». И, наконец, последняя (неожиданно последняя) вещь вернула меня к началу альбома… — вот таким было первое впечатление.

Альбом называется «Разлука», и многие не понимают, почему он так называется, а если и понимают, то не задумываются, почему он вышел именно сейчас, и что он, собственно, делает в этом мире. А «Разлука» живет и действует на нас, и ее действие зависит от нашего воспитания, образования, характера и т. д. Другими словами: зависит от нашей культуры. «Разлука» оторвана от создателей, живет собственной жизнью — это, если хотите, и есть та самая настоящая разлука, когда «я отрываю от себя части» («Невидимка»), «я уже не хочу быть поэтом» («Разлука»).

«Альбом далек от совершенства. Единственная вещь, где что-то чувствуется, написана не Кормильцевым: «Шар цвета хаки»» (М).

(«Свердловское рок-обозрение», № 3, 1987)

«Отражение». «Другая игра»

Бом. Бом. Бом. Тревожный колокольный звон отсылает меня в прошлое десятилетие. Именно тогда в память отчетливо врезался наполненный болью голос Джона, кричавший: «Mother, you have me…»

Иллюзия моментально рассеивается под хлесткими ударами барабана.

«Старая песня забытых дней

Она надоела, но с ней веселей…»

Монотонность взрывается автоматной очередью гитары. Ассоциативный посыл достигает своей цели: начинаю вспоминать те далекие дни, когда два десятка имен и названий объединяли всех в некую духовную общину. Смешно, но так было.

Сейчас все кувырком, время валится в какую-то черную дыру, пирамида нереализованных идей становится выше с каждым днем. Тут уже не до развлечений, жизнь предъявляет свои правила, ведет с нами другую игру.

Жесткая, словно треугольная, мелодия вызывает смутное беспокойство, преследующее на протяжении всего альбома.

«Все стало жестче —

И вода, и хлеб.

Скрытый смысл —

Просто нелеп».

Будто возникающий в глубинах подсознания готический хорал придает композиции смысловую завершенность и цикличную повторяемость одновременно.

Следующий номер несет, пожалуй, основную нагрузку новой программы «Отражения». В альбоме он отлично сбалансирован, логически вставлен на свое место. Просто радует экономная кода клавишных в духе ранних «Stranglers».

«Замкнутость круга» я слышал в двух вариантах. Первый, не вошедший в альбом, мне больше по душе. Здесь же в некоторых местах голос как-то несуразен. Приходится напрягать слух, улавливая мелодию. При этом теряется смысловая доходчивость текста. Этот момент сказывается и в «Другой игре», и в «Новой песне». Обильный информационный поток словно разбивается на мелкие ручейки фраз острыми, порой диссонансными аккордами, искажая цельность восприятия. Возможно, при длительном знакомстве картина меняется, но у всех ли хватит времени и желания прослушать эту работу нужное количество раз?

Я считаю, «Отражению» есть смысл не бояться добавлять в музыку что-нибудь из «Золотого фонда», но не успевшее набить оскомину. Важно не переступить порог узнаваемости. А когда в двух вещах подряд проскальзывают вкусноты a-la Allan Parsons; да еще стинговский вокал, растиражированный «ФОРУМОМ», назойливо лезет в уши, возникает вопрос: «Стоит ли так упорно искать непохожести в подаче материала, тут же допуская явное эпигонство?»

В целом успешный номер «Когда теряются минуты» проигрывает пол-очка из-за назойливой дидактики. А строчки про любовь к хозяйственному мылу показались мне шаткой позой, не подкрепленной реальностью.

Профессионально работает звукооператор, саунд вполне пристоен. И с юмором у ребят все в порядке. Невольно вызвала улыбку рок-н-ролльная изюминка перед песней «Не надо этого». Композиция хорошо звучит и живьем, хотя кое-кто в зале склонен адресовать сей призыв к самим музыкантам. Возможно, из-за того, что на сцене группа работает вполнакала: ребята словно замкнуты в круге собственного имиджа. Контакт с залом — нулевой. Эта отчужденность, подчеркнутая избытком пиротехники и света, была бы оправдана, если бы выступление было удачно срежиссировано.

Даже паузы между номерами нужно подавать как составную часть шоу. Пока же только Филиппов смотрится эффектно, но, если Кондаков не найдет свое сценическое лицо, дело не сдвинется с мертвой точки.

«Новая песня», в отличие от своего антипода, слушается с трудом. Хотя, может, такой она сделана с умыслом? Эта намеренная незавершенность может быть намеком на продолжение поиска, в коем группа пребывает последние годы. Финальные удары колокола призывают вновь обратиться к началу.

Если же представить новый альбом «Отражения» с гастрономической точки зрения, перед вами возникнет дымящийся кусок не прожаренного мяса с выпирающими обломками костей, обильно усыпанный перцем и украшенный яркой зеленью. Вдыхая аромат этого блюда, вы убедитесь, что насытить ваш голод оно вполне способно. Если не доверяете моему вкусу, то попробуйте сами. Нет, вы сходите в рок-клуб и попробуйте!

Приятного вам аппетита!

М-р Кайт

(«Свердловское рок-обозрение», № 3, 1987)

«Р-клуб». «2х2=4»

Как ни странно, но при всей металлургичности Свердловска «Р-клуб»-86 — первый альбом в стиле чистого харда, безо всяких арт-роковых и нововолновых примесей. Все по-взрослому: раскаты барабанов, гитарные запилы и вопли в стиле Ронни Джеймса Дио. «Прокаженный» и «2х2=4» — крепкие хиты, которые украсили бы репертуар любого тяжелого коллектива, в этом мини-альбоме они просто сияют, словно бриллианты.

Вот только оправа у этих сокровищ не особо драгоценная. Внимательный слушатель скоро замечает, что слаженно и без перебоев работает только ритм-секция Моисеев+Назимов. Аранжировки сплошь и рядом зияют дырами, гитара Злоцкого порой уходит куда-то не туда, а Агап частенько дает петуха.

Конечно, если слушать «Р-клуб» на пределе громкости (как делали особо тонкие ценители жанра), то можно не обращать внимания на подобные «мелочи», а просто наслаждаться «мащщой». Говорят, что после подобных аудиосеансов фанаты других тяжелых групп не сразу могли вспомнить таблицу умножения. Поклонникам «Р-клуба» такое не грозило. Они с ходу могли ответить, что «2х2=4»!

Д. Лемов, 2016.

«Чайф». «Субботним вечером в Свердловске»

Об этой записи я слышал давно, но как-то по разным причинам не удавалось послушать ее целиком. И только припертый к стенке собственным обещанием сделать на нее рецензию, был вынужден обратиться к Володе Шахрину. От него же я узнал массу фактических подробностей того вечера, которые помогли придать некоторую упорядоченность моим эмоциональным вывертам.

Итак, в субботу вечером в Свердловске собрались рокеры регионального масштаба. По предложению Владимира Шахрина, решили за этот вечер слепить целый альбом на материале группы «Чайф». Нельзя сказать, что это был джем-сейшн в чистом виде, так как музыканты недостаточно хорошо знали шахринские вещи, хотя прецедент совместного выступления уже был. Володя показывал основную структуру каждой песни, на раз все это прогонялось, уточнялись партии каждого, и уже на второй раз инструментал переносился на ленту. Голоса записывали отдельно, но из-за отсутствия «ушей» приходилось вслушиваться в тихое щебетание колонки. Половина энергии ушла на то, чтобы просто попасть в такт.

Операторов в тот вечер было в избытке, может быть, поэтому каждый мэтр желал переложить ответственность на другого. В итоге фонограмма даже после многочисленных чисток звучит в лучшем случае на «четыре с минусом». Ну, может, на «три с плюсом». А в общем, в этом эксперименте свердловских, простите, уральских рокеров важна была сама идея: взять и записаться, не дожидаясь благоприятных студийных условий, которые когда еще будут.

Начало ленты обычно для записей такого рода: свист, хлопки, оптимистические выкрики… Реггейевская гитара Шахрина ввела меня в первый номер альбома. Песня, написанная в свое время про какого-то конкретного человека, непонятно с чьей подачи была переадресована чуть ли не самому Гребенщикову. Иначе как объяснить те реверансы в финале: «Рубинштейна, 1З — Сенсемилья! Домашний адрес БГ — что-то невразумительное…» — Не понял.

«Реклама» прозвучала традиционно, как и в «чайфовом» варианте, разве что акустическая гитара Белкина привнесла в аранжировку нечто новое.

Первые такты «Правильного мальчика» заставили меня теснее прижаться к динамикам: «Это что еще за звук?» Мое недоумение рассеял Володя: «А здесь у нас был тромбон. Владимиров дул». На мой взгляд, неплохо. Я всегда считал, что духовые в самой малой дозе никому не повредят. «Чайфу» тоже. Ничего, как только вернется со службы Вадик Кукушкин, все встанет на свои места. Хотел бы отметить, что в этом варианте вокал Шахрина был чем-то средним между рэпом и рок-н-ролльным запевом. Причем ни один из музыкантов не выскочил вперед ни на полтакта. Это радует.

Следующая песня, по словам автора, — басня. Прослушал ее внимательно два раза, но так и не понял, кто же такие вороны, так страстно любящие «италомьюзик»? Кто соловьи — понятно сразу. А вот вороны? А вообще номер удался: красивая мелодия, приятный голос, интересные инструментальные партии.

Очень порадовала «Легенда о былых мужьях», до этого я ее не слышал. Володя согласился, что это в какой-то степени самопародия, хотя и немного сырая. Над темой стоит поработать, и это будет верный хит. Все бы ничего, но подкладка в «Легенде» записана из рук вон плохо.

Знаменитый шахринский «Совет» был любовно украшен «знакомым до боли» орнаментом бас-гитары Димы Умецкого. А в финале Володя так отчаянно взвыл, что я не отказал себе в удовольствии обозвать его Рави Шанкаром.

«Пиво» почему-то меня не порадовало. Даже голос Шахрина, обычно раскованный, в этих рок-н-ролльных частушках про шарташские удовольствия здесь как-то задавлен. Удалой припев звучит фальшиво, видимо, просто сказалась усталость.

Ну, а теперь, Володя, держись крепче. Песня с безобидным названием «Ты сказала» после первого прослушивания вызвала во мне удивление: «Зачем?» Со второго раза — унылое чувство разочарования, с третьего — желание обратиться к Шахрину с просьбой не писать больше таких песен. В свое время я уговаривал его отказаться от таких номеров, как «Гимн весне» (не слыхали? — и слава богу!). Подобные поклоны непритязательным вкусам гопников не сделают «Чайфу» доброго имени, а навредить могут много, и не только им. Такие незрелые плоды могут вызвать хроническую оскомину у тех, кто призван удобрять почву вокруг нашего общего рок-дерева.

По иронии судьбы, этот скандальный номер записался лучше остальных. Слаженный хор всех присутствующих в «студии» напоминал славные добрые времена «Богемской рапсодии». Это, кстати, дало повод Шахрину использовать в качестве аргумента тот факт, что «все было сделано от души». Я робко возразил, что от души можно с таким же успехом декламировать клозетные стишки. Забыл добавить, что на записи этой смурной штучки на барабанах сидел «джюсовый» Назимов, а басгитарил Умецкий.

Заключительным аккордом мероприятия являлась «Зинаида», напетая не лишенным приятности тенором Володи Бегунова. Написанная на чьи-то лирические стихи, эта песенка представила нам обычный продукт творчества второго гитариста «Чайфа», которому на выступлениях отводится времени как раз в меру, чтобы слушатель не успел заскучать.

Для пущей убедительности хочу перечислить основных участников записи (со слов Шахрина):

В. Шахрин — Э и А-гитары, ведущий вокал;

В. Бегунов — А и Б-гитары, перкуссия и даже вокал;

Е. Белкин — 12-струнная А-гитара;

А. Нифантьев — Б-гитара, голос;

В. Маликов, В. Назимов, А. Потапкин — барабаны;

Д. Умецкий — Б-гитара, вокал;

В. Огоньков — гитара, колокольчики;

В. Владимиров — тромбон.

В хоре участвовали все вышеперечисленные, а кроме того, Слава Бутусов, Густов и все прочие. Кто был, тот знает.

Считаю, что подобные встречи рокеров интересны не только своим конечным результатом — фонограммой, — но и полезны самим музыкантам. Давно пора от общих разговоров и провинциального нарциссизма переходить к реальным проектам. Аналогичные хэппенинги, позволяющие в творческой обстановке обсудить достоинства и недостатки того или иного автора, должны проводиться как можно чаще. И тем выше будет их продуктивность, чем откровеннее будет разговор, ибо снобизм в принципе чужд рок-музыке.

«Чайф» сделал шаг навстречу. Кто следующий?

Х. Джудов

(«Свердловское рок-обозрение», № 2, 1986)

1987. «Мы как пойдем «Уралами» махать….»

Второй год существования рок-клуба совпал с массовым интересом к советской рок-музыке. Гласность делала свое дело — песни, запрещенные еще два года назад, зазвучали из радиоприемников и телевизоров. Это было ново, это было интересно, это стало модно. По всей стране начали проводиться фестивали, на которые приглашались и свердловские группы. Благодаря гастрольным поездкам на всю страну прогремел «Наутилус Помпилиус», становились известны другие уральские команды. Люди готовы были платить за их выступление. Первыми это поняли концертные кооперативы, заложившие фундамент отечественного шоу-бизнеса. В Свердловске прошел II фестиваль, в рок-клубе показали первые местные музыкальные клипы. Попытка свердловчан придать рок-движению правовую форму привела к созданию Федерации рок-клубов. Казалось, мечты сбываются…

Настя Полева. Фото Богдана Полякова

«Я стою перед толпой. Вокруг совсем исчезли стены»

(1987. Хроника)

В январе рок-клуб получил новогодний подарок — комсомол подогнал аппарат. Комплект концертной аппаратуры «Vermona» производства ГДР был маломощный и мог озвучить только небольшой зал, но это уже кое-что. По крайней мере, в родном ДК Свердлова техникам уже не приходилось ночь напролет пластаться за хороший звук. Добиться приемлемого качества удавалось за смешные 5–6 часов.

Правление рок-клуба подарку было радо. Кстати, в составе правления за девять месяцев работы произошли изменения. Оказалось, что заслуженной репутации художника или писателя недостаточно, чтобы руководить работой целого сектора. Оформителей возглавил Александр Круглов, который с летнего фестиваля активно участвовал в возведении декораций. Сектор информации доверили Сергею Фунштейну.

С первых дней нового года лучшие свердловские группы стали осваивать близлежащие регионы. Зимой-весной 1987 года редко выдавались выходные, когда в родном Свердловске имелись бы в наличии сразу все коллективы из большой тройки — «Наутилус Помпилиус», «Чайф» и «Группа Егора Белкина», — кто-нибудь из них наверняка был на гастролях.

В родных пенатах первым крупным событием стал фестиваль молодежной музыки «Время и мы». Арену цирка вечером 24 января заняли не клоуны и дрессированные собачки, а ансамбли политической песни, камерный молодежный хор и, до кучи, «Сфинкс» и «Каталог». Рок-группы резко выбивались из общего контекста. Аппаратик был слабенький, рассчитанный максимум на «Bandiera rossa», но уж не как не на запилы Коли Овчинникова из «Сфинкса». Не привыкший к большим залам «Каталог» для уверенности пригласил Белкина, который сыграл соло в «Блюзе взамен». Но это не очень помогло. Камерные песни Сычёва для огромного круглого зала с трапециями под куполом явно не подходили. Тем не менее, по результатам зрительского анкетирования, обе рок-клубовские команды разделили первое место. Кстати, любопытен Топ-5 ответов на вопрос «Любимый зарубежный исполнитель»: 1. «Modern Talking»; 2. «The Beatles»; 3. «Joy»; 4. «Pink Floyd»; 5. Си. Си. Кэтч. Вкусы молодежной внерок-клубовской аудитории отличались стилевым плюрализмом. Концерт снимало Свердловское телевидение. Через несколько дней он был показан по второй программе. Впервые свердловские рокеры пели с голубых экранов живьем, а не под фонограмму.

Вечером 6 февраля состоялся музыкальный радиомост «Бонн—Лондон—Москва—Ленинград—Свердловск—Черновцы». Для общения с мировыми столицами (и Черновцами тоже) в свердловской студии собрались Грахов, Бутусов, Пантыкин, Белкин и Файрушин. Сорок минут они слушали нудную беседу Москвы с Черновцами про брейк-данс, потом робко напомнили о себе. Оказалось, Москва про Урал вообще забыла. Спохватившись, столица спросила: «Правда ли, что на рок-клуб оказывается давление?» Грахов, подготовивший тезисы совсем на другую тему, растерялся, и инициативой завладел Пантыкин. Он отрапортовал всей стране, что «Урфин Джюс» жив и готовится к записи четвертого альбома, а сам Александр играет еще в десяти коллективах. Фоном для этого монолога служили вопли Бутусова «Бонн! Бонн!» и взывание Белкина «Стинг! Стинг!» Ошалевшая от такого веселья Москва поблагодарила и переключилась на Ленинград, где в студии ждал Кинчев. Стинг на связь так и не вышел…

13 февраля в актовом зале ДК МЖК встречались с молодежью Александра Пахмутова и Николай Добронравов. Обитатели Молодежного жилищного комплекса были обязаны принимать активное участие в общественной и культурной жизни микрорайона, поэтому до прихода прославленной творческой четы собравшихся развлекал местный дуэт. Недавно получивший квартиру в соседнем доме Шахрин и поддержавший друга Бегунов пели под акустику свои самые невинные песни. Естественно, что разогретая таким образом публика заставила Александру Николаевну отвечать и на вопросы о роке: «Рок существует, страшно сказать, уже четверть века… Он съел джаз… Лучшие песни Леннона—Маккартни для меня — непревзойденный образец… Я считаю, что политика запрещения — неправильная политика…» Творческая встреча закончилась хоровым исполнением под авторский аккомпанемент хита всех времен и народов «Под крылом самолета…»

В первый день весны прошла очередная творческая мастерская рок-клуба. Ее хэдлайнерами были «Ассоциация» и «Флаг». Могилевский с Петровым задумывали свой проект как чисто студийный, но по уставу рок-клуба для полноценного членства в нем необходимо было хоть одно выступление на сцене. Пришлось «Ассоциации» выкручиваться. Большинство инструментальных партий были специально записаны. На сцене стояли только Алексей за клавишами и с саксофоном да Алик Потапкин с гитарой (Петров рулил звуком из зала). Недостаток действующих лиц постарались компенсировать визуальными эффектами. На экране за спинами дуэта вычерчивал диковинные фигуры редкостный по тем временам лазер, а к двум песням Олег Ракович специально снял маленькие фильмы. Зрители весело смеялись над прогулками Могилевского по городу с мусорным ведром в руках, не понимая, что присутствуют на премьере первых в Свердловске настоящих видеоклипов. Правда, было их всего два — маловато для исполненного полностью альбома «Угол». Но зрители знали все песни наизусть и принимали их очень тепло — «Ассоциацию содействия возвращению заблудшей молодежи на стезю добродетели» уважали в рок-клубе не только за самое длинное в мире название.

Истосковавшийся по сцене за полгода бездействия «Флаг» с блеском реабилитировался. Новые песни прошли на ура. Группа рубилась так отчаянно, что сидевший за столом худсовета Полуэктов шепнул Пантыкину: «Вот кого надо на фестивали в Москву посылать», чем уязвил лидера покойного «Урфина Джюса» в самое сердце. Не обошлось без мистики. На финальном номере «Мы из СССР» трижды вырубалось электричество, и закончить «флаговский» гимн удалось только с четвертого раза.

Проездом из Перми завернул в рок-клуб «Город» из Новосибирска. Черная кожа, куча шипов, яростные запилы, в общем, полный Heavy Metal. Публика поначалу с удовольствием слушала сибирских «Скорпионов», но, когда на третьей песне длинноволосый хаер случайно сполз с коротко стриженной головы вокалиста, по залу пошли смешки. Окончательно добили программу затянутые соло всех инструменталистов. Они были хороши, но смотрелись так же искусственно, как пресловутый парик. «Город» проводили довольно жидкими аплодисментами.

Еще на мастерской выступили «Солярис» и «Метро». Обе группы старались выглядеть лучше, чем прошлым летом, но им это не удалось. Однако если Володя Кощеев даже после повторной неудачи сумел собраться и вывести «Солярис» на качественно новый уровень, то Аркадий Богданович свое «Метро» закопал окончательно.

К своему дню рождения рок-клуб стал готовиться загодя — 14 марта ему исполнялся ровно год. Решили устроить смотр передовиков и пригласить гостей из разных концов страны — «Калинов мост» из Новосибирска и «Алису» из Ленинграда.

Кинчева сотоварищи на Урале знали хорошо. По магнитофонам уже два года ходил их альбом «Энергия», да и те, кто посещал ленинградские фестивали, рассказывали об их выступлениях в восторженных тонах. Сибиряки были темными лошадками. Их пригласили, доверяя рекомендациям Кинчева, которому понравилось их выступление в Питере. «Калинов мост» попросился выступить дважды. Гостям пошли навстречу и перед большим вечерним юбилейным концертом устроили дневной, на котором играл только «Мост». Никто не знал, с чем едят этих гастролеров, и билеты на дневной концерт шли в нагрузку к вечерним.

В 14.00 зал ДК Свердлова был заполнен дай бог на две трети, но «Калинов мост» это не смутило. Они быстро растопили настороженный холодок публики. Их программа тогда более ритм-н-блюзовая, нежели фольклорная, раскачала зал. У тех, кто вслушивался в слова, вызывали недоумение мелькавшие кое-где антисемитские нотки и попытки радения за чистоту родной культуры с помощью заокеанской музыки. Но в целом «Калинов мост» понравился.

Вечерний концерт открылся кинопоказом. Снятые Алексеем Балабановым «Советский Урал» № 13 и короткометражка «У меня нет друга» смотрелись уже как исторические ленты из Госфильмофонда. Затем выступили рок-клубовские звезды, игравшие по 10–15 минут. «Каталог» сделал рискованный шаг, сыграв три новые песни. Получилось как-то неуверенно, удачно прозвучала только «Про дядю Витю», трогательно спетая Славой Андроновым. «Чайф» решил не оригинальничать и выдал пятерку проверенных хитов. «Ободранного кота» Шахрин посвятил худсовету. В это время за кулисами разгорался небольшой скандал. Грахов пытался запретить Бутусову исполнять незалитованных «Скованных одной цепью», но безуспешно. «Наутилус» презентовал землякам запрещенную песню и новый хит «Отход на север», а также впервые продемонстрировал на родине, как он звучит с живыми барабанами.

«Калинов мост» приветствовали уже как добрых друзей. Зал восторженно взвыл после строчки «Наша матерь — Сибирь, а Урал нам отец». Дима Ревякин под впечатлением теплого приема увлекся и так затянул программу, что даже его звукоинженер стал из-за пульта показывать ему скрещенные руки — мол, хватит. Зрители уже подустали и начали скандировать «Алиса! Алиса!». Когда сибиряки покинули сцену, Илья Кормильцев в кулуарах сравнил их выступление с товарным составом, следующим из Москвы во Владивосток, настолько оно было затянуто.

«Алиса» подстраивала звук уже перед взведенной до предела публикой. Питерцы не обманули ожиданий и начали с программного номера «Мы вместе». Зал с готовностью встал на уши и с восторгом встречал не только каждый звук кинчевского голоса, но и каждое движение его алого шарфа, которым он размахивал над головой. «Время менять имена» завершала программу, и на этом номере вышел Могилевский, сыгравший соло на саксофоне. «Алиса» ушла было со сцены, но публика вытащила ее на бис, заставив исполнить два рок-н-ролла. Под них танцевали уже все, кроме членов худсовета.

После концерта сборная из гостей и хозяев переместилась в клуб Арха, где начался гудеж. Под утро бурное празднование перекочевало в гостиницу обкома профсоюзов, где поселили гастролеров. Отель был общажного типа, с длинным коридором во весь этаж, в одном конце которого находилась комнатка дежурной, а в другом — туалет. На рассвете утомленный Кинчев перепутал направления и очень живописно продемонстрировал обалдевшей дежурной то, чем он закусывал в эту веселую ночь. После такого конфуза всех музыкантов выселили из гостиницы досрочно. «Алиса»-то не пострадала — группа улетала домой рано утром. А вот половине «Калинова моста» пришлось еще целые сутки искать приюта у гостеприимных свердловчан.

Спустя несколько дней, 19 марта, собрался худсовет для ставшего уже будничным процесса литовки. Но Евгений Зашихин неожиданно придал этому рутинному заседанию остроту и скандальность. Он был оскорблен песней «Чайфа» «Ободранный кот», которую Шахрин посвятил худсовету. Евгений сказал, что работать цензором ему не нравится, что он не хочет наживать себе врагов ни среди рокеров, ни среди властей. «Литовать нужно все, — заявил Зашихин. — Любая встреча группы со слушателями, даже провальная, — это лучшее средство воспитания».

После бурного обсуждения было решено передать функции литовки администратору рок-клуба Александру Калужскому. Сбросивший груз с души Зашихин на радостях залитовал почти все тексты, скопившиеся в его папке. Разрешение играть свои песни получили «Каталог», «Кабинет», «Степ», «Флаг», «Урфин Джюс» и «Наутилус». Правда, две песни «Нау» («Скованные» и «Отход на север») Зашихин литовать все-таки отказался. Бутусов предъявил паспорт, пытаясь доказать, что крамольная строчка «Я внебрачный сын октября» — это о нем, родившемся 15 октября. На Зашихина документ впечатления не произвел: «Ты думаешь, я ничего не понимаю? Ясно же должно быть, что можно, а что нельзя».

Литовку двух этих песен через несколько недель подписал уже Калужский. Администратор рок-клуба разрешал все, кроме явной порнографии и антисоветчины. Было ясно, что эти бумажки с печатью — пустая формальность, но группы продолжали носить свои машинописные тексты в клуб. Литовки на всякий случай приберегали для глухих мест, куда новости о перестройке еще не дошли. Где-то через год надобность в подобных документах полностью отпала и слово «литовка» в музыкальном своем значении окончательно перешло в разряд устаревших.

Весной 1987 года худсовет рок-клуба фактически упразднили, чем Грахов был очень доволен: «Мы сами распустили худсовет, когда поняли, что он уже изжил себя. Литовки потеряли всякий смысл. Государственная машина разваливалась прямо на наших глазах».

Благодаря новому витку свободы концертная жизнь в Свердловске еще более активизировалась. В чес по домам культуры и окраинным клубам включились новые коллективы: «Отражение», «Солярис», «Коктейль», «Степ». Больше других разошелся застоявшийся «Флаг» — он усердно бомбил заводские и спальные районы Свердловска, и у него быстро сформировалась группа преданных поклонников. Учащиеся ПТУ, которые составляли основной костяк «флаговских» фанатов, кочевали вслед за группой из клуба в клуб и с неизменным упоением внимали курзановским речевкам, в которых «революция» рифмовалась с «поллюцией».

В конце марта был избран новый секретарь обкома ВЛКСМ. Чуть ли не первым делом Виктор Басаргин отправился в рок-клуб. Знакомство получилось смазанным — невежливые рокеры закидали высокого гостя неудобными вопросами и ехидными репликами. Надо отдать должное Басаргину, он не обиделся. Отношения комсомола и рок-клуба продолжали оставаться почти дружескими. Обком выступал соорганизатором и спонсором большинства рок-клубовских начинаний.

Встреча с активом Рок-клуба в ДК Дзержинского, май 1987

25—26 апреля зал ДК Свердлова опять оккупировали рокеры для очередной творческой мастерской. «Апрельский марш» предъявил публике нового вокалиста — оперно-баритонистого Михаила Симакова — и новую программу, через неделю записанную как альбом «Апрельский марш-I». И группа, и новые песни заметно прогрессировали со дня фестивального выступления. Публика встречала группу гораздо теплее, чем десять месяцев назад. Последний номер «Пока его никто не видит» Гришенков посвятил выходившей следом группе «Инструкция». Тюменские гости заранее объяснили правлению, что будут делать жесткое шоу с битьем бутылок и другими «смелыми» телодвижениями. Грахов дал добро: «Мой принцип был — пусть расцветают все цветы. Я только потребовал, чтобы стекло битое со сцены убрали». Но шоу «Инструкции по выживанию» оказалось совсем не агрессивным. По сцене таскали стремянку, на которую несколько раз залезал с микрофоном вокалист Роман Неумоев. Притащили железное корыто и несколько бутылок с водой. Над корытом некая девушка нагнула идеолога тюменского панк-рока Славу Немирова и помыла ему с мылом голову. Потом бутылки действительно разбили, но совсем не по-панковски — аккуратненько над самым корытом, чтобы ни одно стеклышко мимо не улетело. Уральской публике происходившее на сцене явно нравилось. Финальная песня «Посвящение Крученых» в стиле регги вызвало бурные аплодисменты.

Весельчаки из архитектурного института Терри и Корнет, уже выходившие на сцену в составе фестивального кордебалета «Наутилуса», теперь, взяв третьим Женю «Пигса» Малышева, выступили как акустическое арт-кич-трио «Вафельный стаканчик». Песни из студенческих капустников были не более чем забавны, но парней из арховского СТЭМа в рок-клубе любили и встретили тепло. Альбом панк-фолк-рок-группы «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе» с триумфом шествовал по свердловским магнитофонам уже пару месяцев, и все с нетерпением ждали их сценического дебюта. Но сами «водопады» узнали о мастерской лишь за три дня и успели подготовить всего две песни. Рукоплескания, которыми их наградил зал, можно было считать авансом.

Воскресный концерт открыл «Пролог», оказавшийся «Кунсткамерой», но без Богатикова. Вместе с Юрой куда-то исчез и былой металлический скрежет, стали лучше слышны партии инструментов и голос Леши Пахнутова. «Пролог» сыграл довольно стандартный арт-хард, который по сравнению с тем, что исполняли эти же музыканты всего полгода назад, казался просто легкими песенками. Группа «МТ» выступила в том же составе и, казалось, с той же программой, что и в августе. Аудитория отреагировала и на новую музыку «Пролога», и на старый бит «МТ» одинаково прохладно. А вот «С-34» смогли зал расшевелить. Братья Пучковы учли фестивальные ошибки и сыграли гораздо более жесткую программу. Агрессивная волна с запоминающимися мелодиями и пафосным вокалом многим пришлась по душе — недавнее выступление «Алисы» впечатлило не только «С-34». «Экипаж» играл арт-рок, иногда отдававший джазом. Играл хорошо, но скучновато. Разогретая предыдущим выступлением публика быстро скисла. «Черная лестница» сперва вроде бы исправила ситуацию, зарядив зрителей своей энергией, но к концу затянутой программы зал начал пустеть. У тех, кто досидел до конца, уважение вызвал басист «Лестницы», все 40 минут простоявший на полусогнутых ногах.

Это была последняя творческая мастерская, на которой выступали группы из рок-клубовского «Топ-10». Худсовет был упразднен, и коллективам с именем больше не было нужды в прослушиваниях и разрешениях. У них уже имелись все возможности для нормальной концертной деятельности в Свердловске и за его пределами.

«Наутилус» в первой половине года выступал на родине реже, чем другие. Значительную часть уик-эндов занимали гастрольные поездки. Концерты дома происходили только по особенным поводам. 17 апреля таким поводом стали ночные съемки эпизода фильма «Зеркало для героя», который снимал Владимир Хотиненко, выпускник архитектурного института и бывший музыкант свердловского ансамбля начала 1970-х «Машина времени». 3 мая «НП» сыграл на благотворительной акции с участием свердловских рокеров. Сборы от концертов «Наутилуса», «Группы Егора Белкина», «Чайфа», «Флага», «Отражения» и «ОТК» передали в детские дома Свердловска. Рок-клуб впервые пустили во Дворец молодежи, в котором из 1380 мест не осталось ни одного свободного. Именно в тот день состоялась премьера песни «Я хочу быть с тобой», ставшей одной из вершин лирики «Нау». Некоторые восприняли ее как обращение Бутусова к своей супруге, хотя, по словам Евгения Зашихина, Кормильцев вкладывал в текст совсем другой смысл: «Илья утверждал, что все неправильно понимают «Я хочу быть с тобой». Он, когда сочинял, писал «Тебя» с большой буквы: «Пьяный врач мне сказал, что Тебя больше нет…» При таком написании сразу возникают другие субъектно-объектные отношения, исчезает девушка, и появляется Бог».

11—12 мая «Наутилус» дал четыре совместных концерта в ККТ «Космос» с ансамблем «Extra Band» из западно-чешского Пльзеня. Музыканты из-за границы, пускай даже из города-побратима, — редчайшее зрелище в закрытом Свердловске. До них на местную почву ступала нога всего одного импортного рокера: в 1975 году Дэвид Боуи, путешествовавший на Транссибирском экспрессе, полчаса разминал ноги на перроне станции «Свердловск-Пассажирский». Чешские профессионалы в полосатых лосинах играли замшелый хард-рок. «Нау» сделал их на раз — это признали не только зрители, но и импресарио чехов Зденек Роучка.

В последние три дня мая на сцене ДК УЗТМ прошел II фестиваль рок-клуба. В ночь после его закрытия дорожные указатели, газетные киоски и даже балконы на первых этажах в районе ЖБИ украсили огромные надписи «Наутилус», «Чайф», «Настя», «Белкин» и «Умецкого люблю!». Районные власти обвинили в такой наглядной агитации рок-клуб. Шахрин отшучивался, что это он спер на стройке ведро краски, а рисовал Бутусов, вспомнивший свою основную профессию. Нерасторопность местных ЖЭКов сделала эти граффити привычной деталью местного пейзажа.

Жарким летом 1987-го гастрольная активность заметно спала — группы традиционно занялись новыми альбомами. «Агата Кристи» успела засветить дебютный «Свет» еще в мае, а остальные премьеры растянулись на все летние месяцы. «Отраженцы» что-то творили в своей закрытой зоне. «Водопад» организовывал в Верхотурье «Первый всесоюзный панк-съезд». «Чайф» заперся в подвале фабрики «Уралобувь», где ваял сразу два альбома.

Группа махров, объединенная пантыкинским лозунгом «Надо девочке помочь!», записывала дебютный альбом Насти Полевой. Материал был вчерне готов уже больше года и демонстрировался на обоих фестивалях. С зимы над студийной аранжировкой песен бились Белкин, Пантыкин, Хоменко и Гришенков. В середине июня все было готово. Рекорд-сессия проходила в подвальном этаже главного здания университета в отделе технических средств обучения, где кабинетом звукозаписи руководил Леня Порохня. Егор получил разрешение ректората, и работать можно было легально, но только в дневное время. Это не устраивало большинство музыкантов — в светлое время суток они были заняты своими собственными делами. Приходилось зависеть от настроения сторожей на вахте, а иногда проникать в «студию» через подвальное окно. Порой в здание УрГУ заходили ночные милицейские наряды — просто так, погреться и поболтать со сторожем. «Добрый» сторож тут же звонил в ТСО, чтобы там воцарялась тишина, и затаившиеся музыканты ждали окончания шухера. «Злой» сторож не предупреждал — он сам гонял рокеров почем зря.

Настя Полева. Фото Дмитрия Константинова

В такой творческой атмосфере почти весь июль напряженно работали сама Настя, Белкин, Пантыкин, Шавкунов, Хоменко, Назимов и Могилевский. Все они относились к работе серьезно и не позволяли внешним неудобствам влиять на качество записи. «Писали все инструменты одновременно, — вспоминает Владислав Шавкунов, — работали практически вживую. Если кто-то лажал, приходилось переписывать всю песню целиком. В четырехэтажный лестничный пролет положили динамиком вверх колонку, а сверху подвесили микрофон — пытались добиться эффекта эха». В одну из ночей затащили в подвал университета Сашу Калужского, который проорал в микрофон английские реплики «голоса врага» в «Тацу». Все работали ночи напролет, но с удовольствием: дело продвигалось быстро, и результат явно получался достойным. Ощущение общего успеха повышало настроение всем, и в первую очередь самой Насте: «Тогда была очень романтическая эпоха. Все помогали друг другу, участвовали в параллельных и пересекающихся проектах. Все понимали, что живут в такое волшебное время, когда их занятие музыкой, вовлеченность в любой процесс отодвигают куда-то вдаль эту страну, этот быт. Все ощущали, что творится что-то самобытное, неповторимое. Все ходили счастливые и окрыленные от своей причастности к этой музыке. И, как оказалось впоследствии, этот период стал самым светлым воспоминанием в жизни очень многих». 31 июля альбом «Тацу» был презентован узкому кругу друзей в клубе Арха.

От напряженной работы над записью ее участники отвлеклись лишь единожды. 1 июля все они (и не только) смотрели трансляцию из Латвии со Всесоюзного конкурса молодых исполнителей эстрадной песни «Юрмала-87». Такой интерес к телевизионной попсе неслучаен. В этот вечер на сцене концертного зала «Дзинтари» выступала Оля Арефьева. Недавняя солистка свердловской рок-группы «Раут», студентка музыкального училища исполняла песню «Кто ты?», сочиненную Александром Пантыкиным на стихи Аркадия Застырца.

По словам однокурсника Ольги, Владимира Петровца, директор музучилища Владимир Турченко не разрешал студентам участвовать в эстрадных конкурсах, боялся, что, если кто-то неудачно выступит, ему нагорит. Арефьева победила в региональном отборочном конкурсе, но смогла прорваться в Юрмалу только после изнурительных согласований и прослушиваний. 1 июля во дворе частного дома ее соучеников Нифантьевых за Ольгу болел весь курс, во главе с преподавателем Валерием Куцановым.

В Юрмале царила очень нервная обстановка, репетиций почти не было. Уже в последнем туре перед самым выходом на сцену Ольга, подгоняемая и понукаемая суетливыми организаторами, от волнения чуть не потеряла сознание. С высокой температурой, накачанная лекарствами и буквально вытолкнутая на сцену, она все-таки спела перед многомиллионной телеаудиторией, но не так, как могла бы. Поэтому она стала только дипломантом, а не лауреатом.

Когда Оля вернулась в Свердловск из Юрмалы, ей показалось, что никто из коллег про ее успех не знает. «Я тогда написала очень красивую песню «Господи!» для спектакля «Преступление и наказание» от лица Сонечки Мармеладовой и обращалась к разным музыкантам за помощью в ее записи. Обещали одни и другие, но в итоге жестко динамили, так никто и не помог».

Не нашла отклика Ольга и в ДК Свердлова. «Рок-клуб не был заточен под таких, как я. Там считалось, что рок-группа должна быть с барабанами, басом, а девушка с акустической гитарой — это, наверное, к бардам. На то, чтобы самой собрать группу, у меня тогда не было ни силенок, ни знакомств, ни технических знаний. Я тогда еще не знала, что я в первую очередь автор. У меня получалось писать не за счет профессионализма, а за счет окошка в темечке. Я не выдумывала мелодии. Я была хорошей антенной. Я ловила и записывала ангельские звуки».

В то лето на эстрадных исполнителей рокеры заглядывались исключительно по экономическим причинам. На ниве перестройки стали заметны всходы свободы не только информационной, но и финансовой. Появились первые кооперативы, большие деньги стали возможны не только в заокеанском мире чистогана, но и в стране Советов. Звезды эстрады уже вовсю катались по стране, получая не смешные тарифные ставки, а вполне солидные гонорары. Популярность рок-групп в 1987 году была вполне сопоставима со славой поп-музыкантов. Рокерам стало неуютно в их любительском статусе, захотелось зарабатывать на жизнь тем, что они любили и умели делать, — творчеством.

31 июля представители нескольких рок-клубовских групп во главе с Калужским и Хоменко нанесли визит в Свердловскую филармонию. Они хотели узнать о возможности тарификации, получения профессионального статуса и дальнейшей работы под официальной крышей. Разговор получился конструктивным, но перспективы перехода музыкантов-любителей на профессиональные хлеба остались туманными. Золотых гор филармония не обещала, а отблеск этих сверкающих вершин уже был ясно виден из-за кооперативного горизонта. Прогадать рокеры не хотели, и поэтому их визит в филармонию остался без последствий.

Новый сезон рок-клуба открылся 10 сентября. Концерта по этому случаю не было — прошло обычное собрание. Грахов зачитал открытое письмо главного редактора «Мароки» Леонида Баксанова, где тот, опасаясь попыток концертных кооперативов соблазнить музыкантов большими деньгами, призывал не допустить «распродажи рок-н-ролла по частям». В этом письме нашли отражение страхи особо рьяных борцов за чистоту отечественного рока. Отдельные представители околомузыкантской общественности почему-то считали, что настоящее искусство возможно только в условиях полного альтруизма. В их картинке мира, где музыканты, обнявшиеся с малочисленной продвинутой публикой, хором распевали высокохудожественные песни, деньги отсутствовали напрочь. Материальные проблемы самих творцов их при этом не интересовали. У рокеров был совсем другой взгляд на монетизацию своей музыки.

24—26 сентября состоялись первые концерты «Наутилуса» в родном городе, за которые музыканты получили деньги. Это было мероприятие кооператива «Контакт», организованного при областном правлении культуры Виктором Зайцевым. Концерты проходили в ДК имени Дзержинского в модном формате «Музыкального ринга»: песня, пара вопросов из зала, ответы музыкантов, песня и т. д. Большинство вопросов были заранее заготовлены «рефери» — ведущим концерта Александром Калужским, сменившим ставку администратора рок-клуба на амплуа менеджера «НП». Три концерта удовлетворить спрос публики на местных рок-звезд не смогли, и 27 сентября состоялись еще два «ринга», уже в городе-спутнике Березовском. 10 октября пара музыкальных поединков опять прошли в Свердловске, в ДК «Урал». И снова все билеты на них были раскуплены всего за несколько часов. За канатами без билетов остались толпы зареванных болельщиц.

Эти концерты не имели никакого отношения к рок-клубу, даже билеты на них распространялись только через кассы. Николай Грахов понимал, что, несмотря на аншлаги и успехи, рок-клуб как организация в старом виде пережил себя. Несколько раз на общих собраниях и заседаниях правления он предлагал закрыть клуб и пытался подать в отставку. Его не отпускали. Надо было искать новые формы существования. Николай осознавал, что наступает эра шоу-бизнеса, с которым рок-клубу будет тяжело тягаться: «Когда появились кооперативы, занимавшиеся платными концертами, передо мной стоял выбор: пойти по пути коммерциализации или нет. Я решил, что рок-клуб — это общественная промоутерская организация, а концертами за деньги может заниматься кто угодно. Чем больше будет концертных организаций, тем лучше. Наша задача — проводить фестивали, заниматься пропагандой и оказывать поддержку молодежи. Я сознательно ограничил наши функции и не стал уходить в коммерцию».

Николай знал, что схожие проблемы встают и перед рок-клубами других городов. Необходим был коллективный мозговой штурм для оценки ситуации с рок-музыкой в стране и обсуждение перспектив ее развития. Собрать организаторов рок-движения со всех концов СССР, на первый взгляд, представлялось полнейшей утопией. Решить сложнейшую задачу организации съезда неорганизующихся по определению рокеров, причем так, чтобы это не напоминало «Всесоюзный панк-съезд» из недавно прогремевшего альбома «Водопада», было под силу только свердловчанам. И дело не только в географической равноудаленности от разных концов необъятного СССР. Свердловский рок-клуб и поддерживавший все его начинания обком комсомола уже не раз проводили масштабные мероприятия, удивлявшие четкостью своей организации. Всесоюзный съезд рок-клубов, носивший официальное название «Семинар Свердловского областного клуба рок-музыки», был намечен на 17 октября.

Закипела работа, в которой Грахову активно помогал «свежий» человек — новый администратор рок-клуба Рудольф Стерхов. В августе 1987 года он приехал поступать в Уральскую консерваторию. В родном Ижевске он оставил свои детища — группу «Рок-артель» и местный рок-клуб. С лету поступить Стерхову не удалось, экзаменаторы посоветовали еще годик позаниматься, и он решил остаться в Свердловске. Требовалось найти работу. Неплохо знавший Рудольфа Пантыкин порекомендовал ижевского музыканта с организационными навыками на освободившуюся ставку администратора рок-клуба: «Я не верил своему счастью! Не просто оказаться в Свердловске, бывшем для меня Меккой рок-музыки, но и очутиться в эпицентре музыкальной жизни! О таком я не мог даже мечтать!» После короткой беседы с Граховым Рудольф был утвержден в должности и с первого октября приступил к обязанностям.

Рудольф Стерхов

Приглашения на семинар уже были разосланы в десятки городов страны. 16 октября начали прибывать делегаты. В аэропорту и на вокзале их встречали специальные автобусы, на которых они первым делом отправлялись в обком ВЛКСМ. Там посланцам рок-клубов возмещали командировочные расходы. Многие удивлялись — такая благожелательность комсомола к рокерам в некоторых регионах казалась немыслимой. Затем делегаты из 26 городов, а также куча журналистов из центральных, местных и подпольных изданий чинно переместились на турбазу «Селен», где и проходил съезд-семинар.

Собрание получилось разношерстным и слегка напоминало Сухаревскую конвенцию из «Золотого теленка». Если с представителями Ленинграда Николаем Михайловым, Анатолием «Джорджем» Гуницким многие были знакомы, то посланцев от Душанбе или Винницы не знал почти никто.

Первое заседание открыл Грахов. В своем докладе он обрисовал кризис движения рок-клубов на примере Свердловского. По его словам, на момент семинара существовало четыре разряда любительских групп: условные «профессионалы», те, для кого музыка была не более чем хобби, молодежь 16–18 лет и «мертвые души», существовавшие только для получения билетов на концерты. Первым рок-клуб был уже не нужен, последние не нужны были клубу. Молодежному музыкальному объединению срочно требовалось отыскать новый смысл жизни. Николай обозначил и второстепенные задачи — общий журнал и всесоюзный рок-фестиваль.

Гости начали делиться проблемами. Количество и масштаб проблем сильно зависели от масштаба города и количества рок-групп в нем. Представители рок-провинции жаловались на отсутствие аппаратуры, на глухоту, а то и на прямую враждебность местных властей. Детковский из Риги сетовал на национальные проблемы. Представитель Минска докладывал, что в США белорусские эмигранты грозятся выпустить пластинки советских рок-групп. Посланец из Красноярска жаловался, что местный Союз композиторов старается сделать Сибирь зоной без электрической музыки, но они, при поддержке местного комсомола, изо всех сил сопротивляются. Душанбинец и уфимец честно признались, что в их городах рок-клубов вообще нет, но им очень хочется, чтобы они появились. Зато в Туле рок-клубов существовало аж четыре, правда, во всех вместе числилось всего шесть групп. Порадовали соседи из Перми: «Полгода назад мы открыли рок-клуб — везде есть, почему у нас нет? Правда, собственных групп в нем не числилось, поэтому на открытие пригласили гостей. Хотели позвать «Нау» и «Чайф», но нам запретили, сказали — они фашисты. Зато сейчас у нас есть целых две группы: «Дом» и «Катарсис»…» На этом фоне выигрышно смотрелся Олег Носков из Тольятти. Его рок-клуб был учрежден «АвтоВАЗом», имелись семь ставок, две полставки и даже валютный счет. Правда, групп было всего семь. Зато они шефствовали еще над двадцатью ВИА. Представитель Хабаровска, по совместительству — инструктор горкома партии, отрапортовал, что у них все хорошо — все металлисты некурящие, непьющие и зачислены в рок-клубовский оперотряд. Не хватало далекому Хабаровску только информации о других рок-клубах.

Делегатов рок-столиц волновали совсем другие вопросы. Трое москвичей, представлявших три организации разной степени официальности, здесь, как и дома, собачились между собой. Президента ЛРК Колю Михайлова беспокоили легализация самиздатовских журналов, охрана авторских прав и международное сотрудничество. Николай Мейнерт из Таллина сетовал, что концертов слишком много и билеты не всегда расходятся.

Диапазон от «на концертах зал не всегда полон» до «ни концертов, ни залов нет вообще» отразил всю амплитуду рок-проблем Советского Союза. Около трех часов ночи председательствующий Калужский закрыл заседание, и делегаты разошлись по своим комнатам. Многие продолжили дебаты до самого утра. За завтраком вид у некоторых был помятый. Ночные прения требовали поправки здоровья, а из лекарств на завтраке присутствовал только компот. Неработоспособность части делегатов объяснялась не только «постдебатной интоксикацией», кое-кто просто не понимал важности съезда — они приехали просто потусоваться в хорошей компании за чужой счет. Реальных практиков, действительно организовывавших мероприятия хотя бы в масштабах своего города, было немного, а тех, кто пытался предвидеть пути развития шоу-бизнеса в масштабах всей страны, — и того меньше.

После обеда Илья Кормильцев и сотрудник журнала «Юность», а также подпольный рок-журналист со стажем Илья Смирнов подняли вопрос о создании Федерации рок-клубов СССР. Начался разговор о серьезных проблемах: о декларируемых целях и задачах, о материально-технической базе рок-клубов, о финансах, о правовой основе новой Федерации. Практикам многое казалось утопией, но утопией очень интересной и, чем черт не шутит, вдруг да и осуществимой. Тусовщикам было скучно — им если и хотелось спорить, то лишь о чистом искусстве. «Периодически набегали умные речи про высокое творчество, которому вредит «коммерция», и волны эти смывали юридически грамотные и однозначные в толковании формулировки, которые удавалось построить: о правовой и экономической независимости групп, о ликвидации монополий в грамзаписи и видеобизнесе, об авторском праве. Тем не менее, с грехом пополам, мы дотащили программу реформ, как санки по асфальту, до голосования», — вспоминал Илья Смирнов об этом заседании.

Рудольф Стерхов на семинаре чувствовал себя одновременно гостем и хозяином. Еще месяц назад он возглавлял маленький Ижевский рок-клуб, со всеми его бедами и заботами, а сегодня уже работал в солидном СРК. «Получилось этакое цеховое собрание, или даже сходняк, в хорошем смысле слова. Зафиксировали, что советский рок-н-ролл уже заявил о себе, и сбросить его со щита невозможно. Надо было как-то организовывать весь процесс. Для начала решили «дружить домами»: обмениваться информацией и группами. Ощущения, что всего через год победный щит сменится медным тазом и ситуация с роком будет выглядеть вовсе не так бравурно, почти ни у кого из делегатов не было. Наоборот, горели глаза, всем казалось, что вот оно — наступило наше время».

После ужина в «Селене» выступил специально приехавший из Ленинграда Александр Башлачёв. В заседаниях он участия не принимал, они его явно не интересовали. Зато пел он великолепно. В этот вечер впервые на публике была исполнена одна из самых глубоких вещей Башлачёва — «Абсолютный вахтер».

Пока большинство делегатов мирно спали в своих комнатах, инициативная группа работала над программными документами. После завтрака шатающиеся от измождения герои представили съезду проекты трех документов — Устава Федерации, Манифеста и Программы. Потрясенный величием момента съезд безмолвно внимал чеканным формулировкам: «1. Всесоюзная Федерация рок-клубов является организацией общественной самодеятельности трудящихся, объединяющей рок-клубы и другие общественные организации, способствующие развитию советской рок-музыки. 2.Задачами Федерации являются координация деятельности ее членов в работе по дальнейшему развитию отечественной рок-музыки в целях повышения социальной и творческой активности молодежи, ее нравственного и эстетического воспитания… 10. Контроль за деятельностью Федерации осуществляет Президиум Верховного Совета СССР». В Манифесте декларировались правовые экономические условия, на которых должна была развиваться отечественная рок-музыка. Филармонической системе с ее худсоветами и тарификациями предлагалось противопоставить прямые договоры рок-коллективов, как самостоятельных хозяйственных субъектов с концертными организациями. Работу Федерации предполагалось осуществлять на основе постановления ВЦИК «Об общественных объединениях граждан», подписанного еще в 1932 году.

Для утверждения каждого документа по закону требовалось провести отдельное собрание. Все три провели одно за другим с короткими перерывами на перекур. Голосовали единогласно. Аплодисментами встретили слова Калужского о том, что документы приняты. Тут же постановили считать каждое третье воскресенье октября Днем работников рок-н-ролла и праздновать его гала-концертами во всех городах страны, где есть рок-клубы, вступившие в Федерацию. Грахов радовался вместе со всеми, хотя особого оптимизма он не испытывал: «Народу собралось много, но почти никто не представлял, куда двигаться дальше. Все вроде бы сделано, что будет дальше — непонятно. В Манифесте были только общие слова: «Свобода, братство, счастье…» Собрались не практики, а теоретики и журналисты. Просто собрались хорошие люди и заодно устроили концерт Башлачёва».

После принятия судьбоносных решений делегаты с чувством выполненного долга выехали в Свердловск на праздничный концерт с участием «Наутилуса», «Чайфа», «Кабинета» и «Встречного движения».

На следующий день делегаты разъехались по домам, разнося весть о новой всесоюзной Федерации по рок-клубам самых дальних городов и деревень Советского Союза. Учредительные документы были отправлены в Москву, в Президиум Верховного Совета СССР, ЦК ВЛКСМ и Министерство культуры СССР. Во всех трех инстанциях они благополучно затерялись…

Несмотря на то что затея с Федерацией официально закончилась пшиком, Рудольф Стерхов отмечает положительную роль семинара. И действительно, конструкция, построенная в октябре 1987 года в «Селене», неплохо работала весь следующий год. Периферия зашевелилась, стали проводиться небольшие фестивали, куда неизменно приглашали свердловские группы. Налаженные связи делали свое дело.

Исход депутатов со среднего Урала растянулся на несколько дней. Дольше всех задержались питерцы. Они знали, чего ждут, — через неделю после семинара в Свердловск со своей «Поп-механикой» должен был приехать Сергей Курёхин. «ПМ» прибыла в сокращенном составе: сам Сергей, гитарист Юрий Каспарян из «Кино», Олег Гаркуша и еще буквально пара музыкантов. Остальных участников многочисленного шоу предстояло найти на месте. Первым делом Курёхин заарканил подзадержавшегося в Свердловске Башлачёва и главного ленинградского звукописателя Сергея Фирсова. Затем попросил Пантыкина найти в консерватории группу струнников, согласных участвовать в его авангардистском спектакле.

Утром 23 октября Курёхин пригласил во Дворец молодежи свердловских рокеров. Среди тех, кто первым узнал замысел представления «Переход Суворова через Нахимова», был и Владимир Шахрин: «Курёхин в гримерке объяснил нам идею спектакля. Первым делом он обаял девочек из консерваторского струнного ансамбля. Они заранее считали всех рокеров упырями и отказывались играть без нот, но Сергей так с ними поговорил, что в результате они не только играли, но и прыгали на сцене на одной ножке и делали все, что он просил». Юра Каспарян не первый раз участвовал в подобном шоу и свою роль знал заранее. Бас-гитаристу Антону Нифантьеву и барабанщику Александру Плясунову Курёхин показал несколько очень простых музыкальных фраз, которые они должны были по многу раз повторять. Из свердловских музыкантов главный поп-механик смастерил небольшую духовую секцию…

Что такое «Поп-механика», в Свердловске знали не очень хорошо. Хотя зал был и полон, но лишний билет у входа во Дворец молодежи купить было можно. В партере вместе с другими музыкантами рок-клуба сидел специально приехавший из Верхотурья «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе» во главе с Сергеем Лукашиным, описавшим фрагмент этого концерта в своей повести: «На сцену стремительно вышел элегантный Саша Калужский. Подошел к микрофону и озабоченно так сказал: «Внимание! Ребят из группы «Инструкция по выживанию» и «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе» просим срочно подняться на сцену». Переглянулись. Нас, что ли? В противоположном секторе поднялись трое. Кажется, «Инструкция». Точно! Вон Ромка Неумоев. Значит, нас. Встаем, ребята. Встали. В зале зашелестели аплодисменты. Это было очень приятно. Через партер шли, исполненные собственного величия. Между лопаток нежно щекотали любопытные взоры. Едва поднялись на сцену и свернули в кулису, свет погас. В полумраке завыла какая-то дудка. Курёхин был взволнован.

— Братки! Горю! Самолет из Питера не прибыл, с шоуменами. Все срывается! Все срывается!

— Да ладно, Серега. Говори, что делать надо.

— Надо через сцену проползти за спиной у этого парня, который в дудку дует.

— Как проползти?

— По-пластунски.

— Но мы ж в чистом! На концерт шли.

— Братки, осталось 16 тактов дудки! Потом будет увертюра, и тогда уже не проползешь!

— Почему не проползешь?

— Братки, осталось 14 тактов!

Рухнули. Поползли. Впереди «Инструкция». Рома — за паровоза. Его мат по поводу курёхинских заморочек местами перекрывает дудку. В зале оживление, «Водопад» отстал…

Нешуточное это дело — на глазах полутора тысяч зрителей ползти через огромную сцену. Несмотря на гордое чувство сопричастности к рождению великой музыки, испытываешь некоторый дискомфорт: грязновато так, жестковато, пуговицы рвутся. «Водопаду» было чуточку легче. Он следовал за «Инструкцией», в составе которой ползла девушка в короткой юбке. Это очень скрашивало тяготы путешествия».

Музыкальное шоу продолжалось. Специально для Курёхина на сцену выкатили шикарный концертный рояль «Steinway» — гордость директора Дворца молодежи Леонард Брука. На такую жертву его развел Николай Грахов: «Я долго рассказывал Бруку, какой замечательный и знаменитый музыкант Курёхин. Неожиданно во время концерта Сергей залез внутрь рояля. Леонард Израилевич прислал мне записку — «если он еще раз выкинет что-нибудь такое с инструментом, я прерву концерт». Правда, потом он с восторгом отзывался об увиденном».

Смысловые паузы заполнялись визуальными эффектами. Плясал безумный танец Гаркуша, из-за кулис по-пластунски выползали «чайфы», вязали его веревками и уволакивали прочь. Сергей Фирсов переносил с места на место мешки с песком и прочую строительную дребедень. Роль Башлачёва заключалась в том, что он, натянув на голову башлык, раза три во время концерта протащил через всю сцену козла, специально найденного на Вторчермете. В остальное время козел стоял за кулисами, привязанный к батарее. Ему нарезали какой-то капусты, но от артистического волнения бедное животное прошиб понос. Воняло за кулисами страшно. Все это шоу (кроме козлиного амбре) было подчинено единому музыкальному замыслу.

Мнения публики о выступлении «Поп-механики» разделились. Большинству понравилось, хотя некоторые и морщили нос по поводу скучного балагана. Тем не менее, на следующий день зал ДК им. Свердлова, где проходил второй концерт, был полон, и Суворов перешел через Нахимова еще раз. Только «Водопады» с «Инструкцией» на концерт уже не пришли, и через сцену никто не ползал, да и козел исчез. В середине представления со своего места поднялся молодой человек и начал танцевать в проходе. Поплясав, он полез на сцену и начал подбираться к увлеченно дирижировавшему представлением Курёхину. При этом незваный участник шоу доставал из-за пазухи большую деревянную киянку… Почуявший недоброе Грахов вылетел на сцену и вытолкал потенциального террориста за кулисы, где его скрутили. Публика зааплодировала, все приняли это за еще один элемент шоу… После концерта уцелевший Курёхин пожалел явно неадекватного парня и попросил его отпустить.

11 ноября экс-главный свердловчанин Борис Ельцин был снят с поста первого секретаря Московского горкома партии. Свердловск загудел. На предприятиях и в учебных заведениях целый месяц проходили собрания, на которых народу разъясняли, что земляка покарали правильно. Народ не верил — Ельцин оставил о себе в области неплохую память. В разгар идеологической обработки свердловчан 26 ноября в клубе УПИ намечалась серия концертов рок-клубовских групп. Открывали ее «Апрельский марш» и «Кабинет». На дневном выступлении Скрипкарь, заметив, что публика слушает как-то прохладно, взял да и объявил: «Песню «Фактор» мы посвящаем Борису Николаевичу, в свете последних событий…» Зал взревел. Раздались бурные аплодисменты. Позже Игорь признавался, что просто не мог не выкинуть такую штуку: «Меня предупредили, чтобы я вел себя поаккуратнее, — в первом ряду сидит партком. Зря сказали, после этого я специально посвятил одну из песен Ельцину. Его в Москве чморили, а мы его поддержали». Три оставшиеся песни прошли на ура, «Кабинет» даже вызывали на бис.

Вечерний концерт почему-то не отменили. Зал был забит до отказа. Все ждали «Фактора». На этот раз Скрипкарь ничего не объявлял, но в этом не было нужды — бурные аплодисменты раздались на первых словах песни. На следующий день запретили все запланированные концерты всех коллективов. Партком УПИ трясся в панике, первый секретарь Кировского райкома КПСС Ю.М. Кочнев рвал и метал по поводу «идеологически невыдержанного выступления рок-группы «Кабинет»». На срочно созванное чрезвычайное заседание райкома партии вызвали беспартийного Грахова. Впрочем, ни ему, ни Файрушину, курировавшему рок-клуб, ничего не было — формального отношения к клубу концерты в УПИ не имели, их организовывал кооператив «Арго». Не пострадал и «Кабинет». Уже через день он давал два концерта в разных ДК Свердловска, а 19 декабря вновь выступал в УПИ, на этот раз в паре с «Наутилусом». Правда, замечаний по текущему политическому моменту музыканты больше не допускали.

В рок-клубе входил в курс дел Рудольф Стерхов: «Первые два месяца у меня мозги заплетались от переизбытка информации. В потоках новых впечатлений и сведений я просто тонул. Только к декабрю я стал более-менее ориентироваться в окружающей действительности. Ритм жизни был сумасшедший — с десяти утра до десяти вечера и почти без выходных. После Ижевска это было очень тяжело. Ежедневное общение с десятками талантливых и интересных людей, каждый с собственным мнением, собственными проблемами. Ежевечерние совместные с Граховым разборы прошедшего дня и составление планов на завтра. Все это очень выматывало умственно и эмоционально. Несколько раз хотелось все бросить и вернуться домой, но я преодолевал себя и снова погружался в эту интереснейшую работу».

Первым мероприятием, проведенным Рудиком в Свердловске, стала очередная творческая мастерская 28–29 ноября. Новый рок-клубовский кадр привез из Ижевска собственный аппарат. Это чудо техники «бамбошило» в зале ДК Свердлова, создавая качественный звук. Правда, на мастерской его, как и положено, спалили, но в срочном порядке восстановили. Потом Рудиков аппарат, как и его земляк, автомат Калашникова, работал безотказно, поливая свердловскую публику звуками местных и заезжих коллективов.

На мастерской выступала в основном молодежь. Девчонки из «Евы» на фоне остальных одиннадцати дебютантов выглядели ветераншами. Зал был не полон — отсутствие в программе махров заметно повлияло на интерес публики. Среди разномастных и малоинтересных «утр», «иллюзионов» и «батонов» выделялись только группы «День» и «Красный хач», с ходу аттестованные и даже получившие некоторую известность. Свердловский рок-клуб приступил к тяжелой и не всегда благодарной работе — поиску талантов в тысячах тонн музыкальной руды.

«Мы стали слишком часто летать, мы перестали бояться самолетов»

(Начало гастрольной деятельности)

Уже осенью 1986 года рок-клубу было скучно бурлить только в пределах родного города. Брызги рок-н-ролльного варева летели во все стороны. С концертами дальше дружественной Верхней Пышмы, расположенной прямо под боком, пока не выезжали. Экспансия в более отдаленные районы Свердловской области осуществлялась в жанре устных рассказов.

В уральскую провинцию сведения о музыкальной жизни метрополии доходили туго. Областная пресса писала о делах рок-клуба мало и не всегда адекватно. За пропаганду своего детища взялся обком комсомола. Музыканты часто участвовали в «круглых столах», проводимых в рамках мероприятий для комсомольского актива. Эти встречи были, говоря современным языком, промоушеном рок-групп: секретари горкомов и райкомов из дальних уголков области лично встречались с рокерами и могли своими глазами убедиться, что это вполне адекватные, культурные люди, большинство — с высшим образованием. После таких встреч, организованная Маратом Файрушиным передвижная бригада «Диско-транзит», в работе которой активно участвовали и рокеры, встречала теплый прием у руководства городов Свердловской области.

Размер выездной бригады зависел от отдаленности населенного пункта. Обычно в ее состав входили сам Файрушин, дискотетчик Женя Горенбург и один или несколько рокеров. Пение в ходе встреч с аборигенами не предполагалось. Программа включала только рассказы о делах рок-клуба, поэтому самым активным участником «Диско-транзита» был Пантыкин, никогда не упускавший случая поговорить.

Бригада «Диско-транзит» — Александр Пантыкин, Виктор Зайцев, Марат Файрушин, Дмитрий Наумов и Григорий Гилевич

Провинциальная публика была явно неготовой к встрече с прогрессивной музыкальной культурой. 1 ноября 1986 года в Асбесте молодежь просто уходила из зала, не слушая велеречивого Пантыкина. 15 ноября в Серове у выступавших сложилось ощущение, что зрители их вообще не понимают. 18 марта 1987 года в городе Богдановиче аудитория посылала основному докладчику вопросы-записки. Судя по ним, Богданович больше всего интересовала информация о «Scorpions» и «Halloween». Из свердловчан спрашивали только про «Ботву», металлистов и немножко про «Наутилус».

За пределами области рассказывать о свердловской музыке смысла не было, товар надо было предъявлять лицом. Первые легальные гастроли начались 10 января 1987 года. Проторенным путем в гостеприимную Казань отправились «Наутилус», «Группа Егора Белкина» и «Чайф». На такую большую ораву билетов в одном поезде не хватило, поэтому отправляться в Татарию пришлось двумя группами. Второй поезд в пути задержался, и к началу концертов в строю недоставало Белкина, Бегунова и Решетникова. Пока утром выступал «Наутилус» с местной командой «Акт» на разогреве, ополовиненный «Чайф» искал выход из сложившейся ситуации. На помощь пришли Зема и Пантыкин. Саша тут же расписал на ноты всю программу и буквально за час ее переаранжировал. Дневной концерт стал одним из самых необычных во всей истории «Чайфа». Клавишные партии Пантыкина добавили в песни Шахрина дополнительный шарм, а слова Володи о том, что «в сегодняшней сборной винегретной солянке играет половина «Урфина Джюса»», вызвали ажиотаж — «УД» в Казани нежно любили. В песне «Это» Пантыкин вставил фрагменты из «Чего это стоило мне», чем усилил восторги.

Опоздавшие музыканты прибыли только к пяти часам, злые и голодные — в их тихоходном поезде вагон-ресторан отсутствовал. Вечерний концерт получился вялым. У «Наутилуса» он был третьим в этот день, и они просто устали, а те, кто попал с корабля на бал (вернее, с поезда на концерт), не успели прийти в себя. На всякий случай уже отыгравшие «чайфы» во время выступления «НП» сели в зале и стали «работать» аниматорами: свистели, махали руками и всем своим видом показывали пример зрителям — можно вести себя свободнее.

Зато на следующий день отдохнувшие свердловчане были в ударе и показали казанцам свою музыку во всей ее красе. Два концерта прошли на эмоциональном подъеме. Горячий прием не смог остудить даже 35-градусный мороз на улице. Зрители устроили овацию Пантыкину — не только как музыканту, но и как имениннику. В финале вечернего выступления трое «джюсовцев» хотели сыграть несколько песен «УД», но организаторы сочли это нецелесообразным. Возможно, они просто опасались за сохранность стен Молодежного центра. Впрочем, и без этого бонуса хозяева дали почувствовать гостям, что те настоящие звезды. Присутствовало все необходимое: пресс-конференция, фотосессия, раздача автографов и, что немаловажно, гонорары. Музыкантам заплатили по 4 рубля 50 копеек за концерт, а концертов было пять. Получились большие деньги, значительная часть из которых была тут же молодецки пропита. Последний вечер в Казани Шахрин вспоминает с трудом: «Точно помню, что туалет в гостинице находился очень далеко по коридору. Идти было уже тяжело, и мы открывали окно, один вставал на подоконник, двое его держали, потом менялись…»

Наутро «Чайф» отправился домой, а «Наутилус» и «белкинцы» выехали в Куйбышев, прихватив остатки гонорара в виде трех ящиков красного сухого вина. На место прибыли невыспавшимися, с больными головами и пустыми ящиками. Попытка опохмелиться водкой общее самочувствие не улучшила. Вечерний концерт получился просто провальным: артисты были вялыми, а зрители кислыми. Вечером гостиничные номера свердловчан объявили зоной трезвости. На следующий день все были подтянуты и собраны, но началось фатальное невезение. У Умецкого лопнула струна на басу, у Белкина — на гитаре, а у Назимова порвалась бочка. Могилевский запнулся за провода, упал на пятую точку и уронил прожектор. У Бутусова начались проблемы с голосом, а у Белкина — нет, но только потому, что голос отсутствовал напрочь. Финальную точку в куйбышевских гастролях поставила шестичасовая задержка самолета из-за непогоды. Сидя на чемоданах в забитом аэропорту, музыканты грустно резались в карты. Проигравшими чувствовали себя все.

Несмотря на смазанный финал поволжской поездки в рок-клуб начали звонить из разных городов с просьбой прислать группы. 7 и 8 февраля «Наутилус» и «Чайф» выступали в Перми в ДК телефонного завода. Комбики Славы и Димы почему-то поставили почти рядом с барабанами, и Потапкину казалось, что инструменты звучат откуда-то сзади. Чтобы фронтмены его «услышали», Алик начал дубасить изо всех сил. После концерта «наутилусы» восхищались: «Вот! Так и нужно! Это и есть настоящий рок-н-ролл!»

14—15 февраля под натиском «Нау» и Белкина пал Брежнев (так несколько лет в середине 1980-х назывались Набережные Челны). Пифа и Хоменко не смогли поехать. Их нехватку на сцене заменял Пантыкин. После Брежнева настала очередь Устинова (в девичестве Ижевска). 21–22 марта там выступили «Коктейль» и «Группа Белкина». Концерты прошли хорошо, но две волновые программы не очень понравились замшелым удмуртским металлистам, устроившим под конец драку с дружинниками. На прощание свердловчанам вручили грамоты, из которых выяснилось, что музыкальное мероприятие почему-то называлось «Юмориной-87». Что ж, в Устинове было над чем похохотать. 28–29 марта Бутусов напрягал свои драгоценные связки в Перми в составе димовского «Степа».

Еще в начале марта в рок-клуб позвонил ленинградский писатель, автор рубрики «Записки рок-дилетанта» журнала «Аврора» Александр Житинский. Он сообщил, что в рамках предстоящего пленума Союза композиторов РСФСР планируется знакомство с творчеством рок-групп. Бонзы российской музыки хотели лицезреть пару молодых коллективов. Референты председателя правления Ленинградского отделения Союза композиторов Андрея Петрова выбрали «Аквариум», а Житинский посоветовал пригласить «Наутилус», чью «Разлуку» он уже полгода слушал сутками напролет. Рандеву композиторов и рокеров должно было состояться в Ленинградском дворце молодежи. Расположенный там же клуб «Фонограф» решил под такое дело организовать несколько совместных концертов ленинградских и свердловских групп. В рок-клубе получили приглашение для «Наутилуса» и «Чайфа», творчество которого усердно продвигал в околоневские массы редактор самиздатовского журнала «РИО» Андрей Бурлака.

Мнения уральцев разделились. Ответственность этой поездки понимали все — в Питере до этого группы из других городов почти не выступали. Пантыкин считал, что в данный момент ездить можно куда угодно, только не в Москву и не в Питер. Тем более там надо будет играть с «Аквариумом». Бутусов колебался. Белкина никто в Ленинград не звал, но он очень хотел туда поехать. Егор упирал на то, что в его составе играет половина «Наутилуса», так что особых затрат не потребуется. Он буквально продавил свою поездку. В результате решили отправиться в северную столицу, причем не двумя, а тремя группами. 25 марта Марат Файрушин провел инструктаж с концертным десантом: не пить, не дебоширить, не хлопать, не ругаться.

В Ленинград вылетели 3 апреля. По дороге в ЛДМ автобус со свердловчанами завернул на Рубенштейна, 13. Еще на подъезде к зданию Ленинградского рок-клуба внимание «чайфов» привлекла знакомая женская фигура. «Мы ехали на автобусе по Рубинштейна и увидели, что по улице идет Алиса Фрейндлих. Мы, как дураки, прилипли к стеклам и стали изображать из себя деревенщину: «О, смотри, артистка идет!» Ну, дураки просто», — вспоминает Шахрин. Веселье продолжилось и у входа в штаб-квартиру ЛРК — пофотографировались, но внутрь заходить не стали. Добрались до гостиницы Дворца молодежи, разместились.

Уральцы в Ленинграде, апрель 1987

Утром планировался концерт «Чайфа» и «Группы Белкина». Организаторы сразу предупредили, что это выступление вряд ли будет аншлаговым: на «утренник», да еще и на никому не известные иногородние команды, избалованные питерцы вряд ли ломанутся. «Чайф» такой аванс не смутил, а вот Егору перспектива не понравилась. Он уговорил передвинуть себя в вечерний концерт, тем более что и повод у него для этого был — Могилевский прилетал только следующим утром и мог просто не успеть в ЛДМ к полудню. Вечером в номерах свердловчан никто не пил. Инструктаж подействовал — все нервничали всухую.

Буквально за несколько дней до вылета в Питер «Чайф» остался без барабанщика, и Шахрин предложил Володе Назимову поиграть с ними. Зема согласился: «В Питере удивлялись — что это у вас все точно и слаженно, как у фрезерного станка. А свердловский рок всегда отличался качеством — качеством материала, аранжировки, звука на сцене — всего». Получив в лице Назимова надежный тыл, «Чайф» двинулся на Ленинград, как хорошо смазанный и агрессивно рокочущий строительный бульдозер. В 12.30 в зале было человек 600, половина мест пустовала, но уральцев это не смутило. Объявив программу подъездных песен «А у нас во дворе», Шахрин начал с беспроигрышного «Будильника»: «Со сцены нам казалось, что в зале всего человек 300, но нет худа без добра — нас это здорово раскрепостило. Когда мы увидели, что всякие неформалы и панки стали радостно приветствовать нашу музыку, поняли, что «чайфовский» зритель есть и в Питере, и отыграли мы отлично». «Чайфы» не снижали напора, они чувствовали — масть пошла. Участники вечернего концерта нервно потели за кулисами. Когда у Земы упала стойка с тарелкой, Умецкий метнулся на сцену и поймал ее чуть ли не в полете.

Бескомплексные ленинградцы начали танцевать у сцены, а с галерки, шагая прямо через кресла, стали продвигаться вперед несколько жутковатого вида парней в коже, шипах и ирокезах. Намерения их были туманны. Концерт завершился явной победой. Объявление президента ЛРК Коли Михайлова о том, что выступление второй свердловской группы переносится на вечер, публика приняла без негодования — эмоции итак переполняли ее до краев. Через полчаса сарафанное радио уже передавало во все концы Северной Пальмиры весть о том, что завтрашнее выступление уральской группы со странным названием надо посетить обязательно — оно того стоит!

А в гримерку усталых, но довольных «чайфов» вломились те самые суровые панки, представившиеся группой «Объект насмешек». «Вы классные парни! — заявили они. — Вы такие же, как мы, только без хвостов!» И пригласили в гости отпраздновать знакомство. Шахрин напрягся: «Выглядели они жутковато. Но Бутусов меня успокоил, мол, да нормальные они ребята».

График в ЛДМ был плотный. Между двумя рок-концертами на афишах значилось выступление Константина Райкина. Свердловчане переживали, что вместо его встречи с публикой было бы гораздо полезнее произвести настройку аппаратуры. Но на сцену их пустили только в шесть часов. Как раз к этому времени до ЛДМ добрался Могилевский, чье опоздание изматывало нервы всем.

Вечерний концерт начался в 20.20. Должны были выступить «Наутилус», Белкин и ленинградская хард-роковая группа «Присутствие», причем на обе уральские группы отводилось всего 70 минут. «НП» начал с «Разлуки», и уже ее заключительные вопли потонули в грохоте аплодисментов, не стихавших до «Последнего письма». Белкин за кулисами немного успокоился — он был уверен, что после такого «разогрева» его программа всех порвет. Пантыкин был настроен скептичней…

Перерыв был короткий. Слава, Дима и Леха переодевались чуть ли не на бегу. Решили выступать в «металлических» костюмах, что, возможно, ввело публику в заблуждение. Свердловчане рубились изо всех сил, но зал не откликался. После того как даже хитовый «Выход» вызвал лишь три хлопка, стало понятно, что это провал. Еще через пару песен кто-то запустил в Умецкого недоеденным бутербродом с полукопченой колбасой. В Свердловске колбаса была по талонам, и то, что недовольство музыкой выражалось с помощью столь дефицитного продукта, произвело на музыкантов гнетущее впечатление. Из зала что-то вопили, причем явно не «браво!». Доиграв программу до конца, уральцы ретировались в гримерку. Сам Егор быстро уехал к каким-то знакомым, а остальные уныло побрели в гостиницу.

Шахрин до сих пор не понимает, почему Егор тогда провалился: «Отличный альбом, отличные музыканты. Видимо, он зажался, почувствовав ответственность, и не смог донести до зрителей новую для них программу. Ленинградская публика отличалась некоторым снобизмом. Про «Наутилус» шла уже молва, что это бомба, что это надо обязательно увидеть. Про «Чайф» тоже ходили разговоры. Бурлака многим успел рассказать, что это очень интересно. А Белкин получался каким-то довеском, нагрузкой, незваным гостем. Такое отношение к его программе да плюс еще и нервозность, с которой он, видимо, не справился, дали печальный эффект. Тем более обидно, что он играл модную новую волну, которую в Питере традиционно любили. Егор провал тяжело переживал и как-то надломился. Зря, ему надо было доказать питерцам, что они лохи и не смогли распробовать достаточно вкусное блюдо».

«Чайфы» тем временем гостили у «Объекта насмешек». От братания дрожали стены, но никто не пострадал, если не считать нифантьевской бородки. Она не выдержала тяжести несокрушимого аргумента, что панки бороды не носят. Марьяна Цой, жена лидера «Объекта» Рикошета, угощала гостей корейской морковкой, сваренной по специальному рецепту ее бывшего мужа. С тех пор секретом Витиной морковки владеет Бегунов, который готовит ее по особо торжественным случаям.

В гостиницу «чайфы» вернулись под утро и узнали, что нервы некоторых постояльцев не выдержали холостого хода. Бутусов с Умецким закрылись в номере, из окна которого стали вылетать пустые бутылки из-под портвейна. Хорошо, что они разбивались не у центрального входа, где уже готовилась встреча участников пленума. Композиторов привезли на трех автобусах, усадили в партере, а все остальные места плотно забили рок-фаны. Известные благодаря телевидению лица Родиона Щедрина, Яна Френкеля, Геннадия Гладкова, Алексея Рыбникова оттеняли крашеные ирокезы, длинные хаера и расписные физиономии. На сцену были направлены несколько телекамер. Каждый проход в зал охраняли милиция и дружинники, на которых не действовали никакие уговоры и удостоверения. Внезапно оказалось, что никто не позаботился о местах в зале для уральской делегации. Свердловчане рисковали коротать время выступления «Нау» и «Аквариума» в своих номерах. Воспитанный в духе пролетарской солидарности, Грахов предложил объявить организаторам ультиматум: пока все уральцы не рассядутся в зале, «Наутилус» петь не начнет. Но уже успевший пропитаться духом буржуазного индивидуализма Кормильцев послал всю эту затею куда подальше: ««Нау» будет выступать при любом раскладе, решайте свои проблемы сами». Илье так хотелось как можно скорее потягаться с самим БГ и заткнуть его за свой поэтический пояс, что он не хотел слышать ни о чем. Правдами и неправдами всех свердловчан удалось через служебный вход протащить за кулисы. Мест в зале для них так и не нашлось.

Вел концерт Давид Тухманов. Представленный им «Наутилус» традиционно начал с «Разлуки». Затем грохнул «Мальчик Зима», при первых звуках которого некоторые композиторы зажали уши. Похмельной жаждою томим, Бутусов часто пил воду и путал текст. Второй куплет «Шара» он забыл напрочь. Дождавшись, пока музыканты доиграют, он с многозначительным видом произнес в микрофон «Нельзя!», дав понять, что ему не дают пропеть нечто такое, по сравнению с чем «Скованные» — просто детский писк на лужайке. Впрочем, слова куплетов «Скованных» он тоже вспоминал не без запинок. Перед «Последним письмом» Слава зачем-то передал привет басисту «Алисы» Пете Самойлову, чем вызвал радостные вопли. Когда программа закончилась, вопил уже весь зал, кроме участников пленума в партере.

Пока долго настраивался «Аквариум», в гримерку «Наутилуса» набились журналисты и телевизионщики. Под прицелом фото- и телекамер Слава впервые ощутил, что слава — тяжелое бремя.

Выступление «Аквариума» оставило странное впечатление, которое описал в своей книге «Время колокольчиков» московский рок-журналист Илья Смирнов: «Тот, кто выпустил на сцену после свердловчан «Аквариум», оказал группе БГ медвежью услугу. Получился контраст не социальный и не стилистический, а какой‑то физиологический: молодости и дряхлости (хоть они и были почти ровесники). Лениво‑высокомерные лица, ненастроенные инструменты, спотыкающаяся программа — то ли рок, то ли Политбюро при Леониде Ильиче».

После концерта в Зеркальной гостиной ЛДМ композиторы обсуждали увиденное и услышанное. Сперва шел степенный разговор о том, что «рок — это голос молодых», что «важно дать им возможность высказаться», что ««The Beatles» — это хорошо, а вот «Boney M» — не очень». Набившиеся рокеры молча прели от жара софитов, отражавшихся в зеркалах. Щедрин начал было рассказывать, что его «Кармен-сюиту» тоже запрещали, но был прерван криком вокалиста «Присутствия» Игоря Семёнова: «Долой композиторов!» Тухманов потребовал объяснений. Игорь вышел и произнес речь: «Где же вы были раньше, дорогие наши серьезные композиторы? Ведь никто из вас и пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам. Мы все сделали сами. Так теперь хоть не мешайте». Перестававшую быть томной дискуссию нарушила фотограф Наташа Васильева. Выскочив на сцену, она завопила: «Вы тут сидите, а Тита[26] в ментовку забрали». Житинский отправился в 18-е отделение милиции выручать узника совести. Композиторы с мест не сдвинулись, но еще раз почувствовали, что происходящее мало напоминает все предшествовавшие пленумы СК РСФСР.

Вечером выступали «Чайф» и «АукцЫон». Свободных мест уже не было. Некоторые песни, особенно «Вольный ветер», публика приветствовала так, словно знала и любила их много лет. «Ободранного кота» Шахрин посвятил дневному происшествию с Титом: «Мы присоединяемся к тем, кто протестует против этого!» После таких слов «Чайф» в Ленинграде был окончательно признан за своего.

Несмотря на уже осознанный триумф свердловского рок-клуба, в гостинице царила нервная обстановка. Расстроенный Белкин наорал на дежурную по этажу, и она срывала свой испуг на остальных музыкантах. Пантыкин, Умецкий, Могилевский, Пифа и Грахов завели разговор о вреде пьянства. Михаил Горбачев порадовался бы, слушая их рассуждения о том, как алкоголь вредит творчеству и как не прав был Бутусов, с похмелья подсокративший сегодняшнее выступление. Когда обличение зеленого змия достигло апогея, Коля неожиданно предложил выпить. Никто не возражал. Пили, курили и по инерции осуждали и то, и другое.

Свердловский десант возвратился на родную базу, а его ленинградские гастроли еще долго обсуждались в прессе. Александр Старцев, редактор бюллетеня Ленинградского рок-клуба «Рокси», в статье «Вторжение» (№ 12, 1987) писал: ««Наутилус» выступил очень хорошо. Отличный звук (справедливости ради, следует сказать, что это относится ко всем трем свердловским группам — Ленинград был поражен уровнем сыгранности и культурой звука, у нас так очень немногие могут), великолепные тексты — чего стоит одна только «Раз, два, левой!», уверенная подача. Вот чуть-чуть поменьше позы… Но, может быть, лучшее и вправду враг хорошего. В заслугу «Наутилусу» я бы поставил и конфликт в хорошем смысле слова между почти рок-эстрадной «хитовой» музыкой и очень острыми текстами».

Зато корреспондент газеты «Советская культура» А. Александров в номере от 28 апреля разнес выступление «Наутилуса» в пух и прах: ««Наутилус», словно по контрасту, обнаружил все, что так симптоматично для сегодняшней негативной проблематики рок-музыки: отрицание ради самого отрицания, агрессивность без цели, эпатаж, дабы привлечь внимание и снискать успех, посредственное владение поэтическим и музыкальным арсеналом рок-музыки. Отсюда и выход лидера ансамбля в галифе, с Георгиевским крестом на груди (?!), заунывное, нарочито глумливое исполнение песни «Разлука» и агрессивная манера музицирования…»

Но на дворе стоял уже не 1984 год, и мнение журналиста центрального издания не могло остановить начавшегося триумфального шествия «Наутилуса» по стране. Всего через несколько дней после Ленинграда группа уже выступала на I фестивале Новосибирского рок-клуба. 11–12 апреля они как гости дали в столице Сибири два концерта, первый из которых стал одним из лучших в истории «Наутилуса». Его запись разошлась по стране, как бутлег «Наусибирск». Слушатели были отлично знакомы с песнями, узнавали, подпевали. Пантыкина, бывшего в эти дни в Новосибирске по собственным делам, пригласили в состав жюри. Он старательно отсмотрел всю программу, главное место в которой занимали панк-группы разных мастей. По пантыкинской рекомендации одну из них, «Путти», через полтора месяца пригласили гостем на II фестиваль в Свердловск.

17—19 апреля в Казани состоялся фестиваль «Музыка и молодежь», в котором участвовали группы из Москвы, Ленинграда, Ижевска, Горького. В свердловскую делегацию, возглавляемую Кормильцевым, вошли «Флаг», «Отражение» и «Коктейль». По словам Ильи, лучше всех принимали «Флаг», успех которого был сопоставим с фурором от концертов «Урфина Джюса» в 1984 году. Питерский «Телевизор» тоже встречали неплохо, но по уровню оваций он до «Флага» недотянул. Весь зал, взявшись за руки, стоя пел вместе с Курзановым: «Мы из СССР!» Замполит одного из местных военных училищ выпросил у организаторов запись концерта «Флага» для использования в патриотическом воспитании будущих офицеров. «Коктейль» казанцам пришелся по вкусу, о вот «Отражение» отыграло ровно, но без особого ажиотажа. «Для наших, не очень воспитанных, «зеленых» рокеров этот музыкально-поэтический орешек оказался явно не по зубам. Выйти из зала они не захотели, поэтому выкриками мешали и музыкантам, и тем, кто действительно заинтересовался группой», — писала о концерте «Отражения» газета «Вечерняя Казань» 25 апреля.

24 мая «наутилусов» встречал Вильнюс. В последний день фестиваля «Летуаника-87» во Дворце спорта свердловчанам пришлось выступать практически без настройки, да еще рядом с такими грандами, как «Кино», «Авиа» и «Ночной проспект». Виктор «Пифа» Комаров утверждает, что это был один из самых трудных концертов. «Мы вышли на «Разлуку», и в нас полетели сигаретные пачки, огрызки яблок — прибалты не хотели слушать русскую народную песню. Мы подобрались и вдарили по полной силе. На сцене физически чувствовалось, как стрелка компаса начала поворачиваться на 180 градусов. К концу выступления публика была наша. Но мы все равно удивились, когда нам вручили первый приз».

Жюри «Летуаники» под председательством киноведа Саулюса Шальтениса единогласно решило вручить первый приз сразу трем группам: местному политизированному «Antis’у», «Lyvi» из Лиепаи и свердловскому «Наутилусу Помпилиусу». Кто-то в кулуарах фестиваля задумчиво произнес, что, пожалуй, 1987-й станет годом «Наутилуса». Над провидцем поиронизировали. А зря…

Через месяц поводов для иронии заметно поубавилось. В конце июня в Таллине проходили Дни ленинградской рок-музыки. Питерский рок-клуб выставил на это мероприятие свои лучшие силы, от «Авиа» и «Зоопарка» до «Алисы» и «Кино». Избалованных музыкой эстонцев рок с берегов Невы заинтересовал, но не особо — зал Дворца культуры и спорта имени Ленина всю неделю был заполнен максимум наполовину. Не помогали даже автомобили с динамиками на крыше, которые дни напролет разъезжали по всему городу под звуки питерского рока и прямо с колес продавали билеты. «Наутилус» был приглашен как специальный гость и 21 июня выступил дважды: днем — в паре с «Телевизором», а вечером — с «Алисой». Только на этих концертах в зале был аншлаг. Судя по тому, как эстонцы подпевали «Казанове» и «Скованным», все билеты были раскуплены не случайно. Умецкого поразил отличный звук не только в зале, но и на сцене: «До этого мы привыкли, что нам вообще ничего не слышно. Научились работать «вслепую» или, если точнее, «вглухую». В Таллине мы впервые поняли, что такое реальный звук на сцене».

Через неделю, не сбавляя хода («Марш, марш, левой!»), «Нау» добрался до Подмосковья. В закрытой Черноголовке молодые физики-ядерщики проводили Праздник песни «Подмосковные вечера». По уровню организации контраст с Эстонией был разительный. Качество аппаратуры многих музыкантов заставило усомниться в реальном потенциале советской ядерной программы. От дрянного звука пострадали коллективы из Риги, Москвы, Ленинграда. «Наутилусу», по свидетельству очевидца Ильи Смирнова, ничто не могло помешать: «От первых же аккордов возникло ощущение, что в перерыве они подменили подмосковную аппаратуру на нью‑йоркскую. Если в Ленинграде самую сильную реакцию вызвала «политика» — «Скованные одной цепью», «Шар цвета хаки», — то в летнюю программу Бутусов ввел целый блок лирики… Свердловский архитектор совершил чудо — возвратил нашему року любовь». По результатам анкетирования, «Наутилус» был назван лучшей группой, в категориях инструменталистов/вокалистов победили Бутусов, Умецкий, Комаров, Потапкин. Среди песен первенствовала «Казанова».

Через две недели, 8 июля, комментируя итоги фестиваля, газета «Московский комсомолец» упомянула пару песен «Наутилуса». Одна из них была обозвана «Шарф цвета хаки». Видимо, корректорам «МК» показалось странным неэстрадное словосочетание, и они исправили его на нечто привычно-трикотажное. Самиздатовская «Марока» издевалась: «Столичная фабрика «Большевичка» срочно наладила выпуск кашне военного покроя, предназначенного для любителей современной музыки».

«Наутилус» еще не устал, еще был способен радоваться своим успехам. «Самый лучший период был в 1987 году. Когда ездили по фестивалям, — вспоминает Виктор Комаров. — Нам тогда казалось круто играть рядом с живыми «Кино», «Алисой», «ДДТ». И отдача от зала была полнейшей».

Слава «Флага» продолжала распространяться вниз по матушке по Волге. 30 июня он блеснул в Тольятти на фоне местных групп, исполняющих хард середины 70-х. Слегка шокировав публику своими революционными призывами, «флаги» круто побратались в гостинице с не менее революционным «Телевизором». По сравнению с этими бунтарями «Отражение» выглядело спокойным и интеллигентным коллективом. Встретили их настороженно-отчужденно, но сами музыканты почему-то были довольны таким приемом.

После того как «Наутилус» побывал в Эстонии и Литве, не помеченной свердловчанами осталась всего одна прибалтийская республика. 9 июля в Ригу на рок-фестиваль нагрянул «Чайф». Сценарий напоминал «Литуанику» — сперва холодное недоумение прибалтов, затем потепление, аплодисменты и овации. Пост-алкогольное пошатывание Антона было истолковано как особый уральский шарм. «Чайф» увез домой первый приз, что в Свердловском рок-клубе восприняли как само собой разумеющееся.

После лихого недельного загула в Крыму, официальным поводом для которого были концерты «Парад ансамблей» 15–16 августа в Симферополе, «Наутилус» отдыхал целый месяц. 11 сентября он материализовался в Подольске в компании с Настей, Егором и Владиком Шавкуновым. В подмосковном городе проводился Всесоюзный рок-фестиваль — бардачный, но представительный. Его устроители до самого открытия с переменным успехом боролись с местными властями, фестиваль то отменяли, то отменяли его отмену. «Чайфы», уставшие от этой неопределенности, сдали билеты и в Подольск не приехали. Отказался участвовать и Пантыкин, хотя «Урфин Джюс» даже в день концерта значился на афишах. Рокеров со всех концов страны поселили в каком-то пионерлагере, из которого уже разъехались дети. Маленькие домики, кровати с панцирными сетками, стопки матрасов. На матрасах спали, матрасами укрывались. Спали, впрочем, мало. Сразу же, выстояв безумную очередь, затарились в Подольске сухим вином. Недорогим, некрепким, но зато в большом количестве. Ответственным за это архиважное дело назначили Могилевского: «Пить — это было правилом. Что еще было делать, кроме как пить, играть и радоваться жизни. Это же здорово — приехать в какой-то Подольск, где тебя любят, ждут и приветствуют твой выход на сцену».

«Наутилусы» отыграли в Подольске несколько меланхолично, зато это выступление полностью отсняли на видео, и сегодня любой пользователь Интернета может представить себя одним из сорока тысяч гостей подольского Зеленого театра, восторженно вопящих при виде своих кумиров. По результатам зрительского анкетирования, «Наутилус Помпилиус» был назван лучшей группой Подольского фестиваля.

Вячеслав Бутусов и один из организаторов Подольского фестиваля Наталья «Комета» Комарова, сентябрь 1987. Фото Александра Шишкина

Насте повезло гораздо меньше. В программе фестиваля ее не было вообще. После «Наутилуса» ведущий Сергей Гурьев объявил: «Сейчас будет выступать группа, которая в афишах ошибочно была объявлена как «Урфин Джюс»… (восторженный рев толпы). Дело в том, что «Урфин Джюс» последний год не выступал, и все три его участника сконцентрировались в группе «Настя» (разочарованный гул толпы). Но целиком группа приехать не смогла… Из «Урфина Джюса» в «Насте» будет играть Егор Белкин. Настя Полева — бывшая солистка группы «Трек»…» Помогали землячке Хоменко, Пифа, Шавкунов и Могилевский. Публика была разочарована и явно ненастроена слушать ажурную и камерную Настину программу. После двух песен под непрерывные крики «Долой! Домой!» Настя повернулась к музыкантам, скомандовала: «Поем «Клипса»». Спела и ушла со сцены. Леха с Пифой потом обсуждали, что двадцатью минутами раньше, в «Наутилусе», они хавали тонны аплодисментов, а тут заработали свист и улюлюканье. Настя на неудачу никак не отреагировала. Даже если она и переживала, то на лице ничего не отразилось. А что там бушевало внутри…

Через две недели в Свердловском обкоме ВЛКСМ получили гневное письмо от подольских коллег с грозными обвинениями в адрес музыкантов, участвовавших в «несанкционированном» фестивале. Свердловчане пожали плечами и реагировать не стали, тем более что еще через неделю пришло другое письмо на бланке журнала «Юность» (соорганизатора фестиваля в Подольске), в котором тем же музыкантам выражались всяческие благодарности. После Подольска «Наутилус» пригласили в Москву, и в октябре он дал свой первый столичный концерт в ДК Горбунова.

Поволжье, которое еще не успело отойти от патриотических набегов «Флага», теперь осваивал «Чайф», в ноябре выступивший на фестивале в Горьком. Сами «флаговцы» во главе с Сергеем Курзановым в это время подались в районы Крайнего Севера. «От Нового Уренгоя нас подхватили на вертолете и увезли куда-то совсем в тундру. Вертолет выгрузил нас, и аппарат улетел. Ночь, белая равнина, и никого… Потом где-то вдали показались огоньки вездехода. Привезли в какую-то деревню, мы там два концерта перед оленеводами отыграли».

В начале зимы гастролирующую по стране фракцию Свердловского рок-клуба пополнил «Кабинет», показавший себя в Брежневе. 4–6 декабря он дал три совместных концерта с ленинградским «Нолём» и московской «Манго-Мангой» в разных домах культуры города имени Леонида Ильича. За три выступления свердловчане получили по 120 рублей на нос — заметный прогресс по сравнению с началом года. Местные организаторы хотели развести группу еще на один концерт и даже объявили в зале, что «Кабинет» готовится к выходу на сцену, но Полковник уже улетел домой, а с любым другим оператором уральцы играть наотрез отказались.

На следующей неделе в столице проходил фестиваль «Рок-панорама-87». Большинство участников составляли филармонические артисты разной степени рок-н-ролльности в диапазоне от Александра Малинина до «Арии», коллективы из Прибалтики и Московской рок-лаборатории. Весь остальной советский рок представляли только «АВИА» из Ленинграда и «Наутилус Помпилиус».

В кулуарах толпились недавние участники Всесоюзного съезда рок-клубов, проходившего в Свердловске, а также сочувствующие. Обсуждали они вовсе не выступавших в этот момент «Зодчих» и «Черный кофе», а творчество совсем других групп. Например, Николай Мейнерт с Александром Житинским делились впечатлениями об альбоме «Первый панк-съезд» верхотурского «Водопада».

Но выступление «Наутилуса», который вышел на сцену 10 декабря, привлекло в зрительный зал всех. Александр Коротич впервые после двухлетнего перерыва увидел бывших однокурсников именно на «Рок-панораме»: «На «Скованных…» весь зал вдруг достал откуда-то цепи и стал бряцать ими в такт песне. Я понял, как много пропустил. Люди, которых я прекрасно знал, превратились в суперзвезд».

Лауреатства и призов на фестивале не было, но через год фирма грамзаписи «Мелодия» напечатала виниловый бутлег, слепленный из фрагментов выступлений «Наутилуса» и «Бригады С». Огромный тираж этой пластинки, выпущенной без согласия музыкантов, да и сам факт ее выхода наглядно свидетельствовали, кто оказался лучшим на «Рок-панораме-87».

Под самый Новый год, 26 декабря, «Кабинет» и «Чайф» поучаствовали в концертной программе «Диалог» ленинградского Дворца молодежи. «Кабинет» встретили настороженно, но к концу выступления зал все-таки удалось раскачать. «Чайф» приняли, как долгожданных друзей, больше полугода не заезжавших в гости. С выступавшего третьим «Объекта насмешек» народ уходил пачками — чувствовалось, что большинство пришли в ЛДМ только для того, чтобы освежить апрельские впечатления от музыки Шахрина.

Первый гастрольный год рок-клуба закончился. Свердловчане охватили концертами пространство от Прибалтики до Сибири, включая Заполярье. Впрочем, в СССР оставалось еще очень много мест, где пока не ступала нога уральского рокера. Обладатели ног были полны оптимизма — если их музыка пользовалась успехом в Вильнюсе, в Новом Уренгое и Москве, то она непременно понравится жителям всех, без исключения, населенных пунктов Советского Союза. Будущее представлялось радостным, светлым и стереофоническим.

«А на сцене идет потеха»

(II фестиваль)

Среди музыкантов (и далеко не только уральских) бытует мнение, что самый сложный альбом — не первый, а второй. Для дебютного релиза материал вынашивается и оттачивается годами, а следующий альбом надо успеть сделать в заранее установленные сроки, причем постоянно отвлекаясь на напряженную концертную деятельность. С фестивалями — та же история. Если первая творческая мастерская проводилась только для своих и на нее выносился почти весь музыкальный багаж, накопленный свердловским роком за предшествующие пять лет, то спустя год все обстояло иначе.

II фестиваль прошел 29–31 мая в 1200-местном зале Дворца культуры Уральского завода тяжелого машиностроения. Директор ДК УЗТМ Зиновий Милявский сам был не чужд молодежной музыки. В начале 1970-х он возглавлял эстрадный ансамбль горного института «17 молодых», затем любовно подбирал музыкальные кадры для ДК Рефтинской ГРЭС. Уже возглавляя ДК Уралмаша, он протежировал группы «Слайды» и «Рок-Полигон» Александра Новикова. Так что на проведение рок-фестиваля в самом современном Дворце культуры города Зиновий Абрамович согласился легко.

Разговоры о том, что Свердловск рок-музыкой уже обожрался, не подтвердились. Несмотря на десятки концертов, сыгранных в городе за прошедший год, билеты на фестиваль пользовались ажиотажным спросом. Публика прекрасно понимала разницу между обычным концертом и фестивалем. Потенциальных зрителей не отпугивали ни удаленность ДК УЗТМ от центра, ни цена. Билет на один концерт стоил от рубля до двух с полтиной, в зависимости от места. Концертов было шесть. И полный комплект на хорошие места обходился в ощутимую сумму. Многие старались сэкономить и стремились только на воскресные концерты, собравшие главных звезд. Билеты на пятницу повышенным спросом не пользовались, и в последние дни их, на радость студентам, распродавали в фойе вузов.

В рок-клубе понимали, что за большие деньги публике надо показать только самое лучшее. При отборе ориентировались, прежде всего, на концертный багаж каждого коллектива. Из новичков на фестиваль попал только «Экипаж», но и тот успел весной несколько раз выступить на городских площадках. Пригласили гостей из Ленинграда и Новосибирска. Начавшаяся в стране демократизация ощущалась и в рок-клубе — победителей определяло не жюри, а зрительское голосование, причем гости фигурировали в анкетах наряду с хозяевами. В пятничный вечер выступали «Степ», «Экипаж» и «Флаг». В зале изредка, но попадались пустые места — первые две команды, видимо, не очень заинтересовали даже студентов. Впрочем, к концу выступления «Степа» свободных кресел стало значительно больше — выжить в димовской мясорубке смогли далеко не все. Не было слышно не только текста, но даже голоса нового вокалиста. Сквозь утробный рев, извергаемый неотстроенными колонками, прорывался только монотонный ритм барабанов, который вколачивал зрителей в пол по самую макушку. Ни о каком звуковом балансе не могло быть и речи, но ветеран уральской саундинженерии Владимир Васянин, работавший со «Степом», невозмутимо сидел за пультом, словно все шло по плану. После песен никто не хлопал — руками зрители зажимали уши. Так как музыки было не разобрать, оставалось только визуально сравнивать «степовских» новичков с их предшественниками. Имени вокалиста, найденного Женей перед самым фестивалем, сегодня не помнят даже бывшие участники группы. На Бутусова он походил только тем, что тоже читал слова по бумажке. Но листки лежали перед ним на полу, и бедняге приходилось принимать немыслимые позы, чтобы разобрать буквы у себя под ногами. Новый басист, бородатый Валерий Жадов, играл, возможно, и не хуже усатого Умецкого, но его обаянием явно не обладал.

В середине выступления Димов бросил в оглушенный зал: «Все нормально?» Зрители стали кричать спасительное «Калужского на сцену!», но Женя словно не услышал — возможно, уши заложило и у него. Рубилово продолжалось еще четверть часа. Аплодисментов не было. Вышедший, наконец, Калужский пошутил, что преимуществом уральского металла является его дешевое сырье. Вот тут похлопали.

Арт-рок «Экипажа» было слышно чуть лучше, но группе это немногим помогло. Неопытность коллектива сказалась и в построении программы, и в отсутствии шоу. Володя Кощеев, выступавший в качестве special guest, в каждой песне выходил в новом костюме, но этот элемент сценографии удручающей картины не изменял. Запомнились длинное соло на басу и песня «Чувство» на стихи Андрея Вознесенского, которую спел Константин Бахарев. Под конец народ пачками начал покидать зал. И дело было не в том, что мало кто хотел слушать «Флаг», подкузьмила телепрограмма, обещавшая в этот вечер фильм о последствиях ядерной войны «На следующий день» производства США. Весной 1987 года концерты «Флага» были более частым явлением, чем заокеанские блокбастеры. Но по мнению тех, кто предпочел телевизор хард-року, фильм оказался полным фуфлом.

Те, кто остались, ждали от «Флага» скандала, вроде прошлогоднего, но его не случилось. Группа отыграла свою обычную программу, обкатанную за весенние месяцы до идеальной гладкости. Вопросы вызывало не музыкальное или сценическое мастерство «Флага», а, скорее, его гражданская позиция. Некоторые называли ее «люберской», то есть агрессивной по отношению к тем, кто не разделял ура-патриотических настроений «флаговцев». Тем не менее, по результатам зрительского голосования, «Флаг» стал лучшей группой пятницы, но достижение это было сомнительным.

Аудиокакофония первого дня произвела впечатление даже на тех, кто должен был отвечать за звук. Не известно, с помощью каких заклинаний, но к 16.00 субботы ситуацию удалось поправить. В программе «Отражения» уже можно было разобрать общий смысл песен, правда, тонкие текстовые нюансы все еще рисковали ускользнуть. «Отраженцы» отыграли здорово, исполнив несколько вещей с прошлогоднего альбома и три новые композиции, но публика осталась холодна. До времен, когда Кондакова с компанией будут встречать, как героев, оставалось еще года полтора, но большой шаг на пути к этому был сделан.

С выходом «Коктейля» атмосфера в зале заметно потеплела. Пинина новая волна с элементами рэгги мало кого оставила равнодушным. Сам Виктор старался вовсю — он полностью отказался от клавиш и, стоя у микрофона в луче прожектора, делал шоу. В зависимости от исполнявшейся песни, он преображался то в манекен, то в Бонапарта. В темноте за ним помигивал светодиодами обруч на шее ударника и моргала клипса в его же ухе — крутые спецэффекты по тем временам. Дважды выходивший к бонгам Назимов тоже оживлял концерт. Оба раза зрители тепло приветствовали любимого барабанщика. В программу Пиня включил песню «У меня есть крылья», записанную «Р-клубом» еще в 1981 году, подчеркнув тем самым глубину фундамента, на котором стоял не только «Коктейль», но и весь свердловский рок.

В перерыве между концертами весь большой зал попытался втиснуться в малый, где показывали веселые короткометражки студии «А-фильм» под руководством Олега Раковича. Общий хохот наверняка мешал гостям фестиваля, настраивающимся этажом выше.

Новосибирские «Путти» были настоящими панками. Они страшно обрадовались, когда обнаружили через дорогу от своей гостиницы магазин с широким выбором одеколонов, и за три фестивальных дня помогли его руководству выполнить годовой план. Перед концертом они благоухали парфюмом «Лесной», причем аромат исходил явно не от их ирокезов. Возможно, они «надушились» для храбрости — о том, что в Свердловске панков не любят, их наверняка предупредили коллеги по жанру из тюменской «Инструкции по выживанию». Но публика в зале вела себя согласно законам уральского гостеприимства — от музыки «Путти» она завелась моментально. Тон задавали преданные фанаты новосибирцев, добравшиеся до ДК УЗТМ аж из Кемерово. Программа была агрессивная, боевики летели в толпу один за другим: «Телеграфные столбы», «Холодильник», «Не ешь мой завтрак». На «Пивной радиобочке» у басиста, Олега Чеховского, представленного как Чак Берри-младший, отрубился инструмент. Метнувшийся на сцену Полковник спас положение. В припеве «Дедушка Рейган — старый обманщик, дедушка Рейган — старый козел» вокалисту Михаилу Позднякову подпевал весь зал — президента США в Свердловске любили еще меньше, чем панк-рок. «Дай кусочек мне» посвятили патриотическому обществу «Память». Для Свердловска эта тема была уже не столь актуальна, но в Новосибирске проблема противодействия рок-н-роллу все еще стояла остро. В конце выступления Позднякова совсем сорвало с катушек. Он катался по полу, по свисающему канату почти дополз до висящей над сценой тряпичной рок-клубовской вороны. Видимо, уральский одеколон оказался забористей сибирских аналогов.

Ленинградский «АукцЫон» тоже вышел разогретым, хотя вряд ли артисты из культурной столицы баловались парфюмерией. Программу «Вернись в Сорренто» они исполняли так часто, что сыграть ее могли в любом состоянии души и тела — партии и движения были отточены до автоматизма. Сладкоголосый тенор Сергей Рогожин, гитарист-живчик Леня Фёдоров и великолепный ударник Игорь Чередник не давали «АукцЫону» свернуть с проложенного пути. Штатный коверный группы Олег Гаркуша, извлекавший из своего докторского саквояжа то пищалку, то дуделку, то клизму с водой, старался создать на сцене хаос, но чувствовалось, что эта суматоха тоже старательно отрепетирована. Не запланировано было только одно: на третьей песне Гаркуша слишком сильно сдавил резиновую грушу, струя воды попала в самую гущу аппаратуры. Моментально сгорел диффузор динамика «JBL» за две тысячи рублей, взятый у кого-то Граховым под свою личную ответственность. Без него горы аппаратуры звучать отказывались. Пока техники спешно устраняли поломку, Олег спасал положение — он присел на колонку и начал читать свои стихи, кстати, неплохие. Неожиданная пауза сбила настроение аудитории. Из зала неслись крики «Пошел со сцены, козел!» и «Сами вы козлы!». После завершения аудиореанимационных процедур шоу продолжилось. Были исполнены хиты «Девушка» и «Деньги — это бумага». Публика завелась снова. Гаркуша вел себя осторожнее и больше ничего не поломал. Вечерний концерт закончился овациями.

Олег Гаркуша, 30 мая 1987. Фото Всеволода Арашкевича

Третий день обещал быть самым интересным. Это было заметно не только по зрителям, заполнившим все места и проходы (билеты билетами, а контрамарки никто не отменял), но и по присутствию в зале телекамер. Открывала утренний концерт «Настя». Впервые прозвучало название группы, совпадающее с именем ее лидера. В этой программе единственный раз за фестиваль на сцене появились Пантыкин и Белкин. Прошлогоднего мельтешения одних и тех же людей почти во всех выступающих коллективах теперь не было и в помине — концертная и гастрольная деятельность устаканила составы и притушила дружеский альтруизм. Помимо полного комплекта «Урфина Джюса», Насте помогали Хоменко с Могилевским и Владик Шавкунов на басу, да Умецкий из-за пульта сыграл роль «голоса врага». Программа полностью повторяла трек-лист годовой давности. Обладатели феноменальной памяти морщили по этому поводу носы, но большинство не обращало на самоповтор внимания — за год Настя не выступала ни разу. За отчетный период не было не только концертов, но и нормальных репетиций, поэтому звездный состав особой сыгранностью не отличался. Выручал профессионализм — публика встретила и проводила «Настю» одинаково тепло. После финальной «Клипсо-калипсо» вокалист «Апрельского марша» Михаил Симаков прилюдно заявил, что для этой певицы он готов даже ящики с аппаратурой таскать. Подобную работу сочли бы за честь многие мужчины из забитого до отказа зала ДК УЗТМ.

Публика выглядела весьма живописно и вела себя соответственно. «Зрители приветствовали своих любимцев так горячо, что дирекция дворца (надо сказать, что не без основания) беспокоилась за сохранность здания и его внутреннего убранства. Свист, крики «Даешь металл!», топот ног, звуки детских свистулек, труб буквально сотрясали своды большого зала ДК. В воздухе летали бумажные голуби, то там, то здесь вспыхивали огоньки зажженных спичек, которыми зрители приветствовали артистов», — делилась впечатлениями о фестивальной атмосфере корреспондент заводской газеты «За тяжелое машиностроение» Л. Яковлева 6 июня.

С появлением на сцене «Чайфа» вся толпа, описанная многотиражкой, дружно вскочила на ноги. Общему восторгу не мешал даже яркий свет в зале — телевизиощикам требовалась красивая картинка. «Чайф» был очень импозантен: Шахрин — в черной рокерской куртке и кепке, Бегунов — в милицейских штанах и футбольных гетрах, Антон — в смокинге, манишке и сварочных очках. Даже Зема, не покидавший сцену после выступления «Насти», натянул огромный красный берет. Вместе с группой вышел хор сочувствующих под руководством Алины Нифантьевой, который подтягивал припев первой песни «Аве, Мария». На всех последующих номерах в хоре уже не было нужды — подпевал «Чайфу» весь зал. «Религию завтрашних дней» Шахрин посвятил XX съезду ВЛКСМ. Обком комсомола сделал вид, что не понял издевки («Они будут толще, мы будем сильней») и присудил «Чайфу» приз «За лучшее художественное решение социальных проблем молодежи». «Ободранный кот» был назван «песней в защиту животных» — реверанс в сторону «Наутилуса» с его песнями в защиту женщин и мужчин. Прозвучали номера, еще не слышанные в Свердловске: «Дуля с маком», «Шаляй-валяй» и «Мы все актеры этого театра». Зал неистовствовал. «Чайф» дважды вызывали на бис. Зрители успокоились, только услышав долгожданные «Рок-н-ролл этой ночи» и «Вместе немного теплей».

«Чайф», 31 мая 1987. Фото Всеволода Арашкевича

В ожидании дневного концерта публика высыпала на площадь. Окраина Уралмаша стала в этот день самым модным местом Свердловска. Самые невообразимые прически, самые сногсшибательные наряды и самые красивые девушки… На площади перед ДК было на что посмотреть.

Второй воскресный концерт начал «Сфинкс». Играли, как всегда, ровно, но их гладкий хард-рок навевал дремоту. Многие в зале клевали носом, что мешало играть в «Угадайку»: откуда что слизано.

Перед выходом «Телевизора» Калужский огласил результаты обработки зрительских анкет. По результатам четырех концертов неожиданности не было, лидировали «Чайф», «Флаг» и «Настя». Мало кто мог предвидеть, что предстоящее выступление сильно изменит табель о рангах.

«Телевизор» начал, с каждой песней добавляя эмоционального накала. Зал завороженно взирал на борзыкинские грациозные пассы, словно вводящие публику в транс. Полностью впасть в него не давали ритмичная новая волна и остросоциальные тексты на грани фола. «Антисоветчина» набирала обороты с ходом программы. Начав с чуть ли не интимной «Кто сможет отнять мои сны», к середине «Телевизор» дошел до «Отечество иллюзий» и «Три-четыре гада сидят наверху». Все в зале — и те, кто танцевал в проходах, и те, кто завороженно вслушивался в текст, и те, кто возмущался наглости ленинградцев, понимали, что ничего подобного со сцены в Свердловске еще не звучало. «Твой папа — фашист» заставил вздрогнуть всех, даже пляски между рядами на миг прекратились. Овации были громоподобными, успех ленинградцев — ошеломительным. Невероятное ощущение свободы испытал на этом концерте инженер УЗТМ Алексей Коршун: «Их выступление стало катализатором моей активности, появилось желание что-то делать». Вскоре Алексей придет в рок-клуб и станет одним из ведущих музыкальных журналистов города.

Опрос сразу после фестиваля вывел «Телевизор» на третье место среди лучших групп. Он на долю процента уступил родному и популярному «Чайфу». А ведь за несколько дней до этого мало кто на Урале слышал песни Борзыкина.

Пока Михаил скромно давал интервью Свердловскому телевидению, за кулисами заседал оргкомитет. Обсуждали вопросы лауреатства. Постановили считать победителями фестиваля «Чайф», «Телевизор» и «Наутилус». Забавно, что к тому моменту не все зрительские анкеты были заполнены, а «Наутилус» еще даже не выходил на сцену. Правда, в решении оргкомитета напротив названия «НП» стояла маленькая оговорка: «в зависимости от результатов выступления». Забегая вперед, можно сказать, что это прозорливое решение совпало с итогами голосования.

Вечерний концерт задержали на два часа — перегорел сетевой кабель. Дворец культуры напоминал аэропорт в нелетную погоду — все боялись покинуть здание и старались не отходить далеко от дверей зрительного зала. Даже наличие билетов не гарантировало, что твое законное место окажется свободным, — количество зрителей превышало количество кресел примерно в два раза. Когда техники устранили неполадки и с дверей сняли засовы, у каждого входа образовалась небольшая ходынка. Жертв не было только потому, что увидеть концерт «Наутилуса» хотелось даже самым полураздавленным.

Первое выступление Калужский объявил, как «С песней по «Треку»», или «С «Треком» по жизни». Михаил Перов, Игорь Скрипкарь и Андрей Котов решили тряхнуть стариной и, пригласив на клавиши Глеба Вильнянского, исполнили порцию лучших хитов уже легендарной группы. Первый в истории свердловского рока камбэк удался. Звук был лучшим за все три дня, и дело не в замене кабеля. Просто за пультом восседал Полковник. Перов был единственным на фестивале гитаристом, чьи сольные импровизации удостаивались отдельных аплодисментов. Чувствовалось отсутствие Насти, особенно когда «Клей» вместо нее спели дуэтом Миша с Игорем. «Гонки» Скрипкарь посвятил «нашим лидерам — «Чайфу» и «Наутилусу»», причем сделал это явно не без сарказма. Последней исполнили вещь, которая отсутствовала во всех трех альбомах «Трека», но была ли она новой или извлеченной из старых загашников — осталось неизвестным.

Для настройки «Наутилуса» закрыли занавес. Зал никто не покинул. Люди сидели на каждом свободном клочке пола, собираясь с силами для нового всплеска эмоций. Занавес открылся… «Наутилусы» расположились, как на старинных салонных фотопортретах. Шестерку мужчин оттеняла высокая статная красавица Аня Шмелёва. Вышел фотограф, щелкнул камерой, вспыхнул вспышкой, концерт начался…

Исполнялась новая программа «Ни кому ни кабельность». Одна за другой шли новые песни, еще не звучавшие в Свердловске: «Падал теплый снег», «Синоптики», «Песня в защиту мужчин»… Бутусов пел, сидя за кафедрой с разложенными текстами и графином с водой. Шоу было очень статичным, но досконально продуманным. Все детали были четко выверены: и расположение трех клавишников, и сидящий слева Умецкий, даже графин, в который Слава поставил первые врученные поклонницами цветы. Движения музыкантов были очень скупые, но волны мощной энергии шли в зал, сводя публику с ума. Казалось, что Бутусов в этот вечер мог спеть хоть «Чижика», хоть «Интернационал» — зрители вопили бы точно так же. Но когда зазвучали первые такты «Шара цвета хаки», зрительский хор перекрыл децибелы динамиков. Весь зал встал и не садился уже до самого конца. «Это был «наутилусовский» фестиваль. Они убрали всех — самые мощные, сыгранные и вооруженные стихами Кормильцева», — вспоминает Олег Ракович.

На бис «Наутилус» выходил дважды. Под «Последнее письмо» на сцену полетели десятки заготовленных загодя самолетиков. Под «Казанову» зрители просто пустились в пляс. Поклонники могли вызывать «наутилусов» до бесконечности, но уже наступило лето…

В битком набитых ночных трамваях, следовавших с Уралмаша в сторону центра, кричали ««Наутилус» — лучшая группа в мире!» и хором пели их песни…

Оргкомитет не ошибся в своих предчувствиях, лауреатами стали три заранее «назначенные» группы. Кроме того, «Наутилус» получил приз зрительских симпатий и приз обкома ВЛКСМ «За наиболее удачное художественное решение антивоенной темы» («Шар цвета хаки»).

II фестиваль наглядно продемонстрировал, какой огромный шаг вперед сделал рок-клуб за год своего существования. Остались нерешенные проблемы (прежде всего с аппаратом), но главное — произошел музыкальный качественный скачок. Десять участников из Свердловска реально представляли клубовскую элиту, причем большинство из них показали новые программы. Смена поколений была зафиксирована. Выступление «Трека», которое встретили с любовью, но ностальгической, лишь подтвердило положение вещей. Неудача «Степа» объяснялась не только аппаратурной лажей, но и тем, что любить металл только за шум и грохот находилось все меньше желающих. Поднабравшейся опыта публике хотелось чего-то более интересного и современного.

Фестиваль не походил на аналогичные мероприятия в других городах, где группы из Ленинграда, Москвы и того же Свердловска возвышались над уровнем местных коллективов. В ДК УЗТМ гости из Ленинграда в чем-то даже проигрывали хозяевам, а «Путти» вообще запомнился большинству лишь эпатажным поведением и внешним видом. Блеснули уральцы и качеством организации. Они доказали свою способность устраивать крупные мероприятия для широкой публики, а также принимать гостей по высшему разряду. Гастролеры, представители рок-клубов и журналисты из других городов были приятно удивлены уровнем встречи и условиями проживания, а когда узнали, что для всех участников фестиваля в кафе ДК УЗТМ налажено питание с ресторанным меню, просто лишились дара речи. Слух о том, что организационные таланты свердловчан безграничны и могут сравниться только с талантами уральских музыкантов, пошел гулять по рок-клубам всей страны.

P. S. А на возмещение стоимости спаленного Гаркушей динамика скидывались всем рок-клубом. Кто дал рубль, кто — пять, кто — десять. Собрали быстро.

«Они играют в известность, а говорят о деньгах»

(Начало шоу-бизнеса)

Музыканты, писатели, художники и прочие творческие личности — они ведь как дети. Им требуются опека, помощь и поддержка. Рок-музыканты — скорее, как подростки. Они более задиристы и порой скандальны, но отеческая забота им тоже необходима. Отцами (а иногда матерями) рокерам служат администраторы, менеджеры, директора. Не важно, как называется в группе должность человека, который договаривается о концертах и записи альбомов, организует гастроли и заботится о том, чтобы творца ничто не отвлекало от его главного занятия.

Концертные менеджеры в Свердловске появились сразу, как только возник общественный интерес к музыке местных ансамблей. В посредниках между группами и танцплощадками особой нужды не было — обычно с директором клуба договаривался кто-то из самих музыкантов. Переговоры об игре на свадьбах (самый распространенный способ музыкального заработка) также велись напрямую. А вот для организации настоящих концертов уже требовался отдельный человек. В «ЭВИА-66» эти функции исполнял Марк Бергман, участвовавший в выступлениях ансамбля в качестве конферансье. «Эврика» сотрудничала с администратором Владимиром Белоглазовым, считавшимся одним из лучших менеджеров Уральского региона. Каждую пятницу ансамбль выезжал в область. За выходные давали три концерта. И в ночь на понедельник возвращались домой. Музыкантам доставалось по 4 рубля 11 копеек за выступление. На большее они рассчитывать не могли — коллектив был не аттестованный, музыканты имели статус самодеятельных артистов.

Администратором в «Сонанс» в 1979 году был приглашен Евгений Димов. Аргументами в пользу этой кандидатуры стали его знакомство с рок-музыкой и опыт фарцовки музыкальными инструментами. Но этого опыта оказалось недостаточно, чтобы продавать такую сложную музыку, какую играл «Сонанс». Именно Димов озвучил мысль о необходимости смены формата. «Сонанс» начал играть рок, коллектив распался на две части, Димов возглавил одну из них, став не только менеджером, но и ударником группы «Трек».

Другая половина, известная как «Урфин Джюс», первые месяцы пыталась пробиваться на сцену и к финансовому успеху самостоятельно, но у Александра Пантыкина это получалось не очень. В середине 1981 года возник Анатолий Королёв, сотрудник Верхнепышминского опытного завода, занимавшийся в ДК «Восток» дискотеками. Он работал с «Р-клубом», договариваясь об их выступлениях в техникумах и училищах. Его попытка организовать совместный платный концерт «Р-клуба» и «Урфина Джюса» закончилась не очень успешно. Концерт состоялся, но гонорар музыкантов, за вычетом всех расходов, составил по 40 копеек на человека. Тем не менее Анатолий продолжал считаться в Свердловске опытным рок-администратором. Эта слава дожила до 1984 года, когда он пытался опекать юный «Наутилус».

Нравилось возиться с рокерами и Геннадию Баранову. В 1981 году он, будучи директором студенческого клуба САИ, провел первый в городе рок-фестиваль, а спустя год переключился на работу с группой «Трек». В его послужном списке — организация концертов группы в Свердловске, гастролей в Ижевске и Москве.

Несмотря на то что в 1983 году рок-жизнь на большей части территории СССР на несколько лет почти замерла, «подводная деятельность» активно продолжалась. Концерты были крайне редки, значит, приходилось популяризировать свое творчество иными способами. Лидером здесь оказался «Урфин Джюс». Пантыкин, имевший особый талант не только к музыке, но и к самопиару, поставил дело на широкую ногу. Альбом «15» рассылался по стране сотнями экземпляров, а вместе с ним слушатели получали не только вкладку с песнями, но и «буклет» с краткой информацией о группе. Восемь машинописных листов, размноженных каким-то подпольным способом, содержали все необходимое: историю группы, дискографию, подробные анкеты музыкантов, поэта и даже технического персонала. Особо прелестен «раздел библиография», включавший перечень шести разгромных статей о творчестве «УД» с заголовками типа «Кому нечего сказать, тот громче всех кричит». Здесь же стояли и координаты фан-клуба «Урфина Джюса», под которыми скрывался почтовый адрес пантыкинской мамы. В квартиру на улице Челюскинцев приходили пачки писем, на каждое из которых подробно отвечали главный композитор и главный поэт группы. По мнению Владимира Назимова, «это была игра в шоу-бизнес, мы же тогда не имели никакого представления о том, что и как надо. Старались популяризировать «УД» любыми способами. Все делалось методом тыка. Впрочем, когда я через несколько лет оказался в Москве, понял, что и там о шоу-бизнесе очень смутное представление».

Многое изменилось, когда в 1986 году в Свердловске появился рок-клуб. Первые его концерты и выступления за пределами ДК Свердлова особых организационных усилий не требовали, гораздо больше времени занимали поиски и сбор аппаратуры, а также усилия, чтобы заставить ее зазвучать. А вот когда в январе следующего года свердловчане начали активно гастролировать по стране, обходиться без менеджмента стало невозможно.

Первым взялся за организацию гастролей Илья Кормильцев. Он не только договаривался с Молодежными центрами и Дворцами культуры в Казани, Куйбышеве, Перми и других городах, но и стал для рок-групп чем-то вроде дорожного менеджера. На Илью ворчали, если гостиница оказывалась холодной, а аппарат никуда не годным. Кормильцев отвечал и за бухгалтерию.

Первые легальные гастроли рок-клубовских команд дохода музыкантам практически не приносили. Принимающая сторона только в единичных случаях выплачивала грошовые гонорары по 3–4 рубля за концерт, которые в обязательном порядке пропивались. Обычно же организаторы оплачивали только дорогу, проживание и суточные.

Впрочем, и из этого правила бывали исключения. Приехавшим в Устинов (бывший и будущий Ижевск) «Коктейлю» и «Группе Белкина» задержали оплату командировки. Билеты обратно музыканты купили за свои, после чего денег на еду практически не осталось. Удмуртские коллеги ссудили их небольшими суммами, а также подкормили вареной картошкой с маринованными помидорами и домашним вином. Финансово ответственные удмуртские чиновники появились только к концу второго дня. Они предложили на всех 50 рублей наличными и 240 рублей почему-то наушниками. После ожесточенного торга Кормильцеву удалось выжать из них 250 рублей налом и те же наушники. Полученных средств еле хватило, чтобы отдать долги. Домой из гостеприимной Удмуртии 14 свердловчан улетали за свои. Позже выяснилось, что несчастные наушники им были положены и так, в качестве бесплатных сувениров. После этого случая уральские группы еще долго объезжали экономный Ижевск стороной.

«Группа Егора Белкина» на гастролях, 1987

Иногда гастрольные поездки оплачивал родной обком комсомола. Его финансовое участие в рок-клубовских делах принимало порой неожиданные формы. Нередко в кабинете Марата Файрушина раздавались звонки от коллег из других регионов Союза с просьбой прислать «Наутилус Помпилиус», причем за свой собственный, свердловский счет. Почему Бутусов и компания должны были радовать молодежь далеких областей за счет Свердловского обкома, просители не объясняли. Самое забавное, что иногда свердловчане соглашались, и «наутилусы» летели в какую-нибудь Сибирь фактически со своеобразными шефскими концертами.

Летом 1987 года многим стало ясно, что концертная деятельность может приносить хорошие деньги. Страна изголодалась по музыке, а неповоротливые филармонии удовлетворить возросший спрос были не способны. Простор для первых акулят капитализма, тогда скромно называвшихся кооператорами, открывался огромный. Спрос определил предложение, и свято место моментально заполнилось.

Первый концертный кооператив в Свердловске назывался «Контакт» и был зарегистрирован при Областном управлении культуры. Организовал и возглавил его Виктор «Патрон» Зайцев, человек в музыкальных кругах города известный. Еще в начале 1970-х вся «Туча» знала, что у Патрона можно купить практически любой западный диск. Позже он устроился не работу в училище имени Чайковского, возглавив кабинет звукозаписи. В начале 1980-х трудовая биография привела его в Областной научно-методический центр при Управлении культуры, где он, в частности, курировал рок-клуб и входившие в него группы. Опыт, как делать бизнес на «The Beatles», «Deep Purple», «Pink Floyd», у Зайцева уже имелся, а теперь появилась возможность зарабатывать на нынешних подопечных.

Первым мероприятием «Контакта» стала серия концертов «Наутилуса» в Свердловске и Березовском. Залы были набиты битком, полученная прибыль доказала правильность выбранного пути.

Комом вышел второй блин. «Контакт» привез в Свердловск московские «Звуки Му», причем ангажировав их сразу на восемь концертов. Тут он погорячился. Музыка Мамонова была известна только в узких кругах, а случайного меломана, клюнувшего на развешенные по всему городу афиши, шокировал Петин сценический образ. В результате на семи концертах зал был заполнен на треть. Аншлаг наблюдался только на специальном концерте для членов рок-клуба. «Свои» играли для «своих», и все было прекрасно. Неожиданные и печальные последствия эти гастроли имели для «Апрельского марша», базировавшегося в том же здании. Директор ДК Лаврова, видимо, получивший от многократного созерцания мамоновских ужимок и прыжков тяжелую душевную травму, с криком «Хватит с меня этих роков!» выгнал «маршей» на улицу.

Зайцев легко перенес неудачу со «Звуками Му» и стал организовывать концерты только проверенных гастролеров: «Филармония плакалась, что мы им срываем план, возим в Свердловск всех, кого только можно». Возмущались и партийные органы. Первый секретарь Кировского райкома КПСС Юрий Кочнев потрясал кулаками на VIII областном партийном пленуме: «Сегодня мы начинаем щедро отдавать в частные руки вопросы воспитания и культуры. В городе зарегистрирован так называемый кооператив «Контакт», который под флагом организации досуга явился конкурентом государственных органов и филармонии и занялся, сам не производя никакой творческой продукции, посреднической деятельностью в организации концертов, выплачивая артистам до 300 рублей за выступление (в 10 раз больше, чем государственные ставки), а зарплату своим работникам, по нашим подсчетам, — до 1000 рублей. Что звучит со сцены — за это кооператив не отвечает. Поэтому становятся возможными идеологически невыдержанные выступления типа московского барда Лозы в нашем Дворце культуры» (цитируется по газете «Уральский рабочий» 21.01.88).

Рок-клуб больше волновала деятельность «Контакта» внутри города. Кооператив активно сотрудничал с лучшими свердловскими группами, организуя их платные концерты. К концу года у Зайцева уже был неплохой аппарат, и он платил музыкантам солидные гонорары: «Грахов и Стерхов обвиняли меня, что я только деньги кую и музыкантов развращаю, хотя сами постоянно просили у меня по любому случаю аппарат». В клубе образовалась довольно внушительная фракция «антиконтактовцев», настроенных куда более радикально, чем правление. В вопросы, откуда берется звук на рок-клубовских концертах, они не вникали, зато постоянно рассуждали о «чистоте рок-н-ролла» и о том, что хищные кооператоры с их деньгами стараются эту чистоту запятнать.

Эти настроения нашли свое отражение в журнале «Марока». На обложку августо-сентябрьского номера помещен коллаж Ильдара Зиганшина. Обладатель руки с модными электронными часами пшикает в замочную скважину аэрозолем из баллончика с надписью «Контакт». Что за газ, что за дверь, чья рука — не очень понятно, но выглядит зловеще. Некоторую ясность вносит материал того же номера «Возмездие», написанный в жанре «страшного сна». В нем некоему концертному кооператору Виктору Дмитриевичу снится, что его, усыпленного газом из баллончика, похищают и, доставив за океан, приглашают на руководящий пост в корпорацию, занимающуюся шоу-бизнесом. Когда В.Д. дает свое согласие, его просят подтвердить решение делом и вводят в кабинет изможденных Умецкого, Савицкого, Калужского и Липницкого, скованных одной цепью. В. Д. нажимает на спуск новенького «Шмайсера» и в ужасе просыпается… Отправляясь организовывать тур ВИА «Аюшки» по сельским клубам, он обнаруживает, что под его дверью кто-то, как и вчера, нагадил…

Юмореска подписана Слипин Г. По словам редактора «Мароки» Леонида Баксанова, за этим именем скрылся Евгений Карзанов, в остальных случаях использовавший псевдоним С. Антивалютов. В подобном брезгливом отношении к кооператорам и начавшим хорошо зарабатывать музыкантам он был не одинок. Многие почему-то считали, что настоящий рок-н-ролл возможен только в условиях общей и равной альтруистической бедности. Больше других доставалось «Наутилусу». Доходы от концертов позволили его музыкантам уволиться с прежних мест работы, чтобы заниматься только музыкой.

Алексей Хоменко вспоминает: «Мы с «наутилусами» приезжаем с гастролей, а нас в рок-клубе встречают лозунгами примерно такого содержания: «Долой «НП» из рок-клуба. Они зарабатывают деньги на кристальной рок-н-ролльной идее!»» Чего больше было в этих «приветствиях» — искренности, с младых ногтей воспитанной классовой ненависти или банальной зависти, сегодня трудно сказать…

Явную неприязнь испытывали к богатеньким кооператорам власти. По городу регулярно ходили слухи, что «Контакт» закрыли, что руководство еще одной концертной фирмы, «Арго», — под следствием. Пионеров шоу-бизнеса это не пугало. В начале 1988 года «Контакт» затеял массовую вербовку под свою крышу групп, представлявших кассовый интерес. Например, 15 февраля председатель кооператива Черепанов посетил репетицию «Кабинета» и предложил музыкантам устроиться на работу в «Контакт», при полной творческой свободе получать в месяц от 200 до 400 рублей. «Контакт» брался обеспечить аппаратурой, базой, костюмами, сценографией. В перспективе обещали построить студию с умопомрачительной аппаратурой.

«Кабинет» на соблазны не поддался — у него уже завязывались деловые отношения с театром музкомедии, и еще одна официальная крыша ему была не нужна. У других групп не было такого надежного тыла, а Черепанов обладал телепатическим даром убеждения. На его уговоры поддались «Ева», «Флаг», Александр Холкин и московский «Мистер Твистер»… Правда, их трудовым книжкам не повезло. В 1988 году злоумышленники забрались в помещение кооператива и взломали сейф. Наверное, воры думали найти несметные миллионы, но там хранились только документы музыкантов.

В 1988 году в Свердловске действовали уже 16 концертных кооперативов. Но до групп быстро доходило, что, несмотря на наличие любых концертных организаций, государственных или кооперативных, у коллектива должен быть свой менеджер, отвечающий за все, в том числе и за отношение с официальным местом работы. В «Наутилусе» таким человеком стал Александр Калужский, летом 1987 года занявший пост их администратора. Концертов было много, работы еще больше, и Саша взял себе в помощники Константина Ханхалаева, своего сибирского приятеля. Дуэтом они проработали с «НП» до весны следующего года, когда их из коллектива «ушли». Некоторое время в «Нау» продолжалась административная неразбериха, и музыканты озаботились защитой своих коммерческих интересов.

В начале 1988 года Хоменко провел собрание коллектива, сказал, что пора вставать на новые хозрасчетные рельсы и самим зарабатывать деньги. Музыканты спросили: «Кто всем будет заниматься?» — «Виктор Зайцев». — «Да, этот зарабатывать умеет». На свет появился кооператив «Наутилус Помпилиус», фактически ставший наследником «Контакта». Зарегистрирован он был опять же при Управлении культуры. Поначалу Михаил Сафронов, управлявший областной культурой, и слышать не хотел про еще одну фирму под своим крылом — его достали претензиями к «Контакту». Решающим оказался примерно тот же аргумент, что и при создании рок-клуба: держа этих ребят при себе, их проще контролировать. Кооператив со звучным названием занимался самыми разнообразными видами деятельности: от выпуска сувенирной и печатной продукции до звукозаписи. Зайцев разворачивал бизнес, используя старые связи: «Управление культуры передавало нам на баланс такие здания в центре! Мы, дураки, отказывались! Музыканты отпихивались: «Зачем нам эти здания? А вдруг мы захотим из кооператива выйти?» Больше всех кричал Могилевский, который «НП» ни разу по собственной воле не покидал». Кооператив просуществовал всего полгода, до распада «золотого» состава «Наутилуса». Первым его покинул Бутусов, а последним вышел Кормильцев, как самый осторожный.

У других коллективов аппетиты были поскромнее, и собственная фирма им пока не требовалась. Финансовые и организационные вопросы решали их менеджеры. Иногда эти функции навешивали на человека, уже находившегося внутри команды. Например, администратором «Флага» стал один из основателей группы — поэт Александр Пьянков. Чаще директоров находили на стороне. Первым менеджером «Кабинета» был Вадим Крысов, «Чайфа» — Анвар Хабиров, «Отражения» — Женя Келина.

Иногда в администраторы попадали «по блату». Знакомая Николая Грахова, окончившая институт народного хозяйства, пожаловалась ему, что ей скучно на работе и хотелось бы чего-нибудь более творческого. Коля предложил ей попробовать себя в рок-менеджменте: «У нас в клубе есть две группы, которым нужны забота и опека. Одна из них более экспериментаторская, а вторая точно будет собирать полные залы». Знакомая предпочла вторую. Так Елена Чистова начала опекать «Агату Кристи». В «Апрельском марше» директорство стало общественной нагрузкой для звукооператора Виктора Холяна: «Менеджерство мое вынужденное. Меня к нему активно подталкивали, хотя мне всегда хотелось больше ручки крутить. Но группа настаивала: «Лишних людей нам не надо. Иди, занимайся организацией гастролей». Появилась записная книжка, которая стала обрастать разными контактами. Тусоваться на фестивалях с интересными людьми было увлекательно. А просто обзванивать города СССР — не очень. Музыканты хотели зарабатывать на жизнь собственной музыкой, а я в то время получал 120 рублей, плюс 15 процентов уральских, плюс премии. Поэтому сильно напрягаться с организацией гастролей мне не хотелось — зачем, если 15 % уральских и так платят. Но группа настаивала. Приходилось заниматься».

Примерно в этот же период «Чайф» обзавелся московским администратором. До этого некоторое время Шахрин был вынужден решать проблемы самостоятельно: «Когда внезапно вместе с деньгами исчез наш первый так называемый менеджер, мне самому каким-то непонятным образом пришлось взять на себя его функции. На первый наш концерт в Москве Саша Калужский привел Костю Ханхалаева. Они тогда вместе занимались «Наутилусом», и у «Нау» гонорар был 600 рублей за концерт, а нам платили 150–200. Наша музыка Косте дико понравилась: «я как будто на выступлении Брюса Спрингстина побывал». В то время как раз «Наутилус» от Костиных услуг отказался, и он предложил нам поработать вместе».

Ханхалаев, решивший ударить по Уралу, пригласил «чайфов» в буфет гостиницы «Измайлово». Джин «Beefeater» и крохотные бутерброды с красной икрой произвели на провинциалов неизгладимое впечатление. Вот она, настоящая жизнь суперзвезд! Конечно, контракт с Костей подписали.

Ханхалаев, оказавшийся очень приятным человеком и меломаном, с хорошим вкусом и широким кругозором, занимался «Чайфом» с 1988-го до середины 1990 года и сделал очень много. Группа стала регулярно появляться в столице. В начале Шахрин сотоварищи останавливались прямо у Кости дома и спали все вповалку на полу. «Потом он нас селил в чьей-то однокомнатной квартире на окраине Москвы. Судя по всему — этой квартирой пользовались какие-то спекулянты, потому что мы обнаружили полный холодильник красной икры, а шкафы были забиты коробками с новыми зимними импортными ботинками». Больших денег на «Чайфе» директор группы не зарабатывал, хотя и получал свою долю от концертов. В то время основным его бизнесом было размножение видеофильмов. Дома у Кости стояло много видеомагнитофонов, а на гастроли он брал с собой полную сумку кассет. В разных городах у него были клиенты, которые покупали все оптом. «Иногда пора уже вылетать, а у Кости дописываются кассеты, и он не может остановить видеомагнитофон. Внизу ждет такси со включенным счетчиком, мы прыгаем в него и мчимся в аэропорт»…

На первых порах администратором «Насти» работал по совместительству костюмер Игорь «Базен» Багаев, а с 1990 года директором группы стала Лена Вакулина: «После IV фестиваля ко мне подошли Настя с Егором и предложили поработать с ними. Но я тогда трудилась по распределению и не могла бросить службу. Только через год я согласилась».

К тому времени все музыканты «Насти» уже являлись профессионалами, то есть заработок от концертов стал основным источником их дохода. Нельзя сказать, что это были огромные деньги (в начале 90-х у некоторых уже сколачивались первые капиталы), но это значительно превышало зарплаты в госструктурах. В группе все получали заранее оговоренный процент от общего гонорара. Размеры этих долей устанавливала сама Настя. Учитывалось все — авторство музыки, текстов, аранжировок, вклад гитариста, барабанщика, звукоинженера. Последний обычно получал меньше, чем музыканты. Лена до сих пор не понимает, почему так страдали звукоинженеры. Пять процентов всегда шли в общую кассу группы. Они расходовались на оплату междугородних звонков, на покупку авиабилетов, на печать афиш, на фотосессии, на аренду репетиционной базы. Чуть позже, когда был зарегистрирован ЧП (частный предприниматель) и деньги стали приходить безналом на счет, из общей кассы платили зарплату бухгалтеру.

Елена Вакулина и группа «Настя»

Доля Вакулиной составляла 10 % от гонорара. Когда после первых проданных ею концертов в Красноярске и в соседнем Лесосибирске Лена пересчитала доставшуюся ей долю гонорара, она поняла, что это примерно столько же, сколько ее зарплата в облсовпрофе за месяц.

В «Апрельском марше» существовала другая схема распределения доходов. Платили всем поровну, но авторские заслуги учитывались при дележе общего пирога. Понятия «роялти» еще не знали. Поэта Женю Кормильцева просто считали полноценным членом группы, тем более что он не только писал тексты, но и участвовал в аранжировках и сочинении музыки.

Договариваться о концертах мешали вещи, сегодняшним музыкантам просто не понятные. Телефонные звонки были целой проблемой. Когда Настя и Егор снимали квартиру, они всегда искали вариант с телефоном. Их номер передавался по всей стране от организаторов к организаторам через сарафанное радио. Настя сообщала Вакулиной, что звонили, например, из Воронежа, где люди хотят устроить их концерт. Лена запасалась пригоршней монеток по 15 копеек, бежала к междугороднему телефону-автомату и вызванивала Воронеж, бросая в щель монетки каждые 30 секунд. Договаривались, что если все нормально, то воронежские организаторы перезвонят в назначенное время по домашнему телефону вакулинских знакомых. В оговоренный час Лена сидела у друзей и ждала звонка… 15-копеечные монеты тогда тоже были дефицитом. Лена собирала их в банку, а ее мама из Чимкента посылала дочери «пятнадчики» в посылках.

Даже при наличии телефонного аппарата надо было знать, куда звонить. Круг организаторов концертов был не очень широк. На всю огромную страну — несколько десятков, максимум полторы сотни человек. Их номера составляли главное богатство любого администратора. Очень много зависело от личных отношений. В 1989 году «Настя» участвовала в съемках программы «Чертово колесо» в Харькове, где Вакулина подружилась с Игорем Тонких и Сашей Лариным из фирмы «Фили». После этого Ларин при любой возможности приглашал группу «Настя» выступать к себе в «горбушку» (ДК имени Горбунова в Москве). Примерно такие же отношения сложились с киевскими антрепренерами Владимиром Месхи и Леонидом Ландой. Они очень любили «Настю», и естественно, что устроенный ими фестиваль «Мисс-рок Европа» просто не мог обойтись без участия Полевой…

После договоренностей с принимающей стороной до места концерта еще надо добраться, что не так-то просто. Страшные трудности возникали с авиабилетами — их постоянно не хватало. У Вакулиной была подружка Катя, которая работала в кассах аэропорта. Стандартная ситуация: группе нужно лететь на гастроли, требуется восемь билетов. Звонок Кате. Та рапортует, что в наличии есть только три. За оставшиеся пару дней до вылета Катя каким-то образом выцепляет еще четыре. Восьмого музыканта обещает в любом случае посадить в самолет. Группа едет в аэропорт, еще не имея на руках ни одного билета — они в кассе у Кати. Платятся деньги, семь человек идут на посадку. Восьмой ждет у окошечка кассы, пока Катя, уже после окончания регистрации, не снимет секретную обкомовскую бронь и чуть ли не в момент отъезда трапа от самолета запихнет последнего музыканта в салон. Самое странное — что такая схема работала. Случаев, когда из-за отсутствия билетов группа не могла вылететь в какую-либо точку Союза, не было.

Схожим образом проблемы решались и в столичных аэропортах. Шахрин не раз наблюдал магическое действие уговоров, подкрепленных купюрами: «Билетов в кассах никогда не было. Но Костя засовывал свое круглое очаровательное буддийско-бурятское лицо в окошко кассы, каким-то образом уговаривал кассирш, и они брали у него взятки. У меня в жизни бы не взяли, а у него — брали. Нас подсаживали в переполненные самолеты. Как-то в Харьков мы летели в темном отсеке Ту-134, сидя на запечатанных мешках с почтой и деньгами. Костя умел договариваться. В этом плане он был гениальный человек».

Дорога до пункта назначения — это даже не полдела, а лишь малая его часть. Главное — отыграть концерт и получить оговоренный гонорар. Деньги передавались только на месте. То есть группа летела на гастроли за свой счет. До начала 90-х «кидалово» встречалось редко. Большинство организаторов считали делом чести расплатиться. Иногда люди продавали свои вещи, только чтобы выплатить гонорар. Впрочем, бывало всякое. Могли и не заплатить — объясняли, что деньги уже кончились, а порой наоборот — концерты не состоялись, но гонорар выдавали без разговоров. Размер вознаграждения группы не зависел от количества проданных билетов. Выплачивался не процент от сбора, а фиксированная сумма, в зависимости от величины зала. Концерты в основном проходили в домах культуры на 600–800 мест.

Иногда гастроли оказывались под угрозой срыва из-за самих музыкантов. Тогда менеджеру приходилось решать задачи, далеко выходящие за рамки служебных обязанностей. «Настя» выступала в Красноярске зимой, на дворе было минус 35. Времена еще стояли горбачевско-трезвые, и купить что-нибудь для сугреву легально было крайне трудно. Гитариста Андрея Васильева и барабанщика Андрея Коломейца выручили сибирские бабушки, у которых сторговали бутылку водки. Чем сердобольные старушки разбодяживали сорокаградусный напиток, неизвестно, но последствия оказались плачевными. Ночью остальную группу разбудили звонкие звуки китайской речи из гостиничного коридора. Два Андрея сидели в холле и о чем-то увлеченно беседовали с китайским гостем. Музыканты говорили по-русски, а китаец на своем языке, но разговору это не мешало — видимо, гость из Поднебесной отоварился у тех же бабушек. Саммит братских народов разогнали, все отправились спать.

Утром Андреи проснулись с абсолютно квадратными головами, решили подлечиться остатками водки и пришли в полную неработоспособность. Пора уже было ехать в концертный зал. Вакулина силой усадила развеселившихся музыкантов в автофургон, причем они пытались взять с собой попавшегося на пути охотника вместе с ружьем и собакой. На полпути Коломеец вдруг заявил, что забыл в номере палочки. Кузов фургона с кабиной не сообщался, и на светофоре Лена выскочила, чтобы попросить водителя вернуться. Загорелся зеленый свет, машина поехала, и Лена полквартала семенила за ней следом. Когда, развернувшись, доехали до гостиницы, оказалось, что Коломеец на палочках сидел. В зале выяснилось, что играть сегодня оба Андрея не могут категорически. Их с трудом усадили в зал.

Ситуация складывалась критическая. В далекий Красноярск тогда гастролеры заезжали редко, и все билеты на концерт были проданы. В строю остались трое: Настя, Гришенков на клавишах и Шавкунов на басу. В последний момент, когда зрители уже заполняли зал, Вакулина придумала выход. Она объяснила заподозрившим подвох организаторам, что концерт будет проходить в модном в столицах формате «вопрос—ответ». Но только трепать языком было невозможно — несколько песен пришлось исполнить усеченным до невозможности составом. «Новые» аранжировки перекрывал громкий хохот — проснувшихся Андреев очень забавляло, как звучат знакомые песни без их барабанов и гитары. «Как нас не убили сначала зрители, а потом организаторы — непонятно, — удивляется Владислав Шавкунов. — Как Вакулина потом не задушила обоих весельчаков, вообще уму непостижимо».

Трения музыкантов с менеджерами происходили не только из-за плохих манер, но и из-за творческих разногласий. Директора мечтали, чтобы группа играла то, что хорошо продается, а рокеры хотели, чтобы директора продавали то, что им нравится играть. В разных коллективах верх одерживали разные стороны. Например, Ханхалаев настоял на обязательном присутствии проверенных хитов в каждом выступлении «Чайфа». Вроде бы вполне резонное требование, но если раньше сам Шахрин мог отказать публике в просьбах исполнить ее любимую песню (вспоминается его чуть раздраженный ответ на реплику из зала: ««Белая ворона» давно сдохла, и мы про нее больше не поем»), то теперь такое стало невозможно. Музыкантов порой с души воротило исполнять …цатый раз «Поплачь о нем» или чуть позже «Не спеши», но ничего не попишешь — законы шоу-бизнеса! Эти жесткие рамки несколько напрягали.

В «Апрельском марше» переспорили музыканты. Холян постоянно бодался с группой: «Вы хотите больше получать? Тогда пишите попсовую музыку». — «Нет, мы не хотим писать попсу». — «Но публика требует новые «Котлованы» и «Голоса». Вы будете писать еще такие же?» — «Нет. У нас есть много других хороших песен». — «Но за них мало кто готов платить». — «Хорош рассуждать, иди устраивай гастроли».

Виктор Холян, Сергей Чернышев и Сергей Елисеев

Заслуги Виктора «марши» по достоинству оценили спустя годы — большое видится на расстоянии. «Холян занимался нашей раскруткой на протяжении многих лет, постоянно получая кучу тумаков и незаслуженных обвинений, — говорит Евгений Кормильцев. — Он совал нас куда только можно, сводил концы с концами, договаривался с теми, с кем было надо, ругался с теми, с кем было не надо. Вел постоянную кропотливую и долговременную работу. Он был полноценным участником коллектива. Без его титанических усилий золотой период «Апрельского марша» никогда бы не наступил».

Сам Виктор, обобщая свой менеджерский опыт, рассуждал в 1991 году: «Основная работа директора: директор-импресарио. Он тратит деньги коллектива на поиски номеров телефонов и звонки по этим номерам с целью устроить где-нибудь выступление группы. Он же является и пресс-агентом коллектива: находит фото и сочиняет аннотации, рассылает их и демонстрационные записи по каким угодно адресам по всей стране, где есть надежда на выступление или рекламу. В момент поездки на гастроли директор — администратор: ищет билеты для поездки, собирает участников в стадо и везет его с места на место. В это время его головная боль — постель в поезде, доплата за перевес в самолете, хорошие номера в гостинице, гримерки во время концерта, питание личного состава, подъем по утрам и отбытие на репетицию и концерт, плюс горячительное по желанию членов группы.

В трудные моменты жизни коллектива директор — завхоз: ищет помещение для репетиций, аппаратуру для тех же репетиций и возможность ее чинить.

В еще более трудные минуты творческих застоев, личных неудач членов коллектива, а также одиночных и массовых запоев в дело вступает директор-психотерапевт и лечит, в зависимости от тяжести случая, отдельных героев либо весь коллектив.

Иногда жизнь порождает извращенные создания вроде директора-звукорежиссера. В принципе имеются усложненные, комплексные директора-продюсеры, крепко сжимающие руками пульс всей творческой жизни группы.

Из рассмотренных вариантов выживает лишь директор с минимумом обязанностей: администратор плюс импресарио либо отдельные выдающиеся личности с устойчивой психикой и беспредельным оптимизмом. Причем даже у таких отмечается наличие брани, крика и скандалов в отношениях с подведомственным персоналом, что, впрочем, является простым доказательством того, что коллектив живет, дышит и успешно развивается».

На жизнь доходов от концертов хватало, но на что-то большее — нет. Открылись границы, появлялось больше возможностей. Требовались новые инструменты, а они стоили дорого. Приходилось искать спонсоров, обивать пороги богатых людей и просто просить деньги. Многие входили в положение и помогали музыкантам, иногда, правда, выдвигая встречные просьбы. Например, на презентацию альбома «Невеста» группы «Настя» спонсор согласился дать денег, но попросил, чтобы в этом концерте принял участие его любимый «ДДТ». Вакулина смогла договориться, и презентация прошла при участии коллектива, находившегося тогда в ранге суперзвезд. Естественно, приезд Шевчука был оплачен дополнительно тем же спонсором.

«Агате Кристи» помогали деньгами завод «Вектор», производивший клавишные инструменты «Форманта», фирма «Технезис» и даже Фонд имущества Свердловской области. Поиском инвесторов Вадим Самойлов занимался самостоятельно: «Никто из нас уже не работал. Концертные деньги обеспечивали быт, но, чтобы нормально записать новый альбом, надо было сразу заплатить студии крупную сумму. Саккумулировать ее не всегда получалось, но дополнительные средства тогда было довольно легко находить. Появилось много первых коммерческих фирм, которые хотели раскручиваться».

Случались и осечки. Лена Вакулина очень расстроилась, когда потенциального благодетеля застрелили за сутки до того, как он должен был выделить средства на запись нового альбома. Деньги пришлось искать в других местах.

Появление качественных студий, предлагавших услуги профессиональной звукозаписи, — закономерный этап развития шоу-бизнеса. Кооперативная «Студия Наутилус Помпилиус» началась с восьмиканального магнитофона «Fostex», который «Нау» привез с гастролей в Финляндии. Первой записью, сделанной на нем, была «Клетка для маленьких» «Ассоциации». Потом аппаратура докупалась, студия росла. Стоявшие у ее истоков Зайцев с Хоменко договорились, что это будет проект вроде «битловского» «Apple», цель которого в первую очередь — помощь молодым. Были записаны Оля Лебедева, Саша Холкин, другие начинающие артисты. Вкладывались средства в их раскрутку…

В 1990 году, когда все музыканты покинули кооператив, Виктор Зайцев перерегистрировал фирму и, поставив в известность Бутусова, сменил название: «Была «Студия Наутилус Помпилиус», стала «Студия НП». Славу это не смутило, группу сокращенно называли «Нау», а нас — «НП»». Аббревиатуру стали расшифровывать как «Новые проекты». Студия делала упор на уральский музыкальный мир, хотя к ее услугам прибегали артисты из других регионов и Москвы. Несмотря на то что, по словам Зайцева, коммерческий потенциал у местных музыкантов был огромный, он их раскруткой заниматься не стал, сосредоточившись на звукозаписи и выпуске компакт-дисков.

Через несколько месяцев, когда на свободу вышел Александр Новиков, Алексей Хоменко и Виктор Алавацкий решили работать с ним. При разделе имущества «Студии Наутилус Помпилиус» им достался тот самый финский магнитофон «Fostex». С него опять началась новая студия, на этот раз она называлась «Новик-рекордс». По рассказам Хоменко, «музыканты приходили и кривили губы: «Всего восемь каналов? Это несерьезно!» — в Свердловске всегда с запросами все было в порядке. Но техники и возможностей становилось все больше, и уже уровень творчества многих музыкантов стал недотягивать до уровня студии. Мы постоянно находились в процессе притирки с артистами — отношения мозоли и ботинка…»

Примерно так же приноравливались друг к дружке исполнители и юный шоу-бизнес не только на Урале, но и во всей стране. В результате сложной и не всегда естественной эволюции сегодня мы имеем ту поп-культуру, что имеем. Разлапистую отечественную рок-музыку постарались втиснуть в не очень ладно скроенный ботинок российского шоу-бизнеса. Не влезавшие в тесную обувку «мозоли» просто срезали. Снова, как и 30 лет назад, коллективы, не вписывающиеся в общепринятые стандарты и лекала, пытаются самостоятельно дотопать до своего слушателя. История развивается по спирали…

«Кадры на экране повторятся снова»

(Свердловские музыкальные клипы)

Идея сопровождения музыки движущимися изображениями — сначала на киноэкране, затем на экране телевизора — скоро отметит вековой юбилей. Понятие «музыкальный клип» возникло в 1960-е. Мощный толчок развитию искусства видеоклипов дал канал МТV, открывшийся в 1979 году. На советском телевидении зачатки того, что можно называть клипами, появились примерно в это же время. Их было мало, в музыкальном вещании главенствовал жанр телеконцертов. Бытовых видеомагнитофонов еще не существовало, ознакомиться с зарубежным опытом было невозможно. Первым отечественным клипмейкерам приходилось все изобретать самим.

В Свердловске идея снять что-то под музыку местного производства первому пришла в голову Олегу Раковичу. С рокерами студент Ракович, возглавлявший фотохронику архитектурного института, познакомился в 1981 году во время фестиваля на приз САИ. Очень быстро он стал главным фотографом и «Урфина Джюса», и «Трека», несмотря на взаимную антипатию обеих команд, выезжал с «УД» на фестиваль в Баку, присутствовал на репетициях и записях альбомов: «Для меня, как для фотографа, рок-н-ролльщики были интересной фактурой, новой эмоцией. Это красиво, стильно — парни на сцене с гитарами. С ними было интересно общаться. Одно дело, когда ты слушаешь пластинки, пусть даже самые лучшие, а другое дело, когда ты вживую видишь, как музыка рождается. Потрясала магия репетиционных сессий — это поиск, творчество, другая энергетика».

Помимо фотографий Олег увлекался любительским кино, поэтому переход его друзей-рокеров со статичных снимков на киноэкран был вполне закономерен. В начале 1982 года Ракович задумал фильм «Пассажир» с участием музыкантов «Урфина Джюса». «Идея фильма заключалась в неподвижности пассажира движущегося трамвая. Пока транспорт едет, человеку кажется, что все хорошо, но вот остановка — и герой вынужден двигаться сам… На изломе застоя такой финал выглядел оптимистичным».

«Урфинам» замысел понравился, он был созвучен настроению их песен. 1 марта приступили к съемкам. Белкин в роли пассажира несколько раз проехал на трамвае по проспекту Ленина и улице Луначарского. При монтаже Олег чередовал виды из окна вагона с кадрами, навеянными песнями «УД». У Раковича тогда не было возможности снимать звуковое кино. Его 16-миллиметровая камера не предназначалась для записи звука, поэтому фильм получился немым. Специально записали фонограмму. Там Пантыкин исполнил «Мегаломанию» под фортепьяно, а потом сыграл несколько тем из других песен: «Кукла», «Ты слишком неподвижен», «Тупик». Синхронизировать изображение и звук не было никакой возможности. После первого просмотра режиссер остался не очень доволен результатом: «Я не воспринимаю «Пассажира» как законченное произведение. Скорее, как попытку запечатлеть момент, настроение. Все было очень наивно. Я не считаю, что он удался, как фильм».

К огромному сожалению, оригинальная аудиодорожка потерялась. Современный вариант «Пассажира», который сегодня можно увидеть в Интернете, Олег реконструировал много лет спустя, использовав альбомные версии двух песен «УД». «Мегаломания» «экранизирована» буквально. Егор, задремав в коммунальной квартире, во сне превращается в Джимми Пейджа. Атрибуты звездного статуса изображены с помощью мультипликации. Под «Homo Superior» на сцене дурачится весь «Урфин Джюс», наряженный в шутовские костюмы. Под толстым слоем грима трудно отличить Пантыкина от Назимова.

Восьмиминутный «Пассажир» не являлся клипом, и дело не в техническом несовершенстве, а в изначальной идее. Песни «Урфина Джюса» были иллюстрациями к первоначальному замыслу, а не наоборот. Поэтому первым на Урале настоящим произведением в жанре видеоклипа принято считать снятый Раковичем в 1987 году киновариант песни «Ассоциации» «Я такой же», или в просторечии — «Помойка». За прошедшие с 1982 года пять лет в Свердловске появились бытовые видеомагнитофоны, и многие уже знали, что такое клип и с чем его едят. Ракович к тому времени окончил архитектурный институт, но остался в его стенах — он руководил киностудией «А-фильм». Студия имела статус «народной», снимала массу веселых короткометражек и регулярно побеждала на областных и всесоюзных конкурсах. Знакомство Олега с Могилевским, который в 1986 году стал художественным руководителем студенческого клуба САИ, не было случайным: «В клубе репетировал Студенческий театр эстрадных миниатюр, артисты которого составляли труппу «А-фильма». Так что наше знакомство с Раковичем было неизбежным. Олег любил изящную стебанинку, любил экспериментировать. Он и предложил снять что-нибудь этакое».

Предложение Раковича оказалось для Алексея находкой. Чтобы вступить в рок-клуб, «Ассоциации» надо было показаться перед публикой. Концерт студийного дуэта смотрелся бы странно — два человека на пустой сцене. Могилевский как раз ломал голову над визуальными фишками, и тут возник Олег со своей идеей: «Проект Могилевского мне очень нравился, потому что Леха умудрялся создавать красивое, необычное звучание. Я не помню, кто кому предложил показать прямо во время концерта нарезку кинокадров. Выбрали «Помойку», родился незатейливый, но смешной сюжет».

…Печальный Могилевский бродит по центру Свердловска с мусорным ведром в руке. Садясь в трамвай, он достает из своего «багажа» мятую бумажку и внимательно читает ее… На бескрайней снежной равнине он замечает толпу людей с помойными ведрами в руках и радостно бросается их догонять…

Съемки клипа группы «Ассоциация», 1987. Фото Ильи Бакеркина

Белую пустошь Олег снимал в феврале на льду городского пруда: «Сейчас мне больно смотреть эти кадры — многие уже ушли. Лева Шутылев, Коля Петров…» Весь ролик сняли быстро, всего за полдня.

Премьера «Помойки» состоялась 1 марта. Немой фильм проецировался на экран над головами «таперов» — Алексея Могилевского и Алика Потапкина. Финал совпал с великолепной саксофонной кодой. Зал взорвался аплодисментами.

Через двадцать лет Ракович, пользуясь современными техническими средствами, наложил на историческое изображение звук и воткнул доснятые в 1996 году финальные кадры. «Помойка» и сегодня смотрится гораздо лучше, чем многие современные поделки. Отличная оригинальная идея выигрывает у навороченных компьютерных эффектов.

На том же концерте была проиллюстрирована еще одна песня «Ассоциации» — «Черная машина». Для короткого видеоряда Пифа нашел где-то «Волгу», нарисовал номер с кучей нолей. К машине привязали санки, на которые усадили шестилетнюю Аню Бутусову. Пифа на «Волге» с сияющей Аней на прицепе несколько раз осторожно проехал по дворам на улице Шмидта, где Слава тогда жил. К сожалению, этот ролик не сохранился.

Творческая бригада строила планы съемок клипа еще и на «Деревню». На фотопробах Алика Потапкина загримировали под крестьянина, приклеили усы, напялили треух… Но дальше проб дело не пошло, поджимали сроки концерта.

Осенью 1987 года в Свердловске появились первые видеокамеры, что сильно упростило процесс съемки клипов. Начиналась эра шоу-бизнеса, и те, кто мог использовать для самопромоушена телевизор, имели явное преимущество. Собственные видеоролики начали появляться у многих рок-групп. Не все из них отличались изощренным сценарием. Например, режиссер Свердловского телевидения Владимир Дёмин просто поснимал музыкантов «Сфинкса» в студии и на фоне каких-то заборов, после легкого монтажа на свет появились два видеоролика. Примерно с той же степенью доскональности был продуман сюжет первого клипа «Чайфа» на песню «Крепость». Снимали его, правда, с гораздо большим размахом, по заказу завода «Вектор», изготовителя клавишных инструментов «Форманта». Ни о каких рекламных договорах тогда никто понятия не имел. Музыкантам был просто интересен сам процесс. Арендовали вертолет, на котором вся группа летала на полигон киностудии на берегу Чусовой, где для фильма «Семен Дежнев» еще в начале 1980-х был отстроен городок времен покорения Сибири. По приказу видеооператора «чайфы» несколько раз вытаскивали «Форманту» из вертолета и затаскивали ее обратно. Слабые возражения, что в их группе никто на клавишах не играет, не производили никакого впечатления: «Да какая разница!» Результата этой съемки никто не видел, но, по словам Шахрина, картинка осенней уральской природы, снятая с борта вертолета, должна была получиться очень красивой.

В то время в популярных телепрограммах «Взгляд» и «До и после полуночи» начали появляться первые клипы отечественных рок-музыкантов. Советский опыт клипмейкерства был еще минимальным, и московские режиссеры казались всей остальной стране признанными авторитетами. Первым со столичными телевизионщиками, попавшими на Урал по служебной надобности, договорился клавишник «Сфинкса» Владимир Ведерников. Москвичи согласились подхалтурить и не только снять видеоклип на песню «Такой же, как ты», но и протолкнуть его на Центральное телевидение. Съемки проходили в подвале клуба Арха. Видеоряд получился незатейливым. В мигающем свете на фоне каменных стен мелькают музыканты. Отлично видно название клавиш «Квинтет», на которых играет Ведерников, — это обошлось изготовителю инструмента, заводу «Вектор», в полторы тысячи рублей, покрывших часть гонорара съемочной бригады. Завершается клип групповым портретом «Сфинкса» на фоне алого лозунга «Сегодня комсомол призван быть молодой гвардией перестройки!». Видимо, с таким эффектным финалом протолкнуть песню на ЦТ было легче.

13 июня 1989 года новая музыкальная программа Центрального телевидения «Чертово колесо» посвятила свой первый выпуск Свердловскому рок-клубу. В нем был показан клип «Насти» «Стратосфера», снятый Алексеем Балабановым. «Нам показали помещение, поставили свет, и пришлось придумывать все по ходу, — вспоминает Настя Полева. — На классной доске мелом рисовали картинки. Столы, скамейки и какие-то металлические каркасы — любой реквизит сгодился… Делали, что хотели. Конечно, Алексей планировал что-то другое, но выкрутился вполне достойно. Для нас это был подарок, мы не потратили ни копейки. Мы впервые почувствовали великую силу воздействия ТВ на массовую аудиторию. Песню «Стратосфера» требовали исполнять на концертах, фестивалях, в каждом городе. Помню совершенно глупое удивление, как хорошо принимает эту песню публика. В голову не приходило, что увиденное один раз по телевизору запоминается лучше, чем услышанное несколько».

Еще один клип для этого же выпуска бригада «Чертова колеса» сняла в Свердловске. Телевизионщикам так понравилась экспозиция в Музее комсомола Урала, что они решили снимать «Агату Кристи» именно здесь. Оставалось только подобрать подходящую для «декораций» песню. Только что записанная «Наша правда» идеально легла на режиссерский замысел.

Пару месяцев спустя в той же программе показали клип «Сержант Бертран». Режиссер Андрей Гансон устроил некрофильское шоу под стать мрачно-лиричному содержанию песни «Апрельского марша». Музыканты мечтательно бродили по ночному кладбищу, гладили и целовали статуи, зажигали факелы и восставали из могил. По собственному желанию в съемках принял участие вокалист столичных «Веселых картинок» Игорь Белов, видимо, питавший особую страсть то ли к музыке «АМ», то ли к старинным погостам.

В последние дни 1989 года состоялась премьера полнометражного фильма Кирилла Котельникова «Сон в красном тереме», органичной частью которого была целая россыпь клипов на песни «Агаты Кристи», «Апрельского марша», «Насти», «Чайфа», «Кабинета» и «Водопада имени Вахтанга Кикабидзе». Ролики из «Сна…» герои фильма активно использовали для продвижения своей музыки.

Уральская клипография росла и множилась. Ракович уже считался ее признанным мэтром. До начала 1990-х он визуализировал творчество еще нескольких коллективов. Появились ролики на «Марш плывущих Офелий» и «Черный парус» «Насти», «Дожить любой ценой» «Ассоциации», «Я танцую с тобой» и «Стриптиз» группы «Топ». Гонораров он со своих друзей-музыкантов не брал: «Большинство клипов я сделал просто так. Мне нравились мелодии, хотелось запечатлеть это состояние».

Пока клипами обзаводились даже второстепенные свердловские группы, у лидера СРК «Наутилуса Помпилиуса» постановочных роликов не было. По телевизору часто показывали фрагменты их концертных выступлений. Безусловно, у «НП» был очень выразительный сценический облик, но на рубеже тысячелетий отсутствие клипов стало бросаться в глаза. В 1989 году в московской «Программе А» промелькнул кусочек игрового видео «Боксер», представленный как отрывок из фильма «Человек без имени» режиссера Виктора Титова. Мрачный, антитоталитарный визуальный ряд, положенный на невразумительную песню, вряд ли смог исправить положение с нехваткой клипов. Да и ситуация в самой группе в тот год так часто менялась, что «Боксер» устарел еще до выхода в эфир.

Весной 1991 года обновленный «Наутилус» готовился к гастролям в Японии. Илья Кормильцев решил, что туда надо предварительно забросить какой-нибудь клип. И так как японцы русского не понимают, то он должен иллюстрировать понятную им мелодически песню — распевную, «несколько русскую». Олег Ракович и Саша Коротич, к которым Илья обратился за помощью, выбрали «Прогулки по воде», тогда еще не записанную. Александр нарисовал «библейскую» мультипликацию, а Олег занялся киносъемками и монтажом. Эффект мелькающих на экране линий обязан своим появлением печальному факту — Ракович сломал ногу и, сидя в гипсе, две недели процарапывал рисунки прямо на пленке. «Это был мой последний клип, снятый кинокамерой. В нем оригинальная звуковая дорожка с более гитарной версией песни. На пластинке потом вышла «флейтовая» аранжировка».

Интересно, что вскоре на ту же песню появился другой клип, игровой. История о маленьком влюбленном чистильщике обуви, который покрасил Бутусову ботинки в разный цвет, была курсовой работой студента ВГИКа Анатолия Берсенева. Видеоряд совершенно не связан ни с содержанием, ни с настроением «Прогулок», но Ракович даже обрадовался, когда увидел эту версию: «Появилась нормальная конкуренция».

Кирилл Котельников с Олегом не конкурировал — частенько они работали вместе. В одиночку Кирилл делал клипы для того же «Топа», для Александра Новикова. Ролик «Ты не мужчина» Ольги Лебедевой спародировал знаменитый клип «Take on me» норвежской группы «А-НА». Если у норвежцев официантка попадает в комикс, где ее спасают от злодеев нарисованные музыканты, то в свердловском варианте очкастому ботану (блестящая роль Александра Пантыкина) помогает нарисованная певица, в эффектном финале разрушающая все кафе ковшом экскаватора. В 1991 году Котельников впервые вышел на международный уровень, сняв клип для Барбары Гоган. Экс-солистка ирландской группы «The Passions», занесенная на Урал романтическими ветрами, записывала в Свердловске на «Студии НП» свой альбом. В ролике присутствуют обелиск на границе Европы и Азии, ВАЗовская «копейка», принадлежавшая Пантыкину, и Николай Грахов, игриво закидывающий иностранку снежками. Впоследствии сотрудничество Котельникова с зарубежными исполнителями продолжилось — он автор документальных фильмов о легендах немецкой поп-музыки: продюсере «Boney M» Фрэнки Фариане, певице Джилле и группе «Bad Boys Blue».

Летом 1991 года Кирилл создал клип, подведший невидимую черту под золотой эпохой свердловского рока. Он был снят на песню с символичным названием «Отходная», написанную Александром Пантыкиным. Мысль снять видео принадлежала владельцу «Студии 8» Сергею Кислову, которому захотелось рекламы. Автор песни как раз что-то записывал на студии, и появилась идея вместо банальной рекламы снять веселое музыкальное видео. На IV фестивале СРК «Отходная» уже звучала, причем пели ее вместе с Пантыкиным Шахрин, Кондаков, Могилевский и Вадик Самойлов. Замысел, что исполнять песню должны как можно больше артистов, возник сам собой.

По сценарию, «Студия 8» превратилась в звукозаписывающий центр по приему музыкальных сигналов из космоса. В Доме пионеров Октябрьского района изготовили модель космического спутника, передающего на Землю эти сигналы. Галактический антураж дополнили уходящие в бесконечность титры, стилизованные под «Звездные войны», и их гнусавый закадровый «перевод».

Начался кастинг. На «Студии 8» писались почти все свердловские музыканты и даже артисты из других городов, поэтому проблем с актерами не предвиделось. Но Кислов тогда протежировал молодую певицу Ларису Смелову, выступавшую под сценическим именем Лора, и потребовал, чтобы она непременно была на экране. Хозяин — барин, однако неожиданно возникли трудности. Шахрин, Белкин и Настя участвовать отказались. Они не хотели сниматься, во-первых, в рекламе и, во-вторых, с никому не известной Лорой. Но и без них актеров набралась полным полна коробочка. Неожиданно легко согласился Бутусов, специально прилетевший на съемки из Питера. Безумным танцем украсил клип молодой и тощий Максим Фадеев, как раз тогда писавший в Свердловске первый альбом своего «Конвоя». Пантыкин искрометно блеснул не только игрой на филармоническом органе, но и семейными трусами. Залихватское гитарное соло исполнил Коля Петров. По строчке-две спели Могилевский, Кондаков, Вадик Самойлов, Пифа и «Апрельский марш» почти в полном составе. Злополучная Лора мелькнула в кадре всего на несколько секунд, даже не открывая рта. Роль техника, словно молнией пораженного космическими звуками, сыграл звукоинженер Игорь Черенков. Небольшая заминка возникла с Александром Новиковым, но, когда он узнал, что от него требуется только обругать всю труппу, с радостью согласился. Контактный телефон «Студии 8», ради которого все в принципе и затевалось, промелькнул лишь в последнем кадре восьмиминутного фильма.

Кадр из клипа «Отходная», 1992

Сегодня музыкальные ролики могут снимать и дети. Но даже если оставить за скобками «самодельную» продукцию, количество видеоклипов свердловских рок-групп за тридцать лет измеряется сотнями. На этой ниве отметились как известные режиссеры (Алексей Балабанов снимал еще и для «Наутилуса», Владимир Хотиненко — для «Насти» и «Отражения», Тигран Кеосаян — для «Чайфа»), так и выпускники архитектурного института, связавшие свою жизнь с телевидением, — Александр Коротич, Игорь «Терри» Перин и Илья Бакеркин. Екатеринбург традиционно занимает одно из первых мест в России по количеству телеканалов на душу населения, так что в режиссерах и операторах недостатка нет. Многие из них в свободное от основной работы время охотно помогают друзьям-музыкантам.

Альбомы 1987

«Агата Кристи». «Свет»

Альбом средний… Записан не очень… Звук барабанов получился странным, хотя Алик Потапкин отработал хорошо! Могилевский поддудел в нескольких вещах очень здорово. А вот партии других музыкантов не удались. Аранжировки не доведены до ума. Из всех вещей только трем не нужна серьезная доработка. Тексты слабые. Вадик Самойлов поет лучше, чем Саша Иванов. Не понятно, зачем нужны хардовые мотивы, хотя местами очень интересно. Мне понравилось, как звучит гитара. В целом чувствуется большой потенциал группы.

Е. Безродных.

(Рецензия, присланная, но не вошедшая в журнал «Марока», июль 1987 года)

«Апрельский марш». «Апрельский марш-I»

Первый студийный опыт своей группы сами музыканты «Апрельского марша» сочли неудачным и не тиражировали эту запись. Поэтому испытываешь некоторую неловкость, слушая ее — интимную беседу, не предназначенную для чужих ушей. Но ничего криминального тут нет: по тем временам магнитоальбом записан совсем неплохо, да и песни не вызывают отторжения.

Часто про первые альбомы пишут, что это, мол, ученичество, это еще «не в полный рост». В данном случае так сказать нельзя. Все черты того «Апрельского марша», каким он вскоре предстанет на следующих записях, здесь уже присутствуют. Эксцентричные тексты, гибрид арт-рока и новой волны, ироничная подача материала («ироничный пафос» — так кратко можно описать художественный метод «АМ») и приветы Брайану Ино с Дэвидом Бирном — все это уже есть. Клавиши и голос Гришенкова, голос Симакова звучат так, как они и должны звучать (и будут звучать). Некоторые музыкальные фрагменты с первого альбома вскоре появятся в новых песнях «Марша». А начинается пленка с ранней версии одного из главных хитов группы под названием «Когда его никто не видит». И, пожалуй, этот вариант, несмотря на несколько неуклюжую гитару, ничем не уступает воплощению композиции, появившемуся на следующем альбоме «Музыка для детей и инвалидов». Выбивается из ряда только песня «Астроном-любитель», напоминающая, скорее, не «АМ», а «Агату Кристи» времен «Коварства и Любви» или «Декаданса».

Похоже, «маршевцы» с самого начала понимали, какую музыку они хотят играть и куда им следует двигаться дальше. Это вызывает, как минимум, уважение.

Дмитрий Мелких, 2016

«Апрельский марш». «Музыка для детей и инвалидов»

«Апрельский марш», записав в начале 1987 года неудачный альбом под номером 1, носивший чересчур формотворческий характер, поспешил к концу того же года реабилитироваться как группа, входящая в десятку лучших в СРК (в восьмерку, пятерку и т. д.). Поспешность не помешала. Теперь «АМ» имеет в активе полновесную, качественную по технике записи, исполнению и аранжировкам работу, обдуманно выстроенную по смыслу и гармониям. Первый альбом по отношению ко второму выглядит пробной записью, тем более что почти половина номеров «АМ»-2 явно относится к предыдущему периоду развития группы, когда на вопрос любопытствующих граждан «Про что же вы поете?» музыканты солидно отвечают: «Про любовь!»

Недостатки, которые выпирали в первом альбоме, во втором стали незаметны под натиском достоинств. При всем желании я не могу найти отрицательных сторон, кроме, пожалуй, попсовости с приставкой псевдо- (что необычно для Свердловска и потому не поддается объективной оценке).

На первом плане в «АМ-1» красовалась привязанность авторского дуэта Гришенков—Кормильцев к экспериментам Брайана Ино и Дэвида Бирна, которых они цитировали весьма живо, но бессвязно. В «АМ»-2, притушив свое преклонение перед рок-авангардом, они сделали ставку на стилистику неоромантизма, и не прогадали. На сей раз талант Гришенкова к аранжированию заблистал, заискрился, запереливался свежайшей палитрой, в которой трудно выделить составляющие элементы. Однако, обладая терпением, неуемной фантазией и зачатками эрудиции, можно найти что-то знакомое в этой самой палитре. Можно поставить «АМ» в вину отсутствие новых музыкальных идей, подверженность чужим влияниям. Но точно так же можно обвинить в этом всех рокеров страны. Где у нас новые музыкальные идеи? Кто у нас генерирует их? Кто способен сравниться в этом смысле с американцами 50-х и англичанами 60-х? Если придет время, когда у нас появятся свои Габриэли и Фриппы, то я не удивлюсь тому, что один из них будет носить фамилию Гришенков. Не все сразу. Диалектические переходы случаются не вдруг.

«В ожидании Годо» — помпезный, как того требует жанр, гимн неоромантизму а-ля «Ultravox», ужесточенный динамичными гармониями типа старого хита «Sweet» «Action». Мелодизм «Слоновой кости» сродни маккартниевской лирике. Потрясающий «Котлован» заряжен энергией знаменитой вещи «Visage» «Fade to gray», но гораздо превосходит ее по убойной силе. Слабый, в сравнении с остальным материалом, «Агропром» не срабатывает по причине неудачной попытки приблизить фриппетроники к танцевальному звучанию; положение спасает проникновенная декламация письма пред. колхоза Ефимова Петра Яковлевича — вот они, зачатки новых идей, невозможных на почве западного сельского хозяйства. «Милиция» — воплощенное стремление Гришенкова не отставать от африканизмов Бирна и Ино. Наконец, лихо закрученная «Нежность» — второй хит альбома после «Котлована», с привлечением Грига, сделана в ключе наиболее энергичных вещей «Depeche Mode», но по рецепту Ричи Блекмора.

Эклектика? Но чем плохо это слово? В целом получилось ни на что не похоже, а это главное. Кроме того, все вышеизложенные ассоциации весьма субъективны.

Чтобы накалить атмосферу, я мог бы заявить, что синтезатор Игоря Гришенкова звучит круче, чем клавишные Билли Карри («Ultravox»), что голос Дэвида Гаана («Depeche Mode») в подметки не годится голосу Миши Симакова, что гитарные пассажи Юрия Ринка (кстати, экс-гитариста «Урфина Джюса», альбом «Путешествие») похлеще выкрутасов Лу Рида, что Злобин и Елисеев забьют ритм-секцию «Talking Heads»… Это было бы слишком сильным заявлением. Правда, в «Котловане» Наташа Романова начисто убирает Стива Стрейнджа с его «Серостью»: ее открытый форсированный вокал, лишенный женственности — в подпевках он абсолютно другой, — заставляет физически ощутить красную глину, которой «полон рот», и сжимающееся кольцо котлована, образ которого поднимается до высот лучших творений символизма.

Я недаром упомянул символизм. Символами, часто закамуфлированными стебом, переполнены стихи Жени Кормильцева. Музыка у «Апрельского марша» первична, но и тексты в альбоме играют важнейшую роль, придавая ему драматическое развитие с завязкой («Годо»), апогеем («Котлован») и развязкой («Нежность»), не считая трагикомических натяжек («Когда его никто не видит», «Дантист») и поэтичных оттяжек («У этой реки», «Анимация»), что дает мне право говорить о концептуальности альбома. Отражение и осмысление бессмысленных и беспросветных реалий жизни, рассмотренных изнутри, а не извне, как обычно делается в нашем искусстве (за редкими исключениями, как фильмы Тарковского и книги Кима), и есть концепция «Музыки для детей и инвалидов». Идеи и лозунги ее четко проявляются в итоговой песне альбома «Нежность». Ее герой из разряда тех, кто «Круче всех мужчин», одновременно и смешной, и таинственный маньяк, чье сумасшествие вполне оправдано ходом сюжета альбома. Именно в его уста вложен лозунг отречения от подсознательного рокерского стремления «умереть молодым». Идея коммунального безумия, неизбежно постигающая человека в урбанистическом мире, мало приспособленном для полнокровной жизни, берет начало с детской веры в Годо, в «лекарство от сна», а силы набирает в зыбком выводе о том, что ирреальная экзотика и жгучая насмешливая нежность к самому себе — единственное, что «дает силы жить». Вывод зыбкий, как зыбок сам факт нашего существования в огромном холодном саркофаге, именуемом биосферой, полном заботливых дантистов и заботливой милиции. Как зыбко ежегодное весеннее пробуждение природы. Зачем? Так бессмысленно идет за годом год, за мартом — апрель… И нечего удивляться, когда за апрелем все равно придет март. Бесконечное, бесцельное, безумное движение… Это и есть апрельский марш. Это и есть музыка для больших детей и душевных инвалидов.

Алексей Коршун

(«Марока» № 7, 1988)

«Водопад имени Вахтанга Кикабидзе». «Первый всесоюзный панк-съезд, или Берегите цинк»

Дорогие Водопады!

Только что с большим удовольствием прослушал два ваших последних альбома. Смеялся и плакал. Больше смеялся. Хотя на последней песне «Съезда» про цинк у меня внутри похолодело. Вы нашли удивительно простой и свежий прием, изобрели новую игру, известную ранее по детским радиопередачам и пластинкам. Вероятно, таким образом играла бы рок-группа Незнайки в Солнечном городе. Впрочем, я не знаю — рок ли это, панк ли. К чему это имеет отношение? Да мне и не важно. Главное — имеет отношение к жизни. Это оттуда. Несмотря на шуточную, даже пародийную форму, содержание отнюдь не пародийно. Проникаешься каким-то удивительным сочувствием к этим детям, загнанным в подвалы.

Тексты превосходны, включая сюда и интермедии между песнями. Почти везде соблюдена мера, огромное чувство самоиронии. Поздравляю вас, никак не ожидал услышать такое из Верхотурья, вы уж простите. Я сейчас слушаю много со всей страны, но вам удалось удивить.

Очень интересно, как будет развиваться этот прием дальше, это нужно куда-то двигать и драматургически, и музыкально, и в технике записи. Иначе быстро приестся.

С приветом — рок-дилетант Александр Житинский

(«Марока» № 6, 1987)

«День». «На Западном фронте без перемен»

Альбом мрачен, как и положено настоящему антивоенному произведению. Его создатели прекрасно понимают, что война — это не яркий парад и «Гром победы, раздавайся!», а человеческие лишения, мучения и смерти. Как доказательство тому в центр альбомной композиции вставлен до жути реальный траурный марш.

Павел Тиганов — хороший поэт, причем из тех, чьи стихи передают не мысли, а чувства своих героев. Его музыка порой почти антимелодична, инструменты создают угрюмый шум, скрипка плаксиво подвывает. Но в сочетании с текстом складывается ощутимый образ человеческого страдания, мало кого оставляющий равнодушным.

Эта боль столь осязаема, что невольно закрадывается сомнение: о какой войне поет «День»? Сам Тиганов видел сражения только в кино и на картинках. В текстах альбома полно милитаристской лексики, но не метафоры ли это? В конце концов, битва между клочками раздираемой на части души причиняет поэту не меньшие страдания, чем реальные раны или контузии.

Д. Лемов, 2016

«Настя». «Тацу»

Этот альбом я ждал давно: слушая несовершенную фонограмму с нашего первого фестиваля, представлял, как эти штуки зазвучат в студийном варианте. Тогда Настя покорила меня своим изящным напором, вкрадчивым голосом, внутренним обаянием. Музыканты, игравшие ей поддержку, работали с упоением, сознавая, что она заслужила это песнями легендарного «Трека». Собственная музыка Насти была иной, но это были ее песни, они требовали реализовать себя, рвались на магнитную ленту, но почему-то вокруг Настиного проекта возник «заговор молчания». Нужно отдать ей должное: другая певичка просто переметнулась бы в престижную группу (а такие варианты существовали у нее) либо плюнула на рок-музыку совсем, но Настя не из таких, она решила довести дело до конца. Жаль, что на это было угроблено столько сил, которых явно не хватило при записи альбома.

Кое-кто может возразить мне, но зря, ибо я считаю, что альбом получился неплохим, но для Насти Полевой «неплохо» — это мало: многие мои знакомые, как и я, ожидали гораздо большего впечатления. В чем дело?

Похоже, сама Настя просто «перегорела» до срока, в то время как остальные участники «пылали вполнакала», озабоченные собственными проблемами (это было заметно и на майском выступлении группы «Настя», когда музыканты на сцене словно отдавали долг чести, не более того).

Композиционно альбом выстроен как-то неровно, три верхних хита сгруппированы во второй половине фонограммы, что невыигрышно при первом ознакомлении с материалом. Конечно, музыка Насти предназначена не для ног (за исключением бутусовской «Клипсо-Калипсо»), но вставить «вкусный» номер вроде «Тацу» или «Ночных братьев» в начало альбома было бы тактически вернее.

Я не знаю, кому принадлежит идея так романтизировать тексты, но здесь Илюша просто перешагнул нормы допустимого, утопив всех в сиропе восточной экзотики.

Профессионально сыграны инструментальные партии, трудно придраться к звучанию, отменны аранжировки (чувствуется опытная рука Пантыкина), но самой Насте, по-моему, просто недоставало энергии, чтобы донести до нас свои замыслы. А может быть, идея перестала греть ее. Похоже, время светлых сказок Кейт Буш и фантазий корифеев британского арт-рока прошло. Пора искать что-то истинно свое — от начала и до конца. Это очень непросто, но я верю в тебя, Настя! Знаю, что музыка для тебя — не модная тряпка, а необходимая реальность, жизненный принцип.

Настройся, собери все силы и, прикусив губы, ползи вверх, к вершине успеха.

Леон

(«Марока», 1987, № 4)

«ОТК». «Скрытая камера»

Было время, когда многим очень нравились электронные барабаны. И легкие они, и удобные, и пританцовывать за ними можно, и цвета у них разные, и даже форма: хочешь — бери квадратные, а хочешь — шестиугольные. Не то что обыкновенные хэты и бочки, которые все одинаково круглы, как пробка. Правда, звук у электронных стукалок механический и однообразный. Но какая разница, под что народу оттягиваться?

Весь дебютный альбом группы из Свердловска-45 пронизан навязчивым звуком электронных ударных. Наверное, «ОТК» хотел таким образом казаться современней, но получилось только хуже. На метрономоподобный стук, как рыбы на кукан, нанизаны все десять треков. У многих песен есть все слагаемые для получения знака качества: и мелодии хорошие, и слова самого Аркадия Застырца, и слаженная игра участников… Но мерное бацанье погубило весь драйв, явно присутствовавший в программе изначально. Кроме того, из-за мерных ударов по плоскостям погибла вся концепция. Этот альбом можно назвать по имени любой из композиций — хоть «Марабу», хоть «Письмо в ЖЭК». Громкое тиканье убивает любой скрытый смысл. Нововолновый альбом превратился в сборник для дискотек. После серии электронных хуков потенциально интересный продукт оказался в глубоком нокауте.

Д. Лемов, 2015

«Отражение». «Излом»

«Отражение» из Свердловска … записало свой второй альбом и … шагнуло вперед. Музыку этой группы и раньше отличали самобытные идеи, но с текстами было худо. В группе нет своего текстовика, и она пользуется услугами «варягов», что характерно для свердловской школы рок-музыки. На этот раз, как кажется, с «варягами» повезло больше, и они по-настоящему вжились в группу. Во всяком случае, такие песни, как «Более чем скромный лексикон», «Тот, кто получает пощечины», «Злой рок», «Конъюнктура», звучат очень хлестко. В музыке нет «хитовости» «Наутилуса» или общедоступности «Чайфа», но она далеко не банальна, и, что характерно, со второго и третьего прослушивания нравится больше, а это очень хороший признак. Есть очень интересные находки, например, в «Пощечинах», когда музыка, полная сарказма, вдруг сменяется мажорной, жизнеутверждающей кодой, которая как бы сметает настроение иронического пессимизма. Исполнительский уровень группы, а также уровень записи — на хорошей, профессиональной высоте. Мне кажется, этим своим альбомом «Отражение» утвердило себя в авангарде свердловского рока. Хочется пожелать лишь большей слитности вокала с текстами, иной раз все же чувствуется, что песня «исполняется», а не рвется изнутри.

Рок-дилетант Александр Житинский

(«Аврора», 1988, № 7)

«С-34». «Без чудес»

В первой половине 1980-х «С-34» подкупала немногочисленных слушателей своих многочисленных альбомов мелодичным битом в музыке и ненавязчивой иронией в текстах. Куда все это подевалось? На смену легкости и юмору появились агрессивная новая волна и бескомпромиссный пафос. Причем new wave не образца соседского «Наутилуса», а, скорее, наподобие питерской «Алисы». Кинчев с компанией посетил Свердловский рок-клуб в марте 1987-го и, судя по всему, произвел такое впечатление на братьев Пучковых, что в их песнях появились даже прямые аналогии с «Алисовскими» текстами (сравни: «Идет волна» («Алиса») — «Нужна волна» («С-34»)). В песне «День за днем» клавишные и голос вообще смахивают на «Duran Duran» или на «Frankie Goes to Hollywood». Хотя «Алисы» в любом случае в «Без чудес» намного больше. Понятно, почему этой пленке достался диплом всесоюзного конкурса магнитоальбомов журнала «Аврора». Сердцу и ушам ленинградца Александра Житинского было приятно услышать эхо родных питерских напевов, отразившееся от Уральских гор. И пускай эхо это запечатлено не ахти как, но высокий пафос невозможно скрыть никакими огрехами записи.

Д. Лемов, 2016

«Флаг». «Мы из СССР»

Единственный альбом «Флага» периода лидерства Сергея Курзанова (и последняя студийная полноформатная запись группы) до краев переполнена ррреволюционностью. Пафос просто выпирает изо всех составляющих этого релиза. Бравурный хард-рок побуждает слушателей взвиться кострами и маршировать колоннами незнамо куда. Патриотическо-разоблачительные тексты призывают одновременно любить СССР и не верить советской пропаганде. Стихи намекают, что «в помойное ведро» надо кинуть не только голову, с которой начала тухнуть рыба (партаппарат? Политбюро?), но и всю нечищенную рыбью тушку (неужели всю окружающую музыкантов страну?!). Разрыву мозга способствуют и лихие курзановские речевки с нежными рифмами «поллюция-революция». Общая тяга к пафосу заразила и звукорежиссера Александра Тропынина. Видимо, желая придать музыке еще большей схожести с лязгом ленинского броневика, он так перебрал с низами, что слова разобрать трудно. Общую какофонию усиливает еще и то, что альбом сделан в псевдо-зальном ключе — под всю фонограмму подложены ор и вопли истеричной публики. С одной стороны, понятно, что революционным трибунам никак нельзя без восторженных масс, но на сохранившихся записях настоящих концертов «Флага» публика ведет себя гораздо воспитанней, позволяя вникнуть в смысл песен.

Во всем этом грохоте и бардаке уходит на задний план проникновенная гитара Владимира Коровина, и теряется смысл личностной трилогии «Машина рок-н-ролла» — «Флаг» — «Музыкант» и примыкающей к ней песни «Друг». На этой цепочке можно было бы выстроить совсем иную драматургию альбома, которая не потребовала приторного пафоса и страшного перегруза, совершенно испортивших альбом.

Д. Лемов, 2016

«Чайф». «Дерьмонтин»

Парни «с нашего двора» решили сыграть в рок-н-ролл. Точнее, захотели, попробовали, и появился «Дерьмонтин». Получился вполне себе крутой бульон из ритмично-танцевального квадрата, странным образом приправленный дворово-панковской стилистикой текстов. Да и в самом классическом квадрате слышно эхо стен родного периметра хрущовок.

Парни пытаются играть рок-н-ролл так, как умеют. Они, конечно, слышали, как это должно быть, но сделать так же пока то ли не могут, то ли не хотят. Это не мешает им пребывать в уверенности, что они практически «роллинги». А тем, кто этого еще не понял, лучше сказать об этом напрямую, вставив в тексты слово «рок». Ну, если не в каждый, то через один.

На фоне коллег по цеху «Чайф» сразу выделился плотной музыкальной основой, базирующейся на пресловутом квадрате. Выбранный путь оказался верным. Публика, наевшись высоколобым искусством корифеев, хотела «Белую ворону» и «народного» рока, и она это получила.

Шахрин вообще всегда очень тонко чувствует аудиторию и дает ей именно то, чего она ждет. (Если вам на ум пришло определение «конъюнктурщик», то это ваши проблемы, а не мои и тем более не Шахрина). Как ни странно, но именно эти неумелые попытки игры в рок-н-ролл с уральским акцентом стали основой для последующих безоговорочных хитов «Чайфа». А некоторые песни альбома и сегодня с удовольствием распевают как сами музыканты, так и те, чьи родители в 1987-м еще даже не познакомились.

К. Стрелков, 2016

«Чайф». «Дуля с маком»

Смешно, конечно, это звучит: «Выросли на «Чайфе». Но, в некотором смысле, так оно и есть. И запись на черно-оранжевой аудиокассете «Свема» с корявой мелкой подписью «Дуля с маком» очень точно попала тогда с ответом на большинство вечных вопросов, которые задавал себе каждый подросток в стремительно меняющемся мире. И «…Мы негодяи, мы последняя шваль…», и «…Не хочу быть таким же серым…» или «…кто же тогда даст руку мне?» — проще простого было поставить себя на место этих парней. Или встать с ними рядом.

«Дуля с маком». Разгар Перестройки. Программы «Взгляд» и «До и после полуночи». «Покаяние» Тенгиза Абуладзе и «Легко ли быть молодым?» Юриса Подниекса. Открытие супермаркета «Кировский». Нобелевская премия Иосифу Бродскому. Первая любовь. Пубертатный период.

Они были тем самым вольным ветром, которым нам всем, в конце концов, в голову надуло. Этот сквозняк так и остался с нами, хотя скрипучие, рассохшиеся форточки давно заменили на пластиковые стеклопакеты с микропроветриванием, а вечные вопросы получили совсем другие ответы.

Денис Каменщиков, 2016

1988. «Рок-н-ролл — это мы!»

Успех «Наутилуса Помпилиуса», ставшего самой популярной группой СССР, сильно расширил аудиторию Свердловского рок-клуба. Появилось первое типографское рок-издание. Активизировалась рок-н-ролльная жизнь жителей небольших городов Свердловской области. III фестиваль стал заметным культурным событием в масштабе страны.

Группа «Наутилус Помпилиус». Фото Николая Землякова

«Восемьдесят восьмой, сулящий нам достаток и покой»

(1988. Хроника)

В первые месяцы 1988 года рок-группы старательно окучивали клубы и дома культуры Свердловска и городов области. За январь—февраль состоялось не менее двадцати концертов. Особое усердие проявил тандем «Ева» + «Флаг» и молодая, но бойкая группа «Электротвист», умудрявшаяся разогревать залы почти перед всеми свердловскими командами.

В рок-клубе с прежней периодичностью проходили творческие мастерские, правда, среди групп-новичков попадалось все меньше интересных. Наступала, по определению Стерхова, «эра красных уголков», когда в рок-клуб начала проситься самодеятельность в самом кондовом смысле этого слова. Иногда это были студенты ПТУ, пару месяцев назад начавшие вместе бренчать на гитарах, а порой — рабочие какого-нибудь завода, в свободное от производственной деятельности время уже десяток лет игравшие на танцах в местном клубе.

Пример «Наутилуса» был у всех перед глазами: вчерашние студенты записались в какой-то рок-клуб, сыграли там несколько раз и — бац! — их показывают по телевизору, они собирают стадионы. Наверное, и зарабатывают неплохо. Почему бы и нам не попробовать: дурное дело — не хитрое!

Новая группа приходила в рок-клуб и заявляла, что она хочет поразить мир своей музыкой. Рудик, иногда один, иногда с кем-нибудь из музыкантов, отправлялся к ней на точку и прослушивал репертуар. Порой он был настолько плох, что этим «гениям» советовали потрудиться еще. Но в большинстве случаев группу приглашали на творческие мастерские.

Публики на такие концерты приходило все меньше. Часто значительную часть зала заполняли друзья и знакомые выступавших музыкантов. Не удивительно, что эта аудитория тепло приветствовала любой маразм, лившийся со сцены. Воодушевленная теплым приемом группа пребывала в уверенности, что она уже вписана в элитные фестивальные списки. Дальше грезились гастроли в Москве, а там — и в мировом масштабе. Вернуть музыкантов на грешную землю было нелегко. Исход беседы зависел от вменяемости и чувства собственного величия рокеров из красных уголков.

Иногда все проходило довольно гладко. Так, например, получилось с группой «Мир» — классическим ВИА, состоявшим из работников автобусного парка. Это были парни, убежденные в высочайшем качестве собственной музыки и в том, что они должны выступать на фестивале. Возражения Рудольфа всерьез не воспринимались, ведь они Музыканты, а он — какой-то администратор. После четвертого спора об их месте в списке участников будущего фестиваля уставший Стерхов включил им записи своей ижевской группы «Дисциплина». После прослушивания притихшие «миряне» торжественно пожали ему руку, признали, что он тоже Музыкант, и больше фестивальных претензий не высказывали.

И Стерхов, и Грахов, каждый со своих позиций, умели находить нужные слова для объяснения группам их истинного уровня. Объективный подход давал результаты — обиженных почти не было.

Но случались и осечки. Весной 1988 года на мастерских выступал ансамбль «Фрагмент» — скучная эстрадная музыка, но неплохие инструменталисты. После их концерта Рудик пошутил со сцены: «Да, в истории бывали разные рок-группы: «Пламя», «Сябры», вот появился «Фрагмент»». Зал оценил шутку.

Через два дня лидер и автор «Фрагмента» пришел в рок-клуб и поинтересовался, в котором из фестивальных концертов они будут участвовать? Стерхов стал ему вежливо объяснять, что, мол, так и так, надо еще поработать над материалом, подтянуть уровень… «Фрагмент» искренне удивился: «Но мы ведь самые крутые». Образованный Рудольф прибегнул к разнообразным музыкальным терминам, чтобы подкрепить свои аргументы. Ответ был тот же: «Но мы ведь самые крутые». Грахов, увидев, что у администратора разговор не клеится, попытался убедить лидера «Фрагмента» самостоятельно. Он потратил целый час своего драгоценного времени, но получил в ответ все то же: «Но мы ведь самые крутые». Случайно зашедший на огонек Калужский тоже подключился к беседе. Исчерпав все возможные доводы, он поинтересовался: «А кто для вас вообще авторитет?» — «А для нас нет авторитетов!» — «Ну а, например, «Аквариум»?» — «Да вы что, это же полное говно!» Изможденные рок-клубовцы нервно курили на площадке, а лидер «Фрагмента» с упоением рассказывал им про крутизну своего ансамбля… На фестиваль он так и не попал и наверняка до сих пор не понимает, почему.

Творческая мастерская, прошедшая 28 февраля, сильно отличалась от остальных. Набился полный зал. В программе значились «Агата Кристи», «Красный хач» и «День». Слухи об этих группах уже расползлись по городу, и концерт обещал быть интересным. Так и оказалось. «Агата», еще только нащупывавшая свой сценический имидж, показала песни из альбома «Второй фронт». «Красный хач» закрепил ноябрьский успех. Программа за зиму почти не изменилась, но сыграли ее гораздо увереннее. «День» удивил элементами театрализации. Когда музыканты уже играли вступление, солист Паша Тиганов поднялся на сцену прямо из зрительного зала. Одет он был в солдатскую шинель, что полностью отвечало духу дебютного альбома «Дня» «На западном фронте без перемен». Музыка заметно отличалась от прошлого выступления группы в СРК. Некоторые песни звучали, возможно, не очень убедительно, но прогресс был налицо.

Группа «День» начиналась как семейный дуэт Паши (бас, вокал) и Светы (скрипка) Тигановых. С появлением в 1985 году гитаристов Алексея Чепурных и Ивана Баранова «День» приобрел черты настоящей команды. После дебюта в рок-клубе группа на некоторое время впала в прерывистый анабиоз, просыпаясь только для того, чтобы удивить зрителей очередного концерта своими стилевыми экспериментами. В этот период Тиганов с приглашенными музыкантами записал альбомы «На Западном фронте без перемен» (1987) и «Мы с тобой одной крови» (1989). Они вышли под именем «Дня», хотя фактически являлись сольниками Павла Тиганова. В 1988 году к очнувшемуся от спячки «Дню» присоединились клавишник Алексей Зыкин и барабанщик Сергей Глушков. Окончательно определился стиль группы — мелодичная гитарная волна. В 1991 году Иван Баранов погиб. Его место в итоге занял Игорь Мельков. В начале 1994-го был записан альбом «Маzохитс», а через год группа «День» распалась.

На этом же концерте во второй раз после I фестиваля на сцену вышел «Тайм-Аут». Почти двухлетний перерыв не улучшил ни материал, ни звучание группы. Публика приняла их программу холодно. После этого творческий конфликт между братьями Устюговыми — Славой с его нежными чувствами к Юрию Антонову и Пашей, всегда любившим Ричи Блекмора, разорвал группу напрочь. Игорь Злобин, уже полгода стучавший в «Чайфе», перетащил Павла Устюгова к Шахрину.

2 марта узкий круг избранной тусовки собрался в малом зале театра драмы на первый концерт новой группы «Кукушкин и оркестр». Несмотря на премьеру, на сцене стояли старые знакомые. Вадик Кукушкин начинал в самом первом составе «Чайфа» (именно он и придумал это слово). Оркестрировали ему музыканты группы «Встречное движение». Потенциал был заметен невооруженным глазом, особенно понравились слушателям тексты. Дошлифовывать сыроватый материал стали летом, во время записи альбома «Харакири».

Свое двухлетие рок-клуб отмечал во Дворце молодежи 20 марта. Стерхов специально ездил в Москву, чтобы выбрать гостя. Привез записи «Нюанса». Москвичам пришлось выдержать нелегкую конкуренцию с рижским «Цементом», протежируемым «чайфами». В результате на дне рождения выступили обе группы. Компанию им составили «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе», «Кабинет» и «Чайф».

«Водопад» учинил на сцене целый спектакль. Режиссерское образование Лукашина нашло выход в полномасштабном шоу «Палата № 6 площадью 22 млн. кв. км». Музыканты по пояс были прикрыты кумачовым транспарантом с лозунгом «Товарищи! Все силы на борьбу за неукоснительное соблюдение взаимоисключающих параграфов!». Перед этой жизнеутверждающей надписью сновали «обитатели дурдома». С ночными горшками в руках они иллюстрировали песню «Жидкий стул», а под «Гой еси» на авансцене натурально повесили игрушечного мишку. Казненный косолапый почему-то вызвал у некоторых партийных товарищей нехорошие ассоциации. Он оказался тезкой Генерального секретаря ЦК КПСС. Такие намеки «Водопадам» даже не приходили в головы.

«Кабинет» выступил ровно, но несколько холодно, а «Чайф» — традиционно «горячо». «Цемент» порадовал уральцев неканоническими аранжировками известных советских песен. Наибольшее впечатление произвел «Нюанс». Программа столичных джаз-панков и музыкально, и сценически была сыграна столь качественно, что впечатленные Шахрин с Бегуновым даже пришли специально извиниться перед Рудиком за недооценку его выбора.

Весной Свердловск вдруг стал всесоюзной столицей тяжелого металла. Вроде бы всего пару месяцев назад газета «На смену!» защищала бедных металлистов от бойцов комсомольского оперотряда, которые отбирали у них цепи, браслеты и прочую амуницию. И вот на тебе — во Дворце культуры УЗТМ 22 апреля стартовал фестиваль «Металлопластика» с участием групп из Москвы, Ленинграда, Киева и Новосибирска. Устроил этот железный трехдневный смотр Лев Шульман, возглавлявший тогда уралмашевский клуб металлистов. В жюри восседали Николай Грахов, Марат Файрушин, Александр Пантыкин, Илья Кормильцев, Андрей Матвеев и другие официальные лица.

С участием свердловских групп вышла промашка. Изначально планировался фестиваль хард-рока и хеви-металла, поэтому на него заявились «Сфинкс» и «Флаг». Но в ходе подготовки металлическая тема победила, и тот же «Флаг» стал выглядеть на фоне иногородних железных гостей несколько странно.

Но свердловчанам помогали родные стены и родная публика. Открывавшему первый концерт «Красному кресту» свистели, орали и аплодировали, несмотря на еще не отстроенный аппарат и эстрадные отголоски в программе. «Сфинкс» покорил зал мастерством гитариста Овчинникова. «Евы» выехали на сцену на мотоциклах, заставив публику чихать от выхлопных газов. Но выглядели девушки бледновато — за неделю до фестиваля барабанщице Наташе Уфимцевой вырезали аппендицит, и ее пришлось заменить драм-машиной. «Флаг» показал лучший на «Металлопластике» звук, но не попал в жанр.

Из гостей больше всех не повезло ленинградскому «Фронту». В Свердловске им напомнили о почти забытом на Неве слове «литовка» и пригрозили снять с фестиваля, если они осмелятся спеть песни, не заверенные круглой печатью. Больше всего не понравилась организаторам «Высшая мера» с подробным описанием сцены расстрела осужденного. «Фронтовики» пошли на компромисс, но неудачи их преследовали: несколько раз вылетала гитара и один раз — усилитель.

Жюри, не страдавшее от излишнего патриотизма, отдало весь пьедестал почета гостям. Первый приз и 800 рублей получил московский «Тяжелый день», второй приз, 600 рублей, а также приз зрительских симпатий достались столичному «Черному обелиску». Четырехсотрублевая «бронза» уехала вместе с новосибирским «Городом». Из свердловчан только «Ева» получила бесплатный приз симпатий жюри.

«Ева» на фестивале «Металлопластика». Фото Стаса Чепурных

Тем временем в Свердловске подрастало новое поколение металлюг. Юные адепты тяжелого стиля появились в рок-клубе в самом конце 1987 года, и к весне их набралось столько, что для них пришлось проводить отдельную творческую мастерскую. Публика на них ходила специфическая. Звездами в этой среде считалась группа «Преисподняя». Она была зачата в 1985 году двумя случайно встретившимися пятнадцатилетними металлистами Андреем «Маэстро» Мироновым (бас, вокал) и Димой «Гровером», или «Вороном» Берсеневым (ударные). Сначала они создали хард-роковую команду «Узел», а через два года, когда к ним присоединился гитарист Игорь «Седой» Коновалов, под именем «Преисподней» стали первыми в Свердловске играть настоящий треш-металл. 16—17-летние парни звуки из своих инструментов и глоток извлекали абсолютно не детские. Для неподготовленного слушателя их концерт был подобен железнодорожной катастрофе, однако неподготовленные туда не ходили. Кроме того, юные обитатели «Преисподней» так искренне относились к своему творчеству и так самоотверженно любили свой тяжелый жанр, что это не могло не вызывать симпатий у более взрослых членов рок-клуба.

На майский дебют «Преисподней» в ДК Свердлова собралась толпа металлистов. Публика в зале была еще младше, чем 17-летние музыканты на сцене. Над сценой свисал огромный крест, вокалист Андрей «Маэстро» Миронов ревел дурным голосом, размахивая хаером так, что аж сцену подметал. Толпа орала и визжала в ответ. Среди беснующейся публики выделялся особо рьяный фанат в двурогой каске на голове. Он так прыгал и скакал у самой сцены, что на последней песне Маэстро достал из-за пазухи еще один крест и вручил его не ожидавшему того «рогачу»: мол, давай, неси наш рок-н-ролл дальше! Песня кончилась, включили свет, изможденная «Преисподняя» покинула сцену, возбужденная публика — зал. А рогатый фанат так и стоял у сцены с крестом в поднятой руке. Он явно не понимал, что сказка уже кончилась, и не знал, что делать дальше с символом, превратившимся в бутафорию. Заметив музыкантов «Преисподней», собиравших провода, он мычанием и какими-то знаками сумел обратить на себя внимание Маэстро. Тот подошел: «Чего тебе?» — так вот мол, ваш крест. Маэстро тоже явно не ожидал такого поворота шоу, но, пожав плечами, сунул реквизит в карман. Юный фанат металла, облегченно вздохнув, снял свою каску, спрятал ее в сумку и, радостно подпрыгивая, выбежал из зала — время было позднее, а завтра с утра надо в школу. Наблюдавшие эту сцену техники чуть не лопнули со смеху.

Молодая поросль радовала глаз. Однако склонный к пессимизму президент рок-клуба видел только признаки кризиса. 8 мая Грахов выступил на заседании правления с предложением распустить клуб. Обоснований ошарашившего всех предложения было несколько. Во-первых, кооперативы делают работу клуба, организуя коммерческие концерты рок-групп. Во-вторых, те, кем не интересуются кооперативы, не довольны сложившимся положением. В-третьих, фестиваль проводить не стоит — свердловчане перекормлены роком, и публика на него просто не придет.

Обалдевшее правление не стало решать столь глобальный вопрос кулуарно и постановило собрать через десять дней общее собрание рок-клуба. 18 мая в малый зал ДК Свердлова пришли рокеры. Грахов от ведения собрания самоустранился, всем своим видом он демонстрировал, что полностью готов к отставке и дальнейшей свободной жизни. Спорили долго. Пантыкин выступил с радикальным предложением: избрать инициативную группу и поручить ей организацию фестиваля, на котором смогли бы выступить все желающие, без всякого отбора. Собрание, значительную часть которого составляли «фрагменты», «миры» и «батоны», обрадованно проголосовало «за», но, к счастью, не хватило кворума. На тот момент в клубе числилось около полусотни групп. Нижняя часть этого списка в общем фестивале поучаствовала бы с огромным энтузиазмом. Десятка лучших групп, скорее всего, играть на таком сомнительном мероприятии отказалась бы. То, что получилось бы в результате, могло стать сокрушительным ударом по репутации Свердловского рок-клуба. Но революция (по цвету стен малого зала ее, наверное, следовало бы называть голубой) не состоялась. В итоге все просто разошлись на летние каникулы.

«Проводить платные концерты в рок-клубе хотелось тем, кого никуда не приглашали, — говорит Грахов, вспоминая это время. — Те, кого приглашали, и так деньги зарабатывали, а остальным хотелось, чтобы их кассовые концерты организовали мы. Они обижались — почему по стране ездят одни и те же. Но заявки из других городов приходили только на «звезд». Мы проводили творческие мастерские. Хорошо выступившая там группа попадала на фестиваль, этакие смотрины, где любой участник мог понравиться гостям и получить приглашение на гастроли. Все в ваших руках. Я же не буду за вас на гитаре играть!»

Илья Кормильцев тоже рассуждал о кризисе, но, с точки зрения успешных музыкантов: «Рок-клубы в стране упустили тот момент, когда нужно было стать ведущим коммерческим фактором в рок-движении. Вместо того чтобы использовать складывающуюся ситуацию благоприятствования, они сложили руки и уступили позиции дельцам, не озабоченным развитием жанра. Лучшие коллективы перекинулись туда, где лучшие условия, где лучше платят, а рок-клубы ушли в глубокомысленные размышления на уровне военного коммунизма: не грешно ли зарабатывать деньги, не грешно ли к ним прикасаться? С одной стороны, мы все такие революционные — спасу нет, а когда нам дают возможность проявить эту революционность — столбенеем. А рынок таких не терпит, он работает оперативно: спрос — предложение. Я считаю, что кризис Свердловского рок-клуба во многом, если не в основном, связан с тем, что люди не сориентировались в современной коммерческой ситуации».[27] Конечно, такое мнение тоже имеет право на существование, но если бы СРК пошел по пути зарабатывания денег, то, возможно, никто не узнал бы про «Агату Кристи». Зачем заниматься молодежью с туманными перспективами, когда можно делать гарантированные деньги на «наутилусах»…

После всплеска общей активности на недореволюционном собрании дальнейшая судьба рок-клуба опять оказалась в руках Грахова и Стерхова. Коля, вспомнив русскую присказку «кроме нас — некому», с кряхтением вновь напялил президентские регалии. Дуумвират определил, что каждый год должны проводиться два главных мероприятия — день рождения и фестиваль, а также регулярные творческие мастерские. Кроме того, Грахов начал думать над новым всесоюзным рок-событием. Правда, виделось оно ему не организационным, как в прошлом году, а имеющим более теоретический характер. Опыт научной работы Николая давал о себе знать.

Лето — традиционное время гастролей. «Наутилус Помпилиус», главная эстрадная сенсация года, со свистом покорял стадионы и хит-парады. С его легкой руки слова «рок-группа из Свердловска» или «группа Свердловского рок-клуба» становились неким знаком качества, привлекавшим и публику, и антрепренеров. «Чайф» уже вовсю плавал самостоятельно, «Кабинет», «Отражение», «Апрельский марш» пока еще двигались в кильватере «НП». Им еще предстояло найти собственную публику и доказать, что список талантов СРК не ограничен фамилиями Бутусова и Шахрина. Начал гастролировать «Водопад», оперялась «Агата Кристи», наконец-то начала собирать собственную постоянную команду Настя.

Конечно, не обходилось без осечек. Выбравшиеся в далекий Владивосток «чайфы» обнаружили, что их концерты отменили — у организаторов-комсомольцев дебет почему-то не сошелся с кредитом. Неустойку по договору пришлось выбивать случайно оказавшемуся в Приморье Андрею Матвееву, который гипнотизировал горкомовских аппаратчиков своей алой книжечкой члена Союза журналистов СССР. Запуганные обещаниями громкого скандала комсомольцы выплатили «Чайфу» все долги, и уральцы неплохо отдохнули недельку на дальневосточных пляжах.

«Агата Кристи» отправилась в первую дальнюю поездку — в столицу Киргизии. Концерты получились потогонными в самом прямом смысле — в середине августа во Фрунзе столбик термометра плясал около отметки 45 градусов. Но народ валом валил в Русский драматический театр имени Крупской — реклама в газете «Вечерний Фрунзе» (12.08.1988) была шикарной. Журналистка Е. Соболева разговаривала со Свердловском по плохо работавшему телефону, и в результате молодые музыканты превратились в монстров советского рока. «Поклонники могли лишь слышать эту группу, а не видеть. Потому что ансамбль раньше выступал только в нескольких московских домах культуры… А вот с записями им повезло — на Всесоюзной фирме «Мелодия» выпущено четыре диска… Одна из последних удач группы — съемки в коммерческом фильме «Асса»». Ни одно из этих утверждений не соответствовало действительности, но после такого анонса за кулисы к опешившей «Агате» пробивались девочки со цветами и блокнотиками для автографов.

«Кабинету» повезло меньше. Билеты на их выступления в Тюмени почему-то распространяла околофилармоническая дама из тех, кому за сорок. Она решила не париться и действовать способом, проверенным на детских спектаклях и елках. Билеты разошлись, но на утренний концерт «Кабинета» пришли дети младшего школьного возраста. Изумленные музыканты решили не менять программу, и тюменские малыши услышали то, что на уроках музыки они еще не проходили. На дневном концерте зал заполнили школьники средних классов. До «кабинетовцев» начали доходить тонкости тюменского шоу-бизнеса… На третьем концерте присутствовали старшеклассники и только на четвертом — студенческая аудитория, способная оценить грандиозность музыкальных замыслов Скрипкаря и Пантыкина. Правда, к этому моменту свердловчане были настолько измотаны общением с октябрятами и пионерами, что работать в полную силу уже не могли. Зато музыкальные горизонты тюменской детворы оказались кардинально раздвинуты.

Наступил октябрь, а с ним и новый сезон. В честь этого события выступали не звезды, а группы, подававшие надежды. Правда, некоторые подавали их уже не первый год. 1 октября в ДК Свердлова на сцену вышли знакомые всем «С-34», хардовики «Цербер» из Свердловска-44 и «Реванш», а также трэш-металлическая «Преисподняя». На следующий день открывать сезон продолжили «Арторикс» из Каменска-Уральского, «Красный хач» и настолько же «Красный крест», «Запретная зона» (ранее известная как «Группа Владимира Петровца»), «Солярис» и «Экипаж». Для половины из этой десятки концерты стали трамплином для попадания на III фестиваль, стартовавший через две недели. Подготовка к нему уже шла полным ходом.

Главной проблемой было убедить рок-клубовских звезд скорректировать свои гастрольные графики и выступить на родном фестивале бесплатно. Заартачился «Наутилус» — группа была вымотана гастролями. По словам Грахова, «в октябре 1988 года случился единственный конфликт правления рок-клуба с «Наутилусом». Когда они отказались выступать на фестивале, все посчитали, что они зазнались». «НП» все-таки удалось уломать. Одним из аргументов стал день рождения Бутусова, пришедшийся как раз на разгар фестиваля. Возможностью справить его в кругу семьи Слава пренебречь не смог.

Остальных махров разводили на бесплатные фестивальные выступления, взывая к их патриотизму и обещая рекламу. Журналисты, которые съедутся со всей страны, главным образом будут писать о них, о звездах. Для молодежи, варившейся в котле творческих мастерских, фестивали служили живой демонстрацией того, что Свердловский рок-клуб — это всамделишная «лестница на небеса»: «Когда-то Бутусов был таким же, как ты, играл на этой же сцене. А теперь погляди, вон он где. Понял? Вперед, репетируй!»

Чувствовалось наступление новых времен. Отказаться от коммерческих концертов в пользу выступления среди друзей многим становилось все труднее. Все меньше и меньше народу соглашалось помогать рок-клубу бесплатно. Приходилось искать спонсоров. Фестиваль удалось провести с помощью кооператива «Молодежный сервис» при обкоме ВЛКСМ, который имел право устраивать концерты и продавать билеты. Аппарат на фестиваль ставил Хоменко. В разгар пятничной репетиции он подошел к Рудику и удрученно сообщил, что деньги за аренду аппарата еще не пришли. «Ничего страшного, — успокоил его Стерхов, — обязательно придут!» — «Возможно, — ответил Алексей. — Но если они не придут сегодня до часу дня, мы снимаем аппарат». Несмотря на то, что на сцене уже настраивалась «Настя», фестиваль вдруг оказался под угрозой срыва. Рудик почувствовал, как костлявая рука капитализма сжала его альтруистическое горло. Он добежал до «Молодежного сервиса», взял наличные деньги и вручил их Хоменко. Проблема решилась, но осадочек остался. Это был наглядный пример того, «как быстро кончается детство».

О прошедшем фестивале, несмотря на его подчеркнуто региональный характер, писали газеты от Москвы до самых до окраин — маркетинговая политика СРК работала. Главные итоги трех октябрьских дней подвели в первом номере рок-клубовской газеты «ПерекатиПоле». Появлению типографского издания никто особо не удивился, оно выглядело вполне закономерным. Как говорил Шахрин, «Свердловский рок-клуб отличался от многих других тем, что идеи доводились до логического конца. Если затеяли печатать самиздатовские журналы, то они превратились в нормальную газету, напечатанную в типографии хорошим тиражом».

Научно-практическая конференция «Рок-музыка как социокультурный феномен» начала работу в ДК УЗТМ 18 ноября. Организовали ее Свердловский рок-клуб, обком ВЛКСМ и Уральское отделение советской социологической ассоциации. Около сорока социологов, музыковедов, психологов, журналистов и организаторов рок-клубов вновь долго обсуждали, откуда есть пошла русская рок-музыка и как ей жить дальше.

Главным событием первого дня стал «круглый стол». Представители рок-объединений страны по-разному видели будущее своих организаций. Если свердловчане и ленинградцы были полны пессимизма (Анатолий «Джордж» Гуницкий даже объявил, что «1 октября 1988 года Ленинградский рок-клуб умер»), то рок-функционеры из других городов не очень унывали. Казалось, что количество оптимизма обратно пропорционально значимости населенного пункта в рок-н-ролльной жизни страны. Самым беззаботным выглядел делегат из Душанбе М. Чертыховцев, которого волновала лишь слабая популярность рока среди коренного населения Таджикистана.

Научная деятельность началась на второй день, когда зазвучали доклады социологов. Тон здесь задавали свердловчане, которые за два с половиной года успели проанкетировать большую часть городской молодежи и всех поголовно музыкантов. Темы многих докладов банально высасывались из пальца. Вряд ли огромную научную ценность имеют данные о том, что 10 % рокеров часто конфликтуют на производстве, 64 % «имеют на работе товарищей», а 88 % не слишком внимательно относятся к такой насущной проблеме, как «медленные темпы перестройки в комсомоле». Рок-компетенцию многих докладчиков можно проиллюстрировать статьей в газете «Собеседник» (№ 27, 1988), написанной одним из участников конференции, аспирантом Московского педагогического института Валерием Ситниковым. В ней автор, рассуждая о проблемах Свердловского рок-клуба, умудрился назвать Пантыкина Алексеем, а Стерхова — Романом. Впрочем, больших ученых всегда отмечала некоторая небрежность к мелким деталям.

Общий тон и научную остроту конференции хорошо отражает цитата из коллективного доклада на тему «Рок-культура как фактор формирования политического сознания молодежи»: «В условиях перестройки политической системы нашего общества, борьбы с негативными явлениями социалистической действительности на первый план неизбежно выдвигаются темы, связанные с социально-политическими проблемами. Дальнейшее развитие тематики рока будет зависеть от изменения политической ситуации в стране, от тех жизненно важных проблем и задач, которые встанут на повестку дня перед нашим обществом».[28] И все в таком же духе.

Приятным исключением на общем фоне смотрелся доклад научного сотрудника Ленинградской консерватории Олега Сакмарова «Музыкально-интонационная среда крупного города как важный фактор развития рок-музыки». Сравнивая разные подходы известных рок-групп к своему творчеству, он приводил в пример «Аквариум» и «Наутилус Помпилиус». Интересно, думал ли тогда Олег, что в ближайшие десять лет ему предстоит поиграть в обоих коллективах?

«Апрельский марш», 1988

Музыкальную программу конференции составили концерты в том же ДК УЗТМ «Апрельского марша», «Кабинета» и «Насти», а также выступление финской группы «Giddyups» — первой рок-команды из капиталистической страны, посетившей все еще закрытый Свердловск. Еще одним зарубежным гостем конференции был редактор чехословацкого журнала «Melodie» Ян Добиаш. Неизвестно, переводили ли ему все научные доклады в полном объеме, но по их итогам он заявил в интервью газете «На смену!» (26.11.1988), что «у наших и советских непрофессиональных рок-музыкантов схожие проблемы».

В начале зимы состоялись три коллективных выезда на фестивали в Москву. 2—4-го декабря в гостиничном комплексе «Измайлово» дикая Наташа «Комета» Комарова организовала фестиваль «Сырок». Его целью было знакомство столичной публики с интересными группами из провинции, ни разу до того не выступавшими в Москве. Из Свердловска приехали трое «новичков»: «Кабинет», «Агата Кристи» и «Водопад». В зале фойе и за кулисами царил жуткий бардак, организаторы дрались с милицией, публика — с музыкантами. По воспоминаниям очевидцев, наилучшее впечатление произвела «Агата», которую с тех пор принимали в Москве, как родную.

Недавно откинувшийся после 18-летней отсидки Юрий Айзеншпис начал свою продюсерскую деятельность с организации фестиваля «Интер-шанс». Поговаривали, что на него будут приглашены толпы продюсеров, которые смогут обеспечить понравившимся группам красивую гастрольную жизнь. Этими слухами соблазнились «Агата Кристи», «Чайф», «Апрельский марш» и «Сфинкс». Из-за траура по погибшим при землетрясении в Армении концерты, намеченные на 9—11 декабря, перенесли на несколько дней. Участники терпеливо ждали, а «Сфинкс» почти в полном составе вернулся в Свердловск — в понедельник надо было выходить на работу. В столице остался только их клавишник и менеджер Володя Ведерников, имевший большие виды на потенциальных продюсеров. В отчаянии он пытался организовать выступление «Сфинкса» под фонограмму, поставив на сцену звукорежиссера Валеру Бабойлова и каких-то совсем левых людей. Но такое безобразие пресекли организаторы, и «Сфинкс» в спорткомплексе «Крылья Советов» не выступил. Впрочем, конкретного результата от «Интер-шанса» не дождались и другие группы.

А еще через неделю в Москве прошел фестиваль «Рок за демократию». В одном строю с Ириной Отиевой и «Примусом» за светлое будущее поборолись в спорткомплексе ЦСКА «Кабинет» и «Отражение».

Но борьба за демократию на песенных подмостках уже выходила из моды. В топе были многотысячные митинги. Из окна рок-клубовской комнаты открывался чудесный вид на новый небоскреб Областного комитета КПСС («Комната с серым потолком с видом на обком»). Как-то в декабре музыканты вдруг увидели толпу с красными лозунгами, двигавшуюся мимо ДК Свердлова к обкому. Все воодушевились: «Революция идет!» Оказалось, что участники очередного митинга на площади замерзли и попросились в здание обкома погреться. Коммунисты разрешили занять актовый зал, и оппозиционеры радостной гурьбой туда поспешили.

В условиях растущей уличной демократии слушать протестные песни становилось неинтересно. Те, кого волновала политика, ходили на митинги, а не на концерты. Все запреты рухнули, многие рокеры потеряли точки опоры, им стало не против чего протестовать. Социальный рок практически сдулся…

Год закончился. Лучшие группы СРК смотрели вперед с оптимизмом. Все, кроме «Наутилуса», распущенного Бутусовым. Сам рок-клуб больших надежд на будущее не питал. В морозной дымке оно выглядело призрачным и туманным.

«Долго я гадал, когда пробьет мой звездный час, и вот он пробил!»

(Всесоюзная слава «Наутилуса Помпилиуса»)

Главное событие свердловской рок-жизни 1988 года происходило не в Свердловске. Точнее сказать, это было даже не событие, а сейсмический процесс, эпицентр которого находился в Москве, а толчки и волны ощущались во всех концах страны. Всесоюзная слава «Наутилуса Помпилиуса» изменила судьбу группы, ее музыку, отношения внутри коллектива, но речь сейчас не об этом. Взлет «НП» сопровождал сильный шум. И в прямом смысле слова — бурная реакция зрителей на концертах, и в переносном — информационный гул, продолжавшийся весь год. Вся эта шумиха, ставшая фоном новых хитов, — отдельное явление, заслуживающее внимания.

Все началось еще в 1987 году. Череда побед на фестивалях от Вильнюса до Новосибирска сделала имя «НП» популярным в среде рок-фанов. Однако это сообщество, несмотря на общий подъем советского рок-движения, было относительно невелико. Всенародная слава свалилась на Славу и его товарищей в начале 1988 года.

Хит-парадов в СССР не существовало. Основой западных чартов являлись результаты продаж дисков музыкантов, а официальные тиражи продукции фирмы «Мелодия» особо не афишировались. Да и печатались на отечественном виниле далеко не все потенциальные обитатели хит-парадов.

Рейтинги популярности в СССР составлялись по письмам читателей, телезрителей и радиослушателей. Проверить объективность подобных голосований было крайне затруднительно. Например, на ежегодный итоговый телеконцерт «Песня года» зачастую попадали не совсем те песни, которые массово слушал советский народ. Однако других показателей популярности попросту не существовало.

Фотография, продававшаяся на концертах «Наутилуса Помпилиуса»

Самым престижным чартом являлся хит-парад музыкальной рубрики «Звуковая дорожка» газеты «Московский комсомолец». Столичная молодежь была более музыкально продвинутой, чем ее ровесники с Камчатки или из Ашхабада, поэтому на всплеск популярности «Наутилуса» «МК» отреагировал одним из первых. В итоговом хит-параде за 1987 год («Московский комсомолец», 03.01.88) «НП» появляется не единожды. Он занял первое место в разделе «Открытие года (лучший дебют)» и пятое — как «Группа года», пропустив вперед «Черный кофе», «Машину времени», «Секрет» и «Динамик». «Разлука» стала лучшей в категории «Фонограмма или лучший альбом». В песенной десятке оказались сразу четыре композиции «Наутилуса»: «Шар…» (5), «Скованные…» (8), «Гудбай, Америка» (9), «Казанова» (10). Бутусов стал десятым в списке певцов, а Могилевский, почему-то названный Андреем, занял четвертую строчку в категории «Разные инструменты».

В хит-параде «Московского комсомольца» песни «НП» соседствовали со шлягерами Пугачёвой, Кузьмина, Вайкуле и прочих звезд советской эстрады. Ничего удивительного, что в последних числах января на концертах в столичном спорткомплексе «Крылья Советов» уральские рокеры выступали с этими звездами на одной сцене. Публика, ломившаяся на такие «солянки», с одинаковым энтузиазмом принимала и Володю Преснякова, и Славу Бутусова, и группу «Мираж». Свердловчан заметила и благословила сама Алла Борисовна. В одном из интервью она сказала: «Они цепляют зрителя. Даже тех, кто слышит их впервые. Это самое главное для артистов, выходящих на сцену. Я вижу их желание работать, думать» («Кругозор», 1988, № 5). На студии Пугачёвой началась запись нового альбома «НП». В гастрольное турне «Наутилус» отправился вместе с «Машиной времени». Приветливо распахнул двери «Росконцерт». Началась «наутилусомания».

«Разлуку» и концертные записи, зачастую весьма сомнительного качества, в промышленных масштабах размножали полуподпольные студии. «Только что вынуждены были разбираться с кооперативом звукозаписи, который за здорово живешь взялся распространять наши кассеты… Просто гангстерская ситуация!» — жаловался Илья Кормильцев («Уральский следопыт», 1988, № 12). В апреле в киоске у Киевского вокзала Николай Грахов списал на память вот такой трек-лист:

«1. Разлука ты разлука

2. Казанова ты моя

3. Искрометная

4. Роман-повесть

5. Урожай

6. Был бы белым

7. В нашей семье

8. Рвать ткань

9. Я — твой

10. Скованная одной цепью»

Подобная самодеятельность возникала, прежде всего, из-за недостатка информации. Поклонники заваливали редакции молодежных и не только изданий просьбами рассказать, кто же такие эти «Помпилиусы». Нерасторопные ведущие музыкальных рубрик не догадывались заглянуть в самиздатовские рок-журналы Свердловска, Ленинграда, Новосибирска и других городов, которые еще год назад подробно и компетентно писали об «НП». Возможно, впрочем, что профессиональные журналисты и не подозревали о существовании музыкального самиздата. Приходилось изощряться.

Например, сотрудник газеты «Советская молодежь» (Рига, 30.01.1988) Владимир Шулаков взял интервью у «популярного в Свердловске актера театра» Олега Гущина. Этот «авторитетный» источник поведал, что в «Наутилусе», «всплывшем 6–7 лет назад на одном из фестивалей Свердловского рок-клуба, четыре человека: Бутусов, Умецкий, Хоменко и Могилевский, причем только последний учился музыке» и т. п. Но «Советская молодежь» недаром считалась одной из лучших газет страны. Через два месяца 30 марта на ее страницах подробно рассказал о «Наутилусе» Николай Мейнерт, наверное, лучший знаток творчества свердловчан во всей Прибалтике.

Вскоре статьи и заметки о «Наутилусе» веером разлетелись по страницам, наверное, всех молодежных газет страны. Информации о группе стало побольше, но ненамного. Из газеты в газету кочевали истории об уборке картошки, на которой познакомились первокурсники Слава и Дима, об экстравагантном, но не имеющем ничего общего с действительностью способе размножения моллюска Nautilus pompilius и многословные рассуждения о глубоком смысле «Взгляда с экрана» и «Скованных». Некоторые молодежки тупо перепечатывали материалы «Московского комсомольца» и «Советской молодежи», но большинство ведущих музыкальных рубрик старались блеснуть эксклюзивным мнением.

«Мне кажется, что лет 6 назад нынешний репертуар «Наутилуса» имел бы шансы и на Британских островах, а «Я хочу быть с тобой» вполне уместилась бы и в сегодняшнем хит-параде» (В. Лучников, «Комсомолец Удмуртии», 04.06.1988). «В узком галифе, с глухим воротничком и темными глазницами на бледном строгом лице предстает перед нами солист… «Наутилус Помпилиус» работает в стиле попс: с одной стороны — это предельная мелодизация музыки, с другой — шокирующее содержание текстов. В песнях свердловской рок-группы поднимаются извечные темы, но у «Наутилуса» они подаются с приставкой «супер» — это значит не просто любовь, ненависть и социальная несправедливость, а суперлюбовь, суперненависть и супернесправедливость» (Марина Левыкина, «Вперед» (Мариинск) 30.07.1988).

К середине года в информационную канонаду включились и центральные издания. «Крестьянка» и «Работница», «Пионер» и «Пионерская правда», «Комсомольская жизнь» и «Новое время», идя навстречу письмам читателей, писали о «Наутилусе». В стороне от общего ажиотажа остались, казалось, только журналы «Проблемы мира и социализма», «Свиноводство» и «Веселые картинки». Музыковед Татьяна Диденко на страницах «Музыкальной жизни» рассуждала «об опоре «НП» на традиции российского бытового музицирования», а «Комсомольская правда» (1989.04.09) объясняла В. Серову из Иркутска, «кто такая Казанова».

Подключилось и телевидение. Концертные съемки «Наутилуса» появлялись чуть ли не в каждом выпуске сверхпопулярного «Взгляда». 21 мая «Я хочу быть с тобой» показала респектабельная программа «До и после полуночи»: вся страна смотрела, как под пение Бутусова утирают слезы Пугачёва и Макаревич.

Концертные залы не вмещали всех желающих увидеть уральское чудо. «Я никак не мог понять, почему от нашей музыки стадионы сходят с ума. Но скоро это стало восприниматься как что-то естественное. Уж если нас Алла Борисовна в гости пригласила, значит, в этом что-то есть», — вспоминает Могилевский. Билеты на концерты раскупались загодя и за считанные часы. Перекупщики задирали цену в несколько раз, но не прогорали — поклонники были готовы платить любые деньги. «…Фанаты группы своей многочисленностью и несокрушимой преданностью не уступят приверженцам «Модерн Токинг». На концертах мальчики все время кричат, не в силах сдержать чувства, а девочки, как водится, плачут…» — писала газета «Тихоокеанский комсомолец» (23.07.1988).

Бутусов относился к безумству поклонниц с усталой иронией: «Девушкам, кто выкрикивает из зала «Хочу ребенка от тебя!», мы помочь ничем не сможем. Я не считаю, что шумная реакция одобрения — нужная реакция. Знаю по себе: если мне что-то нравится, я никогда не буду реагировать так, как некоторые наши зрители. Может, это от возраста. А может, оттого, что мы поем уже знакомые им песни, и никому не интересно слушать, о чем поется, а интересно продемонстрировать свое отношение к происходящему?» Ему вторил Кормильцев: «Есть такие ситуации, когда люди заняты не музыкой, а самими собой: смотрите, какие мы забавные, какие мы фанатики. Это глупо, дурно, свидетельствует об отсутствии такта. Саморазгул, глупость, показуха проявляются по-разному. В Сочи фанаты перевернули автобус с участниками концерта. Очень часто после концерта приходится выбираться из зала при помощи милиции. Такое впечатление, что перед тобой толпа дикарей: аборигены с острова Пасхи празднуют свои великие ритуальные жертвоприношения! Самое же неприятное — это те люди, которые приходят после концерта пообщаться. Человек, который уважает артиста, никогда не будет заниматься такими глупостями. Он никогда не встанет у дверей гостиницы и не будет ловить человека, возвращающегося с работы».[29]

Более уравновешенные поклонники объединились в фан-клуб «Нау», организованный Александром Турчаниновым в ДК Ленинского района Свердловска. На первое заседание, состоявшееся 1 апреля, пришли три человека, на второе — девять, на третье — 69! Через полгода в списках Фан-клуба числились 115 человек, хотя активистов было всего 25–30. Мальчики и девочки подошли к делу серьезно: приняли Устав, выпускали стенгазету «Подводник», вели обширную переписку с коллегами по обожанию со всей страны. Летом в маленькую комнатку на Сурикова, 31 приезжали гости из других городов, самый дальний путь проделала юная наутилусоманка из Кушки.

Сами музыканты отнеслись к созданию фан-клуба настороженно. «Существование такого клуба меня вначале испугало, — говорил Бутусов. — Но когда увидел, что там нормальные люди, успокоился. Правда, я не знаю, имеем ли мы какое-то значение для существования этого клуба, там важнее общение друг с другом». Кормильцев хотел, чтобы «фан-клуб взял на себя часть ноши. Хотя бы письма… Отвечать самим — нереально, а не отвечать — неудобно. Мы бы, со своей стороны, могли снабжать их фотоматериалом о группе, значками».[30] Отношения между группой и «Нау» быстро наладились, музыканты не раз распивали чаи и распевали свои песни вместе со свердловскими фанатами. В конце осени Саша Турчанинов уволился из ДК и деятельность клуба постепенно сошла на нет.

Кстати, о фотографиях. Кустарным образом размноженные плакаты, календарики и портреты группы пользовались бешеным спросом во всех концах СССР. В Москве на Арбате черно-белую фотографию Бутусова продавали за рубль, цветную — за трешку. В беседе с рок-дилетантом Александром Житинским Слава хвастался, что и сам как-то прибарахлился на Арбате: «Я купил майку совершенно потрясную — гадкого темно-синего цвета, трикотажную. На ней написано: «Наутилус Помпилиус», а ниже: «Я хочу быть с тобой». Если бы из такого трикотажа еще трусы сделать, это был бы потрясающий интернатский стиль…»[31]

Пока музыковеды искали истоки творчества «Наутилуса» в русском городском фольклоре, песни «НП» сами становились фольклором. Душным сочинским вечером по дороге в гостиницу Белкин как-то доказывал Бутусову, что они играют попсу и что никто никогда не будет просто петь под гитару, например, «Алена Делона». Как по заказу, из ближайших кустов, где сидела пьяная компания, донеслись вопли под гитару «Ален Делон не пьет одеколон». Белкин примолк и больше вопросов о народности творчества «Наутилуса» не поднимал.

Вячеслав Бутусов, Алла Пугачева и Виктор Зайцев, Свердловск, август 1988

Против такой народности не смог устоять даже «Музыкальный Олимп ТАСС». Этот рейтинг популярности тоже составлялся по читательским письмам, но был гораздо более репрезентативен, чем хит-парады молодежных газет, — за артистов каждый месяц голосовали 20–25 тысяч человек — от Прибалтики до Камчатки. Их вкусы отличались большим консерватизмом, чем пристрастия столичной молодежи, а сам рейтинг из-за массовости был довольно неповоротлив. «Наутилус» появился в конце «горячей десятки» «Музыкального Олимпа» в середине 1988 года, к декабрю достиг четвертой строчки. Только в марте следующего года он занимал вторую позицию сразу после «Ласкового мая», а к середине 1989-го съехал в самый низ десятки. «Наутилус» оказался группой больших городов. Провинциальные меломаны свердловским архитекторам предпочитали оренбургских сироток с их «Белыми розами».

В августе на экраны страны вышел фильм Владимира Хотиненко «Зеркало для героя», персонажи которого знакомятся на концерте «Наутилуса». Группа исполняет в фильме всего полторы песни, но на афишах ее название писали гораздо крупнее, чем фамилию малоизвестного тогда режиссера. Кинопрокатчики знали, чем завлечь зрительские массы. Понимала, как заработать, и Всесоюзная фирма грамзаписи «Мелодия». Осенью на прилавках магазинов появилась пластинка «Наутилус Помпилиус/Бригада С», записанная живьем на «Рок-панораме-87». Музыканты обеих популярных групп не имели к этому релизу никакого отношения, он был на сто процентов пиратским. Но о таких мелочах, как авторское право, в Советском Союзе мало кто думал.

В родном городе за 1988 год «помпилиусы» отыграли шесть раз. Четыре выступления состоялись за одни августовские сутки. В ночь на субботу «НП» принял участие в премьере «Зеркала для героя» в «Космосе». Днем группа исполнила две песни на Центральном стадионе перед программой Аллы Пугачёвой, затем дала сольный концерт в ДК УЗТМ, а потом успела на стадион на вечернее шоу Аллы Борисовны. Трудно сказать, кого свердловская публика приветствовала восторженней: Примадонну, находившуюся тогда в самом расцвете сил, или земляков.

«Наутилус», несмотря на любые романы со столичными концертными организациями, продолжал оставаться группой Свердловского рок-клуба. Отношение к собственным суперзвездам в СРК было двойственное. Алексей Хоменко запомнил, как «НП» в рок-клубе попрекали «зарабатыванием денег на кристальной рок-н-ролльной идее». Однако, по мнению Рудольфа Стерхова, «классовая ненависть не была массовым явлением. Скорее, наблюдалась некая растерянность: «Наутилус» ушел в большое плавание, оторвался от родной почвы, а как же мы без нашего хедлайнера?» Как бы то ни было, в большинстве публикаций об «НП» упоминался и Свердловский рок-клуб, и его группы, наступающие на пятки лидеру: «Чайф», «Кабинет». Бутусов и сам в интервью рассказывал о своих товарищах: «Из наших мне больше всех нравится «Настя», «Апрельский марш» нравится. Но больше всех мне нравится группа «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе»! Это для меня что-то недосягаемое. Я так никогда не смогу. Поэтому я им просто завидую. Они так отвязываются!»[32] «Голожаберный моллюск», словно ледокол, плыл по морю шоу-бизнеса, расчищая путь для земляков.

На концертах в Ленинграде в начале октября Слава выглядел страшно усталым. Свидетель этого выступления Андрей Радин писал: «Казалось, что толпы фанатов, ажиотаж выбивают его из колеи. Такое чувство, что нет у него радости от того, что весь зал вместе с ним поет, … что в проходах зала молодежь танцует…»[33]

Через пару недель, во время III фестиваля СРК, Слава признался: «Похоже, со мной происходит то, что принято называть творческим кризисом. Думаю, «Наутилус» не скоро появится на сцене» («Красный боец», 19.02.1989). В ноябре «золотой состав» был распущен или, по официальной версии, отправлен в творческий отпуск.

В итоговом хит-параде «Московского комсомольца» за 1988 год (06.01.1989) «Наутилус Помпилиус» прочно оккупировал первые строки: «Лучшая группа», «Лучшая пластинка» («Наутилус Помпилиус/Бригада С»), «Лучшая фонограмма» (все та же «Разлука» плюс на девятой строчке их же «Лучшие песни»), «Песня года» («Я хочу быть с тобой» — 97 % голосов). Бутусов — второй певец (после Кузьмина), второй композитор (после Кузьмина) и восьмой поэт-песенник. Кормильцев занял в этой же категории третью строчку (после Кузьмина и Гребенщикова). Кстати, четвертой по популярности певицей года читатели «МК» вдруг назвали Настю Полеву — ледокол «Наутилуса» работал!

Год «наутилусомании» закончился. Неповоротливые издания еще весной 1989 года писали о «золотом составе» как о действующей группе, безутешные фанатки быстро утешились и переключились на другие объекты обожания, а «Наутилус Помпилиус», резко вильнув в сторону, лег на новый курс.

«Ах, как чудесны конкурсы песни»

(III фестиваль)

III фестиваль стал пиком существования Свердловского рок-клуба. Многие свидетели — и игравшие на сцене, и сидевшие в зале, — вспоминают 14–16 октября 1988 года, как самое яркое событие в их музыкальной жизни.

Свердловский рок-клуб не пошел по пути ленинградских коллег, собравших на своем VI фестивале группы со всей страны. Уральский смотр носил подчеркнуто региональный характер — самый дальний путь до его сцены пришлось проделать верхотурскому «Водопаду» (участники, спешившие на родину из собственных гастрольных поездок, не в счет). Эта «местечковость» сыграла на руку СРК: эксперты и журналисты из Москвы, Ленинграда и других городов сами приехали на Урал, чтобы увидеть лучшие силы рок-клуба. Конечно, сыграл свою роль и правильный маркетинг. Грахов и Стерхов охотно предоставляли визитерам из других городов контрамарки. Самым ценным гостям, вроде издателей авторитетных питерских журналов Андрея Бурлаки и Александра Старцева или музыкального редактора телепрограммы «Взгляд» Марины Лозовой, при помощи обкома комсомола даже оплачивали дорогу.

Фестиваль проходил по высшему разряду. Впервые он обосновался в 1380-местном зале Дворца молодежи. Впервые специально к нему были напечатаны небольшой художественный плакат и газета-программка с информацией обо всех участниках. Впервые зрители могли свободно оставлять отзывы о выступлениях на бумажных «Стенах демократии» в фойе. Впервые весь фестиваль снимался на видеопленку. Впервые после окончания фестиваля организовали банкет для его участников и гостей. Свердловск устанавливал планку организации подобных мероприятий, причем на недостижимой для многих высоте.

Традиционный Александр Калужский с традиционным небольшим опозданием открыл вечерний пятничный концерт. Первой выступала «Настя». Группа всего четыре месяца назад обрела постоянный состав, и это выступление стало для нее дебютом на большой сцене. Сама Настя даже назвала его генеральной репетицией будущих гастролей. Луч прожектора выхватывал из темноты только солистку, одетую в темное, ее золотистые волосы будто излучали теплый свет. Настя почти не двигалась, лишь чуть-чуть пританцовывала на месте. Из семи песен только две были знакомы публике по «Тацу», и, естественно, именно «Вниз по течению неба» и «Ариадну» принимали лучше всего.

Программа «Насти» стала замечательным открытием фестиваля, тем более что такую музыку лучше всего было слушать на свежую голову. «Стена демократии» покрылась восторженными откликами, а критическая надпись: «Настя, Егора Белкина тебе не перепеть, даже и не пытайся!» — была начертана явно женской рукой и к музыке вряд ли имела отношение.

«Апрельский марш» показал песни из альбома «Голоса», которые в Свердловске мало кто слышал живьем. Начав с тягучей «Японии», «марши» постепенно наращивали темп, раскачивая зал. Настя, вышедшая для «Голосов», вывела на сцену за руку юношу в коротких штанишках, который так дергался, что слова «слышишь голоса» приобрели явный психиатрический оттенок. Припадочным шоуменом оказался одноклассник Симакова, КМС по бегу Валера Аминов. На следующих песнях, оставшись без Настиного присмотра, он совсем распоясался и натурально ползал по сцене, к тому же периодически вплетая в музыку трубные звуки где-то найденного старого тромбона. Зал с каждой песней радовался все сильнее. Сложность материала уральскую публику не смущала, «АМ» даже вытащили на бис, заставив сыграть «Тормозную».

За кулисами Бурлака, которому «Марш» очень понравился, разъяснял менее продвинутым журналистам, что эта группа ближе к московской эстетике, а это в сочетании с традиционно-уральским подходом к качеству дает очень интересный эффект. Гришенков не возражал, признаваясь, что в последнее время сильное впечатление на него произвели «Звуки Му», «Вежливый отказ» и «Нюанс». Видимо, такие вкусы разделяли не все. На «Стене демократии» появилось категорическое требование: «Мишу — в оперу, бритого (Гришенкова) — на зону, остальных — по надобности», но оно меркло на фоне положительных отзывов.

«Чайф» подготовил для фестиваля совершенно новую программу и нового гитариста. Любимым музыкантом Паши Устюгова был Ричи Блэкмор, и такой вкус заметно утяжелил звучание группы. Гитарные запилы в песнях Шахрина для многих стали неожиданностью. Михаил Перов даже окрестил новый стиль «Чайфа» хард-бардом. Но зрители, казалось, не обратили на эти аранжировки никакого внимания. Если бы «Чайф» вместо Паши включил в свой состав хоть струнный квинтет, хоть духовой оркестр, его бы ждал на родине одинаково восторженный прием. Публика любила песни «Чайфа», а что группа придумает для их расцветки — дело десятое. Из новых номеров особенно понравились «Крепость», «Делай мне больно» и «Утро, прощай». Шахрина & Со вызывали на бис трижды. Перед исполнением «Рок-н-ролл — это я» Володя намекнул, что после этой песни «очень хорошо расходиться, гуляя по ночному городу». Концерт закончился.

Избалованная свердловская публика уже начала привередничать — билеты на дневные концерты продавались куда медленнее, чем на вечерние. От «утренников» мало кто ждал сенсаций. Возможно, зря — главный фестивальный скандал случился днем в субботу.

«Водопад» выступал в Свердловске третий раз, но то, что они способны петь не буратиночьими голосами, стало для многих откровением. Конферансье Сергей Лукашин остроумно представлял новые песни, а две старые специально «подогнал» под текущий политический момент. Объявляя переделанную почти до неузнаваемости «Мой папа аппаратчик», он объявил, что не прошло и года после записи этой песни, как Михаил Сергеевич прислушался к мнению уральских рокеров и отправил часть членов Политбюро на пенсию. В «Рейганке» в связи с разрядкой и потеплением сменили припев, и теперь он звучал «Рейган — наш лучший друг!».

Вячеслав Колясников («Водопад»). Фото Дмитрия Константинова

Перед последним номером Лукашин вышел на сцену со свернутым в трубку плакатом и сказал: «Пока мы здесь наслаждаемся жизнью, в ивдельской колонии уже четвертый год сидит певец Александр Новиков, вся вина которого в том, что он на несколько лет опередил Закон об индивидуальной трудовой деятельности. Музыканты групп «Водопад», «Красный хач» и «Флаг» первыми подписали письмо в Верховный суд с просьбой о пересмотре дела Новикова». Сергей развернул плакат с текстом письма и предложил всем желающим подписать его в фойе Дворца молодежи после концерта. Зал притих. Раздалось несколько испуганных хлопков.

На сцене появился вокалист «Водопада» Слава Колясников и под акустическую гитару спел песню «Бардам России», в которой Новиков стоял в одном ряду с официально неоцененными Родиной Высоцким, Галичем и Башлачёвым. В зале поднялась группа журналистов из московского «Урлайта». Стали вставать другие люди, загорелись огоньки спичек. Пеню проводили громкими аплодисментами.

То, что творилось в гримерке «Водопада» сразу после выступления, описал сам Лукашин: «Дверь распахнулась, как от удара ногой. Но то была не нога, то была грудь Люции, куратора свердловского рок-н-ролла от управления культуры. Она порывисто вздымалась, чуть ли не до носа, и падала вниз так, что потрескивали бретельки. Страшное зрелище, но красивое. За спиной Люции выросли обком комсомола в лице Марата Файрушина и рок-клуб в виде Рудольфа Стерхова. Груди у них были некрасивые, зато щеки красные, и трудно было понять, является ли эта краснота выражением праведного гнева или вызвана неловкостью от необходимости исполнять неприятные служебные обязанности. Люция поперла с порога:

— Вы что?!! Вы соображаете, что вы делаете, или нет?! Кто вам дал право устраивать митинги?! Вы хотите погубить все наше дело?!

— Об чем речь-то? Сейчас, кажись, гласность и эта, бляха-муха… Перестройка, вот! Разрешено.

— Не прикидывайтесь идиотами. Можно подумать, что вы поверили в это! Ха-ха-ха три раза!

— Мы поверили. А что нам еще остается?

— Ха-ха — сто раз! И спасибо, что нам с вами так весело! Хронически весело. Послал же мне господь на шею таких…

Каких послал ей господь, осталось невыясненным. Но зато об этом хорошо узнали в коридоре, куда она выскочила, базнув дверью… Марат и Рудик дверь прикрыли тихо».[34]

В перерыве между концертами «Водопад» собрал под своим письмом больше тысячи подписей. Подписывали журналисты, простые зрители, даже милиционеры. Музыканты не особо расщедривались на автографы. Новикова в их среде недолюбливали…

Больше ничего интересного днем в субботу не произошло. И «Красный хач», и «Флаг» выступили одинаково удручающе. Пока солист «КраХа» пытался возбудить зал своими яростными воплями на обличающие застой темы, зрители расшифровывали непонятное слово «хач». Самой удачной была версия «хозяйственно-административная часть». После финиша лишь маленькая группа поддержки с минуту поскандировала «Красный хач!» и, исполнив свой долг, быстро утихомирилась.

«Флаг» не вызвал даже таких натужных эмоций. Реакцию зала можно описать стандартной формулировкой «три хлопка». Не возбуждали ни песни на актуальные темы типа борьбы с коррупцией и тысячелетия крещения Руси, ни демонстрации технических возможностей действительно отличных музыкантов «Флага». Зал явно скучал.

Вечером в субботу Дворец молодежи чуть не лопнул — выступал «Наутилус». Да, в расписании значились три группы, но народ ломился именно на «НП». Поговаривали, что рисование фальшивых пригласительных в архитектурном институте поставили на поток, в результате чего на каждое кресло в зале претендовали не менее трех зрителей.

«Отражению» и «Солярису» пришлось нелегко, их воспринимали как неизбежный киножурнал перед желанным фильмом. Это мобилизовало обе группы, и они отыграли замечательно, на что, правда, не все фаны «Наутилуса» обратили внимание.

Оптимисты из «Отражения» даже нашли в создавшемся положении свои плюсы. Сразу после концерта они заявили, что еще ни разу не выступали в таком переполненном зале и на таком прекрасно настроенном (причем не ими) аппарате. Группа играла песни из своего нового альбома «Членский взнос» и рубилась так яростно, что к концу программы сумела раскачать настроенный абсолютно на другую волну зал. За кулисами на усталых «отраженцев» накинулся Грахов: «Молодцы! Так клево сыграли!» Такие оценки президент раздавал столь редко, что ценились они на вес золота.

После пост-панка «Отражения» перестраиваться на джаз-фанк «Соляриса» было нелегко даже непредвзятому слушателю, а уж толпа, считавшая минуты до появления обожаемых кумиров, и вовсе не собиралась вникать в сложные траектории стилей. У лидера «Соляриса» Володи Кощеева болело горло, петь в полную силу он не мог и все надежды возлагал на свой саксофон. Как выяснилось, не зря. Саксофон Кощеева и гитара Андрея Старостина доставили истинное наслаждение тем, кто пришел в этот вечер слушать Музыку. Впечатление не испортило даже политизированное стихотворение, колом торчавшее в эстетской программе «Соляриса». Аплодировали группе хорошо, хотя, возможно, за то, что она освободила сцену.

Когда Бутусова под конвоем милиции провожали в зал, зрелище напоминало огромный корабль, разрезавший толпу маленьких лодочек. Кто-то совал ему в лицо микрофоны, задавая вопросы, девочки просили автографы… А индифферентный Слава шел, никого не замечая. Картина называлась «Звезда на родине».

Милиция заняла позиции прямо за колонками, чтобы не пустить самых экзальтированных поклонниц на сцену. Калужский объявил «Наутилус Помпилиус», зал облегченно взревел. Бутусов в черном сильно приталенном костюме подошел к микрофону, завязал глаза черной повязкой, начал «Бриллиантовые дороги». Зал млел. Над головами заколыхались несколько огромных букетов, которые Бутусов не видел… Он хотя и снял повязку через пять минут, но глаза во время пения не открывал.

Звучали новые песни и сильно переаранжированные старые. Мало кто обращал внимание, что инструментальный фон так перегружен разнообразными красивостями, что порой просто разваливается на вычурно разрисованные куски. Особенно это было заметно в старых хитах. В «Князе тишины» неожиданно появился элемент, остро напоминавший милицейскую сирену (наверняка стражи порядка кайфанули), да еще мощный хор в «Гороховых зернах» вызвал ассоциации с ансамблем песни и пляски МВД. Контраст с прежними вариантами песен, записанными тремя-четырьмя музыкантами, делал нынешний сверхсостав еще более монструозным. Великолепная семерка старалась вовсю, доказывая необходимость каждого инструменталиста. При этом белкинские гитарные соло иногда казались просто лишними, а некоторые хоменковские клавишные выверты вызывали улыбку и сострадание. Но залу было пофиг. Он хотел смотреть и слушать только Славу.

После бисового «Я хочу быть с тобой» Калужский поздравил Славу с днем рождения и подарил ему будильник. Скандирование «Слава! Слава!» перешло в «По-здра-вля-ем!». Публика долго не успокаивалась.

В воскресенье днем Дворец молодежи заполнил совсем другой народ. Шипасто-цепястые подростки со своими не менее металлизированными подружками пришли слушать кумиров ПТУ — группу «Красный крест». Ну да, «Еву» они тоже воспринимали: «Это наши клевые девчонки». Ко всей остальной музыке они относились снисходительно, а «Наутилус» вообще презирали.

Впрочем, открывавшему концерт «Экипажу» на реакцию зала было наплевать — эта группа вообще никогда за успехом у публики не гналась. Скорее, ее задели слова Калужского, что этот концерт — молодежный. Клавишник Костя Бахарев, отвлекшись от своего арт-рока, уточнил, что членам группы на четверых — 125 лет, и снова погрузился в арт-рок. «Экипаж» не старался понравиться зрителям и своего добился. «Только пьяный и алкаш будет слушать «Экипаж»», — писали остроумные металлисты на «Стене демократии».

«Арториксу» с вниманием публики повезло чуть больше. Рокеры из Каменска-Уральского удачно упаковались в проклепанную кожу и сыграли что-то похожее на «Черный кофе». Ортодоксальным металлистам это уже казалось попсой, но в качестве аперитивчика подобный напиток вполне годился. «Арториксу» вежливо похлопали, хотя на «Стене демократии» и осталась красноречивая надпись: «Попахивает цирком».

«Еву» встречали гораздо теплее. Еще перед их выходом кто-то проорал из зала: ««Еву» хочу!» — «Все хотят», — парировал Калужский, и появились желанные «евушки». Сами «евы» считали свое фестивальное выступление неудачным. Их постоянная вокалистка Лена Бусыгина отсутствовала. Заменять ее пришлось 17-летней гитаристке Наташе Тетериной, которая страшно волновалась, что сказывалось на ее голосе. Да вдобавок у Любы Трифановой (соло-гитара) после первой песни лопнула струна. Меняли ее долго и безуспешно. Любе пришлось взять другой инструмент. Ритм выступления поломался, однако к концу получасового концерта девушки смогли вернуть драйв в музыку и в зал. Увешанная шипами публика расходилась на перерыв удовлетворенная, предвкушая выход на сцену еще более металлического «Красного креста».

В перерыве самые импозантные металлисты позировали перед телекамерами, рассказывая, что «Наутилус Помпилиус» — средненькая команда по сравнению с такой интеллектуальной группой, как «Красный крест», и жалуясь на сержанта Старкова из 8-го отделения милиции, который отбирал у них цепи и другую амуницию.

Своих преданных фанов «Красный крест» не разочаровал. Концерт проходил по всем правилам: инструменты ревели и рычали, вокалист рычал и ревел, в воздухе реяли флаги и хаера. Металлисты на сцене и в зале остались довольны друг другом.

А в это время за кулисами царила легкая паника. В вечернем концерте должен был играть Вадик Кукушкин, но его «Оркестр» к выступлению оказался не готов — отсутствовал барабанщик Шура Плясунов. Последние сведения от него поступали из Москвы, однако на всесоюзный розыск не оставалось времени — надо было спасать фестиваль. По Дворцу молодежи заметался Шахрин, собирая музыкантов в кучки и что-то им горячо втолковывая…

В 19.30 зрители рассаживались в зале. Многие вытягивали шеи и выворачивали головы — в центре сидели Андрей Макаревич и Валерий Ефремов из «Машины времени». У них завтра начинались гастроли в Свердловске, и музыканты самой именитой рок-группы страны специально приехали пораньше. Когда Макаревича привели в пресс-центр, где толклись журналисты из Москвы и Ленинграда, у тех челюсти отвисли. Главный «машинист» рассказал, что с «Наутилусом Помпилиусом» знаком хорошо, но других свердловских групп, к сожалению, пока не слышал. Сокрушался, что успел только на последний концерт и не увидел, например, «Чайфа». Извинившись, он поспешил в зал.

Калужский поздравил собравшихся с Днем работников рок-н-ролла, провозглашенным год назад на конференции рок-клубов в «Селене», и объявил, что часть музыкантов «Оркестра Вадика Кукушкина» не успела прилететь, поэтому зрителей ожидает специальный сюрприз. Открыла концерт «Агата Кристи». Реакция публики показала, что за последний год коллектив успели полюбить, а многие песни из недавнего альбома «Второй фронт» — выучить наизусть. По словам Вадика Самойлова, группа учла негативный опыт своих предыдущих концертов и постаралась не допустить на сцене ни одного промаха. Ей это удалось. Как писала газета «ПерекатиПоле», «когда «АК» на сцене, энергия хлещет в зал под большим напором. Приятно ощущать эту молодую необузданную силу, это юношеское желание разом утвердить себя на вершине музыкального Олимпа».

Выступление «Агаты Кристи» не оставило равнодушных. Это был прорыв в другую возрастную и качественную категорию. Макаревич тут же заявил, что «Агата» ему очень понравилась. На следующий день группа получила предложение записать и выпустить пластинку. Фестиваль стал толчком к «сбыче» самых смелых «мечт».

Для молодой «Агаты Кристи» это был первый рок-клубовский фестиваль. Как ни странно, но опытный «Кабинет» тоже являлся в некотором роде дебютантом. Два года назад он выступал как «Группа Игоря Скрипкаря», а II фестиваль пропустил. Кроме того, в составе «Кабинета» в этот вечер дебютировал гитарист — прекрасно знакомый всем Михаил Перов. Он отлично вписался в коллектив, с некоторыми музыкантами которого был знаком больше десяти лет.

«Агата Кристи», 16 октября 1988. Фото Александра шишкина

«Кабинет» выступил мощно, академично и авторитетно. Звук был самым чистым на фестивале — Полковник оказался, как всегда, на высоте. Пантыкину не помешала даже высокая температура — талант никакой ангиной не прошибешь. «Я лично не знаю больше ни одного столь пригнанного во всех подробностях рельефа рок-коллектива», — писал впечатленный этим концертом Илья Кормильцев.[35] Публике особенно понравились новые песни — «Дикая любовь» и «Грезы псов».

Пока зрителей в фойе дворца развлекало «Общество Картинник» во главе с народным панк-скоморохом России Б.У. Кашкиным, в зале кипела настройка неимоверного количества инструментов. За кулисами на дверях, ведущих на сцену, белела бумажка со списком групп. Могло показаться, что фестиваль еще и не начинался — в расписании перечислялись «Апрельский марш», «Агата Кристи», «Наутилус», Настя, «Кабинет», «Чайф»… Это был порядок участников грандиозного заключительного джем-сейшна.

Организатором и главным мотором этой затеи стал Шахрин: «Я до сих пор не понимаю, как у меня хватило наглости все организовать. Я что-то обговорил с музыкантами, составил примерный список песен, и мы на словах договорились, кто за кем играет и как будут происходить переходы». Никто ничего не репетировал…

По рассказам очевидцев, к музыкантам, нервно курившим на заднем крыльце, подошел Макаревич и робко поинтересовался, а нельзя ли и ему поучаствовать в общем действе. Ответил мэтру самый юный из курильщиков, 19-летний Женя Зорин, выполнявший на фестивале функции «человека на подхвате». «Нет, джем-сейшн только для членов Свердловского рок-клуба!» — с вызовом отчеканил Женька, и расстроенная столичная звезда отправилась в зрительный зал.

На этот раз обошлись без Калужского. Шахрин сам объявил, что фестиваль стал для музыкантов серьезной работой, и теперь они хотят совместно отдохнуть, причем прямо перед зрителями.

Начали с двух песен пострадавшего Вадика Кукушкина, которому подыгрывали все. А затем понеслось… Толпа в несколько десятков музыкантов, меняясь фронтменами, исполнила «маршевскую» «Милицию», «агатовского» «Пинкертона», «кабинетовский» «Ритуал». Настя в обнимку с Бутусовым пропели «Клипсо Калипсо», а затем вся толпа во главе со Славой отрок-н-роллила «Разлуку». Несмотря на столпотворение, ощущения бардака не возникало. Наработанный профессионализм давал о себе знать — музыканты на лету подхватывали чужие мелодии, которые в общем оркестровом исполнении приобретали другую окраску, но оставались прежними «Пинкертоном», «Ритуалом» и «Клипсой».

Песни шли почти без остановки, менялся ритмический рисунок, за барабаны садился другой ударник, басисты начинали свои партии, не замедляя нон-стопа. Шахрин дирижировал происходящим. Володя держал в голове, кто идет за кем, и, если бы он не отбивал ногой ритм и руками не показывал, кому пора вступать, все могло бы развалиться.

Владимир сам не скрывает, что организационная структура этого мероприятия была им спонтанно скопирована с «Поп-механики»: «Я определил три-четыре человека на сцене, которые знали, что и после кого они играют. Остальная массовка, стучащая во все, что только можно, создавала прекрасный фон основному действу».

Джем стал серьезным испытанием для звукарей. По количеству инструментов сцена Дворца молодежи могла поспорить с оркестровой ямой оперного театра, и весь этот биг-бэнд требовал подключения и отстройки. За пультом колдовал в двадцать рук десяток техников всех групп. Сотрудничество оказалось успешным — звуковых провалов никто не зафиксировал. Закончился джем хоровым исполнением «чайфовского» гимна «Вместе немного теплей».

На этом эмоциональном пике началась торжественная раздача слонов. Областное управление культуры наградило Николая Грахова почетной грамотой «За многолетний самоотверженный труд в становлении Свердловского рок-клуба». Подобных регалий удостоились также Калужский со Стерховым. Приз зрительских симпатий получил (кто бы сомневался!) «Наутилус Помпилиус». Приз прессы достался «Чайфу», а оргкомитета — «Кабинету». Сами рокеры наградили «За штурм и натиск» «Агату Кристи». Настю Полеву назначили «Леди Рок». «Отражение» удостоилось приза «За способность слышать музыку во время перестройки», а «Апрельский марш» — «За то, что вся страна на марше».

После этого все участники и гости фестиваля отправились в ресторан «Старая крепость» на праздничный банкет. Гудели до четырех часов утра.

III фестиваль рок-музыки еще не успел даже закончиться, а Грахов уже порадовался, что стало меньше рока и больше настоящей музыки. Эти слова определили магистральное направление развития СРК как минимум на ближайший год.

«Говорят передовицы газет…»

(Рок газетных полос)

Если полистать энциклопедию рок-самиздата «Золотое подполье» Александра Кушнира, можно увидеть, что 1988 год стал периодом расцвета самодельных рок-журналов по всей стране. Но для Свердловского рок-клуба это был пройденный этап. Последний номер «Мароки», появившийся летом, уже не вызывал прежнего интереса ни со стороны читателей, ни со стороны правления. Грахову хотелось чего-то более «настоящего», издания, пахнущего типографской краской.

Впервые аромат этой субстанции ощутили в рок-клубе летом 1988-го. Перед самым фестивалем из Верхнепышминской типографии привезли пачки с печатной продукцией, украшенной знакомой вороной. Творческое объединение «Телефакс» (кооператив — спонсор фестиваля) отдал свой рекламный листок под специальный выпуск Свердловского рок-клуба. На четырех полосах формата А4 размещалась краткая информация об участниках III фестиваля. К гостям этого праздника листок обращался задушевно: «Здравствуй, друг!» При этом несколько смущала несоразмерность масштабов. Фестиваль проходил во Дворце молодежи вместимостью 1400 человек, то есть общее количество его зрителей было не больше семи тысяч (а в реальности вдвое меньше, ведь многие ходили на все концерты). Тираж же спецвыпуска был 50 000 экземпляров. Таким количеством бумаги можно было оклеить весь Дворец молодежи, причем как внутри, так и снаружи.

Самые внимательные из полусотни тысяч потенциальных читателей могли заметить, что материалы готовились в спешке. На текстах, написанных будущим редактором газеты «Рок-хроника» Михаилом Орловым, это почти не отразилось, но вот фотографии-то подкачали. Информацию о «Наутилусе» иллюстрировал кадр выступления «Группы Егора Белкина» из балабановской короткометражки «У меня нет друга». Чтобы надпись «Белкин» на заднике не вводила читателя в ступор, кадр напечатали в зеркальном виде, отчего буквы приобрели сходство с символами греческого алфавита. Общего снимка «Отражения» не нашли, дали четыре микроскопические персональные фотографии музыкантов. Заметки про «Флаг» и «Водопад» не проиллюстрированы вовсе.

Впрочем, эти мелочи заметны только при внимательном прочтении. В 1988 году публика была не избалована музыкальной информацией. Спецвыпуск ценой в 30 копеек продавался неплохо, хотя весь огромный тираж разойтись не мог физически. Последние экземпляры использовались в рок-клубе в качестве оберточной бумаги еще три года спустя. Рекламный листок еще не являлся газетой, он служил подробной фестивальной программкой. Настоящая газета появилась только по итогам фестиваля. 14 ноября была подписана в печать двухполоска «ПерекатиПоле». Эта дата может являться началом истории официальной отечественной рок-н-ролльной прессы — «ПП» стала первым в СССР периодическим типографским изданием, полностью посвященным рок-музыке. Формально она была опять-таки спецвыпуском рекламного листка «Телефакса», поэтому в выходных данных в качестве редактора указан работник кооператива Ю.С. Борисихин. Истинные авторы и редакторы газеты укрылись за скромным псевдонимом «Редколлегия».

Александр Калужский и Ильдар Зиганшин, 1991. Фото Дмитрия Константинова

Название «ПерекатиПоле» придумал бывший администратор рок-клуба и редактор «Свердловского рок-обозрения» Александр Калужский. Во-первых, это была точная калька с уважаемого тогда американского издания «Rolling Stone», а во-вторых, в редколлегию вошли люди, часто менявшие место жительства: сам Калужский, Орлов и Алексей Одинцов.

Первая рок-публикация Алексея Одинцова появилась не где-нибудь, а в Великобритании в 1985 году. В газете английских коммунистов «Morning Star» каждую пятницу выходила музыкальная колонка. Журналист из Новосибирска послал туда письмо, где поделился впечатлениями о последнем альбоме «The Style Council». Корреспонденцию из Сибири в «Morning Star» напечатали, газета дошла до киосков «Союзпечати», и Алексея тут же с почетом пригласили на первый в Новосибирске подпольный рок-фестиваль в общежитии НГУ. Осенью 1986-го Одинцов впервые побывал в Свердловске — он выступил с лекцией об английском «новом джазе» на семинаре СРК, а в 1988 году переехал на Урал, сменив редакцию «Науки в Сибири» на редакцию «Науки Урала».

Калужский, Орлов и Одинцов стали авторами главного материала, фестивального репортажа, занимавшего обе полосы газеты. Были распределены задания — кто о ком пишет. Орлов взялся за «Водопад», «Красный хач», «Арторикс», «Флаг». Калужский описывал выступление «Апрельского марша», «Насти», «Чайфа», «Агаты Кристи», «Отражения», «Кабинета». Никто особо не хотел писать про звёздный «Наутилус». Скользкую тему поручили Одинцову, новичку в Свердловске. Он же написал про «Еву» и «Солярис». Потом редколлегия вместе с Граховым составили «Фестивальный топ».

Редактировал газету, то есть слегка выравнивал стилистические различия между заметками и составлял из них единый текст, Калужский. Он же написал вступление: «Если ты захочешь, чтобы нас «прикрыли раз и навсегда», ты сам решишь, куда тебе писать и обращаться… Принцип «либо хорошее, либо ничего» подходит больше для покойников. Рок — мы в этом убеждены — явление живое. Ярким подтверждением его жизнеспособности стал Третий фестиваль свердловской рок-музыки».

Заседания редколлегии проходили в мини-гостинице Уральского отделения Академии наук, где тогда жил Одинцов. Алексей, имевший большой опыт работы в газетах, рисовал макеты выпусков «ПП». Выпуском газеты, всеми финансовыми, техническими и организационными вопросами занимался Грахов, специально под этот проект взявший деньги в долг у родителей. Первое «ПерекатиПоле» вышло в свет тиражом 25 000 экземпляров и быстро раскатилось по всей стране.

Между первым и вторым выпусками перерывчик составил почти год. Пачки нового «ПерекатиПоля» привезли из типографии прямо на IV фестиваль СРК. За год газета вдвое увеличила объем и сменила издателя, теперь она выходила как совместный выпуск «Вестника НТТМ» и Свердловского рок-клуба. Четыре полосы были посвящены событиям прошедшего года, но накопилось их столько, что все просто не вошли. Одинцов до сих пор жалеет, что не удалось напечатать его впечатления о концерте Пола Саймона в Московском Зеленом театре. Зато в «ПП» нашлось место для анкеты участников фестиваля, интервью с Граховым и датскими музыкантами, посетившими Свердловск, рецензий на вышедшие магнитоальбомы, отрывка из повести Калужского о «Наутилусе» «Секстет-а-тет» и анонса фильма «Сон в красном тереме». Отдельное место отводилось письмам читателей, которые пришли на адрес рок-клуба, указанный в первом «ПП», из Томска, Куйбышева, Чернигова, Харькова и многих других городов. Редакция ответила только на одно из них, растолковав Максу Шопенгауэру из Каменска-Уральского, как формируется «заоблачная» цена 30 копеек.

По словам Алексея Одинцова, «план номера составлялся заранее. Но материала набиралось так много, что уместить его в четыре полосы было очень трудно. Приходилось выкручиваться, уменьшать шрифт. Из-за этого некоторые статьи напечатаны крохотной нонпарелью». Во втором выпуске появился коллективный псевдоним редколлегии «Все дуби братья», придуманный Калужским, который очень любил американскую группу «The Doobie Brothers».

Третий выпуск «ПП» заставил себя ждать недолго — каких-то три месяца. Теперь газета стала полностью самостоятельным печатным органом рок-клуба. Значительную ее часть занимал фестивальный обзор «Слово за слово, кругом по столу». Обсуждение происходило дома у Ильи Кормильцева. Хозяин на концертах не присутствовал, поэтому разговор велся под видеозапись фестиваля. Украшением номера стала статья «Музыка корней», посвященная новому фолк-року и написанная специально для «ПерекатиПоля» канадцем Ником Глоссопом. Ни одно музыкальное издание страны не могло тогда похвастаться зарубежным автором, сочиняющим серьезные аналитические тексты на актуальную тему. Статья стала настоящим испытанием для наборщиц Каменск-Уральской типографии. Они спотыкались не только о многочисленные английские названия, но и о слова «бухие знаменосцы движения корней». Не привыкшие к свободному сленгу, работницы наборного цеха несколько раз норовили напечатать то «лихие знаменосцы», то «тихие», а один раз даже «сухие».

Из-за финансовых проблем четвертое «ПП» вышло только в мае, и опять на двух полосах, из которых первая была полностью посвящена волжской акции движения «Рока чистой воды». Вместо обзора магнитоальбомов настало время рецензий на свежие виниловые пластинки, причем не только советские. Плаванию музыкантов по Волге посвятили и весь следующий номер. Журналистов на корабле «Капитан Рачков» было много, но «Все дуби братья» подошли к путевым заметкам нетривиально. Во время путешествия они не рвались, как все остальные, к Володе Шахрину. В газету попали интервью с капитаном корабля Юрием Сивохиным, с участниками акции из Горького, Иркутска, Голландии и с басистом «СВ» рок-ветераном Евгением Казанцевым.

Пятый номер, появившийся в продаже в сентябре 1990 года, стал последним. Был полностью готов к макетированию шестой выпуск «ПП». Его основным материалом предполагалось большое интервью Калужского с Юрием Наумовым. Но по финансовым причинам до типографии этот номер так и не дошел.

Алексею Одинцову не стыдно ни за один материал, вышедший в «ПерекатиПоле»: «Все было написано на достойном уровне. Разве что стоило немножко притушить критический пафос. Мы были люди амбициозные, воспитанные на другой музыке, и порой относились к творчеству местных рокеров чуть свысока. А зря. Они старались изо всех сил, они жизнь положили, чтобы создать и донести до слушателей эти песни. Надо было быть добрее. Если что-то не нравилось — мы пытались объяснить почему, но иногда это получалось как-то снисходительно. Например, несколько свысока отозвались о Максе Ильине, а зря. Надо было быть внимательнее — не смогли разглядеть в Максе великолепного гитариста и мелодиста. Зато «ПерекатиПоле» первой написала об Альберте Кувезине, через несколько лет ставшем звездой этно-музыки».

Егор Летов и Алексей Одинцов

Под статьями и заметками пяти вышедших выпусков «ПерекатиПоля» появлялись фамилии Александра Калужского, Алексея Одинцова, Дмитрия Карасюка, Ирины Роговой. Фамилия Михаила Орлова не мелькнула ни разу. Он участвовал только в первом выпуске, который был фактически анонимным, а затем покинул редколлегию. У него были на рок-журналистику собственные виды.

Михаил Орлов — человек в музыкальном мире Среднего Урала не случайный. Если за активную деятельность по продаже пластинок на «Туче» давали бы звание «Отличник советской торговли», то Мишин фасад вполне могли бы украшать несколько таких почетных значков. Толстый орловский портфель, в недрах которого можно было найти любую западную музыку, примелькался среди меломанов еще в начале 70-х годов во всех местах купли-продажи-обмена импортного винила. Музыкальной эрудицией Михаил обладал отменной, вкус его отличался всеядностью. Знакомые знали, что почти любой диск у него можно выменять на свежий номер «Rolling Stone» или «Melody Maker». Понятие «свежий» тогда трактовалось расширительно, и под ним понимались издания, с момента выхода в свет которых прошло не более двух лет. Хорошо знавший английский, Орлов зачитывал музыкальную прессу буквально до дыр. С каждым поглощенным журналом его сокровенная мечта стать редактором собственного музыкального издания играла новыми красками…

Несколько лет Михаил жил в Ленинграде, на родину вернулся лишь летом 1988 года и сразу прочно обжился в рок-клубе. Алексей Коршун, отвечавший тогда за «Мароку», обратил внимание на импозантного мужчину с бородкой и длинными волосами: «Я сначала испугался — конкурент, но быстро выяснилось, что Михаила самиздат не интересовал. Он хотел печатать заметки о концертах там, где за них платили деньги, то есть в официальных газетах».

В это же время подпись «М. Орлов» впервые появилась на тематической полосе «Музыкальная студия» областной молодежки «На смену!». Времена были вольные, дипломами уже никто особо не интересовался, а за душой у Михаила было несколько незаконченных высших образований. Он стал сотрудником газеты, сначала внештатным, а потом корреспондентом отдела культуры и ведущим полосы «Музыкальная студия». Орлов быстро влился в коллектив «Насменки», бывшей в годы гласности очень многотиражной газетой. Попыхивая трубкой, набитой смесями, вонючесть которых зависела от прихотей советской торговли, 40-летний новичок через полгода начал макетировать газетные полосы, полные азартной разоблачительности и боевого задора.

«Музыкальная студия» с приходом Орлова преобразилась. Место репортажей с фестивалей «Юность комсомольская моя» заняли интересные и со знанием дела написанные рассказы об Эрике Клэптоне, Брюсе Спрингстине и «The Clash». Более квалифицированными стали и материалы о советских и свердловских рок-группах. Скоро собственной фамилии Михаилу стало не хватать, и под заметками появились его псевдонимы: М. Петров, М. Заякин и т. п. Все это было уже половиной пути к мечте.

Воплотилась мечта во всех оттенках голубизны. Не надо думать ничего плохого, просто по непонятной причине 25 000 экземпляров первого номера газеты «Хроника рок-дизайна», появившегося в ноябре 1989 года, были напечатаны ярко-голубой краской. Странное название объяснялось тем, что спонсором издания стал центр «Рок-дизайн», в нем осваивали азы шоу-бизнеса неравнодушные к музыке выпускники Арха. На двух полосах формата А3 размещалась краткая информация о четырнадцати группах, которых пытался опекать центр «Рок-дизайн», и три фотографии с голубеющими «Отражением», «Апрельским маршем» и «Группой Макса Ильина». Автором текста был сам Михаил Орлов.

Следующий номер «ХРД» появился через полгода. Он был отпечатан в более привычной для читателей черно-белой гамме и распух до восьми полос. На обложке красовался Пантыкин почти в натуральную величину. Четыре страницы были отданы отечественной тематике в диапазоне от Владимира Высоцкого до «Биробиджанского музтреста». Три последние полосы отводились западному року — переводам англоязычной музыкальной прессы. Под материалами «Хроники рок-дизайна» появились фамилии студентки журфака Юли Огарёвой и собственного корреспондента в Ленинграде Михаила Шишкова — доброго толстячка, над которым подшучивала вся питерская тусовка.

В колонке редактора Орлов, на всякий случай скрывшийся за псевдонимом, обещал ежемесячный график выхода. Планы не сбылись. Центр «Рок-дизайн» приказал долго жить, и его очередная «Хроника» вышла только в августе 1990-го, и уже под крылом газеты «На смену!». В связи со сменой издателя потребовалось переименование. В феврале 1991 года на свет появилась «Рок-хроника». Она мало чем отличалась от своей предшественницы — та же структура номера и название рубрик, то же графическое оформление Аркадия Пяткова, та же странная горизонтальная верстка, заставлявшая читателя постоянно играть в игру «где продолжение текста?». Сохранилась даже сквозная нумерация — первый номер «РХ» значился как 1(4). Изменились лишь логотип и издатель. Теперь им стал молодежный пресс-центр «Несси-пресс» при газете «На смену!», приложением которой «Рок-хроника» и являлась. В колонке редактора этого номера Орлов уже не просто подписался своей фамилией, но и поместил свою фотографию, а также пообещал, что издание будет выходить раз в три недели.

Увы, и это обещание не сбылось. Хотя, надо признать, что за 1991 год «РХ» превратилась в настоящую газету. Она все-таки вышла на более-менее строгую периодичность — раз в два месяца, начала выплачивать гонорары авторам и даже публиковать материалы с продолжением (из номера в номер одна-две полосы отдавались под повесть Александра Калужского «Секстет-а-тет»). С середины года объем увеличился до двенадцати полос. Главной проблемой было распространение. Издатель не хотел соглашаться с грабительским процентом, который требовала за свои услуги «Союзпечать», а рассылать самостоятельно газету во все концы страны не было физической возможности. «РХ» продавалась через небольшую сеть киосков «Несси-пресс», на концертах и в редакции «На смену!». За пределы Свердловской области «Рок-хроника» почти не проникала. Все это неизбежно вело к снижению тиража — с 20 000 экземпляров он постепенно снизился до 5 000.

Среди самых интересных материалов 1991 года можно отметить полемические заметки идеолога тюменского панка Мирослава Немирова «Профессиональная очаровашка, или почему я разлюбил БГ» (№ 1(4)), архивную публикацию свежих впечатлений Владимира Шахрина о концерте Майка и Цоя 1983 года (№ 5(8)), беседу Владимира Колясова с Олегом Сакмаровым (№ 6(9)), интервью Юлии Огарёвой с Максом Ильиным в том же номере, три генеалогических рок-кустарника, составленных Дмитрием Карасюком, и рецензии Алексея Коршуна. Кстати, под шапкой «РХ» собрались представители всех свердловских рок-изданий — от самиздатовских «Рок-обозрения» и «Мароки» до «ПерекатиПоле». Слабыми сторонами «Рок-хроники» были материалы Шишкова, который умудрялся выбирать очень странных героев своих корреспонденций из Питера, абсолютно бессистемный «забугорный» раздел и странные заголовки, к которым Миша Орлов питал особую слабость (характерный пример — «Когда хунте дали по жопе»).

№ 3(6) был полностью посвящен пятилетию Свердловского рок-клуба. Материалы еще тогда недолгой истории, интервью с героями и героинями, веселые стихи Бутусова, Могилевского и Чернышёва и масса фотографий. Снимков было так много, что центральный разворот превратили в юбилейный постер. Правда, качество печати Каменск-Уральской типографии вкупе с рыхлой бумагой превратили этот плакат в некий абстрактный коллаж, на котором даже сами музыканты не всегда узнавали себя. Редактор пришел в бешенство, но тираж уже был отпечатан. А вот чудесная фотография Насти на обложке получилась отлично. И в качестве постера на стены вешали ее. Красота — страшная сила, и ее не может победить никакой типографский брак!

В конце года сбылись самые смелые мечты Орлова — «Рок-хронику» зарегистрировали как самостоятельное издание и включили в подписной каталог на 1992 год. Колонка редактора в № 6(9) звучала как песня: за 24 рубля в год Орлов обещал увеличить периодичность до ежемесячной, объем — до 16 полос плюс цветная обложка. Посулы были подкреплены напечатанным тут же Свидетельством о регистрации средства массовой информации. К сожалению, орловская песня стала лебединой. Рыночные реформы сильно ударили по всем печатным СМИ, и «РХ» не стала исключением. Первый номер пришел подписчикам только в конце февраля. Полос он содержал по-прежнему 12, но обложка была действительно цветной. Правда, на ней почему-то красовался розово-желтый Ленин с залихватским коком на голове. В своей колонке редактор просил прощения у подписчиков, ругательски ругал «совковый рынок» и взлетевшие на все цены, предлагал доплатить еще немного, обещая возместить обещанное ранее в следующих номерах, и даже говорил что-то о подписке на 1993 год… «Рок-хроника» № 7(10) стала последней. Собранных средств не хватило на следующий выпуск. Уральская рок-периодика кончилась.

Рынок подкосил не только «РХ», но и «На смену!». Тиражи катастрофично упали, и, протянув несколько лет на спонсорские деньги, молодежная газета закрылась. Впрочем, Михаил Орлов ушел из «Насменки» гораздо раньше… В 2000-м году в серии «Урал. ХХ век» небольшим тиражом вышла его маленькая книжка «Свердловский рок: памятник мифу». Ее текст Михаил скомпилировал из собственных (и не только) публикаций 1980-х годов. Редкие фрагменты, написанные им специально для книги, полны плохо скрываемым недружелюбием к тем, чья постсоветская судьба сложилась удачливей, чем у него. В 2013 году Михаил Орлов умер.

В самом конце 1980-х в СССР появилось множество рок-н-ролльных газет и журналов. 95 % из них исчезли, выпустив 1–2 номера. До середины 1990-х почти никто из них не дотянул. В конце ХХ века информация о советской рок-музыке стала перетекать в Интернет. Сегодня достаточно набрать в строке поисковика «Архив Свердловского рок-клуба», чтобы получить полные сведения обо всей деятельности СРК, в том числе о его печатных изданиях.

«На все село — один артист, создавший в клубе рок-команду»

(Уральская рок-провинция)

Главные события уральской рок-жизни происходили в Свердловске. Но Средний Урал — это не только областной центр, но и десятки городов и поселков, где тоже слушали музыку. Там тоже росли талантливые парни, которым хотелось исполнять на гитарах совсем не «Уральскую рябинушку». Музыкальная жизнь теплилась даже в самых отдаленных поселках.

Чаще всего провинциальные таланты перебирались в Свердловск, который казался, в сравнении с красноуфимсками и сосьвами, культурной столицей. Те, кто оставался дома, редко подымались выше уровня дома культуры родного райцентра. На сцену, которую можно условно назвать большой, из условных провинциалов вышли только «Отражение» из Свердловска-44, «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе» из Верхотурья, «Р-клуб» и «Коктейль» из Верхней Пышмы. Им посвящены отдельные статьи в энциклопедическом разделе этой книги. Все, или почти все, остальные команды, сохранившие привязанность к малой (очень малой) родине, канули в небытие. Сведения об уральском провинциальном роке крайне скудны и отрывочны, тем не менее, и он достоин места в истории.

В разных городах и весях эпидемия рок-музыки начиналась с одного и того же вируса — с «The Beatles». Различались лишь даты проникновения в глубинку ритмов электрогитар, они зависели от продвинутости и географической отдаленности конкретных населенных пунктов.

Середина 1960-х. Закрытый город-«почтовый ящик» Свердловск-44 (ныне — Новоуральск). Старшеклассник Саша Завада с дружками сидел во дворе в беседке, пытаясь подобрать на гитарах очередную песню. В тот раз это был какой-то эстрадный шлягер на русском языке. Вдруг с северо-запада, со стороны деревни Шмаровка, появился субъект очень странного вида. Рыжие волосы ниже плеч, на прямой пробор, тонкий нос, легкая бородка, джинсы с завышенным поясом, расклешенные до самого предела. Кроме прически, бывшей запретной мечтой для всех коротко постриженных школьников того времени, внимание привлекали клеши. По всей длине штанин шли широкие складки, в глубине которых мигали лампочки. Как потом выяснилось, в кармане у пришельца была батарейка, а внутри джинсов вился провод. Нажимаешь пальцем на контакт батарейки — лампочка горит, отпускаешь — гаснет. Сногсшибательный эффект.

Незнакомец с пренебрежительным видом послушал, что играет молодежь, и небрежно бросил на беседочный стол шестикилограммовый магнитофон на батарейках «Весна-2». Нажал на кнопку — из динамиков полилась «I saw her standing there». Сашу как током ударило — этой «битловской» песни он еще не слышал. Позже выяснилось, что парня звали Вася, кличка у него была Сулейма, приезжал он за дефицитом из Свердловска, проникая в закрытую зону через дырку в заборе.

После этого Завада сам зачастил в Свердловск в заветную квартиру на Ленина, 5, где размножали пленки с западной музыкой. Среди почти круглосуточно крутившихся магнитофонов будущий основатель «Отражения» сильно расширил свой музыкальный кругозор.

В Каменске-Уральском в 1965 году студент Свердловского музучилища Володя Прокин (бас, вокал) и его друг Володя Мешулом (клавиши) организовали группу «Месяцевики». К ним присоединились гитарист Сергей Жданов, саксофонист Володя Русских и ударник Володя Горожанцев, а чуть позже — вокалист Валера «Джон» Медведев.

Коллектив сразу создавался как коммерческий — «Месяцевики» собирались играть на танцах и получать процент от выручки. Но в плане материального обеспечения они могли рассчитывать только на себя — инструменты и аппаратуру покупали на свои, дефицитные электрогитары привозили из Прибалтики.

«Месяцевики», 1965

1 сентября группа начала играть на танцах в ДК трубного завода. Народ быстро прознал про новинку и валом повалил со всего города. Молодой директор был очень доволен выросшей выручкой, радовались и музыканты — они получали 35 % от каждого проданного билета. Эта лафа продолжалась три месяца, пока не позвонили из горкома КПСС и не потребовали прикрыть рассадник чуждой идеологии. Расстроенный директор против партии пойти не смог. Уже овеянные славой «Месяцевики» перебрались в драматический театр, который переживал трудные времена — денег не хватало на зарплату и даже на отопление. Руководство театра ради пополнения кассы соглашалось на все, даже на 60 % от сборов, которые запросили музыканты. За «Месяцевиками» перетекла вся их публика, и скоро на танцах в театре стало не просто тепло, но даже жарко. Театр радовался полной кассе три месяца, пока опять не раздался непререкаемый звонок из горкома. Группа со своей аудиторией откочевала в клуб железной дороги. На 65 % и на те же три месяца. Это становилось традицией, но клубов в Каменске хватало.

Отдохнув лето, Прокин с компанией перебрался в недавно открытый ДК «Юность», как раз неподалеку от горкома. Там они выкружили только 35 % от сбора, но зато два раза в неделю на танцы в ДК набивалось больше тысячи человек. Билет стоил рубль, так что «Месяцевики» оказались в выигрыше. На эти танцы съезжалась молодежь из Свердловска, Кургана, Челябинска и даже Тюмени — ДК «Юность» вмиг стал модным местом. «Месяцевики», так же, как и их постоянные «клиенты», тщательно следили за тенденциями музыкальной моды, причем не советской, а английской. «Если мы в выходные не играли новинку из «Хитов недели», выходивших по пятницам на волнах ВВС, то нас переставали уважать», — вспоминает Владимир Прокин. Основу репертуара составляли песни «The Beatles», которые, правда, иногда приходилось представлять, как «песни о страданиях черных рабов на американских плантациях», и шейки, которые как раз тогда приходили на смену твистам. «Месяцевики» и сами сочиняли песни. Авторство русскоязычных текстов, правда, приходилось приписывать долматовским-матусовским — самодеятельность на родном языке не поощрялась. Медведев, прекрасно владевший английским, писал песни на языке потенциального противника. Его баллада «Манхэттен» рассказывала о тамошних близнецах, но не о башнях, которые еще даже не проектировались, а об атомных бомбах, сброшенных на Японию.

С городским комсомолом группа дружила и поэтому заранее знала о набегах всяческих комиссий. В эти «критические» дни молодежь танцевала при полном свете и старалась обходиться без драк, которые обычно являлись неотъемлемым ритуалом вечеринок. Многие специально покупали рублевый билет для возможности размять кулаки. «Месяцевики» смогли упорядочить этот процесс. Ножи попали под жесточайший запрет, а сигналом к менее травматическим единоборствам служила медленная композиция «Мэдисон», традиционно игравшаяся в конце второго отделения. Как только раздавались первые ее такты, начиналась драка. Заканчивалась мелодия — все мирно шли умываться. Композиция длилась минут пять — вполне достаточно для молодечества.

К тому времени в Каменске-Уральском играли еще несколько молодежных ансамблей, исполнявших биг-бит, и Прокин их постоянно опекал. Он так много возился с «молодыми», которые были всего на год-два младше его, девятнадцатилетнего, что остальные «месяцевики» начинали ревновать. Мысль собрать все группы на одной сцене появилась еще весной.

С самого начала это задумывалось не просто как концерт нескольких групп, а как официальное мероприятие, как фестиваль. Комсомол идею поддержал, но поставил условия: каждый ансамбль поет по пять песен, три из которых должны быть или на русском, или из соцстран, и обязательное утверждение программ за неделю до фестиваля. В комиссию входили директора городских ДК, работники горкома комсомола и отдела культуры. Весть о фестивале разнеслась молниеносно. На танцах к Володе подходили делегации из Кургана и Челябинска и тоже просились поучаствовать. Никому не отказывали.

Чтобы протащить любимые «битловские» песни через комиссию, «Месяцевики» пошли на хитрость: на мелодии «The Beatles» наложили русский текст. Помогли в этом журналистка Маргарита Овчинникова и поэт Александр Пушкин. На мотив «Devil in her heart» прекрасно легли классические строки «Сквозь волнистые туманы пробирается луна…». «Little Child» превратили в иллюстрацию к правилам дорожного движения:

«Спи сейчас! Спи сейчас!

Спи сейчас, а не за рулем,

А иначе будем мы с тобой в аду вдвоем».

Комиссия приняла этот ГАИшный шлягер на ура! Молодая группа «Бит-Мен» двинулась по более простому пути. Ее солист Слава Медведевский спел песни Карела Готта, причем лучше, чем сам Готт.

18 декабря 1966 года в ДК «Юность» выступили: «Месяцевики», «Бит-Мен», «Ворон», «Темра» (это название расшифровывалось, как «Тени мрака», то есть свет) и еще один девчачий ансамбль, имя которого за стародавностью вспомнить уже никто не может. Все они представляли Каменск-Уральский, иногородние музыканты не успели на комиссию и сидели в зале.

Когда занавес открылся, Прокин обнаружил, что Джон Медведев исчез. Ортодоксальный битломан в последний момент счел неприемлемым для себя кощунством коверкать русским языком священные мелодии «The Beatles» и на сцену не вышел. Пришлось Володе петь одному. Раздались знакомые аккорды лирической песни «Michelle». Однако слова последовали совсем другие. Кто бы мог подумать, что вместо страданий по прекрасной Мишели чудесно подойдут лозунги о торжестве идей Ленина:

«Счастье людей, мир народов в трудные года видел Ильич.

В жизни своей мы повсюду замыслам его будем верны!

Так пусть над моею страною сияет солнца луч

Торжества идей…»

Когда последние слова этого шедевра «Ленина—МакКартни» отзвучали, публика замерла — она не знала, как реагировать на такое. В тишине поднялся завотделом культуры Каменск-Уральского горисполкома т. Саркисян и громко захлопал. Ему очень понравились и правильные слова, и красивая мелодия. Зал с облегчением выдохнул: «Можно!» — и радостно зааплодировал.

Праздник пошел своим чередом. Правда, через несколько песен до т. Саркисяна дошло, что со сцены поют что-то не то, и он покинул зал. Чиновник от культуры не догадывался, что он стал свидетелем исторического события — первого в Свердловской области (а скорее всего, и в стране) рок-фестиваля.

Для Прокина это мероприятие не прошло даром. Он выступал фактически на нелегальном положении: за месяц до фестиваля у него вдруг аннулировали отсрочку от армии и забрили в солдаты. На сборном пункте у призывника Прокина случился приступ аппендицита. После операции в Свердловском госпитале Володя уговорил врача выписать его раньше положенного срока и в оставшиеся до полного выздоровления дни отправился не в часть, а домой в Каменск, отыграть фестиваль… Кара была суровой. Судили Прокина по статье 247 пункт «б» за невозвращение в часть из госпиталя. Даже прокурор отказался поддерживать обвинение — на момент ареста подсудимый еще не принял присягу. Но впаяли ему от души, он отсидел почти четыре года. Как шутит сам Владимир Леонидович, по году за каждого «битла», только за Ринго чуть-чуть поменьше — он ростом пониже остальных.

Всех «Месяцевиков» перетаскали в КГБ, где строго спрашивали, какую тайную цель преследовал их так называемый «фестиваль». Володя Мешулом от греха подальше сам ушел в армию. А Прокин в это время отбывал срок на севере Свердловской области. В СевУралЛаге он организовал ансамбль, который играл, естественно, «битлов». Так что на совести гр-на Прокина В. Л. лежит распространение рок-н-ролльной заразы еще и на Северном Урале.

Во второй половине 1960-х годов на волне битломании в Свердловске-44 возникло множество групп. Одни работали под «Поющие гитары», другие исполняли эстрадную музыку в жанре ВИА, третьи пытались играть западные песни. Самым известным из этих коллективов стал ансамбль «Альтаир», позже ставший «Отражением». Второй по популярности командой был «Марион», очень серьезно относившийся к своему творчеству. Ребята много репетировали, оттачивали вокальные и инструментальные партии. «Марион» ориентировался на польский бит, исполнял много песен «Czerwone gitary», музыканты сочиняли и собственные композиции в духе поляков. Позже «Марион» перешел на песни советских популярных ВИА.

Впрочем, битломания захлестнула далеко не всю Свердловскую область, оставив множество уголков не затронутыми тлетворным влиянием западной поп-культуры. Например, в Ирбите ни о каких «битлах» и не слыхивали. Алексей Хоменко в 1968 году после ирбитской музыкальной школы-семилетки поступил в Музучилище имени Чайковского. Только там, в возрасте 18 лет, он от своего однокурсника Юры Баранова впервые услышал песни «The Beatles», которые тот самозабвенно пел под гитару.

В Краснотурьинске в 1972 году появилась группа «Меломаны», организованная братьями Игорем и Львом Шумахерами. В 1974-м в нее пришел клавишник Юра Хазин. В конце 1970-х он написал рок-оперу «Человек», по сюжету отдаленно напоминавшую сказку Сент-Экзюпери «Маленький принц». Начались репетиции, но из-за отъезда основного автора в Свердловск для поступления в консерваторию проект остался лишь в партитуре. Опера с берегов Турьи была ближе к эстрадной музыке, хотя и роковые мотивы в ней присутствовали. Краснотурьинские меломаны занимались творчеством почти в вакууме, не зная про существование других групп. Отсутствие себе подобных порождало неуверенность в «правильности» своего творчества. Не удивительно, что почти сразу после отъезда Хазина в 1980 году «Меломаны» распались.

В Верхней Пышме музыкальная жизнь расцвела в 1970-х. В парке культуры и отдыха работала летняя танцплощадка, называемая в народе «Сковородой». На ней трудился музыкальный коллектив Валентина Кобушкина, имевший два состава. «Старики» (которым было за 30) играли традиционную для подобных мест танцевальную музыку в джазовой обработке, а молодой состав с электроинструментами исполнял современный репертуар — песни «Веселых ребят» и «Поющих гитар». Примерно в 1973 году на «Сковороде» появился юный клавишник Витя «Пиня» Резников. Он уже сочинял собственные песни, пробуждавшие в посетителях танцплощадки высокие чувства: «Часто в парк приходили местные цыгане и затевали драки. Но когда мы начинали петь мои «Сосны», все войнушки прекращались, и народ разбредался по кустам — это был сигнал к началу эротических развлечений».

Зимой «Сковорода» по естественным причинам функционировать прекращала, и музыканты расходились по немногочисленным городским ДК, играть на танцах. Толпа с удовольствием отплясывала под современные песни, среди которых все чаще звучали Пинины произведения: «Сказка», «Песня про веселого трубочиста».

Примерно в это же время зародился первый в Верхней Пышме вокально-инструментальный ансамбль. Его организовал в Доме пионеров басист Сергей Макурин. Ансамбль назывался «Славяне» и исполнял в основном кавера западных групп. Вокалист Сергей Голушко смешно коверкал слова песен «Creedence Clearwater Revival», публика смеялась, но все равно принимала их на ура. Жизнь коллектива проходила стандартно для самодеятельных ансамблей тех лет: сами делали гитары, тырили на стройках фанеру, из которой сколачивали колонки с кинаповскими динамиками. В свободное от «Сковороды» время в «Славянах» давил на клавиши и Витя Резников. В Доме пионеров вокруг музыкантов крутились и совсем желторотые юнцы. Лучшие из них попадали в дублирующий состав «Славян». Постепенно происходила ротация. Появлялись юные музыканты: гитарист Игорь «Егор» Белкин, басист Олег Моисеев. Позже они перекочевали в клуб завода «Радуга» и организовали группу «Р-клуб».

По словам Белкина, в Пышме в 1970-е почему-то мало кто снимал западную музыку — или сочиняли свои песни, или использовали чужие тексты, но опять-таки на собственную музыку. В ДК опытного завода «Восток» написали рок-оперу «Мастера». Два молодых инженера этого завода, Чижов и Халтурин, использовали текст одноименной поэмы Андрея Вознесенского в качестве либретто. Рок-оперу долго репетировали. В работе над ней принимали участие будущий «джюсовец» Володя Назимов, Сергей «Агап» Долгополов (впоследствии — вокалист «Р-клуба»), Эрик Мистахов (потом игравший на басу в «Коктейле») и Лариса Шерер. Егор Белкин, бывший на ее премьере в конце 1980-го, сегодня рвет волосы на самых невообразимых частях своего тела оттого, что никто не догадался тогда «Мастеров» записать. Произведение, по его словам, было выдающееся. Рок-оперу показали на конкурсе «Юность комсомольская моя», а потом просто забыли про нее.

В Асбесте в конце 1970-х музыканты группировались вокруг двух крупных предприятий — завода асбестотехнических изделий и Рефтинской ГРЭС, — которые могли закупать аппаратуру и оплачивать ставки артистов. Старожилы вспоминают красивое название ансамбля завода АТИ — «Горный лен». Об ансамбле «Рефтяне» известно больше. Его опекал директор местного Дворца культуры Зиновий Милявский. Исполнителей он подбирал весьма нестандартно. Однажды «Рефтяне» поехали с шефскими концертами на БАМ, и в клубе одной небольшой станции к ним подошли два парня. Они пожаловались, что сами музыканты, приехали на БАМ по приглашению, но их никто не ждал. Парни показали свои навыки, и выяснилось, что один из них — великолепный трубач, а второй — отличный гитарист. Милявский забрал их с собой в Асбест, дал им работу и даже выбил для них квартиры. Музыкальный уровень «Рефтян» резко повысился. Правда, играли они исключительно советскую эстраду. Районное начальство зорко следило, чтобы музыканты на подвластной территории не смели выходить за границы дозволенного.

А вот за школьными группами в Асбесте пригляд был намного меньший, и в результате в школе № 1 образовался ансамбль, в котором играли Вадик Самойлов, Саша Козлов и Петя Май. Исполняли они собственную музыку и даже выходили с ней на городские и районные смотры-конкурсы. Правда, на этом уровне приходилось маскироваться. И будущие участники «Агаты Кристи» выдавали свои песни за сочинения профессиональных авторов. Никому и в голову не приходило это проверять, и асбестовские школьники получали заслуженные призы и грамоты.

Весной 1980 года в Первоуральске готовилось к открытию новое кафе, «Спутник». Еще на стадии отделки оно стало приобретать черты не просто точки общепита, а заведения специально для молодежи. Культурный отдых подрастающего поколения требовал музыкального сопровождения, и из ДК Новотрубного завода пригласили ансамбль. Группа не имела названия, но зато имела собственные песни. Их ребятам играть запрещали — в Союзе композиторов они не состояли, а значит, и сочинять официально не имели права. В кафе для ансамбля соорудили подиум, назначили музыкантам небольшие ставки и три вечера в неделю разрешили играть все, что заблагорассудится. Анатолий Бердышев (барабаны), Сергей Обеднин (вокал), Владимир Райт (гитара, вокал), Александр Бобров (клавиши), Алексей Ерофеев (гитара, вокал) и Артур Бушманов (бас, вокал) приступили к работе.

Сначала программа, исполнявшаяся каждые четверг, пятницу и субботу, состояла из двух отделений. В первом посетители кафе слушали песни самих ребят, а во втором звучали хиты «The Beatles», «Depp Purple» и «Uriah Heep». Но в апреле трое молодых журналистов из местной газеты «Под знаменем Ленина», Игорь Дубровкин, Александр Мосунов и Сергей Посашков, предложили музыкантам создать что-то в духе модных тогда рок-опер. Специально сочинять новую музыку не пришлось — репортеры просто причесали уже имевшийся репертуар, логически выстроили и собственные, и западные песни, придумали небольшие вставки между ними, придавшие шоу правильную идеологическую окраску, и назвали получившийся спектакль «Ярмарка диско». Толя Бердышев, художник по основной профессии, нарисовал огромный плакат, на котором кузнечный пресс смачно давил американский флаг. Оставалось только придумать название группы — безымянному коллективу запускать такой крупный проект было никак невозможно.

В начале мая музыканты и авторская группа собрались на совет. Все предложенные названия сложили в шапку. Чья именно рука оказалась счастливой, уже никто не помнит, но вытянула она имя «Урфин Джюс». Так и назвались. В такое совпадение трудно поверить, но похоже, что первоуральский и свердловский тезки появились на свет с разницей всего в полгода и младший «УД» о существовании старшего, скорее всего, не подозревал. С большой долей уверенности такую схожесть направления фантазий можно объяснить лишь популярностью сказок Александра Волкова.

На афишах первоуральского кафе значилось: «Рок-шоу «Урфин Джюс»». Часовая «Ярмарка диско» была поставлена с размахом. Над подиумом кружились огромные пластинки из оргстекла, а под ними музыканты и авторская группа иронизировали по поводу зарубежной эстрады. Обличение язв западного шоу-бизнеса особенно убедительно смотрелось на фоне чадящих труб первоуральских заводов. Песни сопровождались номерами специально приглашенной балетной группы из четырех человек. Очень быстро слава о «Ярмарке диско» разнеслась по всему городу. «Спутник» стал модным местом, и билеты на шоу раскупались на месяц вперед.

Летом 1980 года Игорь Дубровкин написал сценарий второго спектакля, «Люди и манекены». Он весь был построен на собственном материале. Стихи писал в основном Игорь, а музыку — Бушманов, Райт и Ерофеев. Новый мюзикл рассказывал о нелегкой судьбе западной рок-звезды. Стихи, осуждавшие элементы красивой жизни и всепоглощающую страсть к богатству, были положены на красивые мелодии в стиле новой волны. Некоторые песни из этой постановки зрители помнят даже 35 лет спустя.

Новые творческие задачи требовали непростых технических решений. За аппаратуру и инструменты отвечал вокалист Сергей Обеднин: «У нас, наверное, у первых в области появился настоящий синтезатор. Его на базе детского клавишного инструмента «Фаэми» сделал мастер Евгений Трошков. Это чудо техники могло издавать любые звуки, от шума ветра до топота копыт. По тем временам это казалось волшебством!» Еще один синтезатор, спрятанный в игрушечный корпус духовой гармошки, спаял сам Сергей. Громкость регулировалась губами, а несколько переключателей отвечали за выбор эффектов.

Осенний сезон открылся премьерой. «Люди и манекены» понравились первоуральским зрителям еще больше, чем прошлогоднее шоу. В декабре 1980 года «Урфин Джюс» занял первое место на конкурсе самодеятельных эстрадных коллективов в Асбесте.

Артур Бушманов, 1992

Летом 1981-го благодаря журналистским связям Дубровкина рок-шоу пригласили на ТВ. Режиссер Свердловского телевидения Герман Беленький снял получасовую выжимку из «Людей и манекенов». Видеоряд был простой: музыкантов расставили на разновысоких кубах и подсветили разноцветными прожекторами. Маленькую «Фаэми» оператор снял так удачно, что она заняла по диагонали весь экран, словно фирменный синтезатор.

Программа мариновалась на полках полтора года и вышла в эфир в начале 1983-го. К этому времени в области остался всего один «Урфин Джюс». Еще осенью 1981-го на первоуральский «УД» свалился альбом «Путешествие» их свердловского тезки. «Мы послушали, сравнили с этой записью свои достижения и решили: пускай будет один «Урфин». Мы, как музыканты, понимали свой уровень, и нам тогда казалось, что там все круче», — вспоминает Обеднин. За смену названия проголосовали единогласно.

Тем временем популярную труппу пригласили в городской Дворец культуры для постановки следующего спектакля, но музыканты работали уже под новым названием — «Перпетуум мобиле». Однако коллектив, вопреки своему названию, оказался недолговечным. В нем было слишком много творческих индивидуальностей, которые хотели двигаться в разные стороны. До премьеры нового мюзикла «Лестница» дотянули, но первый показ оказался последним. Труппа распалась.

Некоторое время ребята еще работали в «Спутнике» уже просто как ресторанный ансамбль, а потом Райт уехал в Казахстан, Бердышев отошел от музыкальных дел. Оставшиеся перебрались в новый ресторан, «Первоуральск», на базе которого в 1986 году возникла одноименная поп-группа. В ее составе засветились два участника «Наутилуса» — Андрей Саднов и Николай Петров.

После открытия Свердловского рок-клуба среди активно гастролировавших групп значились только две областных: «Отражение» из Свердловска-44 и «Коктейль», который основал Виктор Резников. Но шевеление наметилось и в остальных райцентрах. Стали меняться традиционные фестивали самодеятельности. В жюри «Талицкой осени» появились представители рок-клуба, замшелый областной телеконкурс «Юность комсомольская моя» переименовался в 1988 году в «Надежду», не утратив, правда, при этом замшелости. На таких конкурсах и фестивалях стали появляться группы, игравшие рок. Чаще всего особой оригинальностью их музыка не блистала. Это был или хард образца 1970-х, или эстрадоподобный поп-рок.

Толчок к активизации музыкальной деятельности народных масс дал взрыв популярности «Водопада имени Вахтанга Кикабидзе» из Верхотурья, пришедшийся на 1987–1988 годы. Панк-фолк-рок-группа, прославлявшая в своих песнях родное Верхотурье, не раз становилась примером для молодых жителей небольших населенных пунктов. «Я часто встречался с тем, — говорит Сергей Лукашин, — что ребята, живущие в крохотных городках, услышав «Водопад» с его нарочитым примитивизмом, понимали, что «я тоже так могу», брали в руки гитару и начинали сочинять что-то интересное». Правда, «водопадовской» известности никто не добился.

В 1988 году группы из области потекли в рок-клуб и начали участвовать в его творческих мастерских. В основном они играли все тот же тяжеляк, но лучшие делали это довольно интересно. Стоит упомянуть «Арторикс» из Каменска-Уральского, «Цербер» из Свердловска-44 и «Восточный циклон» из Верхней Салды.

«Арторикс», выросший из эстрадного коллектива «Пульс», впервые выступил в родном городе в январе 1988-го. Тогда с ними пел известный в Каменске вокалист Андрей Каштанов, который в роке быстро разочаровался и стал довольно популярным в регионе диско-певцом. С новым вокалистом, Сергеем Лагуниным, группа неплохо выступила на творческой мастерской рок-клуба в мае и на открытии сезона в сентябре. Пиком карьеры «Арторикса» стало участие в III фестивале СРК, отличавшееся чрезмерной театрализованностью. После фестиваля «Голубой шар» в Каменске-Уральском, на котором группа выступала в статусе местных звезд, след «Арторикса» растворился.

История «Цербера» более продолжительна. В июне 1987-го он отпочковался от группы «Арахис», игравшей в родном Свердловске-44 еще с начала 1980-х, и сразу заметно потяжелел. В 1988 году музыканты записали дебютный альбом «Совесть» и в составе Александр Шибанов (гитара), Игорь Липин (вокал), Владимир Страусов (ударные), Александр Козлов (бас) дебютировали в рок-клубе. Одно время репетировал «Цербер» в соседних комнатах с «Отражением», и помощь коллективов друг другу была неизбежной: Александр Каменецкий периодически постукивал у соседей хардовиков, а Александр Козлов в 1992–1993 годах играл в «Отражении». «Цербер» изрядно поколесил с концертами по всему Уралу, а в феврале 1990-го выпустил второй альбом — «Контрибуция». Вскоре начались проблемы с музыкантами, которые по разным причинам стали покидать группу. В небольшом закрытом городе подбирать качественные замены было трудно, и Козлов, к 1994 году оставшийся в одиночестве, «Цербер» распустил.

Из исполнителей в стиле новой волны наиболее известной за пределами родного населенного пункта стала группа «ОТК». Образовалась она в 1981 году в закрытом городе Свердловск-45, ныне Лесном. Сначала играли ВИА-репертуар на конкурсах художественной самодеятельности, но через год к коллективу присоединился вернувшийся из армии клавишник Павел Федоровский, и «ОТК» переключился на создание собственных песен. В 1986 году «ОТК» вступил в Свердловский рок-клуб, несколько раз выступил в областном центре, а в следующем году записал альбом «Скрытая камера» на стихи свердловчанина Аркадия Застырца. Эта работа получила диплом Всесоюзного конкурса магнитоальбомов журнала «Аврора». Еще одна пленка, «Комедианты», музыку и стихи к которой написал Федоровский, увидела свет в 1990 году. Вскоре после этого «ОТК» распался.

Группа «ОТК», 1987

На рубеже десятилетий небольшие рок-фестивали возникали в любом райцентре, где удавалось развести градообразующее предприятие на спонсорскую помощь. В основном это были междусобойчики рокеров из соседних районов с приглашением в качестве почетного гостя какой-нибудь свердловской команды. Исключением являются фестивали «Провинциальный рок», которые в 1990–1991 годах организовывала верхнесалдинская группа «Честное слово». Ребята умудрялись завлекать в свой ДК имени Ленина не только «Чайф» и «Апрельский марш», но и команды из Ленинграда и Москвы. Однако началом большого пути ни для одного из конкурсантов все эти фестивали не стали.

Практически обо всех областных рок-группах того времени не осталось даже воспоминаний. Что стало со всеми этими «вертикалями», «оверштагами», «вариантами» и «у'роками»? Порой при оцифровке старых магнитофонных катушек попадется дописка с интересными песнями: ««Подпольная кухня» (Лобва) «Туалет»». Понятно только название маленького городка Лобвы. То ли группа «Подпольная кухня» создавала альбом «Туалет», то ли наоборот — скорее всего, уже не установить. Обидно…

Единственным прорывом в начале 1990-х стала первоуральская группа «Птица Зу». Ее организовали двоюродные братья Цалеры — гитарист Юрий и барабанщик Станислав. Они учились в музыкальной школе по классу фортепиано, но круг их интересов был гораздо шире ученических гамм. Юра по собственной инициативе брал уроки игры на гитаре у Николая Петрова, а Стас специально ездил в Свердловск, чтобы записать альбомы таких нетривиальных для Урала групп, как «Stone Roses» и «My Bloody Valentine». Неудивительно, что, когда Цалеры с помощью друзей Александра Ложкина (бас) и Константина Крысина (гитара) сколотили собственную команду, она сразу привлекла внимание. В 1990 году первоуральская «Птица Зу» играла настоящий мэдчестер, который даже у себя на родине только достиг пика популярности.

Демо-записью «Птицы Зу» заинтересовался Петр Мамонов, предложивший первоуральцам сотрудничество с его собственным лейблом. Эти планы не осуществились, но внимания уральским вундеркиндам хватало и на родине. Юными музыкантами восторгался Николай Грахов, в качестве разогревающей группы их приглашал на концерты «Чайфа» Владимир Шахрин, студию для записи им предоставил Алексей Хоменко. Победив на нескольких региональных фестивалях, «Птица Зу» засела за дебютный альбом и провозилась с ним больше двух лет. Компакт-диск «Старым девам от молодых кавалеров» вышел только в 1994 году.

Отвечавший последним тенденциям мировой музыкальной моды звук на Урале нравился не всем — любители хард-рока считали «Птицу Зу» какими-то наркоманами. После трагической гибели Ложкина «Птица» перелетела в более продвинутую Москву, тем более что один из российских лейблов предложил группе контракт. Но столица оказалась неласкова к провинциалам: договор подписать не удалось, и группа распалась.

Помыкавшись по разным проектам, Юра через Илью Кормильцева, которого учил играть на гитаре, получил предложение от перспективной, но малоизвестной группы «Мумий Тролль». Вскоре «МТ» стал одним из самых популярных коллективов России. В составе «Мумий Тролля» засветился и Стас: в 2000–2004 годах он играл в группе на клавишных. Впоследствии он сотрудничал с «Братьями Грим», «Старым приятелем», Марой и Олегом Чубыкиным.

После ухода Юрия в 2013 году из «Мумий Тролля» «Птица Зу» несколько раз собиралась для концертных выступлений. Цалеры утверждают, что у их проекта имеется новый материал. Возможен ли еще один взлет — покажет время.

Конечно, лидеры свердловского рока базировались, прежде всего, в областном центре. Но почти в любой известной группе имелись музыканты, приехавшие с периферии. Кто знает, возник бы феномен Свердловского рок-клуба вообще, если бы уральская провинция не была столь щедра на таланты…

Альбомы 1988

«Агата Кристи». «Второй фронт»

Альбом великого перелома… Коллектив, год назад взявший имя английской детективщицы, записал пленку с одиннадцатью песнями под названием «Второй фронт». Благодаря этому факту случилось чудо: прямо на наших глазах (или, точнее, на наших ушах) студенческий ансамбль, которых только в Свердловске было не один десяток, превращается в великую русскую рок-группу. К счастью для ученых и меломанов, этот эволюционный скачок оказался зафиксирован на магнитофонной пленке, а впоследствии был переиздан на более долговечных носителях.

Провести грань между прошлым и будущим на этом альбоме довольно просто. Достаточно вспомнить, сколько номеров из «Второго фронта» активно исполнялись «Агатой Кристи» хотя бы через год. Таковых всего четыре: «Инспектор по…», «Пантера», «Пинкертон» да «Гномы-каннибалы». Остальные — и бытовой «Коммунальный блюз», и лирическая «Ты уходишь», и тревожная «Неживая вода» — не пережили испытания концертной практикой, которой до этой записи почти не было, и остались в магнитофонном прошлом. Успех у публики в зале стал для «АК» лакмусовой бумажкой, которой проверялись песни из последующих альбомов группы, постепенно превращавшихся в крепко сбитые сборники заведомых хитов.

И как приглашение в чертоги грядущей славы выглядит финальный инструментальный «Post Scriptum». Главная тема открывающего альбом «Инспектора…» звучит уже канканообразно. Кальман, которому Viva, уже на подходе!

Д. Лемов, 2015

«Апрельский марш». «Голоса»

Не знаю, какое определение лучше подойдет для описания эмоций, испытываемых при прослушивании «Голосов»: тревожащая красота или красивая тревога. Несмотря на удовольствие, получаемое от музыки, в груди натягивается какая-то струнка, мешающая расслабиться. С первых тактов «Японии» ждешь разгадки некой тайны, которую обещают, нет, на которую лишь намекают и музыка, и слова. Песня кончилась, но ответ не получен. Туман продолжают нагонять и «На блатном языке», и «Туберкулез». Словно в зеркальном лабиринте, да еще и в полумраке идешь на звук манящего голоса, не зная, что впереди — обрыв, стена или просто еще одно обманчивое зеркало. При этом, несмотря на сгущающийся «Наркоз», успеваешь замечать, как завораживающе красивы мелькающие среди отражений «Женщины», как инфернально прекрасен подсвеченный снизу чуть опереточный «Мертвый жених». Напряжение достигает апогея под «Меня с экрана» — окончательно понимаешь, что находишься в мастерски выстроенной декорации, но все еще непонятно, в каком жанре снимается фильм — хоррор или только страшная сказка.

Отпускает, лишь когда из-за очередного поворота выплывает ярко раскрашенный «Великий вождь товарищ Ким Ир Сен». Он, словно огромный китайский (корейский?) болванчик, ласково покачивает головой и нашептывает, что все тревоги уже позади. Как мотив хэппи-энда, звучит: «Не бойся, ты смелый, это были голоса» (да еще в двух вариантах). В финале все дружно машут вслед главному герою, который «Совсем уплыл» — наверное, в сиквел, или в следующий альбом «Апрельского марша».

Ощущение театральности или кинематографичности возникает еще и от многоголосицы «Голосов». Четыре солирующих вокалиста — до «Марша» такое устраивали на своих пластинках разве что «The Beatles» и Давид Тухманов. Но к чему искать аналогии? Лучше теперь, когда уже известно, чем кончилась сказка, прослушать «Голоса» сначала и уже безо всяких тревог насладиться их красотами.

Д. Лемов, 2015

«Апрельский марш» + Деменций. «Быстрее жизнь прожить»

Иной раз и самым упертым интеллектуалам хочется немножко отдохнуть от заумности и развлечься партией в какую-нибудь бессмысленную и безобидную игру, вроде домино, или, наоборот, нацепить на руки боксерские перчатки и оторваться по полной на ни в чем не повинной боксерской груше.

Нечто подобное позволил себе самый интеллектуальный коллектив СРК, взяв на себя почетную обязанность выступить в качестве сопровождающего ансамбля одного из самых радикальных панков страны Советов. Нужно признать, что в Свердловске с панками был напряг — как-то не монтировались они ни с научно-художественными традициями центра города, ни с тяжело-машиностроительным менталитетом окраин. Но желание чего-то панковского, по-настоящему агрессивно-депрессивного в воздухе все-таки витало. Как наиболее фрондерский рок-конгломерат «Апрельский марш» шел впереди этого желания. Но из себя самого коллектив, при всем разнообразии интересов его участников, выдвинуть никого на роль настоящего панка так и не смог — все должно было быть по-честному.

И таким честным панком оказался лидер группы «Ассоциация Пых» (Тюмень—Омск—Новосибирск) Дмитрий «Дименций» Митрохин. И у рафинированных музыкальных эстетов, какими мнили себя «марши», все получилось: панк-рок, перехлестывающий за грань отвращения и ненависти.

Удивляться тут нечему. История рока подтверждает, что самые смелые эксперименты самых завзятых рок-интеллектуалов довольно часто смыкались с самым бескомпромиссным и безыскусным трех-аккордным панком, поскольку и там и там присутствовало желание порвать привычную ткань бытия. Ино, Фрипп, Боуи по сути стали крестными отцами панк-групп, типа «Television» и «Killing Joke», в той же степени, что Игги Поп. Союз «Апрельского марша» и Деменция — в полной мере отражение этих тенденций не только в методологии, но и в самой музыке. Даже вертлявый саксофон, звучащий как бы поперек выматывающих жилы слов песен Деменция, — это все аллюзии с творчеством западных коллег, панко-экспериментаторами, прежде всего Дэвида Боуи.

Автором этого проекта провозглашен эгоманьяк, за ненавистью к миру (в данном случае, «строю») скрывающий ненависть к самому себе и культивирующий эту ауто-ненависть. При всей художественной достоверности музыкального образа слушать этот мрачный поток депрессивного подсознания человеку в незамутненном состоянии духа крайне сложно. После прослушивания необходимо срочно обратиться в ближайший кабинет мозгоправа.

Хотя, с другой стороны, именно такого результата и добивались музыканты «Апрельского марша», отдыхающие от Борхеса, и Деменций, рвущий тельняшку.

Алексей Коршун, 2015

«Ассоциация содействия возвращению заблудшей молодежи на стезю добродетели». «Калейдоскопия»

Стилевой диапазон «Калейдоскопии» простирается от джаза 1920-х до лаунжа конца 1980-х. «Пиф-паф» можно без натяжки представить в исполнении довоенного оркестра Леонида Утесова, ироничный «Париж» отлично стилизован под мелодии монмартрских бистро, знакомых автору по французским фильмам 1970-х, а «Руки вверх» Могилевский легко мог бы спеть в дуэте с Шаде, если бы та, конечно, согласилась на такую авантюру. Все эти разновременные, разножанровые, разноцветные элементы, как стеклышки в калейдоскопе, складываются в единый узор — красивый, но не кричащий, яркий, но не режущий глаз. Подобное изображение уместно на стене уютного бара. Такая картина не приковывает к себе взгляд, отвлекая от всего остального, она создает атмосферу — уютную и расслабляющую.

Скорей всего, расслабоном, моментом отдыха стала запись «Калейдоскопии» и для самого Алексея Могилевского. Альбом был создан в сжатые сроки в период редкой передышки в жестком гастрольном графике «Наутилуса». Мягкий саунд, акустические гитары, контрабас, перкуссия — на альбоме нет ничего, что напоминало бы о беснующихся стадионах и «Марш, марш, левой». И неважно, стала ли «Калейдоскопия» способом релаксации или ее плодом, — главное, что результат получился чарующий.

В момент выхода альбом почти не заметили. Наверное, это даже хорошо: широкие слои тогдашней публики могли принять его только как чудачество саксофониста «Наутилуса», не обратив внимания ни на красивые мелодии, ни на умные, полные иронии тексты. «Калейдоскопия» — блюдо с очень долгим послевкусием, истинная ценность которого распознается спустя годы или даже десятилетия.

Д. Лемов, 2015

«Вадик Кукушкин и Оркестр». «Харакири»

В песне все должно быть прекрасно — и мелодия, и текст, и аранжировка, и исполнение. Это великолепие обязано легко и непринужденно сочетаться между собой. Когда в слагаемых согласья нет, на лад их песня не звучит.

Вадик Кукушкин сочинил великолепные тексты. Они пропахли дымом заводских труб, закопченными кухнями, заплеванными подворотнями, мимо которых толстые дяди с портфелями стараются проскочить побыстрее… Одним словом, это панк. Не эстетствующий восточносибирский панк, старавшийся выглядеть намного умнее своих слушателей. Нет, это настоящий панк городских окраин, схожий по духу с песнями «The Clash» и «Объекта насмешек». Музыка у Страммера и Рикошета, правда, несколько помелодичней, но и у Вадика она вполне укладывается в жесткое панк-мерило. Вокал Кукушкина резкий, какой-то злобный — тут тоже с панк-стилистикой все ОК. А вот с аранжировками беда…

Кукушкинский оркестр, основным местом работы которого была арт-роковая группа «Встречное движение», не смог перебороть отвращения к панковскому минимализму и резко дернул музыкальное одеяло на себя. Четверо почти всегда сильнее одного, и оставшийся голым Вадик заорал еще пронзительней и злобней. Это ничего, это по-панковски, но добреньким оркестрантам стало жалко посиневшее от холода тельце, и они от всей души завалили его виртуозными гитарными соло, сочными аккордами клавиш, вычурными партиями баса и раскидистыми барабанными трелями. Под этой горой великолепных звуков оказались похороненными и панк-рок, и Вадик, и альбом «Харакири».

Лучшее часто бывает врагом хорошего. Когда Кукушкину на III фестивале подыгрывала толпа абсолютно несыгранных и не репетировавших вместе музыкантов из разных групп, его песни звучали куда как вкуснее, чем на студийной записи. Там в кашу добавили столько масла, что умудрились ее испортить.

Д. Лемов, 2015

«Встречное движение». «Свет на пути»

Двигаться навстречу основному музыкальному потоку — занятие неблагодарное, но однозначно благородное, поскольку говорит о независимости мышления тех, кто принял такое решение. К подобным героям-отщепенцам относится группа «Встречное движение», в подтверждение своего кредо создавшая рок-сюиту «Свет на пути». Возможно, им чуть-чуть не хватило наглости, чтобы совершенно не замечать движущегося им навстречу потока, то есть мейнстрима свердловского рока. И все же единственный альбом этой незаурядной команды, с его ощущением оторванности от сиюминутности, что было бичом едва ли не всех свердловских команд, своей ни на что непохожестью, близок к совершенству шедевральности.

«Свет на пути» противоположен общепринятым на тот момент рок-стандартам уже хотя бы приподнятостью настроения как доминанты материала альбома. И при этом подспудное ощущение тоски по чему-то несбыточно-светлому не дает музыке обернуться щенячьим восторгом и оторваться от грешной земли.

Да и утонченность аранжировки с акцентом на звучание клавиш Юрия Хазина нельзя назвать вычурными узорами. Музыкантам «Встречного движения» ни в одном из моментов рок-сюиты не изменяет вкус. Поэтому они смело балансируют на грани элитарности. И даже если в вокальной партии, точнее в тексте, в общем и целом следующем канонам классической поэзии, появляется брешь метафорической слабости, вокалист, тонко интонируя, стилизует пение под наивную детскость. И в этом угадывается почти байроновский романтизм. А какой романтизм не наивен в наши сурово-рационалистические времена?

Романтикой веет почти от каждого опуса «Встречного движения». Причем романтикой истинно русского размаха, с его удалью и в тоже время христианским смирением. Саунд альбома «Свет на пути» соединил в себе утонченность «Supertramp» с глубинным проникновением в суть народного духа ансамбля «Песняры». Это грандиозное, почти эпическое звуковое полотно, запечатлевшее в движении (как аллегорию вечности) трансформацию маленького мирка человека в бесконечность космоса — одна из главных жемчужин отечественного рока.

Алексей Коршун, 2015

«Запретная зона». «Я боюсь…»

Как известно, заметка в газете или телесюжет — продукты мимолетные, они живут от силы несколько дней. Принято думать, что песня рассчитана на больший срок годности. Однако если острый текст журналиста зарифмовать и положить на музыку, вряд ли это продлит ему жизнь — у репортажа век недолог…

В 1986 году молодежная газета «На смену!» упрекнула Владимира Петровца в том, что его концертная программа «иллюстрировала… телевизионную передачу «Международная панорама». Где свое?» — спрашивал комсомольский орган. Владимир ответил на этот вопрос через два года, когда возглавляемая им «Запретная зона» выпустила свой единственный альбом.

Видимо, любви к просмотру телепередач он за это время не утратил. Правда, на голубых экранах сменились лидеры. Появилась программа «Взгляд», которую альбом «Я боюсь…» очень подробно иллюстрирует. Даже сегодня легко вспоминаются темы разоблачительных телесюжетов, соответствующие песням альбома.

Репортаж о разнице уровня жизни между иностранцами и советскими гражданами — пожалуйста, песня «О нас» («только нашим заграндрузьям везде все можно, а нам нельзя»). Интервью с очередным писателем русского зарубежья — получите рок-боевик «Эмигрант» («Уж лучше быть там, чем здесь»). Рассуждения о конформизме современного общества — кантри «В Багдаде все спокойно» («Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю…»). Рассказ об ужасах сталинского ГУЛага — блюз о неудачном побеге из колымского лагеря «Памяти друзей» («Три друга моих погибли. Их положили у вахты, чтоб зеки шли и смотрели…»). Блюз, конечно, это музыка страдания. В прозе Варлама Шаламова тоже страдания хоть отбавляй. Но результат их смешения почему-то вызывает смех — больше всего он похож на воровские страдания типа «Мы бежали втроем…», правда, вполне профессионально сыгранные и записанные.

Ни один из выпусков «Взгляда» не обходился без остросоциальных песен советских рокеров. «Запретная зона» знала это правило и старательно вставила в альбом номера, словно заимствованные у завсегдатаев музыкальных пауз «Взгляда» — «Вариация» («Лишь только сны никто не мог у нас отнять» — привет Борзыкину) и «Конвейер», при прослушивании которого в голову лезут сразу несколько песен Шевчука.

Стройную телеконцепцию альбома венчает песня «Не забудьте выключить телевизор». Она просто выбивает перо из руки критика. Он-то хотел поиздеваться, поддеть группу на телекрючок… А они что, на самом деле имели в виду зомбоящик образца 1988 года?! Переслушал — нет, они всерьез это все поют, можно издеваться дальше.

Жизнь остросоциальной песне может продлить только художественное переосмысление горячих событий, перевод актуальности в ранг вневременного обобщения. Иначе через пару лет восторг слушателей «Вот ведь резанул правду-матку!» сменяется недоумением: «О чем это?» Место старым новостям — в архивах, библиотеках и на телеканале «Ностальгия». Похоже, что место альбому «Я боюсь…» там, куда обычные слушатели забредают крайне редко…

P. S. Хотя ГУЛаговский блюз — это, конечно, штука посильнее «Фауста» Гете. А уж многих хитов радио «Шансон» — точно!

Д. Лемов, 2015

«Красный хач». «Коричневые батальоны»

В те времена, когда развенчание коммунистических идей стало нормой, а самый массовый журнал Советского Союза «Огонек» — рупором всего антисоветского, панк-рок уже не выглядел чудовищем, восставшим из ада. Так, что-то вроде слегка опасной забавы для недорослей. Одними ирокезами, перекошенными физиономиями и матом напугать можно было только неграмотных старушек. Придумать тогда что-то новое в области плевания в лицо общественному вкусу — задача практически не решаемая: все, что могло шокировать, уже свое, казалось, отшокировало. Но панки из группы «Красный хач» как будто не замечали процессов в общественной жизни. Или просто не верили в них, как истинные панки. Поэтому их песни, напоминающие не то лозунги левых эсеров, не то речевки ку-клукс-клановцев, вызывают ощутимую нервную лихорадку на грани тошноты.

Злость на грани психопатии — художественный метод «Красного хача». Злость на бездарный мир и бездарных зловредных существ, его населяющих. Злость в едких текстах и в самом чрезвычайно напористом саунде, достаточную плотность которого обеспечивает мощная ритм-секция и впечатляющая работа гитариста. Лишь в некоторых моментах синдром Сида Вишеза (синдром превращения панк-игры в смысл жизни) захлестывает музыкантов, и музыка группы на какое-то время (к счастью, непродолжительное) оказывается блуждающей в бескрайних полях безумия, превращаясь в нечто садомазохистское, с уклоном в ментальный каннибализм.

Но если абстрагироваться от политических идей, лежащих на поверхности текстов песен (они, при ближайшем рассмотрении, вообще-то представляют собой сборник пародий на идеологическую терминологию), «Красный хач» — это чистой воды эстетизм в духе Питера Гринуэя. Сравните тягу к фрейдистским пищеварительным извращениям в фильме «Повар, вор, его жена и любовник» и постоянные угрозы «Красного хача» сожрать всех личных врагов — «краснопузых», мажоров и прочее отребье — это при том, что фильм британского киноклассика вышел годом позже.

В целом же альбом «Коричневые батальоны» группы «Красный хач» — это аутентичный панк с его минимализмом, возведенным в степень максимализма.

Алексей Коршун, 2015

«Отражение». «Членский взнос»

В середине 1988 года петь о политике стало дурным тоном. К тому времени не обличал со сцены власть коммунистов и бюрократов разве что Валерий Леонтьев. «Отражение» тоже поет на перестроечные темы, но делает это совсем по-другому, чем большинство вокальных бичевателей социальных язв.

Герой альбома «Членский взнос» — тридцатилетний раздолбай, которому осточертела не только Советская власть, но и все разговоры о том, насколько эта власть ужасна. Слова «Вы нас достали, товарищ Сталин» обращены не только к самому Вождю народов, но и ко всем его ниспровергателям, заполонившим в конце 1980-х страницы «Огонька» и «Московских новостей». Фраза звучит не очень корректно, но герой альбома и не стесняется своего дурного воспитания, которое позволяет говорить на любые темы, не особо выбирая выражения. Нет, он вовсе не быдло, ему отвратителен «шовинизм дядей Вась», он, скорее, циник-индивидуалист. Ему претит быть частью любого стада, в котором «и ты свинья, и я свинья» (неожиданный парафраз с «Сытой свиньей» «Агаты Кристи», написанной в том же году). Для раздолбая царящая вокруг политическая возня — не более чем броуновское движение, за которым прикольно наблюдать со стороны с ироничным презрением. Он не хочет «быть скотом» ни в каком стаде, и при этом не важно, какой флаг подымает пастух. Любая толпа вызывает у него недоверие. Любую общественную движуху он сравнивает с цирком-шапито.

Лирический герой «Отражения» «вспомнил неожиданно, что я — человек», и на этом политическая тема для группы была закрыта. Внеся свой весомый «Членский взнос» в ведомость отечественного полит-рока, «Отражение» обратилось к общечеловеческим ценностям, которые предоставляли гораздо более обширный простор для творчества.

Д. Лемов, 2015

«С-34». «Останусь прежним»

Не принято оценивать художественное произведение эпитетами с приставкой «не»: «неплохой, неглупый, неаляповатый». Но к последнему альбому «С-34» хочется применить определение «небанальный». Назвать его оригинальным язык не поворачивается — все-таки утяжеленной волны с избытком хватало даже в отдельно взятом Уральском регионе. Но когда Александр Пучков с истинно свердловским пафосом яростно выпевает в заглавном треке, разоблачающем конформизм, «Я останусь прежним /Каким был при Брежневе», происходит полный разрыв шаблона. Первая мысль: «Какая странная рифма и никуда не годная мысль!» Но слушаешь дальше и понимаешь, что это особая разновидность уральского стеба — «стеб пафосный».

Когда в песне про реалии перестроечной жизни звучит «Следим за ускорением по ценам на вино», то вспоминаешь, что ноги этой издевки растут из первых записей «С-34» — та же усмешка в текстах, разве что раньше она пелась без такого пафоса. Все становится на свои места, и уже понимающе улыбаешься, слушая саморазоблачительный рассказ о старом рокере, которого под влиянием «колбасного духа» волнуют совсем иные мечты, нежели в молодости.

Ставшая уже штампом антивоенная тема вывернута наизнанку: «Опять пугают нас войной, но… страшнее тот, кто здесь внутри с экрана это говорит». Попытка поискать военную угрозу не на базах НАТО, а в собственном телевизоре уж точно небанальна. Ощетинившийся ехидными иглами альбом сопротивляется окружающему миру даже названиями песен («Останусь прежним», «Не сдамся!»). Заканчивается он гимном нонконформизму «Гитара с черным грифом». Конечно, здесь тоже не обошлось без подколок («самосолдаты на самовойне», бьющиеся головой об стену — очень характерный образ), но это идет песне только на пользу.

Остроумные тексты положены на цепляющие мелодии, запоминающиеся с первого раза, а порой даже слишком прилипчивые. Результат получился очень достойный. В слова хочется вслушиваться, а музыку переслушивать — отличный итог для любого альбома!

Д. Лемов, 2015

«Солярис». «Всего через этот путь»

Название коллектива вроде бы предвещает научно-фантастические неземные звуковые структуры, что-то вроде космической психоделии или хотя бы спейс-рока. Но ничуть не бывало. Музыка группы «Солярис» — не просто земная, она олицетворение жизненного пульса голубой планеты. И пульс этот воплощен в полновесном звуке духовых инструментов, которые, кроме привычных рок-н-ролльных гитар и барабанов, стали основой саунда этого коллектива, скорее даже, мини-оркестра.

Само использование духовой секции в рок-музыке — дело щепетильное, доступное лишь исполнителям с хорошей подготовкой, а лучше всего — с музыкальным образованием. Карьеры джаз-роковых конгломератов «Chicago» и «Blood, Sweat & Tears» — лучшие тому примеры. Но именно здесь и кроется опасность попасть в лапы чистого формотворчества, музицирования ради музицирования без какой бы то ни было смысловой нагрузки, не говоря уже о философии.

На сцене группа «Солярис» смотрелась очень крепко. Еще бы! Студенты и выпускники консерватории и музучилища им. Чайковского выучены прекрасно держать в руках трубы, тромбоны и саксофоны. Но концертное великолепие совершенно перечеркивается звукозаписью. И дело не столько в несовершенстве аудио-технологий, хотя и в этом тоже. На концерте «Солярис» мог завоевать аудиторию одним напором джаз-фанкового саунда, в котором слышались интонации «Style Council», отзвуки «Latin Quarter» и ритмические рисунки «Matt Bianco». Такая экзотика для наших северных суровых широт крайне непривычна. Музыканты «Соляриса» поэтому и воспринимались как пришельцы из иных миров — не космических, но сказочных. И тексты песен не имели никакого значения.

Но на записи к словам поневоле приходится прислушиваться. И вот эта невнятная, не замечаемая на концерте вокально-вербальная составляющая материала, которая должна была бы придать ему цельность и законченность, — она все губит. Тексты в лучшем случае представляют собой пародию на Кормильцева и Кузьмина разом, в худшем — безуспешно пытаются дублировать слоганы бунтаря Борзыкина. И это портит всю картину.

Исчезает и волшебство, и экзотика, и сам «Солярис», как неразгаданная планета, которую никто и не пытался разгадать.

Алексей Коршун, 2015

«Сфинкс». «Сфинкс»

Когда заходит разговор о музыкальном (скорее даже социальном) явлении, известном как «уральский рок», то бросается в глаза картина, что с тяжелыми группами в Свердловске в конце 1980-х было, простите, тяжело. Скажу сразу, в данном случае зрение нас обманывает. Свет звезд первой величины сбивает с толку, но, если немного напрячь внимание и проявить любознательность, можно легко рассмотреть металлические сокровища, которые подарила человекам Уральская земля.

Одним из них, и, возможно, самым недооцененным, стала группа «Сфинкс». Это, безусловно, отличный металл, причем классического образца. Группа звучала очень уверенно, увесисто и при этом романтично. Понятно, что для западной сцены, где в конце 1980-х вовсю бушевал трэш-метал, такой подход не мог считаться самым передовым. Зато для родных советских пенатов «Сфинкс» звучали более чем актуально. Более того, их тексты были лишены некоторых перегибов, свойственных таким грандам, как «Ария», «Мастер» и «Черный Кофе». Если бы еще вокалист «Сфинкса» отказался от ухода в фальцет, то группа достигла бы идеала.

Надо сказать, что чисто металлических тем в текстах, всяких там властелинов тьмы и огнедышащих драконов, группа избегала. «Сфинкс» пел, скорее, о социальных проблемах и о личных переживаниях. И в этом чувствуется эпоха. Образы, которые использовала группа, хорошо понятны тем, кто жил в одно с музыкантами время. «Приношу цветы на могилы тех, кто жив», — это, очевидно, не попытка готического сюжета, а кивок на чествование коммунистических вождей, к которым большинство населения позднего СССР не питало никакого пиетета.

К сожалению, предчувствие великих потрясений, которое есть в песнях группы «Сфинкс», оправдалось. Да и невольное предсказание собственной судьбы тоже. «Но совесть шепчет мне, ты видишь, ты не на старте, это финиш».

Иван Клюс, 2015

«Цербер». «Совесть»

Эхо большого взрыва в стиле глэм-металл, который прогремел в Калифорнии в начале 1980-х, вскоре докатилось и до Уральских гор. Нельзя сказать, что тяжелые ритмы с бульвара Сансет породили в сердцах наших рокеров небывалый всплеск энтузиазма, но решительные люди нашлись.

В 1987 году стены репетиционной базы группы «Цербер» начали шататься в процессе записи ее дебютного альбома «Совесть». При его прослушивании сначала кажется, что все на месте: музыканты терзают гитары, вокалист терзает связки, тем самым создавая энергичные и нехитрые мелодии. Однако стоит немного вслушаться в слова, и становится понятно, что тексты песен группы «Цербер» бесконечно далеки от того, что пели их американские коллеги. Иногда даже закрадывается мысль, а не водил ли рукой текстовика группы комитет комсомола. Музыканты, например, жестко осуждают равнодушие или тех, кто делает вид, что не видит грубой несправедливости, когда сталкивается с ней. Не очень похоже на металл, не правда ли?

Но фанаты группы не вслушивались в слова этой позитивной программы. Им просто нравилась музыка, и стены концертных залов сотрясались от песен «Цербера», как и стены студии.

Иван Клюс, 2016

1989. «Может быть хватит?»

Снятый в 1989 году полнометражный фильм «Сон в красном тереме» показал все достижения свердловского рока. Реальная жизнь рок-клуба преподносила проблемы: спад зрительского интереса, заморочки с молодыми группами, необходимость поиска новых форм работы. Очередной фестиваль стал последним в истории СРК.

Группа «Агата Кристи» в Музее комсомола Урала, 1989. Фото Владимира Кунина

«У них браслеты из кожи и вызывающий вид»

(1989. Хроника)

Новый год принес тревожные новости. Интерес к року стремительно падал, билеты на концерты продавались все хуже. Подтвердить эти сведения конкретными цифрами смог фестиваль тяжелой музыки «Металлопластика-II», прошедший в ДК УЗТМ 17–19 февраля. «Молодежный центр» Дворца культуры Уралмаша размахнулся не на шутку: из 16 участников только двое («Преисподняя» и «Красный хач») были местными. Остальные представляли Москву, Ленинград, Минск, Одессу, Уфу и Челябинск. Но при этом на пять концертов из поступивших в продажу шести тысяч билетов купили всего 2489! Несмотря на спонсорскую помощь кооператива «Торус» организаторы угорели на несколько тысяч рублей. Да еще пришлось возмещать ущерб за разрушение в номере, в котором веселые металлисты праздновали окончание фестиваля. От его убранства уцелели только стены, да и то не все.

Жюри, в которое входили Грахов, Стерхов, Кормильцев и несколько, как их представили публике, рок-интеллектуалов, первую премию и приз в тысячу рублей присудило «Электросудорожной терапии» из Москвы. Вторая и третья премии достались ленинградскому «Фронту» и московской «Мафии». К каждому диплому прилагалась металлическая роза, выкованная уральскими кузнецами. Приз зрительских симпатий получила «Преисподняя» — в полупустом зале у нее было больше всего поклонников. Кроме того, выступили свердловчане очень зрелищно, над костюмами и декорациями работал Владимир Валл из театра «Волхонка».

Этот фестиваль стал наивысшей точкой истории «Преисподней». Лето 1989 года для группы выдалось гастрольным. «Преисподняя» объехала полстраны, закорефанилась с собратьями по жанру — «Коррозией металла», «Фронтом», «Черным обелиском». Умудрились записать альбом «Черная месса», но он не сохранился — Дмитрий «Ворон» Берсенёв на гастролях по пьяному делу дал кому-то послушать оригинал записи, и на этом история альбома кончилась. Осенью начались проблемы с призывом в Советскую армию, и в целях откоса группа всем составом слегла в дурдом на четыре месяца. К сожалению, гитарист Игорь «Седой» Коновалов задержался там гораздо дольше, чем планировал. Позже его функции исполняли разные музыканты. Окончательно история группы закончилась в 1994 году, когда Андрей «Маэстро» Миронов переключился на проекты, связанные с электронной музыкой.

Через неделю после «Металлопластики» прошло еще одно крупное мероприятие, и снова без аншлага. Идея провести региональный рок-фестиваль появилась в правлении Свердловского рок-клуба летом 1988 года, но на рассылку приглашений, прослушивание и отбор присланных фонограмм и оргвопросы ушло более семи месяцев. 25–26 февраля в свердловский Дворец молодежи на фестиваль «Уральский рок» съехались «Руда» и «ЧК» из Уфы, ижевская «Дисциплина», «Трест» и «Шлагбаум» из Перми, челябинцы «Тролль», «Новый художественный ансамбль» и «Брызги» да «Майор Сергеев» из Кургана. Встречающую сторону представляли «Агата Кристи», «Апрельский марш» и «Вадик Кукушкин и оркестр».

Уже на этапе приезда обозначилась разница в подходе к подобным мероприятиям гостей и хозяев. Свердловчане добросовестно дежурили на ж/д и автовокзалах, встречая участников фестиваля, но поездка на Средний Урал оказалась не самым простым делом для музыкантов из соседних областей. Челябинская делегация из 28 человек не смогла раскрутить родных комсомольцев на оплату командировок, и часть билетов на дальнее, аж 200-километровое, путешествие пришлось оплачивать Свердловскому обкому ВЛКСМ. «ЧК» опоздал из Уфы на сутки, что дало шанс приехавшим просто так пермским панкам из «Испорченных продуктов» выступить вне программы.

В первый день гости начали выступать перед полупустым залом. Гостеприимная свердловская публика заполнила кресла только перед заключительным выступлением родной «Агаты Кристи». На второй день ситуация с продажей билетов была получше, но избалованные завсегдатаи «Молодежки» откровенно скучали, слушая большинство выступлений соседей по Уралу.

Понять их можно — особой оригинальностью гости (кроме разве что челябинцев) не блистали. Уфа и Курган привезли монотонный хард-рок. Пермский «Трест» звучал посвежее, расцвечивая свою музыку духовыми и аккордеоном, но при этом умудрялся походить одновременно на «Кино» и «Алису» с привкусом «Аквариума». Ижевская арт-роковая «Дисциплина», к чьему зарождению был причастен Рудольф Стерхов, начала свое заунывное выступление с обвинений Рудика в предательстве. Даже если это было сделано в шутку, способ растопить сердца новых земляков т. Стерхова был избран не самый удачный. Во время выступления ижевцев вздрогнул сидевший в зале лидер свердловской группы «День» Павел Тиганов — в одной из песен он вдруг узнал свои стихи. Оказалось, что Рудик, будучи с визитом на родине, показал Пашины тексты прежним коллегам. Им стихи понравились, и «Дисциплина», не заморачиваясь всякими согласованиями, сочинила на один из них песню. Тиганов был польщен и обижен одновременно: «Я не против, но хоть бы спросили». В конце к «Дисциплине» присоединился и сам Рудольф, спев с солисткой дуэтом. После концерта многие свердловчане, не знавшие о его музыкальном прошлом, удивлялись: «Так ты еще и поешь?»

На общем фоне порадовали челябинцы, особенно «Новый художественный ансамбль», показавший программу «Музыка и тексты для праздничных демонстраций». Ироничный музыкальный авангард Леонида Гутовского и Александра Сохи так понравился свердловчанам, что через полгода «НХА» выступила в «Молодежке» еще раз, уже как гость IV фестиваля СРК. А с «Уральского рока» «НХА» увезли приз «Открытие фестиваля» и «Приз прессы».

Все остальные награды поделили между собой свердловчане. При этом даже уехавшие с пустыми руками музыканты не жаловались на необъективность — разница в уровне большинства гостей и хозяев была заметна невооруженным глазом. Второй «Приз прессы» получил «Вадик Кукушкин и оркестр» (кстати, чтобы избежать обвинений в пристрастности, призы прессы присуждали не свердловские журналисты). «Маршам» достался «Приз оргкомитета», а горячая поддержка публики определила, что «Приз зрительских симпатий» должен принадлежать «Агате Кристи». Свердловский рок в очередной раз, теперь уже де-юре, доказал свое доминирующее положение в Уральском регионе.

День рождения СРК, прошедший 19 марта во Дворце молодежи, вроде бы опроверг сложившуюся тенденцию — зал был переполнен. Именинника поздравляли лучшие силы рок-клуба, а также гости из Финляндии — группа «Jimmy Tenor and his Shamans» и человек-оркестр Паск. К выступлению финнов подготовиться было непросто. Директор городского бытового комбината наверняка очень удивился, когда получил письмо следующего содержания: «Правление Свердловского областного рок-клуба при ДКиТ им. Свердлова просит Вас оказать содействие в проведении концерта рок-группы из Финляндии «Джимми Тенор и Шаманы», который состоится 19 марта с.г. во Дворце молодежи. Просим выдать во временное пользование 3 железные бочки емкостью 200 литров (пустые). Возврат 20 марта и сохранность товарного вида гарантируем». Трудно установить, удалось ли сохранить «товарный вид» тары. Финские «Шаманы» во время концерта лупили по ним палками и даже пробовали сверлить гулкие бочки электродрелью.

На этом концерте последний раз в составе «Кабинета» вышел Пантыкин, закончивший выступление проникновенной песней, исполненной сольно. Несколько новых номеров показала «Настя». «Апрельский марш» начал со стихотворения, посвященного юбилею. «Чайф» устроил бардак под балалайку и аккордеон. «Отражение» закончили песней, сочиненной только что за кулисами и воспевавшей славные этапы боевого пути рок-клуба. Во время этого мадригала к ним присоединились «чайфы», что напомнило зрителям финальный джем-сейшн III фестиваля. В фойе работал шатер Общества «Картинник». Частушки панк-скомороха Б.У. Кашкина поняли даже финны, которых тут же приняли в почетные члены «Картинника».

В первой половине года прошли всего две творческие мастерские — в апреле и июне. На них выступили 16 команд, из которых 11 получили аттестацию. Среди тех, кто запомнился немногочисленным зрителям, были вернувшийся из армии Макс Ильин, «Формула-5» из Заречного, втроем игравшая жесткий ритм-н-блюз в духе ранних «The Rolling Stones», пост-панковская «Оди» Лени Ирхина, сочетавшая в своем творчестве, замешанном на питерско-сибирском анархизме, кучу самых разных стилей. На этих же мастерских впервые вышел на рок-клубовскую сцену Александр Холкин.

Александр Холкин

Он обратил на себя внимание удивительным чувством слова и завораживающей силой голоса. Его часто называли подражателем Башлачёву. Сам он уверял, что впервые услышал песни СашБаша, когда множество его собственных вещей уже были написаны. 21-летний студент Свердловского театрального института появился на «Студии НП» у Алексея Хоменко в конце 1988 года: «Пришел мальчик с гитарой, я поставил микрофон, чтобы потом переслушать. Он запел — я улетел… У Холкина проходных песен реально нет! В его возрасте человек просто не мог написать такую песню, как «В заполярье»! Это сравнимо с лучшими вещами Высоцкого про войну. А «Ива-ивушка»?! Это же настоящая русская народная песня! В сочинении таких песен есть что-то нечеловеческое!» После выступления осенью на IV фестивале СРК Холкин немного поездил с концертами по области, а затем отправился странствовать по стране. Вернулся в Екатеринбург почти десять лет спустя босиком и без гитары. Летом и осенью 1998 года на «Cтудии НП» были записаны 8 альбомов — почти все существующие песни Холкина… Александр умер в Санкт-Петербурге 29 декабря 2006 года.

Николай Грахов был настроен по отношению к молодняку крайне скептически: «Группы, которые выступали на последних творческих мастерских, разочаровали, — жаловался он газете «ПерекатиПоле» (1989, № 1). — Они не обладают достаточным интеллектуальным потенциалом. Одного желания выйти на сцену, собрать в зале зрителей и что-то им сказать мало — для этого надо иметь, что сказать. В разговорах лидеры многих групп не могли связать двух слов. Такое ощущение, что они и книжки-то ни одной в жизни не прочитали. Правда, была пара интересных, таких придурковатых групп… интересных тем, что отражали сознание … ну, как бы сказать, не придурков, а какого-то слоя молодежи, который интересно наблюдать с социологической точки зрения, и только… Ребята, обладающие творческим потенциалом, … крайне мало информированы. Знания зачастую ограничиваются двумя-тремя названиями 15-летней давности. Крайне низкая музыкальная эрудиция».

Претензии к молодежи амбиций новичков не уменьшали. Неоперившиеся группы тоже хотели получать деньги за гастроли: «Почему вот этим платят, а нам — нет?» — «Да вы сравните — они уже сколько поработали, — увещевал юнцов Стерхов. — Они уже известны, на них публика готова ходить за деньги. А вы пока еще кто?» — «Ну ладно. Дайте тогда хоть бесплатно куда-нибудь съездить». И молодежь отправляли по городам области и в соседние регионы. Как это ни смешно звучит, но в рок-клубе, только что отметившем трехлетие, назревал конфликт отцов и детей. Поколенческое расслоение было налицо, и пролегало оно через телефонный аппарат на столе Рудольфа. Звонившие из других городов по известному всей стране номеру 51-40-63 почему-то хотели видеть у себя не подающих надежды «солянки» и «бит-бардаки», а известных и проверенных временем «Апрельский марш», «Чайф» или «Агату Кристи».

Однако собирать полные залы далеко не всегда удавалось и опытным кадрам. Мода на рок прошла за два предыдущих года. Создавалась она во многом искусственно. Журналистам радио, ТВ и газет было намного интереснее говорить и писать про недавно запретных рокеров, чем про безликую поп-массу, поэтому прессу переполняли интервью с Гребенщиковым, Кинчевым и Бутусовым. У публики искусственно создавалось впечатление, что вокруг существуют только рокеры, и Пугачёва с Леонтьевым — с самого краешка. Влекомые любопытством зрители заполняли Дворцы спорта и стадионы, но, послушав пару раз «Алису» или «ДДТ», возвращались к «своим «Валенкам»», то есть к «миражам» и «ласковым маям». Страна была большая, таких любопытствующих хватило на два года, но вот они кончились.

Эту коллизию образно описывает Алексей Хоменко: «В конце 80-х на наш рок-н-ролл уставился весь советский народ — 200 миллионов пар глаз — было интересно посмотреть на свободных людей. Это внимание страшно навредило року… Рок-н-ролл под этим взглядом, как таракан под увеличительным стеклом, приосанился и стал выглядеть грозным, как динозавр. Самое главное, что он сам поверил, что он динозавр. А коллективное бессознательное похлопало своими миллионами глаз и переключилось на что-то еще, на фигурное катание какое-нибудь. И динозавр опять стал тараканом, хотя сам понял это не сразу. Вот тогда-то многие нединозавры сдохли, многие исчезли. Слава богу, что на нынешнее поколение рокеров никто не смотрит в лупу. Они смогут занять место любой звезды, потому что они понимают, чем они являются».

Крыльцо здания рок-клуба, лето 1989. Кадр из фильма «Сон в красном тереме»

Некоторые находили в сложившейся ситуации и положительные стороны. «Сейчас многие сокрушаются по поводу низкой культуры зрителей — все любят «Ласковый май». — Говорил Грахов в 1989 году. — Я сначала тоже немного сокрушался, но потом понял: это же замечательно! «Ласковый май» появился, и все встало на свои места. Стало ясно, кто твой зритель, на кого ориентироваться группе — работать-то надо на конкретного зрителя, на конкретную аудиторию. И не надо строить иллюзий насчет популярности рок-музыки в нашей стране… Надо настраиваться на серьезную работу».

Многие свердловские рок-гранды летом 1989-го основательно изменили свой состав. Квинтет «Чайфа» вдруг разбежался, а затем вновь собрался, но уже как квартет. В «Агате Кристи» появился еще один клавишник и сменился барабанщик — место за ударной установкой опять занял вернувшийся из армии Алик Потапкин. Окончательно укомплектовалась «Ассоциация», теперь включавшая трех бывших «наутилусов». Изменился состав «Кабинета». Покинувший его Пантыкин увел с собой Андрея Котова, чтобы воссоздать «Урфин Джюс». Дав концерт в Москве и поняв, что новая группа — это вовсе не «УД», лидер переименовал ее в «Проект Александра Пантыкина» («ПАП»). Все напряженно следили за новостями из окрестностей Ленинграда, где Бутусов с Умецким творили новый «Наутилус Помпилиус». Несмотря на географическую отдаленность, они постоянно подчеркивали свою принадлежность к СРК. «Мы из рок-клуба не выходим, потому что клубная система на Западе себя оправдала. Должно быть место общения для музыкантов. У нас сейчас в клубе обстановка комсомольских собраний 20-х годов, но, если нормально дело будет поставлено, это вещь перспективная», — говорили они в интервью телепрограмме «Чертово колесо».

На четвертом году перестройки закрытый Свердловск со скрипом, но приоткрыл свои двери для зарубежных музыкантов. Иностранным гостям попасть в центр оборонной промышленности было очень непросто. Инструктору обкома ВЛКСМ Марату Файрушину приходилось каждый раз лично летать в Москву, чтобы согласовывать въездные визы. С творчеством финских рокеров уральцы уже познакомились, настала очередь датчан. 12–13 июня в концертах, посвященных закрытию сезона, вместе с «Настей» и «Апрельским маршем» принял участие авангардный дуэт из Копенгагена «Silk and Steel». 8 сентября два десятка датских музыкантов, которые в рамках акции «Next stop rock-n-roll» объехали всю страну, добрались до Свердловска. Во Дворце молодежи выступили Генрик Иб Йоргенсон, музыкант проекта «Kalashnikov», группы «Creme-x-treme», «Sharing Petrol», а также ленинградский «НЭП». Молодые датчане, озабоченные экологическими и политическими проблемами, поболтали со сверстниками на «Плите» у площади 1905 года и зашли в рок-клуб, где убедились, «что тамошние ребята и девчата такие же, как в Сан-Франциско или Копенгагене». Визит скандинавов имел продолжение — по результатам их турне вышел двойной виниловый сборник, куда вошли композиции советских и датских групп. «Апрельский марш» специально для этого двойника записал еще одну версию своего «Нарыва».

14—15 сентября в московском СКЗ «Дружба» прошли два концерта свердловских групп. Выступление в столице «Чайфа», «Апрельского марша» и «Насти» не было бы особым событием, если бы эти концерты не стали первой акцией недавно зарегистрированного музыкально-экологического движения «Рок чистой воды». Во всю ширь «РЧВ» разольется следующим летом.

С 16 по 24 сентября на Елагином острове в Петербурге бушевал фестиваль лауреатов Всесоюзного конкурса магнитофонных альбомов, проводимого журналом «Аврора». Его организовал ленинградский писатель Александр «Рок-дилетант» Житинский, пропагандировавший русский рок в специальной рубрике этого издания. За два последних года в редакцию ленинградского журнала пришли сотни бандеролей с катушками и кассетами со всей страны. Лучшие из альбомов удостоились рецензий на страницах «Авроры». Конкурс грешил некоторой вкусовщиной: фонограммы оценивали друзья и знакомые Житинского по не очень прозрачным критериям. Например, «Отражение» не получило диплом I степени, только потому, что ее текстовик Петр Сытенков был секретарем конкурса. Свердловчане ни в каком блате и не нуждались. Их работы оценили и так высоко. Им достались два из шести дипломов первой степени («Водопад имени Вахтанга Кикабидзе» — «Берегите цинк», «Чайф» — «Дерьмотин»), три из двенадцати дипломов второй степени («Апрельский марш» — «Музыка для детей и инвалидов», «Настя» — «Тацу», «Отражение» — «Излом»), и пара дипломов третьей степени («С-34» — «Без чудес» и прошедший по рок-н-ролльной квоте бард Андрей Вох с альбомом «Жители Луны»). Кроме того, поощрительный диплом получила группа «ОТК» из Свердловска-45 за альбом «Скрытая камера». Песни групп СРК заняли почти половину кассеты, выпущенной по итогам конкурса 10-тысячным тиражом.

Лауреатский фестиваль собрал далеко не только лауреатов — на нем выступили 94 участника из 26 городов. Некоторые группы приезжали на Елагин остров безо всяких приглашений, например, «Красный хач» прикатил в Питер на свой страх и риск. Кроме того, разжалобить Житинского и пробиться на сцену смогли несколько десятков ленинградских групп из третьего и четвертого эшелонов. Концертный марафон продолжался так долго, что приехавший на фестиваль «Чайф» успел слетать в Харьков, выступить там и вернуться обратно в Ленинград, не опоздав к своему выходу на сцену. Попасть в Зеленый театр можно было по входным билетам ценой всего в 20 копеек. Но на концерты приходило гораздо меньше народа, чем ожидалось, — спад интереса к року давал знать о себе и здесь.

«Отражение» расшевелило четыре тысячи человек, пришедших в Зеленый театр в воскресенье вечером. О выступлении «Апрельского марша» Андрей Бурлака писал в своем журнале «РИО» (№ 37): «Голые идеи облеклись в плоть остроумных мелодических решений, изящных аранжировок и словесных парадоксов. Песни «АМ» почти всегда рассудочны, но теперь рассудок не довлеет над чувством, а находится с ним в неустойчивом, но естественном равновесии». Выступавший во вторник «Чайф» стал настоящим хэдлайнером этого вечера. Не повезло «Водопаду». Влюбленный в него Житинский поставил верхотурцев на почетное последнее место во вторую субботу, фактически они должны были закрывать весь этот питерский Вудсток. Но выступавшие перед панк-фолк-рокерами всякие «крематории», «пикники», «аукцЫоны» и прочие БГ, так затянули свои программы, что на четвертой «водопадовой» песне наступила полночь. В тыкву никто не превратился, но техники вырубили звук, а публика трусцой побежала к неблизкому метро, которое вот-вот могло закрыться. В воскресенье среди прочих внеконкурсных металлистов отметился «Красный хач». «Позабавил «КраХ» урловым имиджем и левацкими текстами, хотя группа постоянно скатывалась к фарсу и пародии — не то на самих себя (ой, какие мы сердитые, даже самим страшно!), не то на Рикошета» («РИО», № 37). На менее продвинутых, чем Бурлака, зрителей Таранта сотоварищи произвели благоприятное впечатление, что доказывали появившиеся на ленинградских заборах граффити: ««Красный хач», мы вас любим!»

Четвертый сезон рок-клуба открылся 30 сентября традиционным концертом в ДК Свердлова. На нем выступили уже знакомые публике «Группа Макса Ильина», «День», «Солярис» и «Красный хач», а также три коллектива, не выступавшие на творческих мастерских, — «Топ», «Траппа» и «Сама по себе». Появление новичков на подобных концертах являлось нонсенсом, но в данном случае объяснимо. Поп-роковый «Топ» Евгения Горенбурга уже записал дебютный альбом и много выступал на других площадках города. «Траппой» называлась супергруппа, собранная на один раз для сценической реализации песен экс-«флаговца» Александра Тропынина. На фоне игры Виктора Комарова и Алексея Могилевского (экс-«Наутилус»), Павла Устюгова и Игоря Злобина (экс-«Чайф») и Владимира Коровина (экс-«Флаг») вокал автора материала смотрелся бледновато.

«Самой по себе» была Ольга Лебедева — персонаж с нехарактерной для рокерши биографией. Преподаватель в музыкальной школе с консерваторским образованием, 25-летняя мать троих детей сочиняла интересные песни. Жесткие, колючие мелодии сочетались с острыми, порой натуралистическими текстами на женские темы. В рок-клуб Олю занесло через группу «Флаг», с музыкантами которой она поддерживала дружеские отношения. Свою собственную команду она собрала буквально за месяц до открытия сезона. В нее вошли гитаристы Виктор Коврижных и Виктор Буньков, басист Анатолий Таран, клавишник Сергей Прахов и ударник Александр Плясунов.

После выступления на IV фестивале СРК Оля с помощью музыкантов группы «Внуки Энгельса» записала альбом «Быть общей деткой» (вышел на CD в 1992). Участник той записи Алексей Хоменко до сих пор восхищен ее талантом: «Оля Лебедева по-своему гениальный человек. Она по-женски прагматичная, но в то же время неадекватная, и это замечательным образом сочетается в ее творчестве. Мелодии вроде бы неширокие: полтона сюда, полтона туда, но в результате получается полный улет. Все ее песни — потенциальные хиты, но вышло их так немного…» Скоро никому не известная провинциалка получила гран-при конкурса «Ялта-92». Алла Пугачёва пригласила ее принять участие в своих «Рождественских встречах» и взяла в свой репертуар четыре песни Лебедевой (правда, для Примадонны жесткий текст пришлось смягчить). В 1994-м у Лебедевой вышел второй CD, «Плачь, детка». Казалось бы, карьера молодой певицы на взлете! Но в середине 90-х артистка неожиданно исчезла лет на шесть. Только в 2001 году она выпустила свой новый альбом — «Делать тебе больно», скрывшись под псевдонимом Сладкая N. Музыка Ольги приобрела жесткость, а голос стал прокуренно-хриплым. В рекламной кампании альбома Сладкая N всячески избегала упоминаний о своем свердловско-пугачевском прошлом. После этого всплеска Ольга Лебедева окончательно пропала из поля зрения широкой публики…

На IV фестиваль, как и год назад, съехались множество журналистов. Рок-тематика перестала быть «жареной», и репортажи стали более профессиональны. Эту картину портил один персонаж, своей неуемной активностью оказавший рок-клубу медвежью услугу. Андрей Горбатов, несколько раз посетивший СРК и пообщавшийся с музыкантами, наводнил самые разные издания своими материалами. Диапазон газет и журналов был чрезвычайно широк: от «Вечерней Москвы» и «Молодежи Эстонии» до «Уральского университета» и газеты советских немцев «Neues Leben». Сами материалы были гораздо однообразнее — одни и те же статьи Андрей имел обыкновение посылать сразу в несколько изданий. Менял он только заголовки. Например, его одинаковые глубокомысленные рассуждения о творчестве Кормильцева выходили как «Успех за кадром» («Комсомолец Кузбасса», 1988.12.01), «Незнакомец, которого знают все» («Комсомольская жизнь», 1989, № 1), «Неизвестный, но знакомый всем» («Московский комсомолец», 1989.01.13) и «Неизвестный, известный всем» («Московский автотранспортник», 1989.02.02–08). Как под копирку, написаны опубликованные по нескольку раз статьи об «Агате Кристи», «Урфине Джюсе», «Насте» и «Чайфе». В результате десяток текстов превратился в пухлую папку публикаций. Гораздо оригинальнее Горбатов подходил к подписям. Иногда он именовался просто А. Горбатовым, иногда А. Лысьвинским, а порой полным титулом — Андрей Горбатов-Лысьвинский. Свой социальный статус он обозначал как «студент факультета журналистики УрГУ» (где долгие годы учился на заочке) или «научный сотрудник театрального музея имени Бахрушина».

В редакциях Горбатов предъявлял «отливавшую бронзой визитку: Пресс-атташе рок-студии «Наутилус Помпилиус»», рассказывал, что «опубликовал во всесоюзной прессе первые статьи о «Наутилусе»», и что ему поручено «готовить для печати и радио всевозможную информацию о студии и свердловском рок-клубе» («Российская музыкальная газета», 1989, № 11). Все это было неправдой. В газете «На смену!» (1989.12.23) похвальбу Горбатова пришлось опровергать руководству рок-клуба и директору «Студии НП» Виктору Зайцеву: «Несколько месяцев мы сотрудничали, в мае этого года прекратили договорные отношения ввиду низкого качества материалов, искажения и прямого домысливания фактов. Феноменально пронырливый человек, но это просто тот случай, когда хочется сделать себе имя на чужой популярности…» С качеством материалов у самозванца дело действительно обстояло неважно. Публикуя в пяти номерах железнодорожной газеты «Путевка» претенциозный обзор «Уроки уральского рока» (1989, февраль—март), он просто-напросто придумал множество фактов. Несуразности были настолько заметны, что в одном из дипломов, защищенных на журфаке УрГУ, появилась даже глава «Что исправит А. Горбатова?». В 1990-м «музыковеда» перестали публиковать областные молодежки — мало кому нравилось, что обещанный только им эксклюзив напечатан еще в нескольких газетах. Закончилась эта история печально. В конце 1980-х Артемий Троицкий готовил к печати энциклопедию «Рок-жизнь в СССР». За материалами о свердловских группах он обратился к Грахову, но Николай затянул с ответом. Подсуетился деятельный Горбатов-Лысьвинский, и в результате большинство статей о свердловчанах в книге скомпилированы из его многократно осмеянных сомнительных материалов.

В конце октября прогремела новость о присуждении «Наутилусу Помпилиусу» премии ЦК ВЛКСМ. На самом деле это была давняя задумка Марата Файрушина: «Когда в 1987 году я согласовывал участие «Наутилуса» на фестивале «Рок-панорама», над залитованными в Свердловске текстами долго смеялись эстеты из ЦК ВЛКСМ. Их не очень интересовал общий смысл. Музыку они вообще не слушали. Цеплялись к отдельным фразам, царапавшим их художественный вкус, вроде «Ален Делон не пьет одеколон». Я убеждал их оценить песню целиком, но поддавались они на мои уговоры с трудом. Именно тогда мне пришла в голову мысль выдвинуть «Наутилус Помпилиус» на премию Ленинского комсомола. Казалось логичным, что группе-лауреату будет легче пробиваться на концерты любого уровня». Прямо в самолете из Москвы Марат начал накидывать черновик документов по выдвижению «НП» на премию.

В Свердловском обкоме комсомола эту идею одобрили, все считали, что «Наутилус» вполне достоин такой премии. Документы были согласованы и ушли в ЦК, где больше года бродили по разным инстанциям. За этот год в жизни «НП» изменилось практически все, но тем не менее в 1989 году премией ЦК ВЛКСМ наградили Бутусова, Умецкого и Кормильцева.

Комсомольская пресса ликовала по поводу высокого признания истинных героев молодежи, но через месяц бабахнула еще одна новость: 29 ноября Илья Кормильцев направил в ЦК письмо с отказом от премии. «У ЦК ВЛКСМ нет морального права награждать нас чем бы то ни было, — заявил он в интервью газете «Уральский рабочий» (1989.11.30). — Это просто рекламный трюк, игра на политической конъюнктуре… Если это не конъюнктура, то что? Беспринципность? Лицемерие?»

Илья подчеркивал, что «к нынешнему составу Свердловского обкома ВЛКСМ я отношусь с симпатией», и утверждал, что «если бы премию мне дали они, я бы от нее не отказался». Тем не менее первый секретарь обкома Андрей Королёв, по его собственным словам, был ошарашен известием: «Конечно, я разочарован… Мы приложили столько усилий, чтобы «Наутилус» получил эту премию. И вот теперь это не только оказалось бесполезным, но и вышло нам боком». Скандала никто не ожидал еще и потому, что, по словам Умецкого, «до присуждения премии Свердловский обком ВЛКСМ направил официальные запросы всем трем номинантам. Получил согласие от всех троих. И только после этого инициировалась процедура присуждения». В результате Умецкий с Бутусовым премию получили. Правда, последний тут же перечислил свою часть в один из детских домов Свердловска.

В декабре отметила десятилетний юбилей группа «Отражение». Не очень понятно, почему за отправную точку выбрали именно 1979 год, но главным было желание устроить праздник. Отмечали юбилей всем закрытым городом. Из Свердловска привезли два автобуса гостей. Пропуска в режимную зону на всех оформить не успели, и «безбилетников» ответственные товарищи попросили из автобусов на КПП не выходить, но пригнуться пониже. Проверяющие в это время старательно смотрели в сторону. Праздничный концерт прошел в театре драмы в присутствии всего городского начальства. Юбиляров поздравляли «Апрельский марш», «Настя», «Чайф». После выступления самих «отраженцев» сборная команда исполнила попурри из легендарных песен «Reflection» 1970-х годов.

На следующий день продолжили гулять в городской бане. Жителей областного центра поразили свободно продававшееся в предбаннике хорошее пиво и непривычно высокий уровень обслуживания. Завернутые в простыни, разомлевшие свердловские рокеры напоминали римских патрициев. В клубах пара и под звон стеклянных пивных кружек уходил в прошлое 1989 год.

«Я люблю скакать и прыгать на концертах»

(IV фестиваль)

К IV фестивалю механизм проведения подобных мероприятий был отлажен, как швейцарские часы или японские клавиши. Подготовку удалось четко структурировать. В августе создали оргкомитет из нескольких человек, решавших основные предварительные вопросы. Вся тяжесть легла на Грахова, Стерхова и хрупкие плечи нескольких помощниц: Оли Саксиной, Илоны Вевер, Оли Пикаловой, Лены Вакулиной. Эту бригаду немного раздражали люди, которые приходили по вечерам, садились, закинув ногу на ногу, и объясняли, как элементарно решаются любые проблемы. Правда, делали они это только на словах. А сами палец о палец не ударяли, чтобы устранить те многочисленные проблемы, которые возникали каждый день. С девушками было неинтересно рассуждать о высоких материях, да они на разговоры и не отвлекались — просто тянули организацию фестиваля. «Через много лет Грахов вычитал в одной из умных американских книжек, что лучшие менеджеры — это женщины, — улыбается Вакулина. — А я ничуть не удивилась, я всегда это знала».

В сентябре оргкомитет расширил свой состав. В него вошли люди, отвечавшие за питание, за транспорт, за аппарат и за остальные подобные направления. Их было человек двадцать. Перед самым фестивалем назначили ответственных за встречу гостей, за гримерки и другие конкретные участки. Все работало как по нотам.

Аппарат на фестиваль ставила «Студия НП», но часть оборудования привез из Москвы Костя Ханхалаев. При этом коробку с одним из динамиков он забыл в аэропорту «Домодедово» у кассы. Она мирно пролежала там четыре дня, пока кого-то из журналистов, летевших на фестиваль, не попросили захватить ее по пути.

Впервые была создана эмблема для конкретного фестиваля. Ее разработал Ильдар Зиганшин: «Я тогда увлекался иероглифами. Есть несколько техник их воспроизведения. Я взял за основу самую жесткую. Если посмотреть на наш Свердловск, то весь этот индастриал, вся эта угловатость иероглифичны. Эмблема фестиваля очень брутальна. На фоне символики иногородних фестивалей — расхлябанной, сопливой и невнятной — хотелось показать, что у нас-то все очень структурировано, причесано и опрятно. Хотелось стилистической «красотищи»». Всю сопутствующую продукцию — бэджики, буклет, плакат — изготовили в едином стиле. Над оформлением сцены работала целая бригада дизайнеров. Зрители увидели два стилизованных распахнутых крыла с зиганшинской эмблемой на левом. Брутальность усиливали частично расчлененные женские манекены, висевшие над музыкантами. «Мы всегда могли предъявить зрителям внятную графическую историю, — говорит Ильдар. — Этого качества почти никогда не было ни в Питере, ни в Москве».

Свердловская публика своей любовью к родному рок-клубу в очередной раз доказала, что спад интереса к року не всеобъемлющ. Предварительные заявки на билеты подавались еще в августе. Правление рок-клуба оправдывалось через «На смену!», как распределялись места в переполненном зале. В дни фестиваля лишние билетики спрашивали за два квартала от Дворца молодежи, что поражало иногородних гостей. В фойе продавался долгожданный второй выпуск «ПерекатиПоля» и фестивальная атрибутика. На традиционном месте раскинул свой шатер старик Б.У. Кашкин с Обществом «Картинник», развлекавший публику в перерывах.

Вечером 13 октября Александр Калужский, приветствуя зрителей, объявил, что этот фестиваль необычный. Он проходит в год, когда «Чайфу» исполнилось пять лет, «Треку» — десять, «The Beatles» — тридцать, а Алле Пугачёвой — целых сорок! Точность юбилейных дат никто опровергать не стал, и ведущий уступил место «Апрельскому маршу».

Группа открыла фестиваль программой, в основе которой лежал так и не выпущенный в свет альбом «Звезда Полынь», неудачно записанный два месяца назад в Москве. Строгая, отдающая морозной свежестью музыка, выверенные аранжировки, прекрасный вокал. Хороших голосов на фестивале хватало, но что касается пения дуэтом, то Симаков с Гришенковым стали лучшими. Программа была четко выстроена («Хоть сейчас на пластинку», — отозвался о ней Бурлака), ее главным украшением стал впервые исполненный в Свердловске «Сержант Бертран». Да и остальные номера не отставали от элегии о французском военнослужащем: «Джу-Джу», «Кома», «Бесстыжие глаза», очередная версия «Нарыва»… Тех, кто врубался в их музыку (а они в зале, судя по реакции, составляли большинство), «Марш» прекрасно настроил на необходимую фестивальную волну.

Во время представления Калужским группы «Сама по себе» публика завелась просто от названий песен: «Каждый месяц — мини-аборт», «Сексуальная игрушка», «Маленькая идиотка». Когда на сцене появились музыканты во главе с Ольгой Лебедевой, зал подпритух. Во-первых, подкачал звук, лучше всего слышались плясуновские барабаны, заглушавшие даже Олино пение. Во-вторых, помимо пяти заявленных музыкантов, Лебедева вывела еще и бэк-вокалистку, и Олина хрупкая фигурка просто затерялась в толпе. Из-за грязных аранжировок и несбалансированного саунда порой было не очень понятно, что вообще делают на сцене все эти люди. Второй гитарист и басист, к примеру, явно отвечали только за эффектные сцендвижения — их инструменты в звучании группы отсутствовали напрочь. Но хриплый лебедевский голос, порой срывавшийся на настоящий вой, все-таки доносил до слушателей шокирующие тексты. Такого натурализма, да к тому же из нежных женских уст, зал Дворца молодежи еще не слыхивал. Большинство публики составляли представители сильного пола, вряд ли способные проникнуться ужасом перед гинекологическим креслом, но то, что песни Ольги запредельно откровенны, понимали даже эти грубые самцы.

Надо сказать, что после фестиваля Лебедева пела совсем по-другому. На ее альбомах звук причесан, аранжировки припопсованы, а вокал стал более традиционен. Возможно, в таком виде эффект от частично сохраненных острых текстов даже усилился. Но вой волчицы, у которой забрали еще не рожденное дитя, многим зрителям IV фестиваля запомнился надолго. Да и самые откровенные песни Ольги своего студийного воплощения так и не нашли.

Когда на сцене появился «Чайф», зрители увидели новый его образ: не дворовых парней в рваных футболках, а взрослых мужчин, с серьезным, хотя и несколько ироничным взглядом на окружающую жизнь. Шахрин сам элегантно подчеркнул свой возраст, заметив, что мало кто из присутствующих помнит приезд в Свердловск Майка и Цоя (господи, а ведь тогда прошло всего шесть лет с этого визита!). Новым стал не только имидж, но и звучание. Может быть, поэтому аудитория приняла группу с некоторой настороженностью, растаявшей только во второй половине выступления. Начал «Чайф» с совершенно новой песни «С войны», а в основу программы лег записанный неделю назад в Ленинграде альбом «Не беда», включавший такие хиты, как «Поплачь о нем», «Как тебя зовут?», «Гады». Выверенные партии бегуновской гитары сделали структуру новых песен какой-то ажурной. От тяжеловесности, характерной для прошлого сезона, «Чайф» наконец-то избавился. Шахрин стал чуть сдержаннее в общении с публикой и не велся на просьбы из зала спеть старые хиты: «Белая ворона, по нашим сведениям, сдохла года полтора назад». Даже на бис группа исполнила еще две новые песни и только под конец — старую «Шабенину».

Открывавшая субботу программа «Водопада» выгодно отличалась от прошлогодней. На этот раз звучали не «буратиночные» песни, адаптированные для нормального голоса, а написанные специально для живых концертов композиции — сказался гастрольный опыт. Лукашин пообещал, что «безответственных политических заявлений сегодня не будет», и для зачина спел новую, еще даже не аранжированную песню, посвященную свердловскому рок-клубу, в которой фигурировали большинство выступавших на фестивале групп, и даже Грахов со Стерховым. Новые песни дали шанс блеснуть композиторскому таланту Александра Мазанова и вокальным способностям Вячеслава Колясникова. «Водопады» продемонстрировали, что использовать злободневные социальные темы можно без призывов «Долой!» и «Доколе?!». Пресловутых партаппаратчиков корежило от высмеивания ничуть не меньше, чем от призывов к их ниспровержению (правда, с тем же нулевым эффектом).

Александр Холкин просто не прозвучал. Выступал он вместе с замечательным флейтистом Алексеем Бояршиновым. Босоногий Холкин рвал горло, но зал как будто погрузился в спячку. Прекрасные стихи под мелодии, напоминавшие о русских народных песнях, вызвали только жидкие хлопки.

Объявляя «Группу Максима Ильина», Калужский подчеркнул, что ее лидер последние два года «служил в ограниченном контингенте советских войск в ГДР». Неудивительно, что Макс начал свое выступление с выстраданной темы «Я не хочу больше быть солдатом». Песни Ильина были еще сыроваты и не обтесаны, они не приобрели пока той завершенной легкости, свойственной его творчеству 1990-х. Но было ясно, что гвардии-сержант Ильин искал в немецком эфире правильную и актуальную музыку — в его программе свежей гитарной волны «U2» было гораздо больше, чем запилов a-la Хендрикс, которыми он увлекался до армии. Приз «Надежда», присужденный «Группе Максима Ильина» по результатам фестиваля, стал вполне заслуженным (и оправдался впоследствии).

Странное чувство осталось у многих после выступления «Проекта Александра Пантыкина». Почти все составляющие успеха наличествовали: и великолепные музыканты, и искрометный конферанс, и ирония или даже самоирония (Саша под аплодисменты объявлял «Альтернативную песню в защиту лысых» и «Еврейского сироту»), и складные кормильцевские тексты, разобрать которые из зала, правда, не всегда удавалось… И мелодии имелись неплохие — настоящий профессионал (каким, несомненно, являлся Пантыкин) способен свить мотив буквально из ничего. Вот только все вместе или совсем не складывалось в единую картину, или картина получалась такой, что лучше бы не получалась вовсе. Пантыкин в белом спортивном костюме подпрыгивал за суперклавишами «Korg» и напоминал, по словам одного из зрителей, «взбесившийся вареник». Звучал «ПАП» хорошо, но, как поддельная елочная игрушка, не радовал. Правильно, что решили все-таки не называть выступавший коллектив «Урфином Джюсом» — это могло бы окончательно убить легенду, о которой многие в зале еще хранили теплые воспоминания. Разочарование скрасила только финальная «Отходная», для исполнения которой Саша вывел на сцену Шахрина, Могилевского, Кондакова и Вадика Самойлова. Попрыгав под веселую песню сборной рок-клуба, публика расходилась на перерыв.

«Проект Александра Пантыкина» + сборная СРК, 14 октября 1989. Фото Дмитрия Константинова

Журналисты, описывавшие этот концерт, тщательно подбирая слова, уклончиво говорили об огромном творческом потенциале Пантыкина. Беспощаден к соавтору был только Илья Кормильцев: «Пантыкина последнее время очень тяжело травмировало приобретение большого количества инструментов. Нет, это не финал, но этап, причем закономерный: всю жизнь делая ставку на технические средства решения своих задач, то есть подходя ко всему так, что все собирается из гаек, он должен был потерять всякую эстетическую ориентацию. Такое чувство, что он думает таким образом: «Хотите — так, хотите — этак… Я все могу». На деле человек, который может все, в силу диалектики, не может ничего» («ПерекатиПоле», № 3, 1990).

«Настю» встретили овацией. Она, как и все, показывала новые песни. Самой свежей из них была «Танец на цыпочках» — первое произведение, где и музыка, и текст сочинены самой солисткой. Звучание группы приблизилось к идеальному, особо много живых красок добавила гитара Белкина. «А Егор просто прелесть! (Естественно, не он сам, а его гитара), — восхищался корреспондент североуральской газеты «За бокситы» (1988.11.02). Настя обрела новую пластику: если раньше во время пения она почти не двигалась, то теперь ни на минуту не прекращался странный завораживающий танец, который очень органично дополнял звуковой ряд. Группу дважды вытаскивали на бис. Настя спела «Снежных волков», посвятив их маленькой Ане Бутусовой, и «В чужом лице»».

«Отражение» представило песни из нового альбома с рабочим названием «Позиции любви» (чуть позже он получил имя «Песни юных женщин»). Вся политика, которой изобиловала прошлогодняя программа «Отражения», исчезла. Переходом на личные, вечные темы группа была обязана «поэту-арьергардисту» Борису Катцу, чьи тексты легли в основу нового альбома. Звучание «Отражения» стало прозрачнее и современнее, агрессия кондаковской гитары приобрела несколько эротический оттенок. Теплоту музыке придал и саксофон Алексея Голикова. И самое главное: если в прошлом году группа чуть ли не гордилась тем, что ее песням трудно подпевать, то нынешние мелодии, особенно «Женщины гор», «Джунгли», «Николай», прочно ложились на душу и возникали в голове, как только вспоминалось слово «Отражение».

Фестиваль пришелся на самый пик «опереточного» периода истории «Агаты Кристи». Публика ждала этого выступления с нетерпением. После прошлогоднего сенсационного дебюта и в отсутствие «Наутилуса» (Бутусов с Умецким в этот раз смотрели фестиваль из зала) «Агата» была главной приманкой для любителей рока женского пола. Группа так увлеклась аранжировками, что за клавишными «декорациями» чуть не потерялся смысл новых песен. В Свердловске исполнение чужих песен давно считалось дурным тоном, но «Агата» поломала эту традицию, исполнив свою версию «урфинджюсовского» «Человека наподобие ветра». Именно с этой перепевки ставшей уже классической песни берут начало многочисленные уральские трибьюты. В целом программа выглядела хорошо, но до общего «ух!» образца 1988 года явно недотянула.

«Агата Кристи», 14 октября 1989. Фото Дмитрия Константинова

Оба воскресных концерта открывали гости. Утром авангардистский музыкальный театр из Челябинска «Новый Художественный Ансамбль» показал несколько обалдевшему свердловскому зрителю сложное концептуальное произведение «Маниакальное шествие с танцами, пением и бросанием костей в публику». Музыка сопровождалась замысловатым сценическим изобразительным рядом. Основной идеей представления было пробуждение сознания и души человека. Зал разделился: одни приветствовали челябинцев аплодисментами, другие кричали музыканту, спавшему на полу и символизировавшему то самое сознание: «Вставай, замерзнешь!» и «Нас обманули!»

Зрители разошлись во мнениях и по поводу выступления «Ассоциации». Подавляющее большинство ее радостно приветствовало — Могилевского и его товарищей в Свердловске горячо любили и как музыкантов, и просто как людей. Особенно понравились залу новый вариант старой песни «Ко-ко» и «День Помпеи», только текстом отличавшийся от «Песни в защиту мужчин», мелодию которой Алексей сочинил еще для «Наутилуса». Однако особо высоколобые представители околомузыкальной общественности кривили губы и свысока обзывали увиденное «попсой», «эстрадой» и даже «кабаком». Только проницательный Бурлака смог оценить материал поверх жанровых барьеров: «Мне кажется, что на Западе — по крайней мере, на клубной сцене — хорошо приняли бы Лешу Могилевского и его «Ассоциацию». Милые песни, флер романтичности, знакомые стинговские интонации — поменьше бы только этой эстрадно-попсовой манерности, которая портит все дело. А материал неплохой, ей Богу!» («РИО», № 38).

Фестивальное выступление «Кабинета» стало последним для этой группы. Причем финал, который мог бы получиться торжественным и запоминающимся, оказался смазанным. Прошлогоднего эффекта не было и в помине. На смену ушедшим Пантыкину и Котову пришли отличный барабанщик Валерий Широков и хороший клавишник Валерий Галактионов. Но вместе с «ушельцами» группу покинуло еще что-то неосязаемое, без чего музыка стала просто скучной и натужной. Не спасла даже композиция «Параноид № 4», задуманная, но не воплощенная еще во времена «Трека». В результате ухода Пантыкина из «Кабинета» вместо одной отличной группы получились две так себе, да и те вскоре после фестиваля распались.

Вечерний концерт опять открыли гости, на этот раз из Ганновера. Их привезла на Урал менеджер из Западного Берлина Рифф ля Рош, сыгравшая через год заметную роль в судьбе «Наутилуса». Группа «Fun Fun Crisis» показала эффектную программу. Хорошая гитарная новая волна с элементами панка, голосистый вокалист и барабанщик, исполнивший соло не только на всех плоскостях своей установки, но и на струнах бас-гитары. А вот клавишника на сцене не было — по словам музыкантов, его не пустила в далекую Сибирь жена. Зал завелся с пол-оборота, и музыкальный напор не прерывался, даже когда телевизионщики в середине выступления несколько подпортили впечатление прожекторами, нацеленными прямо в зал.

Затем состоялся джейм-сейшн, на этот раз более упорядоченный. Сначала зрителям дали попробовать «Вафельный стаканчик»: Терри и Миша Топалов исполнили под фонограмму пародийное попурри на тему песен «Наутилуса». Было смешно, но только первые 5 минут. «Каталог» в этот раз выступил как акустический дуэт Александра Сычёва и Андрея Мезюхи. Они спели всего пять песен, но четыре из них были безусловными шедеврами: «Вовчик», «Ему приходится с ней жить», «Я доволен» и «Я дома». Это был прекрасный подарок всем. Потом вышел «Биробиджанский музтрест» — альтер-эго «Апрельского марша». Вместе с переменой названия музыканты сбросили с себя всю академичность и часть одежды. Голый по пояс Гришенков терзал бас-гитару, Чернышёв читал свои стихи, все вместе горланили «На свердловском вокзале», под которую через сцену промаршировал «Чайф» с табличкой «Таджикская делегация». «Доктор Фауст» шутил более музыкально — Леня Элькин извлекал из своей электроскрипки сногсшибательные пассажи. Под занавес сборная бригада из участников «Чайфа», вокалиста «Fun Fun Crisis» Карстена Книпа и музыканта из Великобритании Тела Саттона исполнила песню «Сlash» «London Calling».

Фестиваль закончился. Свердловский рок в целом продемонстрировал забронзовелость, а некоторые его представители даже успели покрыться патиной. Количество прекрасных песен, презентованных в эти три октябрьских дня, внушало оптимизм, но порой возникало ощущение, что свердловских звезд фестиваль объединяет лишь формально. «Чайф» и «Настя», «Отражение» и «Апрельский марш», «Агата Кристи» и «Ассоциация» — каждая из этих групп двигалась своим путем. Да, их всех объединяли география, прошлое и дружеские связи. Но общим для них являлось и то, что в 1989 году слова «группа Свердловского рок-клуба» на их персональных афишах были скорее вежливой формальностью, знаком уважения своему Alma Mater. Они уже переросли рок-клубовские рамки. СРК должен был искать способы существовать без них.

Понимал это и Грахов. «Этот фестиваль последний, — говорил он журналу «РИО». — Возможно, традиция будет сохранена, но в какой-то другой форме. Пусть это будет регулярный смотр сил уральского рока, большое и красочное шоу развлекательного типа. Пусть существует круглогодичный оргкомитет, который ничем другим заниматься не должен. Пусть группы показывают новые, может быть, экспериментальные программы, но в любом случае это должно быть профессионально».

Всем этим планам не суждено было осуществиться. Николай оказался прав в одном: IV фестиваль Свердловского рок-клуба стал последним.

«Этот яркий, чудесный и очень интересный мир кино»

(Свердловский рок на большом экране)

Первые появления свердловских рокеров на большом экране связаны с именем начинающего режиссера Алексея Балабанова. Его жизнь пестрела событиями, резко отличавшимися от биографии среднестатистического свердловчанина. Военный переводчик по специальности, он успел к своим 26 годам побывать во многих горячих точках, посетить Африку и Ближний Восток, несколько месяцев прожить в Лондоне. В 1985 году он работал ассистентом режиссера на Свердловской киностудии и заочно учился на Высших режиссерских курсах. С рок-тусовкой Алексей был неплохо знаком. Еще в школе он вместе с Женей Горенбургом играл в ансамбле «Кери». В середине 1980-х его сближали с уральскими рокерами и возраст, и любовь к современной музыке, и принадлежность к узкому кругу молодой уральской богемы.

Когда знакомый Балабанова студент-оператор из ВГИКа Александр Кочусов взялся за курсовую работу, Алексей сразу решил, что надо делать маленькое, но настоящее игровое музыкальное кино. «Операторские курсовые вообще можно было без сюжета снимать. Но Леха считал, что если дают камеру и пленку, то надо делать настоящий фильм!» — вспоминает близкий друг Балабанова Егор Белкин.

Сценарий был написан за одну ночь. Молодой парень (Игорь Незлобинский) задолжал крупную сумму. Его девушка (Надежда Озерова) целый день бегает по городу, пытаясь найти деньги, чтобы помочь любимому. Вечером в ресторане кредитор (Виктор Шавруков) соглашается простить долг, если несостоятельный должник уступит ему свою подружку. Тот с радостью соглашается. Девушка случайно слышит этот разговор и горько рыдает, но… утром просыпается в постели кредитора. В семнадцать минут экранного времени уместилась не только эта однодневная драма, но и несколько песен «Наутилуса Помпилиуса». Если «Клипсо Калипсо» «Нау» с Настей исполняют в кинопавильоне, то «Алена Делона» группа поет, стоя на сцене ресторана, где происходит конфликт. Во время съемок эпизода в кафе «Старая крепость» Бутусов единственный раз в жизни попробовал себя в роли ресторанного лабуха. Первый просмотр короткометражки «Раньше было другое время» состоялся 6 февраля 1986 года. Присутствовавшим на премьере Бутусову, Белкину и Пантыкину работа Балабанова понравилась. Неудивительно, что они с энтузиазмом отнеслись к его идее снять выпуск киножурнала о проблемах молодежной музыки.

Киножурнал «Советский Урал» был дежурным блюдом всех свердловских кинотеатров. Зрители знали, что опоздать на 5—10 минут к началу сеанса нестрашно — ничего интересного не пропустишь. Вести с полей, новости промышленности, репортажи о стройках — под эти кадры было принято занимать свои места и устраиваться в креслах поудобнее. Журнал выходил каждый месяц, но иногда снимались сверхплановые выпуски, которым присваивались номера 13, 14 и т. д.

Тринадцатый выпуск «Советского Урала» за 1986 год для многих поломал стереотип скучности киножурнала. С большого экрана рассказывали о том, как их не пускают к слушателям, Вячеслав Бутусов, Владимир Шахрин, музыканты «Урфина Джюса». Зияющие пустотой залы домов культуры и монотонный бубнеж директора одного из клубов о проведенной культмассовой работе резко контрастировали со словами молодых людей на улицах. Ребята хотели слушать современную музыку, знали свердловские группы, но не имели возможности их увидеть. «Это же порочно: сидит чиновник и решает, вот мне можно, а им, обывателям простым, нельзя чего-то слушать. Это же неуважение!» — с горечью констатировал участник Школы юного марксиста Саша Гощицкий. Звучавшие с экрана «джюсовский» «Контакт», «Мой блюз» Шахрина и «Последнее письмо» «Наутилуса» иллюстрировали трагичную разобщенность музыкантов со своей аудиторией. Заканчивался выпуск надеждой, что создаваемый в Свердловске рок-клуб сможет изменить сложившуюся ситуацию.

Балабанов явно хотел смягчить шок от показа на киноэкране еще недолегализованных рокеров. Отсюда и Школа юного марксиста, и кадры на стройке с участием гегемона-музыканта Шахрина: «Лехе, как засланному казачку, было важно, чтобы сюжет о рокерах прошел. А кто мог что-то сказать против человека, который в каске и телогрейке работает на стройке, а по вечерам, дома, пишет свои песни. Моя пролетарская фигура стала палочкой-выручалочкой для этого журнала — без нее его легко могли бы завинтить». Когда киношники приехали на стройку снимать Шахрина, у бригадира был шок: «Что ты такого сделал, что тебя для кино снимают?» Он-то, строитель-орденоносец Николай Лисин, привык, что телевидение приезжает к нему, а тут — непонятно к кому. Бригада знала, что Володька что-то поет под гитару, но чтобы до такой степени… Волшебная сила искусства была наглядно продемонстрирована на стройплощадке, ставшей съемочной.

7 апреля 1986 года «Советский Урал» № 13 посмотрели его герои, и он им понравился. 3 мая его показали в рок-клубе, и там он тоже был отлично принят. Но в кинотеатры журнал почему-то пока не поступал. 23 мая на киностудию специально приезжала комиссия из обкома КПСС для просмотра рок-выпуска «Советского Урала». Он длился всего десять минут, но за это время успели поползти слухи, что киножурнал запретят. Обошлось. Прокатное удостоверение было подписано.

Проблемный выпуск № 13 вышел на экраны города в последних числах весны. Сейчас невозможно определить, повлиял ли его прокат на посещаемость и прибыли кинотеатров, но, по многочисленным свидетельствам, многие покупали билеты, чтобы посмотреть именно «Советский Урал», да еще не по разу. Когда в зале ненадолго включали свет между журналом и фильмом, часть публики просто уходила — кино их не интересовало. С уверенностью можно утверждать, что этот выпуск стал самым востребованным во всей истории уральского киножурнала.

Осенью 1986-го во ВГИКе опять настала пора курсовых и дипломных работ, и у Балабанова снова появились в распоряжении камера, пленка и студент-оператор Владимир Романенко. На этот раз учебная работа обернулась короткометражным фильмом «У меня нет друга, или One step beyond». Старшеклассница (Ольга Беляева), приведенная кавалером (Андрей Макаров) на подпольный концерт рок-звезды Егора Белкина (Егор Белкин), неожиданно попадает на рокерское афтер-пати. Ночь с Белкиным помогает школьнице осознать ущербность школьного курса литературы и дает почувствовать превосходство над одноклассницами.

Концерт снимали в клубе архитектурного института, вечеринку — на квартире у Оли Таланцевой. И там, и там обстановка максимально приближена к реальной. Таня Безматерных густо красит лица музыкантов в гримерке, Белкин под водочку задвигает философско-музыкальные телеги, Умецкий с Пифой для повышения градуса выпитого парят ноги в ванной — все это было или могло быть именно так. Бессмертные реплики «А давайте покрасим Пантыкину уши» и «Выпиваешь полстакана, а крыша съезжает на целый литр» прочно вошли в лексикон тусовки. Песни Егора удачно сочетались в саундтреке с музыкой «Madness» и «Stray Cats». Сам Белкин оценивает эти короткометражки как исторические документы: «Балабановские фильмы — это просто капустники. Леха умница! Если бы не он, увидеть то время было бы невозможно».

Летом 1988 года Балабанов снимал уже собственную дипломную работу. Ею стал полудокументальный черно-белый фильм «Настя и Егор». Белкин полчаса рассуждает о жизни, о музыке и о своем месте в жизни и в музыке, Настя размышляет о любви и о своем месте в этой любви. Фильм полон бытовых зарисовок: дружеские посиделки у костра, в саду и в бане, разговор Егора с мамой, Настина трудовая деятельность — в свободное от музыки время она работала уборщицей. Прямо на глазах зрителя Настя придумывает песню «Танец на цыпочках»: «Алексей попросил повторить процесс сочинения песни. Получилось очень близко к тому, как было на самом деле». О высоких художественных достоинствах этого учебного фильма говорит тот факт, что 9 февраля 1991 года он был показан по ЦТ в программе «Авторское телевидение».

После переезда Балабанова в Москву, а позже в Питер его дружеские отношения с уральскими рокерами не прервались. В 1997 году в фильме «Брат», сделавшем его знаменитым, Алексей снял Бутусова и Настю. Правда, Егору и Насте картина поначалу не понравилась. «Алексей до этого снимал сугубо интеллектуальные фильмы. Мы думали, что это будет то же самое, только немножко с «пиф-паф, ой-ой-ой», но он просто похулиганил… Мы с Лешей после этого очень долго не разговаривали. Идеологически разошлись. Опять подружились только после «Про уродов и людей», его очередного интеллектуального фильма», — рассказывали они в 2001 году в телепередаче «Антропология». Став маститым кинорежиссером, Балабанов продолжал использовать рок-музыку в своих картинах. Его «Брат-2» (2000), лейтмотивом которого стала песня «Вечно молодой», послужил стартовой площадкой для всероссийской славы «Смысловых галлюцинаций». И позднее песни и мелодии друзей по свердловской молодости превращались в картинах Алексея в точные приметы времени.

Сюжет художественного фильма «Зеркало для героя» в рок-н-ролле не нуждался. Два героя проваливаются из конца 1980-х в 1949 год, где застревают в одном вечно повторяющемся дне. Однако режиссеру Владимиру Хотиненко, выпускнику архитектурного института, так понравилась музыка «Наутилуса», что он уговорил сценариста Надежду Кожушаную специально придумать эпизод, где она могла бы звучать. На концерте «Наутилуса» знакомятся главные герои, а потом, мчась по послевоенному Донбассу на мотоцикле, Андрей Немчинов (Иван Бортник) распевает во все горло: «Гудбай, Америка, о-о-о». Сценарий «наутилусам» очень понравился. «Не важно, останемся мы на экране или нет, главное — чтобы этот фильм состоялся», — сказали они Хотиненко.

Эпизод концерта снимали 17 апреля 1987-го глубокой ночью в ДК Эльмаша. Сарафанное радио сработало на ура и разнесло весть о ночном концерте «НП» по вузам города. Набился полный зал. Художник-постановщик Михаил Розенштейн выстроил отличные декорации. Над сценой покачивался раздолбанный остов желтой легковушки, фары которой периодически загорались. В тон авто были желтые электронные барабаны. «Наутилусы» отыграли полный концерт, из которого в фильм вошли только полторы песни. Под «Последнее письмо» зрителей попросили зажигать спички и пускать на сцену заранее розданные бумажные самолетики. Под звуки «Казановы» прожектора и кинокамеры шарили по потолку, выхватывая из темноты барельефы в стиле сталинского ампира — контраст получался очень резкий.

Съемки фильма «Зеркало для героя», 17 апреля 1987. Фото Олега Раковича

«Зеркало для героя» вышло на экраны год спустя, когда «Наутилус» уже уверенно шагал по стадионам страны. Трудно сказать, насколько оправданным было включение концертного эпизода в фильм, но то, что анонсированное в афишах участие популярной рок-группы повысило его кассовость, — несомненно.

В своих дальнейших картинах Владимир Хотиненко часто использовал музыку свердловчан. Александр Пантыкин — автор саундтреков к «Макарову» и «Мусульманину». Сотрудничество Насти с режиссером было взаимовыгодным: «Уговор был баш на баш. Он взял нашу музыку для своего фильма «Патриотическая комедия», а мы в оплаченное студийное время писали не саундтрек, а наш альбом «Невеста»». Теперь Владимир Хотиненко, представляя Егора и Настю своим молодым коллегам, с гордостью говорит: «Это моя рок-н-ролльная молодость!»

Самая первая кинокомпозиторская работа свердловских рокеров датируется апрелем 1985 года. Тогда Игорь Гришенков написал музыкальные темы для документального фильма режиссера Лидии Котельниковой «Системы автоматического пожаротушения». Что касается художественного кино, то здесь пионером оказался Алексей Могилевский, ставший автором саундтрека к фильму «Команда 33» о путешествии призывников к месту службы. «Меня пригласил режиссер Николай Гусаров и предложил написать музыку к фильму. Собственно, для фильма была сочинена всего одна инструменталка. А все остальное было написано раньше и просто подошло. Две песни с разрешения Андрюхи Саднова мы взяли из репертуара группы «Первоуральск». Тогда по правилам почему-то нельзя было в титрах указать меня как композитора, поэтому было написано просто: «В фильме использована музыка…». За эту работу я получил 600 рублей».

«Наутилусу Помпилиусу» была посвящена значительная часть фильма «Серп и гитара» («Sirppi ja kitara»), снятого финской документалисткой Марьяяной Мюккянен: «В композициях лучших советских рок-групп больше мысли, чем во всем западном роке, вместе взятом, кроме, пожалуй, песен Боба Дилана. Советские музыканты создают песни острые, саркастичные, которым не чужды в одно и то же время и аналитичность, и поэтичность», — заявила режиссер в интервью газете «Helsingin Sanomat» после премьеры своей работы на кинофестивале в городе Соданкюля в июне 1988 года. Почетным гостем этого фестиваля был Вячеслав Бутусов, пространные интервью с которым, снятые на прокуренных кухнях московских квартир, занимают добрую треть фильма. Концертные фрагменты снимали на столичной «Рок-панораме-87». В фильм вошла музыка нескольких советских групп, но именно «Наутилус» и лично Бутусов так восхитили Марьяяну Мюккянен, что она помогла организовать их мини-тур по Финляндии.

Главное свердловское кино-рок-произведение вышло на экраны в конце 1989 года. Это был полнометражный документальный фильм «Сон в красном тереме», снятый режиссером и оператором Кириллом Котельниковым.

В три года Кирилл освоил отцовский магнитофон, в шесть лет — фотокамеру, причем начал сразу не только снимать, но и проявлять, и печатать. Затем в доме появился любительский кинопроектор, а потом — восьмимиллиметровая кинокамера, в объектив которой попали все друзья и знакомые юного Феллини. После школы Котельников полгода работал на Свердловской киностудии ассистентом оператора, в это же время сам попытался снять на 16-миллиметровую кинопленку игровой фильм «Игра в четыре руки» с участием музыкантов группы «Пластилин». Съемочный процесс остался незавершенным — Кирилл ушел в армию. Дембельнувшись, время до поступления в юридический институт коротал опять же на киностудии. Перед самыми экзаменами ему даже доверили должность оператора, что было в то время немыслимо для человека без высшего образования. Кирилл собственноручно снял два выпуска киножурнала «Советский Урал». В вузе он естественным образом возглавил институтскую киностудию, которая на всевозможных областных конкурсах постоянно конкурировала с «А-Фильмом» Олега Раковича из архитектурного института.

Первыми более-менее профессиональными опытами Котельникова на стыке кино и музыки были съемки поп-группы «Сталкер» из Ухты. Группа Андрея Державина только набирала популярность, и он попросил Кирилла снять их концерт в ДК УЗТМ. Для этого была использована одна из первых в Свердловске видеокамер. Результатом ночного бдения Котельникова над этой камерой и видеомагнитофоном стали не только запись концерта, но и два видеоклипа, которые он умудрился сварганить, даже не имея элементарного пульта. В начале 1989-го уже на профессиональную 35-миллиметровую кинопленку он снял 20-минутный фильм «Просто шоу» о первом на Урале конкурсе красоты. Чтобы выразить свое ироничное отношение к ярмарке провинциальных красавиц, Кирилл пригласил «Апрельский марш» — группу, костяк которой составляли его однокашники по школе № 13. «Марши» с их тогдашней параноидальной антиэстетикой удачно оттеняли свердловских красавиц и ведущего Юрия Николаева.

В конце 1988 года на молодежном объединении при Свердловской киностудии, имевшем звучное название Экспериментальное творческое объединение «Вернисаж», появилась идея создания фильма о рок-музыке. Вместе с идеей появился и спонсор — межотраслевой центр информационных технологий. Этого было вполне достаточно, чтобы директор «Вернисажа» Андрей Абол (впоследствии ставший Андрейсом Аболсом) дал отмашку на начало съемок. Режиссер Лидия Богданович предполагала, что фильм будет о взаимоотношениях поколений — родителей-ретроградов и детей-рокеров. Кроме аллюзий с тургеневскими «Отцами и детьми» почти ничего не было, не существовало даже сценария. Правда, закупили кинопленку. Дешевую, некондиционную, то есть с легким брачком, но зато в огромном количестве. Было понятно, что для такого фильма нужны будут концертные съемки. И сформированная киногруппа выехала на фестиваль «Металлопластика II» снимать страшных металлистов. Еще были съемки на фестивале «Уральский рок», но почти все они пошли в корзину — подвела та самая бракованная пленка.

В апреле на должность второго оператора и был приглашен Кирилл Котельников: «Поработать оператором, пусть даже и вторым, на полнометражном фильме — это было очень круто. Я как раз писал диплом в юридическом, когда меня пригласили на киностудию, где сообщили, что пока оформлялся договор, главный оператор уволился, а значит, я буду оператором-постановщиком. У меня помутнело в глазах. Сейчас кино может снимать кто угодно, а тогда для меня, человека без специального образования, это была огромная удача. Кое-что значил и гонорар — в кино тогда хорошо платили».

На следующий день Кириллу позвонили в институт, и он, как был, при полном параде, примчался на студию. Произошло знакомство со сценаристами Александром Калужским и Аркадием Застырцем, которые сразу повели Котельникова на натурные съемки. (Точного сценария у них еще не было, но идеи, образы уже появились. Первыми такими образами были грязь, помойки и канализационные трубы.) У моста на улице Декабристов они в плащах и широкополых шляпах стояли над обрывом и пальцем показывали, что снимать, а Кирилл в парадном костюме ползал с камерой внизу и фиксировал на пленку всю эту грязюку. Это был его первый съемочный день.

С самого начала у сценаристов возникли трения с Лидией Богданович. Они явно представляли себе конечный продукт совершенно по-разному. Пока же просто снимали все, что могло пригодиться. К июню были готовы эпизоды с «Апрельским маршем». Аркадий побеседовал под камеру с Ильей Кормильцевым и Настей. В развалинах подстанции на углу Луначарского и Тверитина сняли материал для клипа «Чайфа» «Делай мне больно». Там же взяли интервью у Шахрина: «Когда начались первые разговоры о замысле фильма, я в эту затею, честно говоря, не поверил. Но несколько недель спустя, после начала съемок, когда Калужский и Котельников пришли растерянные, и рассказали, что проект уже запущен, мне стало их жалко. Столько трудов уже было ими затрачено. Ну как ребятам не помочь? И так получилось, что «Чайф» там снимался больше всех. Это было в период полураспада группы, поэтому снимались мы втроем».

Постепенно приобретал очертания сценарный замысел: разговор с музыкантами — клип — интервью — разговор с музыкантами. Обозначились главные точки — кого снимать и о чем беседовать. Круг героев все ширился и ширился. Помимо уже упоминавшихся, в фильме появились группы «Кабинет», «Отражение», «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе», «Ассоциация», Андрей Балашов, Алексей Хоменко, Владимир Елизаров, Илья Кормильцев. Места для «Наутилуса» почти не нашлось. По общему мнению, это была легкая месть Калужского за его увольнение с поста директора «НП» годом раньше. Но, по словам Котельникова, часть вины за отсутствие «Нау» в фильме лежит на самих музыкантах: «Калужский утверждал, что он договорился с Бутусовым об интервью, но в последний момент Слава перевел стрелки на Умецкого. Мы позвонили Диме, причем разговор писался на магнитофон. Умецкий заявил, что Бутусов не имел права соглашаться на съемки. Руководитель «НП», дескать, он, Умецкий, и он официально заявляет, что «Наутилус» ни в каких фильмах участвовать не будет. Мы так и сели». Позже Бутусов все-таки согласился поговорить, но было это в конце октября, когда уже полным ходом шел монтаж, и снова запустить съемочный процесс не представлялось возможным.

Пришлось выкручиваться. В ход пошли мультипликация, исполнение ансамблем ресторана «Свердловск» хита «Я хочу быть с тобой» и маленькие документальные эпизоды с гастролей в Японии и одного из стадионных концертов «Наутилуса».

Не повезло и «Агате Кристи». По замыслу сценаристов, она должна была мелькнуть в фильме лишь дважды: после нелестных слов московского журналиста Сергея Гурьева об «АК» был вставлен фрагмент песни «Сытая свинья», да во время разговора с «Отражением» на экране включенного телевизора шел клип «Наша правда». Тут уж возмутился Котельников, на тот момент уже утвержденный в должности режиссера: «Мы должны снимать объективный фильм, а не кино по принципу нравится — не нравится». Досняли концертное исполнение песни «Танго с дельтапланом» и подложили его под финальные титры. До этого в первом смонтированном варианте фильма на фоне титров шла песня «Апрельского марша» «Меня с экрана», но «АМ» в фильме и так было хоть отбавляй. «Агатовский» «Канкан», открывающий «Сон», появился еще позже, уже после премьеры. Его домонтировали девятого марта 1990 года, перед самой сдачей фильма.

Четкого сценария у «Сна» так и не появилось. Калужский выступал уже не как автор сценария, а, скорее, как сорежиссер фильма. По словам Котельникова, «с Сашей обсуждались все вопросы, с ним спорили, иногда до хрипоты, он всегда присутствовал на съемках и монтаже. Это была уже настоящая режиссерская работа. Употребляя термины игрового кино, у того «Сна», который получился, есть два режиссера-постановщика».

Идеи клипов Калужский с Застырцем обговаривали заранее. По словам Аркадия, накануне съемок они садились и максимально подробно расписывали сценарий музыкального фрагмента. Технические прибамбасы — это уже заслуга Котельникова. Например, в «Ноа-Ноа» именно он придумал лазер и изменение цветности. Стоит отметить, что создание даже простейших, по нынешним временам, киноэффектов в «докомпьютерную эру» было крайне тяжелым и громоздким процессом.

С «кабинетовским» «Ритуалом» съемочной группе здорово повезло. С камерой отправились на празднование Дня города, не зная заранее, что удастся снять. В результате получились чудесные кадры с участием Людмилы Зыкиной, царя, царицы и бутафорской пушкой, стреляющей прямо в сторону зрителей. В роли бюрократа, разрешающего песни, снялся администратор фильма Владимир Антакольский.

В июле съемочная группа отправилась в Москву. Калужский собрал у Останкинского пруда столичных рок-журналистов, специально из Питера для этой съемки приехал Андрей Бурлака. В студии «Останкино» подсняли концерт Насти, потом заставили ее прогуляться по станциям Московского метро. Съездили под Димитров, в Военную школу собаководства, где служил срочную Котельников. Командование организовало для киношников образцово-показательные выступления своих питомцев. По команде «Мотор!» собаки ползали, взбирались на вертикальную стену, задерживали условного нарушителя. Эти кадры вошли в клип «Грезы псов».

После поездки в столицу Лидия Богданович сложила с себя режиссерские обязанности. Она уже давно поняла, что рок — это не ее тема, что фильм получается не таким, как виделось ей. На площадке постоянно присутствовал сценарист, который гнул свою линию. Отдуваться приходилось оператору Котельникову — иногда он просто не знал, кого слушать, Калужского или Богданович — каждый велел ему снимать свое. Уходя, Лидия Лаврентьевна порекомендовала на освободившуюся должность Кирилла. «Я испугался — ответственность была огромная, да и отснято было уже очень много. Ведь я еще не знал, что зимний материал в фильм почти не войдет». Тогда на собрании творческого объединения выступил Андрей Абол: «Ну, видимо, режиссуру придется мне взять на себя». Правда, хватило его энтузиазма всего на несколько эпизодов.

Большого кинематографического опыта, в первую очередь технического, у Андрея на тот момент не было. С первого же дня начались столкновения с Калужским. В отличие от спокойной Богданович, Абол оказался человеком с гонором и на компромиссы идти совершенно не хотел. За неделю Калужский дважды заявлял, что он готов вообще уйти из проекта. Все понимали, что на этом фильм может кончиться — в рок-теме никто не плавал так же свободно, как Александр. Окончательно перечеркнула режиссерские амбиции Абола сцена со сбрасыванием машины с небоскреба.

Идея принадлежала Котельникову. Он как-то подумал, что за все время съемок ни одна машина не пострадала — как-то неприлично. Хорошо бы скинуть автомобиль с какого-нибудь здания. Он поделился идеей со сценаристом. Калужский обрадовался: «В этом будет великий смысл!» — «Точно! А какой?» Какой именно смысл будет в вертикальном полете машины, Саша ответить не смог, но падение несчастного движущегося средства в сценарий было включено.

Всю сцену Котельников продумал досконально. Она должна была сниматься одним куском, без монтажных склеек. Виделась она так: в сгущающихся сумерках Шахрин поет «Эта игра не доведет до добра», камера двигается вверх, в это время с крыши небоскреба летит машина, падает за Володиной спиной, взрыв, огонь, съезжаются пожарные машины, тушат. За это время камера поднимается почти до уровня крыши и снимает панораму вечернего города. Съемочная группа хором сказала: «Гениально!»

Началась подготовка. Предназначенный на заклание автомобиль изготовили у Кирилла в гараже. Сделан он был из фанеры, отделан картоном и покрашен обычной масляной краской. В модель вставили настоящие фары, аккумулятор, чтобы они светились, и приделали колеса. Макет напоминал машину, но сильно пожеванную после аварии. Весил он килограммов триста. Была продумана техника сброса его с крыши строящейся 25-этажной гостиницы «Турист». Наверх модель подняли строительным краном. Там установили платформу, на которую она и была водружена. Рядом стояли шесть мужиков. По сигналу они должны были один конец платформы приподнять, бедная машина скользила и срывалась в свободное падение с 80-метровой высоты. Внизу пиротехники рассчитали место падения и закопали туда взрывчатку.

Была масса организационных проблем. Совсем рядом со стройкой проходило шоссе. Опасались, что внезапный порыв ветра может снести летящую вниз колымагу. Знакомства и семейные связи — великая вещь. Благодаря отцу Кирилла, работавшему в то время в милиции, движение на улице Свердлова было на время съемок перекрыто, а съемочная группа, кроме того, получила в свое распоряжение несколько раций. С помощью связей на площадку прибыли не только обычные пожарные машины, но и уникальный подъемник «Бронто», люлька которого дотягивалась до 12-го этажа.

Время для съемок эпизода было выбрано очень опасное, с кинематографической точки зрения. Уже смеркалось, и буквально через несколько минут темнота должна была сгуститься до степени, когда пленка перестает что-либо отражать. Установили три камеры. Сам Кирилл с одной из них находился в люльке подъемника, пока опущенной до уровня земли. Его ассистент Дмитрий Горнаков со второй камерой должен был снимать общий план. Еще одну камеру установили поблизости от места падения машины — по технике безопасности, находиться в таком опасном месте оператору было категорически запрещено, — ее направили широкоугольным объективом вверх и зарядили двухминутной кассетой с пленкой. Оператору буквально за секунду до падения автомобиля следовало включить камеру и убегать со всех ног. Лишних людей на площадке не было, и опасную задачу доверили Калужскому, показав ему, где и на что нажимать.

Отрепетировано было все, кроме, естественно, самого автополета и взрыва. Вдруг на закатное небо стали наплывать облачка. Котельников занервничал. В любую секунду могла опуститься темнота, и тогда всему эпизоду наступил бы кирдык — перенести такую глобальную съемку на другой день было просто невозможно. На площадке началась суета. К Кириллу постоянно подбегали пиротехники с вопросом, когда он объявит минутную готовность, — в этот момент они должны были протянуть кабель к детонатору. По той же технике безопасности, это запрещено было делать загодя. Включили небольшое локальное освещение. Внезапно Кирилл услышал, как режиссер Абол скомандовал: «Машина пошла!» — и увидел, что он произнес это в рацию. «Я еще было подумал — какая машина? кому он это говорит?» — когда краем глаза заметил некое шевеление на крыше и заорал: «А камеры?!» Абол скомандовал: «Камеры», — но машина уже летела. Инстинктивно Кирилл успел включить камеру, стоящую практически на земле, но направленную вверх. Услышав его мат, начал съемку и ассистент. Калужский мата не услышал, но, слава богу, заметил какую-то тень, поднял голову и, увидев летящий драндулет, включил камеру и пустился бежать. Машина упала.

Так как все было отрепетировано, съемка пошла своим чередом. Пиротехник пополз к намеченному месту взрыва с кабелем в руках, Шахрин начал петь, люлька — подниматься. Когда Кирилл с камерой находился уже на высоте 4-го этажа, прогремел взрыв. Возможно, Котельникову льстили, утверждая, что его мат было слышно на расстоянии километра у железнодорожного вокзала, но в вечерний час на перекрытой улице и с такой высоты звук распространяется очень хорошо. «Зачем Андрей это брякнул — мне до сих пор непонятно. Возможно, его смутила суета, может быть, он хотел своей командой поставить эффектную точку. Вот только он забыл, что надо сначала всех спросить о готовности, затем дать отмашку камерам, а уже потом командовать… Первым моим желанием было спрыгнуть вниз и разбиться в лепешку. Вторым — замочить Андрея. Тогда на работе никто не пил, и это было абсолютно трезвым решением. Потом мне захотелось реветь — из-за какой-то глупости загубить такой сложно организованный момент». Когда люлька спустилась вниз, подскочили отцовские друзья-милиционеры, подхватили Кирилла под руки, усадили в свою машину и со словами «как все хорошо прошло» начали отпаивать водкой. Даже они прекрасно понимали, что все получилось совсем не так, как задумывалось.

Идея со съемкой эпизода одним кадром накрылась медным тазом. Пришлось монтировать. Спасло эпизод то, что ассистент, поймав летящую машину в объектив, довел ее до самой земли и, не выключая и не трогая камеру, дождался момента взрыва. Кадры между приземлением автомобиля и взрывом просто вырезали. Но результат смотрелся совсем не так эффектно, как мог бы.

На следующий день состоялось собрание администрации и съемочной группы. Котельников на нем не присутствовал — он еще не пришел в себя. Было высказано мнение, что дальше в такой обстановке съемочный процесс продолжаться не может, и Абола от режиссуры отстранили. Вопроса, кто может занять вновь освободившуюся вакансию, не возникало: «Котельников снимал, пусть он и дальше снимает, но уже как режиссер».

С недостроенной высоткой «Турист» связан еще один эпизод «Сна». В клипе «Чайфа» «Лучший город Европы» Кириллу захотелось показать Свердловск, который является главным героем фильма, с высоты птичьего полета. Но о вертолете с камерой не стоило даже мечтать — Свердловск был закрытым городом, и получить разрешение на такую съемку было почти фантастической задачей. Тогда опять вспомнили о небоскребе. И о строительном кране, возвышавшемся над ним. Замысел был лихой: Кирилл с ассистентом и камерой садятся в строительную бадью, кран крюком ее подцепляет, подымает на стометровую высоту, они снимают поющих на крыше музыкантов «Чайфа», затем панораму города — получается очень красиво.

На крышу 25-этажного здания топали пешком. Вместе со съемочной и музыкальной группами высоту осваивала юная Аня Матвеева — знаменитая ныне писательница. Для съемок этого эпизода ее порекомендовал Калужский. Момент, когда Аня подымается на крышу по наружной лестнице, многих шокирует, но на самом деле он опасности не представлял. Она залезала на небольшое возвышение посреди крыши, но с помощью идеально построенного кадра кажется, что сразу за этим возвышением начинается восьмидесятиметровый обрыв.

«Чайф» и Анна Матвеева. Кадр из фильма «Сон в красном тереме»

Оставалось только снять красивый вид из летящей над городом бадьи. Но на пути полета фантазии встал инженер по технике безопасности стройки — он прекрасно понимал, что такой полет может закончиться падением бадьи, и ясно представлял, что останется от съемочной группы и что потом будет с ним. Тогда неугомонные киношники поместили включенную камеру в крепко сколоченный ящик и прикрепили его к тому же самому крюку. Кран поднял крюк и начал поворачиваться над крышей. «Чайфы» еле увернулись от летящей по огромной амплитуде камеры. Эти кадры можно увидеть — они вошли в первоначальный вариант финальных титров фильма. Посмотрев их, Котельников представил себя на месте этой камеры и мысленно поблагодарил специалиста по ТБ. Но отказываться от замысла красивого кадра было не в его привычках. Чтобы снять панораму, оставался один вариант — самому залезть на стрелу крана. На студии ему переквалифицироваться в верхолаза строжайше запретили, и были правы — такое сумасшествие никто из руководителей стройки бы не разрешил. Кирилл понурил голову и… пошел договариваться непосредственно с крановщицей…

Договорились, что она пустит киношников на стрелу в конце рабочей смены, когда начальства на площадке не будет. Женщина явно шла на должностное преступление, но в те годы волшебное слово «кино» не только открывало любые двери, но и лишало людей чувства самосохранения. Похоже, что его лишился полностью и Котельников. Поднявшись на кран (слава богу, на подъемнике), он с тяжеленной камерой пополз по стреле. Времени было в обрез, пока полз, сумерки сгущались. С крыши на котельниковскую акробатику с ужасом смотрел Шахрин: «Когда я увидел, как он ползет по этим железкам с тяжелой кинокамерой в руках, я понял, что ему дико страшно видеть внизу пустоту в 25 этажей. Когда кран стоял неподвижно — еще ладно, но когда стрела дернулась и поехала…» Съемка вроде бы удалась, но после проявки результат Кириллу не понравился — видны подсвеченная крыша, Шахрин, Бегунов, Аня, но ожидавшихся красот нет, сразу за крышей начинается тьма.

Пришлось договариваться с крановщицей еще на один дубль. Во время обеденного перерыва. В этот раз смог прийти только Бегунов, которому пришлось отдуваться за всех. Зато на стрелу Кирилл полз вместе с ассистентом Горнаковым. В этот раз панорама получилась гораздо лучше, но снимать ее было гораздо страшнее. «Когда внизу темнота, то высота меньше ощущается, а в этот раз мы хапнули эмоций… Я прекрасно понимаю, что смотреть на нас с крыши оба раза было жутковато. Я вообще боюсь высоты. Но в тот раз придумал способ борьбы со страхом — старался смотреть вниз только через объектив камеры, казалось не так ужасно. Отсняв пару дублей, мы освоились — сели, спустив ноги, закурили. Смотрим — мчится машина со студии, видимо, кто-то стукнул. Начались разборки, да еще всплыло, что я ползал по стреле не один раз, а два. Но кадры получились такими впечатляющими, что все успокоились — победителей не судят».

В сентябре собралась вся съемочная группа, и сообща решили, что пора фильм заканчивать, а то он, как ремонт, может тянуться бесконечно долго. Начался монтаж. В то время на Свердловской киностудии одновременно снималось очень много картин. И все многочисленные монтажные были заняты. «Сну в красном тереме» в лучших рок-н-ролльных традициях выделили ночные смены. С 8 вечера до 8 утра. На монтажном столе стоял обычный городской радиорепродуктор. Около полуночи в нем полчаса молчал Алан Чумак, заряжая воду и кремы радиослушателей. Кирилл в это время всегда клал у приемника пачку сигарет. «Дослушав» передачу, он отправлялся на перекур, поправляя таким образом свое здоровье. Монтаж одного из ключевых эпизодов шел под прямой репортаж о падении Берлинской стены.

Конечно, в фильм вошла лишь небольшая часть отснятого материала. Несколько десятков коробок с проявленной пленкой долгие месяцы пылились в коридорах киностудии. О них устали запинаться не имевшие отношения к «Сну» кинематографисты, и пришлось их срочно вывозить. Свое пристанище отснятый материал нашел в сарае у водителя съемочной группы. В бурные 1990-е этот водитель, грузин по национальности, вроде бы уехал на историческую родину. Сарая там, где он стоял, не обнаружилось. Скорее всего, бесценные рабочие материалы утеряны навсегда.

Когда дошла очередь до титров, Кирилл, памятуя, что он был оформлен режиссером только с середины съемочного процесса, подошел и к Богданович, и к Аболу с предложением включить их в титры. Оба отказались…

Кирилл Котельников монтирует фильм «Сон в красном тереме», сентябрь 1989

Фильм запускался под рабочим названием «Уральский рок». Именно такая надпись до самого конца стояла на круглых коробках с пленкой. Название «Сон в красном тереме» уже в октябре предложил Калужский. Котельников засомневался — не слишком ли это тонко. Но Саша уверенно возразил: «Мы же все объясним в самом начале». К сожалению, на объяснение, с которого начинается фильм, мало кто обращал внимание. У большинства название ассоциировалось не с толстенным романом, написанным в XVIII веке китайцем Цао Сюэцинем, а с чем-то антисоветским. Массовая аудитория рефлекторно реагировала на определение «красный», и в голове сразу же начинали рисоваться картинки алого коммунистического теремка. Бывали и более изощренные ассоциации — например, к премьере картины в Перми выпустили афиши с названием «Сон в красном дереве». Переговоры велись по телефону, связь, видимо, была не очень качественной.

Премьера «Сна в красном тереме» состоялась в Свердловском Доме кино тридцатого декабря. Прошла она вместо традиционного Новогоднего вечера кинематографистов. В первом отделении выступил «Каталог», а затем показали фильм. Бар работал. Спиртное там продавали, поэтому настроение у всех, включая героев картины, было приподнятым. Реагировали на фильм очень живо, громко смеясь во всех ключевых эпизодах. Ни одного отрицательного отзыва после премьеры Котельников не услышал. После сеанса к нему подошли знакомые из одного серьезного кооператива и, под впечатлением от увиденного, предложили дать Кириллу денег на полнометражный игровой фильм. И дали. Планировался музыкальный фильм с участием групп «Чайф» и «Сталкер», но не сложилось. Правда, это уже совсем другая история.

В январе 1990 года наступила пора сдачи фильма. Ему предстояло пройти через цензуру. К тому времени тематика песен и разговоров уже никого не интересовала. Проблема была в закрытости города. Если кинематографисты планировали разместить камеру в любой точке выше уровня второго этажа, необходимо было предварительно написать письмо в КГБ. Приезжали специалисты, поднимались на заявленную точку и смотрели — не попадает ли в кадр что-нибудь секретное. Без их подписей фильм не принимали. В «Сне в красном тереме» высотных кадров — хоть отбавляй. Письмо в госбезопасность писать собирались, но почему-то сделать это забыли. Пришлось импровизировать…

Ранним утром на киностудию пришла женщина-цензор из обкома партии. Кирилл и директор фильма Раиса Садыкова усадили ее в просмотровом зале, а сами заняли места сбоку и сзади. Как только изображение на экране приближалось к крамольному месту, Раиса задавала вопрос, Котельников подхватывал, дама вступала в разговор, отворачиваясь от экрана. Конечно, она была не глупой женщиной и все прекрасно понимала, но перестройка уже не только цвела, но даже плодоносила. И поэтому сразу после просмотра «Сон» получил разрешительные печати на все монтажные листы. Затем настала очередь приемки в Госкино РСФСР — без этой процедуры фильм не имел возможности попасть в кинотеатры. Котельников и представитель студии полетели в Москву с десятью банками киноленты. Зал был свободен, и несколько киночиновников приступили к просмотру. Затем началось обязательное обсуждение. Тон его был задан первым же вопросом: «Молодой человек, а зачем вы эту гадость сняли?» Пока ошарашенный Кирилл искал ответ, последовало уточнение: «Недавно Алексей Учитель уже снял фильм «Рок», разве этого недостаточно?» Котельников начал объяснять, что «роки» бывают разные, что чем больше фильмов — тем лучше, но его не очень-то и слушали. «У вас нет чувства такта и большие проблемы с интеллигентностью. У вас на фоне веселенькой музычки заживо сгорает человек! (Речь шла о мультипликационном эпизоде с участием нарисованного Бутусова.) Мы этот фильм принимать не будем!» Фильм надо было еще везти в Государственную разрешительную комиссию. Но в Госкино заверили, что там его и так возьмут, времена нынче либеральные. Действительно, в ГРК просто проверили соответствие фильма монтажным листам, даже не обращая внимания на содержание, и выдали разрешительное удостоверение. Позже знающие люди объяснили Котельникову его фиаско с Госкино: если бы там фильм приняли, то киночиновникам пришлось бы самим заниматься его прокатом на всей территории России, а так — с них и взятки гладки. Разрешительное удостоверение у тебя, режиссер, есть — вот и плюхайся сам…

Отсутствие четкого сценария сыграло свою роль. Фильм получился рыхловатым. Его содержание держится на двух словах: «Свердловск» и «рок», но на эти шампуры нанизано слишком много самых разных продуктов. Большинство клипов и сегодня вполне конкурентоспособны — отсутствие современных крутых спецэффектов компенсируется остроумием режиссера. Эпизоды, нацеленные на смех в зале (мультяшный Бутусов, теща Гришенкова), и теперь вызывают улыбку. Провисают затянутые интервью. Герои порой повторяются, говорят об одном и том же, некоторые интересные реплики повисают в воздухе, так и не раскрывшись. Забавно звучат клятвы иных персонажей в вечной любви к малой родине — через несколько лет они навсегда или на долгие годы покинут Урал. Десяткам героев картины нет дела до сценарного замысла, они говорят и поют то, что думают. Фильм получился, как фотография или, скорее, слепок рок-Свердловска образца лета 1989 года — множество людей со своими мнениями, со своими мыслями о происходящем вокруг, о происходящем внутри них. Концепцию конечному продукту постарались придать названием — в китайском романе полторы тысячи персонажей, сотни сюжетов, десятки линий. Но среди любителей рок-музыки, которым в первую очередь адресовался фильм, знатоков восточной литературы немного.

Сразу после выхода картины оценки ее были разнообразны. Например, Владимир Шахрин немного разочаровался: «Мне сперва показалось, что это полный деребас: захватывающего сюжета нет, съемки дешевые, никаких откровений я для себя не услышал. Но когда прошло время, понял, что если бы этого фильма не было, то случилась бы просто катастрофа. И дело даже не в том, что в нем собрана куча уникальных видеоматериалов. Фильм уловил атмосферу межсезонья — политического, государственного, музыкального — излома, когда любительская музыка уже кончилась, а шоу-бизнес еще не начался. Этот перелом ощущается во всем — в одежде, в поведении, в глазах, которые еще не потухли, но горят уже не так, как раньше. Во всем сквозит непонимание: что дальше? Эпоха первых фестивалей прошла, а что дальше? С каждым прошедшим годом этот фильм приобретает все более исторический характер».

За последующее десятилетие вышло еще несколько документальных фильмов, посвященных свердловскому року. В первую очередь следует назвать трилогию Олега Раковича, снятую в 2011–2014 годах, — «За рок», «Зря ты новых песен…» и «Вам бы там бы». В этих работах сделана попытка взглянуть на рок-Свердловск 1980-х с дистанции в четверть века.

Сами свердловские музыканты фигурировали в титрах в основном как композиторы. Пальма первенства здесь принадлежит Пантыкину, который написал музыку к десяткам фильмов и сериалов. Несколько композиторских работ в активе у Могилевского и Шахрина, Бутусов — автор музыки к балабановским «Жмуркам». Отдельным песням в самых разных фильмах нет числа. Актерские работы уральских рокеров редки. В описываемый период промелькнули разве что Бутусов в эпизодической роли сонного пассажира в фильме Хотиненко «Спальный вагон» (1990) да «апрельские марши», не только написавшие музыку к фильму «Большое золото мистера Гринвуда» (1991), но и снявшиеся в нем. Небольшие кинороли «чайфов» («День выборов», «День радио») и Вадима Самойлова («Быстрее, чем кролики») относятся уже к XXI веку. Свердловчане не видели смысла переквалифицироваться в актеры — главным для них всегда была музыка.

Альбомы 1989

«Агата Кристи». «Коварство и любовь»

Альбом сделан «под оперетту». Расчет сделан на узнаваемость.

В этой музыке явственно слышатся отрывки из популярных классических, эстрадных и цирковых номеров; «новая» музыка быстро усваивается слушателем. Тексты песен мелодраматизированы до температуры кипения. «Haшa правда любит плетку». Песни — как жизнь. Жизнь — как статья в газете.

Кому нужны вчерашние газеты?

(Справедливости ради, вспомним лучший номер альбома «Герои»).

Все Дуби — братья

(«ПерекатиПоле», № 2, 1989)

«Ассоциация содействия возвращения заблудшей молодежи на стезю добродетели». «Клетка для маленьких»

Выход в свет магнитоальбома «Клетка для маленьких» четко обозначил тенденцию, она нуждается в осмыслении (в первую очередь, самими музыкантами) и настойчиво требует продолжения.

Группа Могилевского «Ассоциация» попыталась выйти за черту магического круга.

Попытка не нова: соответствующие действия предпринимал еще «НП» (напомним, что Алексей Могилевский в своей прошлой жизни был «наутилусом помпилиусом»); тенденция усилилась во время проведения IV фестиваля Свердловского рок-клуба: ПАП, «Агата» и, естественно, «Ассоциация» балансировали между попсом и «молодежной» эстрадой. Вот и «Клетка» — вроде еще не попс в чистом виде — слишком много индивидуального, идущего от личности исполнителя, и уже не эстрада — эстрада предпочитает без лукавств манипулировать девичьими грезами.

Хорошие музыканты, отстроенный вокал… но давит груз «роковых амбиций»; меньше всего заинтересован в этом слушатель — спотыкается о джентельменский набор штампов, досадует на безвкусицу заимствований, иронизирует над строчками, идущими от самого сердца автора: «Ты моя карта / а я пятиклассник / где твои Анды и Кордильеры…»

Популярность рок-н-ролла в этой стране упала катастрофически — значит, следует ждать продолжений, новых работ «свердловского попс-рока». Остановимся на этом термине, избавимся от лишнего, но оставим ореол загадочности, придадим этой загадочности надлежащий товарный вид (посмотрим, как «упаковывает», к примеру, Его Высочество Prince). Не забудем о существовании дискотек — разучим новый танец «Ко-ко».

Надо быть проще. Надо наконец-то научиться извлекать пользу из занятия, которому посвящается не одна человеческая жизнь, — сотворим из химии творчества химку, практичную в быту.

А.О.

(«ПерекатиПоле», № 3, 1990)

«Бит-Бардак». «13 — Чертова дюжина»

Прелюдия-представлялка вызывает в памяти интермедии «Водопада». Но когда начинается первая бодренькая композиция, появляется радостная мысль: «Эге-ге! Пожалуй, это что-то новенькое для Свердловска». Гитара, рубящая звуковое пространство рваными аккордами, бас, подпевающий клавишам… Правда, драм-машина нудновата, но давайте спишем это на болезнь роста — все-таки дебютный альбом. Во второй песне, лирической «Маркизе», появляется саксофон — мелочь, а приятно. Слышится нечто скаподобное, что-то вроде нежно любимых мною «Spesials». Гитара все так же радостно рубит аккорды, бас все так же мелодично подпевает клавишам.

К пятой песне хочется, чтобы гитарист-аккордоруб продемонстрировал иные навыки владения инструментом. Мечтаешь, чтобы басист, наконец, поссорился с клавишником, и они заиграли бы каждый свое. Жалко, что саксофон вступает так редко. О ска уже и не вспоминаешь.

К девятому треку просто ненавидишь весь этот «Бит-Бардак». Хочется зарубить гитариста его долбаной гитарой, связать сладкую подпевающую друг дружке парочку и отдать их на съедение механически чавкающему ритм-боксу. Саксофона так мало, что это просто бесит!

А песен больше десятка!

Нещадная эксплуатация единожды найденного приема аранжировки гораздо хуже эксплуатации человека человеком. Или, по крайней мере, ничем не лучше! Душа, мозги и уши требуют разнообразия.

А «Маркизу» я потом еще раз переслушал. Хорошая песня. И с саксофоном!

Д. Лемов. 2016

«Водопад имени Вахтанга Кикабидзе». «Музыкальный ринг: «Водопад» — «Ласковый май»»

Драматургия этого двойного альбома прихрамывает. Вроде бы все происходит в рамках единого сюжета: две группы приглашены на популярную телепередачу, поют свои песни, причем «Ласковый май» всем нравится, а «Водопад» все ругают. Но почти нет логики в порядке песен, сами они зачастую совсем не связаны с предшествующими шутками. Последний трек «Бардам России» вообще никак не относится к содержанию и выглядит допиской.

Еще один недостаток, особенно хорошо видимый с дистанции в четверть века, — сиюминутность его сюжета. Сейчас трудно вспомнить, смеялся ли я в 1989 году над «Рингом» так же, как над предыдущими альбомами «Водопада», но при нынешнем прослушивании мне пришлось очень напрягаться, чтобы восстановить в памяти правила этой чертовой телепередачи и то, откуда и зачем в студии взялись животные.

Сегодня лишь разочарование вызывают и песни альбомного «Ласкового мая № 20». Зачем вообще надо было пародировать такой блевантин? Понятно, что поиздеваться над «Белыми розами», написав «Красные астры», легко, но стоила ли овчинка выделки? Впрочем, видимо, это судьба любой пародии: когда забыт оригинал, она может вызвать только недоумение.

Ну, а теперь о приятном. Как жемчужные зерна сияют в рыхлой массе «Ринга» несколько песен собственно «Водопада» (и альбомного, и настоящего). Вот они-то не потеряли очарования до сих пор. «Прописка» и «Яратам», «Бардам России» и «Ария Дырокола» и по содержанию сегодня актуальны. «Товарищ японский начальник» и «Страшный сон» если и не воспринимаются сейчас как злободневные, могут служить прекрасными документами эпохи.

Если взглянуть на музыкальную составляющую семи «водопадовских» песен «Ринга», то сразу становится заметно, какие уроки извлекла группа из года активной гастрольной деятельности. С появлением собственного композитора Александра Мазанова песни заблестели сложными оригинальными мелодиями, зачастую с национальным колоритом. «Водопады» отказались от своих фирменных буратиночьих голосов (они лишь изредка звучат в подпевках), и вокал Вячеслава Колясникова привольно разлился во всю ширину своего нехилого диапазона.

Двойной «Ринг» был встречен настороженно. Публика ждала от «Водопада» очередных забавных мурзилок, а получила полуторачасовой спектакль, на 2/3 состоящий из интермедий, да еще и не пищит в нем никто… Не все поняли, что перед ними предстал новый «Водопад», уже выросший из детских штанишек, «писем» и даже «панк-съезда». Тем, кому новая музыка и новый имидж группы понравились, оставалось совсем немного времени, чтобы ими насладиться, — через полгода история «Водопада» прервалась.

Д. Лемов, 2016

«Настя». «Ноа-Ноа»

«Ноа-Ноа» требует внимательного прочтения — своеобразие музыкально-поэтической архитектуры становится понятнее после повторного прослушивания.

Своеобразие альбома — результат самостоятельного творческого взросления. Новая Настя — это самоутверждение наперекор образу, рожденному вместе с первым магнитофонным альбомом «Tацy» — одинокой xpупкой романтической девушки. Думаю, не случайно одна из новых песен — «Колеса» — сделана в жесткой стилистике ранней Пэт Бенатар.

Новая «Hастя» — это желание сыграть в открытую. Именно такой предстает Настя Полева в заглавной и, наверное, самой интересной песне альбома. В музыке появилась долгожданная самостоятельность, музыка стала изобретательнее, динамичнее и от того более привлекательной, с точки зрения любителей «мужского рока». «Ноа-Ноа» требовал и новых текстов — их авторами (наряду с Ильей Кормильцевым) стали Е. Кормильцев («Апрельский марш») и А. Застырец («Трек», «Кабинет»).

«Том Сойер», «B чужом лице», «Стратосфера», «Черный парус» — большинство номеров альбома способны привлечь разнообразного слушателя. Пожалуй, только одна песня, «Ленивые огни», выбивается из контекста, излишне схематична на общем живом фоне.

В создании «Ноа-Ноа» участвовали известные свердловские музыканты (особенно хочется отметить работу Вильнянского): они сыграны, лаконичны и в то же время имеют возможность высказаться, что и делают, не страдая косноязычием.

Все Дуби — братья

(«ПерекатиПоле», № 2, 1989)

«Наутилус Поспилиус». «Князь тишины»

Оценивая эту работу, проделанную в феврале 1988 года в студии А. Кальянова и Аллы Пугачёвой (голос которой вы слышите в «Докторе»), необходимо помнить, что это первый опыт самодеятельных музыкантов в условиях настоящей студии. Лично мне больше всего нравится гитарное соло Владимира Елизарова («Доктор твоего тела»).

Неадекватное решение песен «Шар цвета хаки» и «Я хочу быть с тобой» привело к искажению содержания. В старой версии первой из них вся драматургия держалась на антимузыкальных, враждебных человеческому существу воплях «Марш!..». Их сменили на мощный, но слаженный хор — и песня получилась ни о чем, этакая «Bohemian Rhapsody»… Во второй каждый участник постарался сыграть настолько красиво, что интимное обращение трансформировалось в нечто прямо противоположное: я хочу, чтобы все слышали, как красиво я хочу быть с тобой.

Есть пластинка типа «Оркестр клуба одиноких сердец Поля Мориа». «Князь тишины» как раз из этой стопки…

Как один из организаторов записи, замечу, что Елизаров проделал огромную работу по подготовке и записи диска в крайне сжатые сроки. Было бы несправедливо свалить на него вину за неудачу лонгплея, тем более что без него вышло бы гораздо хуже — в конце концов, он предлагал команде и авторам по нескольку вариантов аранжировки каждого номера, и выбирали они. Кроме того, он непосредственно участвовал в записи и сведении альбома, сыграл все гитарные партии, сочинил и запрограммировал все партии ударных и баса (Yamaha RX-5). Остальные участники записи: Бутусов (вокал), Хоменко, Комаров (синтезаторы), Могилевский (вокал, саксофон).

Опыт записи этой пластинки показывает, что при сэмплерной и секвенсорной технике хватило бы двух человек: Бутусова (голос) и Елизарова (голова и руки).

«Мелодия» тоже поучаствовала — до такой безвкусицы в расстановке песен своим умом не дойти, даже если «будет еще одна пьяная ночь».

Александр Калужский

(«ПерекатиПоле», № 5, 1990)

«Наутилус Помпилиус». «Человек без имени»

Бурная биография у этого альбома. Желание развернуть творчество на 180 градусов, примирение с лучшим другом, совместный мозговой штурм в подмосковной глуши, приглашение специалистов из родных краев, отказ от их услуг, рекорд-сессия вдали от дома, козни роковой красавицы, внезапная ссора, окончательный разрыв, исчезновение готового творения, явление слушателям шесть лет спустя. Если и не «Санта-Барбара», то уж точно сериал «Ландыш серебристый».

Непонятно, что представляет собой «Человек без имени»: полуфабрикат, ¾-фабриката или готовый продукт. В любом случае, появившись на CD только в 1995 году, он безнадежно устарел. «Наутилус» за 6 лет ушел далеко вперед, и «ЧБИ» смотрелся рядом с «Крыльями», как «Лада Калина» рядом с «Мерседесом».

Видимо, Бутусову было жалко пропавшего материала, и часть песен из «Человека без имени» он включил в альбом «Родившийся в эту ночь», записанный год спустя новым гитарным составом «НП». Из тех песен, что остались невостребованными, самая удачная — веселенькая «Непорочное зачатие».

Д. Лемов, 2016

«Отражение». «Песни юных женщин»

Каждый год похож и не похож на предыдущий. «Лентопротяжка» работает исправно — день за днем, день за днем… У каждого автора — свое, особое устройство. У одного — радио, у другого — радиола, у третьего — видеоплейер… Это приметы времени. Не обошло оно и рок-н-ролл: он уже давно не сейсмограф, но еще и не «персоналка» — и слава богу!

У «Отражения» — простой отечественный «маг», настроенный и отлаженный собственными руками; «запись» — его рабочий режим — 1986 — «Другая игра», 1987 — «Излом», 1988 — «Членский взнос», 1989 — «Позиции любви» (рабочее название). Из года в год группа скрупулезно фиксирует меняющийся мир и себя, меняющихся в этом мире. Путь художника — путь к самому себе. «Отражение» на верном пути. Последняя работа убеждает прежде всего в этом. Но еще и в том, что пройти им предстоит немало.

Что ждет слушателя этого альбома? Прежде всего, то, что стало «фирменным знаком» группы, то есть добротная гитарная работа, удачно дополняемая клавишными, на прочном (хотя и подвижном!) фундаменте ударных и баса. В этом альбоме звучание гитары (С. Кондаков) обогатилось новыми для «Отражения» оттенками: торжественная грязь мейнстрима (гитарные «проезды» «На передовой», по бездорожью «Маугли»); холодные отблески городского электрического блюза («люби меня в тепле») и совсем иной мир, где всем заправляет зав. клубом по фамилии Перец «More than twenty years ago today» — пчхи! Ностальгический звук органа (В. Филиппов), практически лишен стилистических промахов (лично мне в нем недостает более глубокого проникновения в традицию, да к тому же где взять «Хэммонд»?). В связи с материалом, может, имеет смысл приглашать «гостей» («I get higher with a little help of my friends»)? Саксофонные партии (А. Голиков), как правило, на месте, но подчас решены одинаково, что снижает динамику альбома в целом.

Теперь о материале. Его музыкальная сторона обладает богатым потенциалом, которым, по моему убеждению, авторы не сумели распорядиться: обилие идей, иногда не стыкующихся между собой, создает порой ощущение некоторой путаницы. Песня (скажем, «Политический») начинается в одном ключе, затем съезжает совсем в иную плоскость; далеко не всякий поворот темы представляется мне внутренне оправданным. Сильные места композиций группы — начала и концовки. Провисания в середине досадны, потому что в целом материал действительно хорош. Может, более бесхитростное построение мелодии давало бы более цельный результат? Когда речь идет о передаче энергии, цельность важнее избыточной изощренности: 220 V разом — нечто иное, чем два раза по 110. Не надо бояться простоты.

Тексты. Их написал Борис Катц, недавно справивший новоселье в пригороде Тель-Авива. (Думаю, что в его лице «Перекати-Поле» приобретает внештатного корреспондента — из Штатов нам уже пишут.) «Другая игра» была написана на тексты Жени Карзанова, когда на «Изломе» появился новый автор, Петя Сытенков, группу в шутку переименовали в «Отрапетие». Доля правды заключается в том, что попадания редки. На этом альбоме отметим «На Передовой» и «Земледелие». Неплохое впечатление оставляют «Николай», «Маугли». Поскольку в развитии «Отражения» наметилось движение в сторону ритм-н-блюзовой традиции, его продолжением могло бы стать более инструментальное звучание при минимуме текстовой нагрузки, с которой, при таком раскладе, группа смогла бы справиться без помощи извне.

У «Отражения» немного старомодный «маг», но в этом немало достоинств: мне по душе его прочность и основательность, живое тепло работающих ламп — запись продолжается. Дело за балансом.

А. Калужский

(«ПерекатиПоле», № 3, 1990)

«Топ». «С’Топ»

Солнце, жара, пляж, загар — суровой уральской погоде так не хватает всего того, о чем поется в альбоме группы «Топ». Рок-н-ролл, твист, буги-вуги, широкая белозубая улыбка — серьезной и пафосной уральской рок-музыке так не хватало всего того, что звучало на альбоме группы «Топ». В тревожном и непонятном 1989 году музыканты предложили слушателю хотя бы на 40 минут отвлечься, перестать париться о насущных проблемах, просто расслабиться и посмеяться. Повеселиться есть над чем. Альбом наполнен забавными ситуациями и персонажами. Тут и директор школы, четвертый день смотрящий стриптиз, и блондинка Лара, которая «белее писсуара», и главный герой нескольких песен, на каждом углу ищущий «шуби-дуби-лав». Это никакая не сатира, это просто остроумное зубоскальство. Если использовать экранные аналогии, то альбом «Топа» — это не «Фитиль», а «Ералаш». К сравнению с детским киножурналом подталкивает и подростковый возраст многих действующих лиц, и то, что музыка «С'Топа» вполне могла бы звучать на школьных танцах. Правда, не в 1989 году, а тогда, когда «топовцы» сами были старшеклассниками. Нет, Евгений Горенбург вовсе не впадает в детство, он просто ностальгирует, и здорово, что его воспоминания такие яркие и оптимистичные. Рассуждения о том, в каком стиле играет «Топ» — поп, поп-рок, бабл-гам-рок или еще в каком-то, — дело пустое. Зачем нужен стилистический анализ, если группа просто хотела подарить своим слушателям 40 минут хорошего настроения. Подарок удался!

Д. Лемов, 2016

«Урфин Джюс». «5 минут неба»

Видимо, бас-гитара была для Пантыкина чем-то вроде волшебного талисмана. Стоило ему отказаться от нее и полностью посвятить себя родным клавишам, как что-то пошло не так… Вроде бы сбылись Александровы мечты: с ним играют высококлассные исполнители, запись наконец-то выполнена на достойном уровне, но получившийся результат трудно назвать удачей.

Пантыкинское увлечение почти безграничными возможностями современных клавишных инструментов сыграло с ним дурную шутку. Под широкие аккорды и хитрые эффекты рок исчез из этого альбома, как воздух из проколотого шарика. Получилась просто удалая попса. «Ангела» или «Запоздалый поезд» легко представить в эфире какой-нибудь «Песни года-89». Даже зачем-то переделанный мегахит «Урфина Джюса» «Автомобиль без управления» сбился с курса, резко замедлил ход и превратился в разукрашенную, но банальную тачку, навроде зеленоглазого такси. Как ни старался Пантыкин приклеить на этот драндулет лэйбл «Урфин Джюс», ему это не удалось. Публика отказалась считать это сладкое повидло четвертым альбомом «УД».

Д. Лемов, 2016

«Чайф». «Лучший город Европы»

Эта игра допускает старые правила — за основу альбома взят материал концертных выступлений. Проигрыш в другом: при сведении записи «Блюз» и «Рок-н-ролл» не обрели второго (живого) дыхания, а «Кот» еще раньше потерял фирменный рифф Бегунова — теперь акцент сделан на соло-гитару, и ритм-секция, ведомая Устюговым, торопится, задыхается, готова споткнуться на неведомой тропе. Cтарая песня…

… как старая любовь. — «Чайф» всегда вместе с нами, но мы засмотрели, заслушали этот «Чайф», пора бы ему решиться прыгнуть выше наших крыш!

За попытку можно принять «Делай мне больно», «Эта игра», «Религия», «Ветер-шалун»… Это хорошие песни (лучше может быть только «Лучший город Европы»), но проблема подачи материала осталась.

«Чайф» по-прежнему держит слушателей своей достоверностью — иного не дано?

Не дано в эпоху политических страстей размахивать боевым знаменем, хотя, казалось бы, вот подходящая общая тема для группы, играющей «Открытый» рок-н-ролл (см. «Алиса», «ДДТ»). Шахрин уже «вырос из возраста уличных драк», и вместе с ним выросла ответственность за свое жесткое слово: «Чайф» не приемлет насилия и вообще отказывается манипулировать своей паствой.

Бегунову не дано сменить фамилию на «Бегуновс», что не мешает ему быть автором оригинального чайфдрайва, на котором держится ритмический каркас альбома; Нифантьеву — мастерски играть в избранном им стиле «фанк-фанк-фанк»; свое мастерство Антон доказывает в совершенно иной манере — «подпевающей» басовой партией («Лучший город Европы»).

К счастью, «Чайфу» не дано многое. Но обещанному суждено исполниться. Мы станем сильней. Задача минимум — укрепить ритм-секцию, добиться объемного звучания; задача максимум — остаться на прежних человеческих, нравственных позициях.

Это главное. Остальное (остальные*) — приложатся.

Р. S. Недавно Злобин и Устюгов покинули «Чайф»…

Все Дуби — братья

(«ПерекатиПоле», № 2, 1989)

«Экипаж». «Дурные сны отставного полковника»

Свердловский рок отличался одновременно и замысловатым интеллектуализмом, и сдержанной мрачностью, что само по себе всегда считалось главными чертами прогрессив-рока. Но этими характеристиками свойства стиля, конечно, не исчерпываются. Настоящего прогрессив-рока в его радикальной чистой форме в Свердловске не существовало. «Трек» и «Урфин Джюс» претендовали на звание прог-рокеров, но с большими оговорками (УД — со стороны хард-роковой доминаты, «Трек» — вообще с собственной самобытной позиции).

Исключением из этого правила стала группа «Экипаж» — вот кто впитал в себя элементы истинно прогрессивного рока. Причем набор получился настолько пестрым, что за этим винегретом потерялась сама группа. А винегрет состоит из отголосков «Yes», «King Crimson», «Genesis» и «Emerson, Lake & Palmer». Последние — творческий ориентир «Экипажа», им даже была отдана дань композицией «Трилогия», намекающей на одноименный альбом «ELP». Правда, самое развернутое произведение группы «Дурак на горе», длящееся почти 14 минут, намекает совершенно бездоказательно на «битловскую» «Fool On The Hill» (очевидно, это всего лишь очередной намек на широчайшую музыкальную эрудицию авторов).

Сама по себе музыка «Экипажа» интересна в качестве некой шарады, которую нужно разгадать: откуда что, каков источник. Но при этом все исполнено мастерски на высоком, почти профессиональном уровне, особенно переклички дисторшн-гитары и клавишных со вставками психоделического саксофона. К сожалению, техничность исполнения у суровых и мрачных уральцев считалась уделом джаза, к которому участники «Экипажа» гораздо ближе по ощущению, чем к року. Поэтому творчество «Экипажа» оказалось непринятым широкими рок-массами, как несоответствующее духу перестройки.

Алексей Коршун, 2016

1990. «Здесь должен быть выход!»

Несмотря на то что начали выходить пластинки ведущих уральских групп, а учрежденное свердловчанами движение «Рок чистой воды» провело акции всероссийского масштаба, дела у Свердловского рок-клуба шли неважно. Крупные фестивали в родном городе организовывали без его участия. Попытка сосредоточиться на поддержке молодых групп оказалась малоубедительной.

Группа «Чайф», 1990. Фото Ильдара Зиганшина

«Работать и работать, не покладая рук»

(1990. Хроника)

В конце прошлого года многие обвинили рок-клуб и его хедлайнеров в самолюбовании. В этом была доля правды. «Боязнь показаться хуже, чем о нас думают»[36] действительно имела место. Потратив много сил на доказательство собственной состоятельности и отправив свои лучшие группы в большое плавание, СРК чуть не остался у разбитого корыта. Необходимость срочных реформ стала очевидной для всех. На пятом году перестройки со скрежетом начал перестраиваться и Свердловский рок-клуб.

Состоявшиеся группы уже нуждались в нем только как в месте общения. Приятно, вернувшись с очередных гастролей, зайти в ДК Свердлова, поболтать и с высоты мэтра дать пару советов молодежи. Правда, если на огонек забредали сразу два гранда, то в комнате № 64 становилось очень тесно. Возможно, поэтому без конкретного повода звезды рок-н-ролла навещали рок-клуб все реже.

Причиной визита суперстаров мог послужить, например, выпуск нового магнитофонного альбома. Свежий релиз первым делом должен был попасть в обширный каталог студии звукозаписи СРК. Она открылась в рок-клубе в конце прошлого года и быстро стала популярной. Один альбом обходился меломанам в 3 рубля 50 копеек. Заказы принимала Оля Саксина, а выполняли их несколько «писателей», в том числе Дмитрий «Дикон» Константинов, который размножал подпольные записи «Урфина Джюса» еще в далеком 1982 году. От натиска конкурентов звукозапись СРК не страдала: в какой кооперативной студии истинный ценитель мог найти альбом «Встречного движения» или концерт «Поп-механики» в Свердловске?

Спросом пользовалась и рок-клубовская доска объявлений. Она иногда выручала и опытные группы: например, с помощью записки «Требуется текстовик» «Солярис» и Паша Тиганов нашли друг друга. В основном, конечно, доска пестрела объявлениями от начинающих: «Перспективной группе требуется ударник», «Гитарист, играющий в стиле треш-металл, ищет подходящую команду», «Отдам полцарства за клавишника, знающего ноты» и т. п.

Молодежь способна на многое, в том числе и тусоваться в рок-клубовской каморке площадью в 20 кв. м. Совсем юные дебютанты искали возможности выступить или хотя бы порепетировать. «Ветераны», уже имевшие за плечами один выход на сцену творческой мастерской, с надеждой косились на телефон. Но он, зараза, хоть и не замолкал, но все не по делу: никто не приглашал будущих звезд приехать с концертами в Москву, Владивосток или хотя бы в Тугулым. Все жаловались, что рок-клуб ими мало занимается.

Николай Грахов пытался помочь составлением стратегических планов: «Надо трансформировать рок-клуб в ассоциацию специализированных организаций, которые бы имели четкие задачи и планомерно занимались бы их осуществлением. Для начала мы хотели бы создать информационный центр по проблемам рок-музыки. Задача центра — выпускать «ПерекатиПоле», различные информационные сборники, буклеты, путеводители; иметь фонотеку, библиотеку, видеотеку; выходить на средства массовой информации… проводить лекции и т. д. Надо создать и фонд помощи молодым музыкантам… Работа с молодыми должна носить абсолютно некоммерческих характер, должна быть благотворительной по своей сути. Программы помощи — это базы для репетиций, издание альбомов, участие в туровых гастролях… Я разговаривал со многими известными музыкантами — они согласны дать благотворительные концерты. Государственные или кооперативные организации могли бы выделить дотации…» («ПерекатиПоле», № 2, 1989).

Эти проекты, особенно в условиях спада интереса к року и развала государственной системы, сильно отдавали маниловщиной и своей абстрактностью не походили на четкие способы решения проблем, которые предлагал Грахов пять лет назад. «Мне стало скучновато, возможно, я все это просто перерос, — признает сегодня Николай. — К концу 1980-х все задачи, которые ставились перед рок-клубом в начале, или были решены, или отпали сами собой. Оставалась работа с молодыми группами, но их приток уменьшился. Количество людей, занятых в свердловском роке, оказалось конечным. Оно, возможно, было достаточным для возникновения и поддержания феномена на первом этапе, но его не хватило, чтобы уральская школа продолжала и дальше развиваться так же стремительно, как в начале». К тому времени Грахов уже перезнакомился со всеми в стране, кто занимался музыкой и посетил все крупные фестивали, от Сибири до Украины и Прибалтики. Теперь он активно осваивал зарубежный опыт, став постоянным участником встреч и семинаров по широкому спектру музыкальных проблем, проходивших на пространстве от Калифорнии до Берлина.

Дома на хозяйстве остался незаменимый Стерхов. «Прошедшие осень и зима — самое настоящее «смутное время»; столько нарекомендовалось всяких разных новых организационных форм, часто противоречащих друг другу, что голова кругом шла, — жаловался Рудик в интервью газете «Хроника рок-дизайна» (№ 2, 1990). — Мы зациклились на чисто формальном отношении к начинающим… В месяц приходит групп по 10 из города и области. Как правило, ни у кого нет материальной базы для развития: «крыши», аппарата, нормальных инструментов». Эти «земные» проблемы молодых музыкантов и решал в первую очередь администратор рок-клуба.

Взмыленный Рудик делал все, что мог. Но обстоятельства были сильнее его энтузиазма. ДК Свердлова перевели на хозрасчет, и руководство стало требовать денег за аренду зала. В то время в ДК уже работал видеосалон, чуть ли не с порнухой, и это «высококультурное» развлечение приносило дирекции доход гораздо больший, чем все уральские рокеры. Продажа 50-копеечных билетов на мастерские окупить резко выросшую аренду зала не могла — ходили на них полторы-две сотни зрителей. Повышать цену билетов на концерты никому не известных групп было невозможно. Пришлось мастерским перебираться в маленький ДК Ленинского района на Сурикова, 31. Там имелся небольшой стоячий зал с крохотной сценой, точнее, подиумом площадью 6 кв. м и высотой сантиметров сорок.

Кураторы помогали все меньше и меньше. Областной совет профсоюзов с трудом выделил рок-клубу на 1990 год небольшую дотацию, но предупредил, что она последняя. Файрушин с Граховым слетали в Москву, чтобы добыть в ЦК ВЛКСМ нормальный концертный аппарат. Не без скандала, но комплект аппаратуры «Tesla» выбили. Рок-клубу приходилось отрабатывать этот подарок, предоставляя аппарат и техников для обслуживания совсем не музыкальных и даже не очень комсомольских мероприятий. Например, эта же «Tesla» озвучивала съезд социал-демократической партии на турбазе «Хрустальная». В свободное от политических баталий время на этом комплекте играли молодые группы на мастерских в ДК Ленинского района.

После долгих препирательств с дирекцией ДК Свердлова удалось создать две репетиционные комнаты. Они располагались в подвале Дома культуры, как раз под рок-клубом. Час аренды обходился группам в два рубля, и помещения были очень востребованы. Уже через несколько недель самое удобное вечернее время расписали на месяцы вперед. Молодые команды там не только репетировали, но и записывались: именно в этом подвале созданы альбомы «Группы Макса Ильина» и «Солянки имени Бобы Докутовича». Грахов репетиционными комнатами очень гордился и почти каждый день восклицал: «Здорово, что мы это сделали!»

17 марта рок-клуб отвлекся от своих проблем для празднования четвертого дня рождения. Из заявленных на афише десяти групп на сцену Дворца молодежи по разным причинам вышли всего пять. Открывала праздник английская группа «The Band Of Holy Joy». Эти зарубежные гастролеры были гораздо звезднее прежних. Последний альбом команды, игравшей смесь пост-панка, фолк-рока и европейского кабаре, находился на четвертом месте в категории «Indie» газеты «New Musical Express». В Свердловск они попали при помощи Британского Совета по делам искусств. Семеро англичан понравились публике своей бесшабашностью. Особенно приглянулся аккордеонист Дэвид Коултер, который так походил на Мамонова, что все называли его просто Петей. К концу вечера он на это имя уже охотно откликался.

Свердловские группы дожили до времен, когда зрителей перед ними разогревали обитатели британских хит-парадов. Такая крутизна не могла не повысить чувства собственной значимости русскоязычных составов. На следующий день должны были состояться довыборы народных депутатов РСФСР, и многие шутили по этому актуальному поводу. Шахрин, представляя бритых налысо Бегунова и Северина, объявил, что после отмены шестой статьи Конституции он наконец-то может создать Партию лысых и избрать ее лидером Игоря Гришенкова. В этот вечер «Чайф» впервые исполнил народный плач «Никто не услышит». «Апрельский марш» сыграл старые, но сильно переаранжированные песни. Затем во время длинного перерыва состоялся первый открытый просмотр фильма Кирилла Котельникова «Сон в красном тереме». Пока те, кто вместился в малый зал, смотрели кино, а остальные тусовались в фойе, в большом зале настраивался дебютант — «Наутилус» в новом составе.

Игорь Джавад-заде начал выступление с длинного соло на мощной ударной установке и специально привезенных «громыхающих прибамбасах». После отрокотавшей увертюры Бутусов запел старую песню «Отход на север», но она изменилась до неузнаваемости, превратившись в жесткий гитарный боевик. Ошарашенный зал, ожидавший более традиционного «НП», издал несколько сдавленных хлопков. Только после лирической «Джульетты» публика отмерла, и ее реакция стала более адекватной. В перерыве все спорили, в хорошую или в плохую сторону изменился «Наутилус».

Закрывала концерт «Ассоциация». Со стороны организаторов стремление поставить рядом бывших коллег по группе выглядело провокацией. Впрочем, они сами «обнюхали» друг друга заранее. «Еще на прогоне играли «Радиосвязь», мощную фанковую вещь с дудками, — вспоминает Пифа. — Я стою чуть сзади, колбашу и вижу, как из-за кулис появляется Слава с легким недоумением на лице: «Кто это тут так играет?» А мы выкладываемся вовсю — мы же понимали, что Славе надо доказать, что мы не сдаемся и херачим теперь свою музыку. Он увидел, что это мы, и на глазах сдулся — видимо, не ожидал, что мы не сложим крылья после серьезного удара 1988 года».

«Ассоциация» на дне рождения рок-клуба, 17 марта 1990

Могилевский заметно волновался, путал слова, объявляя песни. Но его программу зрители приняли лучше, чем новый «Наутилус», особенно исполненную под два баяна «Деревню». Алексей закончил выступление и весь концерт аллегорическим стихотворением «День рождения старого дивана», в котором выразил свое отношение к прежде боевому, а ныне одряхлевшему, но все еще нежно-любимому рок-клубу.

После праздничного банкета активная часть «Апрельского марша» увезла часть англичан, в том числе полюбившегося «Петю», на квартиру в Городок чекистов для продолжения праздника. У таксистов закончилась водка, и остался почему-то только бенедиктин. Британцы обалдели не только от этого напитка, но и от удобств в стиле конструктивизма — больше всего их потрясла ванна на… кухне. Сергей Чернышёв заставил «Петю» выучить многоэтажные русские ругательства. Наверняка и их, и детали русского быта, и глубины русской души «The Band Of Holy Joy» помнят до сих пор.

Этот день рождения стал последним крупным мероприятием, которое организовал рок-клуб. На концертной жизни Свердловска спад его активности отразился мало. В 1990 году в городе прошли несколько рок-фестивалей, к которым СРК формально не имел никакого отношения.

В начале мая состоялась очередная «Весна УПИ», в рамках которой во Дворце молодежи выступили практически все звезды рок-клуба, а также «Веселые картинки» из Москвы и ленинградский «Объект насмешек». Несмотря на громкие имена, в зале Молодежки зияло множество пустых кресел. Гала-концерт на площади перед УПИ пришлось перенести на день — грянувший за час перед его началом майский ураган со снегом разогнал и музыкантов, и зрителей. Именитые участники «Весны УПИ» не помешали аншлагу в ДК ВИЗа, где 6 мая прошел фестиваль «Свердловск-акустика», организованный Ольгой Арефьевой.

Еще в середине января она побывала на «Рок-акустике» в Череповце, куда съехались все, кто был способен сыграть свою музыку под простую гитару: Майк Науменко, «Бахыт-Компот», Юрий Наумов, Янка Дягилева, Ник Рок-н-ролл, «Адо» и многие другие. Не смогли приехать только «Аквариум» и Егор Летов. В конечном итоге летовский бэджик достался Ольге. Она отправилась в Череповец без приглашения, за компанию с «Картинниками» Б.У. Кашкина. В перерывах между выступлениями участников свердловчане скоморошили в фойе. Ольга уговорила дать ей спеть сольно, организаторы услышали, впечатлились и пригласили выступить ее на большой сцене. Вот тут-то ей и вручили пропуск не приехавшего лидера «Гражданской обороны». Арефьева выступила вне программы, но ее песни остались одними из самых ярких воспоминаний очевидцев.

Под впечатлением от увиденного Оля вернулась в Свердловск с желанием устроить что-то подобное. Единомышленников она нашла в «Театре песни» ДК ВИЗа, который возглавляла Наталья Баскакова. «Я до сих пор не понимаю, как нам удалось все организовать, — рассказывает Арефьева. — Характер у меня тогда был абсолютно непробивной, но возникло сильнейшее чувство, что я способна осуществить задуманное. У меня было ощущение, что все шестеренки мира разворачиваются, чтобы все получилось».

Сначала отбор участников происходил довольно хаотично — Оля просто приглашала выступить знакомых талантливых авторов. И никто не отказывался, не ломался. Многие сами стремились поучаствовать. После того как Арефьева, укрывшись за псевдонимом, опубликовала в «На смену!» информацию о предстоящем фестивале, в ее комнату на пятом этаже общежития началось настоящее паломничество с кассетами и катушками. Уральская земля всегда полнилась слухами, и организатора «Свердловск-акустики» народ вычислил легко. Среди ходоков было много тех, кто, как и сама Оля, хотел, но не мог показать свои песни публике. «Для меня и для всех этих людей не находилось места. Но мы-то были! И как насыщенный раствор соли выпадает кристаллами, так кристаллами выпали и мы, и обнаружили, как нас много, и сколько у нас сил. Если бы наш фестиваль не состоялся, что-то подобное бы произошло обязательно, так или иначе, раньше или позже, плюс-минус полгода, но произошло».

В маленькой комнатке бомбоубежища под ДК ВИЗа, где обитал «Театр песни», даже проводились прослушивания. Эдуард Бородулин вспоминает, как «Солянка имени Бобы Докутовича» принесла туда кассету, но их заставили спеть живьем. Они спели и без лишних вопросов попали на фестиваль. Самые непроходные кандидаты получали отказ в самых извиняющихся тонах. Арефьева старалась соблюдать объективность: «Я стремилась взять не только тех, кто мне понравился, но и кто может понравиться другим, чтобы фестиваль не превратился в мой личный праздник».

Эмблемой «Свердловск-акустики» стал нарисованный художником Петром Малковым Мыш (оргкомитет объяснял, что это такой звер). Прообразом этого талисмана был реальный грызун, шуршавший бумажками в подвалах ДК ВИЗа. Всю подготовку фестиваля его организаторы фиксировали в машинописном журнале «Ништяк». Судя по этому веселому «дневнику», процесс проходил шумно и бардачно, но результат оказался совсем не шуточным.

«Свердловск-акустика» собрал более сорока участников. Фестиваль продолжался 8 часов с небольшим перерывом. Пауза была незапланированной — сгорел усилитель. Дальнейший концерт шел с помощью киношной аппаратуры. В фойе, где веселили публику традиционные «Картинники», продавали плакаты, значки, а также самодельных Мышев.

На сцене выступали как всем хорошо известные артисты, так и дебютанты. Прямо с поезда из Киева приехал Александр Холкин. Макс Ильин показал акустический вариант своей новой программы. Вадик Кукушкин спел три новые песни под аккомпанемент перкуссиониста Олега Кудрявцева из группы «Неспроста». Шахрин выступил в дуэте с юным альтистом Володей Желтовских, с которым познакомился буквально накануне. В сутолоке закулисья два Володи с трудом смогли порепетировать всего 15 минут. Зрители тепло встретили выступление «Каталога» (Сычёв+Мезюха). Никто тогда не мог предвидеть, что это последнее выступление группы.

Дебютантов было гораздо больше. Участники трио «Съезд ГПЛ» Марат Габдрахманов, Александр Пахомов и Сергей Лукин действительно съехались на фестиваль из Десногорска, Караганды и Кокчетава. На «Акустику» их вытащил друг и земляк Евгений Енин, учившийся на журфаке в университете. Ребята подготовили для фестиваля четыре песни, но Арефьева, регулировавшая программу, попросила их сыграть всего две. «ГПЛ» уперлись: «Зря, что ли, из Казахстана ехали!» Ольга махнула рукой: «Тогда переставляю вас в конец программы». В результате «Съезд» выходил на сцену после «Группы Макса Ильина». Марат смотрел из-за кулис в ужасе: «Как нам после такого играть?» «Съезд ГПЛ» перед большим залом выступал впервые. Вышли на сцену, а народ повалил из зала. Тогда Лукин на своем басу «Fender» начал играть блюз горлышком от бутылки. Публика, завороженная звуком, вернулась обратно в кресла. Отыграли все четыре песни, спустились в зал. «ГПЛ» так трясло, что они даже не смогли ничего рассказать о себе Михаилу Орлову из «Насменки».

Всех поразил Альберт Кувезин, продемонстрировавший традиционное тувинское горловое пение каргыраа, но под гитару и на русском языке. Песни про то, как «камни катятся, ломая черепа, с крутой горы», публика внимала с благоговением — никто не понимал, как можно ТАК петь. «Панки после пьянки» запомнились разухабистостью. Группа «Светлая память Сергея Рыха» удивила смесью фанка с почти хоральными напевами. Еще зрителям запомнились «Метконго», Григорий Рейхтман, Игорь Кузьменко, Сергей Рэт и Майк Пушников.

Все время акустического марафона Арефьева за кулисами дирижировала программой, следила за порядком выступавших, решала кучу оргвопросов. Сама она вышла на сцену незадолго перед полуночью, когда уже отключили аппарат и начали демонтировать декорации. Оля села на краешек сцены и для пережившей все эти восемь часов горстки зрителей спела без микрофона несколько песен. «На этом фестивале я была функционером, следившим, чтобы все вертелось. Я вовсе не планировала свой бенефис, но после концерта нашла записку: «Оля, от того, что ты сделала этот фестиваль для себя, ты лучше петь не стала». Зритель у нас добрый и благодарный». Наверное, тот же благодарный зритель стащил в качестве сувенира Олину шикарную концертную шляпу…

Финансовым результатом фестиваля стал абсолютный ноль. Доходы от продажи билетов и сувенирной продукции тютелька в тютельку покрыли все затраты. На вопрос газеты «На смену!» о планах Арефьева ответила, что обязательно будет заниматься акустическим фестивалем и дальше: «Хочется сделать его всесоюзным». Но на самом деле она понимала, что организация музыкальных мероприятий — не совсем ее дело. «Это был шаг отчаянья, вызванный пустотой. Я просто заполнила собой амбразуру. Как только пустоты не стало, я отошла в сторону».

Через несколько месяцев Ольга Арефьева уехала в Москву, где создала собственную группу «Ковчег». Сегодня она известная певица, актриса, автор множества песен, восемнадцати альбомов и четырех книг. А опыт «Свердловск-акустики» ей хоть немного, но пригодился. В Москве, не найдя места, где можно выступать, она тоже создала его сама. На сцену «Аку-клуба» за вечер выходили много музыкантов, в том числе и «Ковчег». Она также организовала фестиваль памяти Янки в 1994 году и в начале 2000-х два фестиваля девушек — авторов песен «Поющая я».

В конце мая в Свердловске стало заметно тише — сразу несколько ведущих рок-групп и сопровождающие их лица в рамках придуманного «Чайфом» и редакцией газеты «ПерекатиПоле» музыкально-экологического движения «Рок чистой воды» отправились вниз по матушке по Волге. Их борьба за чистоту голубого символа России продолжалась почти месяц.

Разносить уральский рок по стране принялись и молодые группы. Вместе с «Чайфом» на фестиваль «Липа-90» в Липецк поехал «День». Неопытность гастролеров давала о себе знать — в поездку половина «дней» не взяли с собой паспорта. Добирались они на поезде, и в дороге отсутствие документа им не мешало. Но жить предстояло в гостинице обкома ВЛКСМ. Селить беспаспортных уральцев там наотрез отказались, и пришлось гостям Липецка отправляться за помощью в местное управление КГБ. Тамошний дежурный посмотрел на понурых музыкантов, видимо, понял, что опасности для его города они не представляют, и написал записку в отель, по которой их беспрекословно поселили.

У «Дня» была такая фишка: сначала на сцене появлялся барабанщик, начинал играть, затем по одному выходили остальные музыканты. В это время звукорежиссер «Дня» Марат Урумбаев окончательно достраивал звук. Аппарат в Липецке был хиленький, а зал — большой. Поэтому, чтобы его прокачать, Марат выкрутил все ручки до максимума, зал превратился в один большой динамик. Паша Тиганов был от того концерта в восторге: «Я во время песни наклоняю голову вправо и чувствую, что весь зал склоняется в ту же сторону. Влево — и зал качается туда же. Программа была короткой, но уже на четвертой песне прибежал хватающийся за сердце владелец аппарата: «Что вы делаете! Вы же мне все спалите!» Тем не менее «День» успел хорошо качнуть липецкую публику». Опытный «Чайф» измываться над аппаратом не стал — он брал публику харизмой.

В июне свое 70-летие отмечала областная молодежная газета «На смену!». В ту пору буйства гласности ее тираж составлял солидные 200 тыс. экземпляров. В знак собственной молодежности в рамках празднования юбилея газета устроила фестиваль «Рок! На! Смену!». Его организацией занимался рок-клуб в лице Рудольфа Стерхова и прочих проверенных кадров. За три дня, с 12 по 14 июня, во Дворце молодежи выступили «Чайф», «Урфин Джюс», «Апрельский марш», «Группа Макса Ильина» и молодая поросль рок-клуба в лице «У’Рока» из города Заречного, «Солянки имени Бобы Докутовича», «Бит-Бардака» и совсем юного «Предисловия», музыканты которого только окончили школу. Солидности происходящему добавили именитые гости: «Ноль» (Ленинград), «Вопли Видоплясова» (Киев), «Ночной проспект» (Москва), «Миссия: Антициклон» (Магадан). Вел концерты главный автор «Музыкальной студии» газеты-юбиляра Михаил Орлов, страшно довольный такой обязанностью. 15 июня в рамках того же газетного юбилея гудел ДК ВИЗа. Там отрывались «Лондон», «День», тяжелые «Железное ведомство» и «Комендантский час», а также дорвавшаяся до сцены «Миссия», которой в своем Магадане совсем не давали играть. На следующий день дальневосточники выступили еще и на гала-концерте в Историческом сквере.

Тем временем «птенцы гнезда Рудольфа» уже освоились в маленьком зале ДК Ленинского района, где регулярно стали проходить творческие мастерские. Ходили на эти концерты в основном зрители старшего школьного возраста: молодые романтичные барышни и юноши. Выступавшие музыканты были чуть постарше. В зальчике работал крохотный буфетик, где не продавали ничего крепче «Пепси-колы». Такой ассортимент не очень нравился местной гопоте, которая стала регулярно захаживать на концерты и задирать публику и артистов. То, что в соседнем здании располагался городской отдел милиции, хулиганов ничуть не смущало. Эдик Бородулин как-то заступился за одну барышню, и всей «Солянке» пришлось, спасаясь от толпы местных гопников, эвакуироваться через задний вход.

Регулярные концерты по выходным начались на Сурикова в апреле. Чтобы отличить их от прежних творческих мастерских, междусобойчики в стоячем зале стали называть рок-тусовками. В мае там выступили 18 групп. Самыми многообещающими тогда казались «Предисловие», «У’рок», «ЭДС» и металлическая «Русская зима».

После летнего перерыва юбилейный пятый сезон рок-клуб открыл скромно — 24 сентября состоялась обычная рок-тусовка. Самыми регулярными участниками этих концертов стали «Солянка имени Бобы Докутовича», «Бит-Бардак» и «Смысловые галлюцинации». Эти герои последних месяцев существования рок-клуба дружно кочевали по небольшим концертным площадкам Свердловска. Из троицы только «Глюки» выбились в «большую жизнь». Истории остальных двух групп оказались гораздо короче.

Группа «Солянка имени Бобы Докутовича» зародилась в Свердловском областном училище культуры. Там в 1989 году репетировала панк-группа «Обломъ», участником которой был будущий гитарист «Солянки» Эдуард Бородулин. Как-то на совместном с «Обломом» джеме еще двое будущих «солянщиков» (Константин «Кот» Ширяев — вокал, гитара и Сергей Подкустов — бас) исполнили песню «Застыли макароны на тарелке», ставшую гимном «кульковского» андеграунда. С этого и началась «Солянка имени Бобы Докутовича», названная в честь эпизодического персонажа фильма «Последний подвиг Камо», белогвардейца, отправлявшегося «бить красную сволочь». К хиповско-митьковскому бэнду вскоре присоединились барабанщик Олег «Гловер» Баталов и скрипач-альтист с консерваторским образованием Евгений Щербина. В таком составе «Солянка» в 1990 году произвела на свет альбом «Трагедия в стиле стёб» с вполне традиционным рок-н-ролльно-блюзовым звучанием. Записали его на рок-клубовской репетиционной базе в подвале ДК Свердлова. Буквально сразу музыканты стали готовить новую программу. Неоднократно руководство рок-клуба отправляло группу в другие города представлять СРК. В конце 1991 года Виктор Зайцев, владелец «Студии НП» пригласил «Солянку» для записи новой программы. К началу 1992 года альбом «Изгой» был сведен. Попытка издать его на виниле не удалась из-за наступивших сложных времен. По тем же экономическим причинам к 1994 году «Солянка имени Бобы Докутовича» прекратила существование. Сегодня Константин Ширяев занимается фольклорным проектом «Хрюкс», Сергей Подкустов является участником группы «Роги», Эдуард Бородулин играет в «Stambulchik Brothers».

«Бит-Бардак» создали студенты лесотехнического института в 1988 году. Музыка «ББ» представляла собой веселую смесь: немного фанка, немного панка, побольше гаражного ритм-н-блюза, чуть-чуть ска с традиционными для этого стиля дудками. Группа много выступала в Свердловске и области, в 1990 году съездила на московский «Сырок». В том же году в подвале столовой студенческого городка Лестеха был записан первый альбом «13». Через несколько месяцев появился второй альбом — «Желтые сны Чернозара Селедкина». В музыке отчетливо наметился крен в сторону агрессивного ска-панка. Ответственность за это нес тромбонист Алексей Мелкозёров, сформировавший неплохую духовую секцию. Помимо них «Бит-Бардак» учиняли фронтмэн и клавишник Александр Сальников, гитаристы Владимир Бражкин и Александр Дементьев, басист Алексей Овчинников, а также барабанщики Сергей Рутенко и Илья Скуратовский (экс- «Апрельский марш»). К сожалению, в 1991 году эта многообещающая компания развалилась.

Перед своим первым выступлением 2 июня «Смысловые галлюцинации» убеждали Стерхова, что их надо отправить на концерты в Германию, что они должны показать советский рок всей Европе. Перед таким напором трудно было устоять — «Глюков» выпустили для начала на сцену ДК Ленинского района. Сразу смутило, что настраиваться они отказались: «Нам не надо репетировать, мы просто выйдем и сыграем». Сыграли они тогда очень плохо, даже инструменты не строили. Однако их амбиции не уменьшились. Во время спора о том, чем было их выступление — лажей или путевкой в Европу, разгоряченный Рудольф заявил: «Ребята, если вы через 10 лет прозвучите хотя бы на всю страну, с меня — ящик коньяка». Возможно, благодаря этому стимулу «Смысловые галлюцинации» уверенней зашагали к грядущей всероссийской славе. Кстати, после того концерта «СГ» все-таки приняли в Свердловский рок-клуб. Они стали последней рок-группой, зачисленной в его ряды.

Группа «Смысловые галлюцинации», 1990

«Действующая» звезда выступила в ДК Ленинского района всего один раз. Проездом из Владивостока в Ленинград в Свердловске нарисовался Ник Рок-н-ролл со своим очередным составом и упросил Рудольфа выпустить его на сцену. Программа у звезды советского андеграунда была специфическая: два-три аккорда и заумный рев в микрофон. Свердловская молодежь осталась к этой музыке холодна. Тогда Ник выхватил откуда-то лезвие бритвы и чикнул себя по щекам. Он пел, кровь хлестала на его белоснежную рубашку, но публика не проникалась, разве что кого-то в зале чуть не стошнило. Это была явно не та реакция, какой ожидал Ник. Он передал бритву другому участнику группы. На сцену кинулся Рудольф, но музыкант успокоил его: «Да не буду я резаться, так, просто подержу». Рудик замахал руками операторам, мол, кончайте эту мясорубку. Звук стих. Публика молчала. Ник зло бросил в зал: «Ничего вы не понимаете!» — и вышел на улицу.

Рядом с ДК Ленинского района квартировался полк милиции. У входа тусовались несколько милиционеров. Вид мужика с порезанной физиономией и в окровавленной рубашке не произвел никакого впечатления на повидавших многое свердловских постовых. Звезда андеграунда разочарованно проворчала: «Странно, меня даже не загребают», — и пошла себе дальше, в более гостеприимный Ленинград. А память о том «концерте» видна на лице Ника до сих пор.

Грахов по-прежнему относился к подрастающему поколению с недоверием: «Группы, выступавшие на Сурикова, хотели играть во Дворце молодежи. Но какая Молодежка, если и маленький зальчик не всегда был полон. Они просили: «Организуйте нам поездки в другие города, нас здесь не понимают!» А как можно это организовать, если они и здесь-то никому не интересны».

Копеечные билеты в ДК Ленинского района и «Пепси-кола» не окупали даже затрат на проведение мастерских. Неумолимо приближался конец года, который сулил прекращение всех дотаций. Надо было попробовать заработать деньги.

Рудольф взял четыре выходных дня, стал думать, высчитывать и анализировать. Предложил следующую схему: рок-клуб проводит одно-два крупных мероприятия в год, на собранные средства помогает молодым артистам. Чтобы деньги не кончались, в перерывах между фестивалями надо заниматься коммерческой концертной деятельностью. В противном случае придется закрывать лавочку.

Грахов и Стерхов решили организовывать туры по маршруту Ижевск—Пермь—Свердловск—Челябинск раз или два в месяц. Рудик проехался по маршруту и заручился поддержкой рок-деятелей в узловых точках. Ошибка заключалась в том, что он сделал ставку на своих знакомых по рок-федерации. Руководители бесславно канувших в Лету местных рок-клубов уверенными голосами докладывали о бурной подготовке, а в последний момент оказалось, что и рекламы нет, и билеты не проданы. Пришлось Стерхову покрывать финансовые гарантии перед «Чайфом» из собственного кармана, а «Настю» тормозить прямо на вокзальной платформе — для ее выступления в Перми не был даже арендован зал.

«Чтобы осуществить этот коммерческий проект, мне пришлось бы заниматься только им. А кто бы делал остальное? — сокрушается Рудольф. — А ведь деятельность рок-клуба продолжалась, проводились творческие мастерские… Довести до ума тур без отрыва от производства оказалось невозможно».

Эта неудача подорвала веру Рудольфа в перспективность организации, с которой он прожил 4 года.

«На патефон поставлю пластинку и застрелюсь…»

(Свердловский рок на виниле)

Что в Советском Союзе подтверждало статус состоявшегося Артиста? Записи, концерты, даже гастроли — все это могло быть атрибутами и самодеятельности. Даже попадание в телевизор не гарантировало переход исполнителя в новый статус. В СССР доказательством официального признания артиста или группы был выпуск их песен на пластинке. Собственные творения, стоящие на полках магазинов рядом с дисками Моцарта, Чайковского и «Boney M», снились по ночам многим советским рокерам.

В стране существовала строгая монополия на производство виниловых аудионосителей. Мимо монструозного гиганта — Всесоюзной фирмы грамзаписи «Мелодия» — могли проскочить разве что мелкие кооператоры, нарезавшие на маленьких гибких пластиночках звуковые приветы или отдельные шлягеры звезд отечественной и зарубежной эстрады. Шесть принадлежавших «Мелодии» заводов грампластинок (в Москве, Апрелевке, Ленинграде, Риге, Ташкенте и Тбилиси) штамповали только идеологически выдержанную продукцию, прошедшую через частое сито строжайших худсоветов. Слово «рок» члены этих советов то ли не знали вообще, то ли на дух не переносили. Если западным звездам первой величины, вроде Пола Маккартни или Элтона Джона, еще удавалось донести до советской публики отдельные свои альбомы (пусть и потерявшие некоторые песни), то отечественные рок-группы о собственных пластинках даже и не мечтали.

Конкуренция с магнитофонной культурой, во многом появившейся из-за неповоротливости самой «Мелодии», гиганта грамзаписи абсолютно не пугала. Прелести плановой экономики и монопольное положение на огромном рынке позволяли не обращать никакого внимания на растущий интерес молодежной аудитории к рок-музыке, в том числе и на русском языке. Зачем искать и пестовать новые таланты? Гораздо проще забивать полки магазинов по всему СССР пластинками с бодрыми комсомольскими песнями, слегка разбавляя их дисками любимых народом Аллы Пугачёвой, Софии Ротару и Валерия Леонтьева.

Положение дел в отечественной индустрии грамзаписи обрисовал в своей песне «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе»:

«В Москве на широком проспекте находится дом номер пять,

А в домике том управление, что фирмой «Мелодия» звать…

«Аквариум» плачет на крыше, «Машина» ревет у дверей,

Страдают Шевчук и «Алиса», «Турнепс», сельдерей и пырей».

Положение дел на всесоюзной фирме грамзаписи начало со скрипом меняться только с середины 1980-х. В 1987 году до своей первой пластинки «доревелась» «Машина времени». Примерно тогда же смог утереть слезы «Аквариум», получив собственный лонгплей. И пошло-поехало…

Одновременно с «дебютным» диском «Аквариума» на прилавки страны попала и пластинка, содержащая первую отлитую в виниле песню из Свердловска. Это был сборник «45 минут в воскресной студии», содержавший, наряду с номерами «Круиза», «Лотоса» и Владимира Преснякова-мл., «Балладу» группы «Кабинет». Пластинка была довольно безвкусно оформлена, и, что самое неприятное, треки перемежались идиотскими шумами, издаваемыми «молодым и, кажется, подающим большие надежды звукоимитатором, артистом Москонцерта Алексеем Птицыным» (из аннотации диска). Эти потуги на юмор очень мешали прослушиванию музыки. Сами «кабинетовцы» узнали о собственном релизе чуть ли не случайно. Да, они отвозили свой альбом «Вскрытие» в Москву на радиостанцию «Юность», знали, что в эфир попала «Баллада», но вот о том, что она выйдет еще и на пластинке, не подозревали. Да и кто такие, в конце концов, эти самодеятельные артисты, чтобы ставить их в известность о планах самой «Мелодии»?! Они должны быть рады, что их имена упомянули на обложке пластинки (правда, с ошибкой — Аркадий Застырец стал почему-то В. Застырцем)! Они и радовались…

Так же по-хозяйски «Мелодия» обходилась с рокерами и в дальнейшем. В 1988 году на виниловых сборниках появились первые песни «Наутилуса». На обложке постфестивальной пластинки «LITUANIKA 87» не только с ошибкой написано название самого фестиваля, но песня «Наутилуса» «Шар цвета хаки» почему-то именована как «Новые легионы». Чуть позже на виниловый отчет о фестивале «Рок-панорама-87» попал тот же «Шар».

В 1988 году популярность «НП» уже превышала все разумные пределы. Фирма «Мелодия» решила подзаработать на чужом успехе и подготовила к выпуску компиляцию из «рок-панорамных» записей «Наутилуса Помпилиуса» и «Бригады С». Не стоит удивляться, что сами музыканты узнали о грядущем релизе в последний момент. Как рассказывал Кормильцев, он все-таки успел дозвониться до «Мелодии» еще до выхода пластинки и задал вопрос о гонораре. «Ему вежливо ответили, что, мол, не «его это ума дело». На вопрос о неверном названии песни «Скованные» ему было сказано, что беспокоиться об этом надо самим авторам, а уж никак не выпускающим пластинку».[37] Фактически это был бутлег, то есть издание пластинки без ведома и согласия авторов и исполнителей.

Через год «Мелодия» расщедрилась на выпуск студийного альбома «Наутилуса» «Князь тишины». Он состоял из новых песен и нескольких перезаписанных заново хитов прошлых лет. Работа над альбомом проходила весной 1988 года, и к моменту выхода он несколько подустарел. Причиной задержки стало бодание «Мелодии» с потенциальными конкурентами — кооперативами «Синтез» и «Тон-сервис». Эти структуры организовывали и финансировали процесс записи. Сначала они хотели выпустить диск самостоятельно, но пробить брешь в монополии «Мелодии» им не удалось. Гигант грамзаписи согласился издать «кооперативную продукцию» только через год, когда прежнего «Наутилуса» уже не существовало.

Запись осуществлял звукоинженер Аллы Пугачёвой Александр Кальянов при активном участии Владимира Елизарова. Результатом их усилий далеко не все поклонники «Наутилуса» остались довольны. Но сам факт выпуска первой полностью легальной пластинки свердловской группы не мог не радовать. «Мелодия» штамповала «Князя тишины» и в 1989-м, и в 1990-м десятками тысяч экземпляров. Общий тираж альбома, как и других релизов советского монополиста, установить, скорее всего, невозможно.

Летом 1988 года худсовет фирмы «Мелодия» одобрил выпуск диска под условным названием «Свердловский рок-клуб». Газета «На смену!» (1988.07.29) радостно докладывала: «На пластинке будут представлены «Наутилус Помпилиус» (песня «Отход на север»), «Чайф» («Ошейник» и «Где вы, где вы»), Настя Полева («Вниз по течению неба»), а также композиции групп «Кабинет», «Апрельский марш», «Каталог» и «Отражение». Сборник должен выйти в конце 1988-го — начале 1989 года». В сентябре следующего года Рудольф Стерхов жаловался в интервью газете «За бокситы»: «Утвержденные худсоветом фонограммы свердловских рокеров осели в архивах «Мелодии» — пробивать их было больше некому, будем надеяться на выпуск альбома в 1990-м».

Эти надежды не сбылись, но виниловый прорыв уральцев в 1990 году все-таки случился — после того, как директором Ленинградской студии грамзаписи ВТПО «Фирмы Мелодия» был назначен Андрей Тропилло. Этот человек все предыдущее десятилетие записывал магнитофонные альбомы главных ленинградских групп: «Аквариума», «Зоопарка», «Кино», «Алисы», «Ноля» и многих других. Естественно, с новым руководителем Ленинградская студия не могла не сделать резкий поворот в сторону отечественного рока. В первую очередь, конечно, питерского. Из других городов Союза больше всего повезло Свердловску — в 1990–1991 годах вышли пластинки «Чайфа», «Отражения» и «Апрельского марша».

Формированием издательского «портфеля» занимался Андрей Бурлака, ставший редактором Ленинградской студии: «Подбор артистов почти полностью лежал на мне. В первую очередь я старался издать тех, чья музыка мне нравилась, о ком я писал в своем журнале «Рио» и кто участвовал в акциях «Рока чистой воды» — самого актуального на тот момент движения. Конечно, хотелось выпустить пластинки групп из многих регионов, но планы студии естественным образом отражали активность рок-н-ролльной жизни в разных городах. Именно поэтому мы подготовили сразу несколько релизов свердловчан, да и я к уральской музыке всегда был неравнодушен».

Андрей Бурлака, 1989

Ленинградская студия звукозаписи только готовила музыкальный материал и оформление, затем все это отправлялось в Москву, и уже центральная «Мелодия» решала, на каком заводе и каким тиражом печатать новый диск. Хотя Ленинградский завод пластинок находился всего в нескольких станциях метро от Ленинградской студии, далеко не всю ее продукцию печатали там. Порой сам Бурлака, уже потерявший надежду увидеть подготовленный им альбом на виниле, вдруг встречал его в магазине и обнаруживал, что диск отпечатан в Ташкенте.

Дистрибуция пластинок тоже осуществлялась странным образом. Некоторые альбомы питерских групп в Ленинграде не продавались в принципе. Тираж такого диска мог быть распределен в равных долях между магазинами Красноярска, Кишинева и Махачкалы, где мертвым грузом лежал на прилавках, дожидаясь уценки и списания. В результате Бурлака до сих пор точно не знает, сколько из подготовленных им к выпуску альбомов все-таки увидели свет.

Первым ленинградским релизом свердловчан стала пластинка «Не беда» «Чайфа». Бурлака договорился, что «Мелодия» выпустит диск, но денег на запись у них не было. Тогда барабанщик «Чайфа» Валера Северин нашел какую-то фирму в Североуральске, которая за размещение логотипа на диске дала группе денег. Репетировали альбом в Свердловске, а записывали в Ленинградском Дворце молодежи 2—11 октября 1989 года. Студия была недорогая — крошечная комнатка под лестницей, но с 16-дорожечным пленочным магнитофоном. Барабаны в эту каморку просто не входили, и хозяин студии предлагал обойтись без них: «Давайте мы микрофон на пол положим, и я буду топать по полу, и прекрасно запишем так, вместо бочки». Все-таки «чайфы» ударную установку туда впихнули. Собирали все с миру по нитке: Игорь Доценко из «ДДТ» дал барабаны, группа «НОМ» — бас-гитару. И запись началась. Уральцы почти круглосуточно не отходили далеко от студии — они жили тут же, в гостинице ЛДМ.

В конечном итоге «Мелодия» выпустила пластинку и даже заплатила около пятисот рублей гонорара на всех. Эта сумма оплату студии не покрыла. Без спонсорских денег запись просто не состоялась бы. Следы североуральских меценатов исчезли где-то через год как из истории, так и с пластинок. На первых дисках их логотип стоял, а на переизданиях — уже нет.

Обложку сделал Ильдар Зиганшин. «Не беда» стала первой его работой для винилового диска. «До этого я много раз отказывался оформлять «Чайф», его музыка как-то не совпадала с моим внутренним настроением. Но в тот раз пришел сам Шахрин, а он умеет укатывать… Я прослушал рабочий вариант только что сделанной записи и понял, что мне не придется идти на сделку с совестью: до сих пор «Не беда» для меня — один из самых сильных их альбомов. Я взялся, но предупредил, что работать будем серьезно. Провели фотосессию у Шарташа, выбрали снимок. В голове у меня сразу сложилось, как это должно выглядеть: атомное разлеталово фрагментов изображения — картинка то ли складывается, то ли распадается. Осуществил я это, разбрызгивая проявитель по засвеченному фотоотпечатку. Из трех вариантов логотипа «Чайфа» Володя выбрал тот, который, по его мнению, фанатам проще всего писать на заборе. Получилось вполне самодостаточно».

Первыми «Не беду» смогли купить посетители ленинградского Гостиного двора. В отдел пластинок тут же выстроилась очередь, и новинку расхватали за десять минут. Через полчаса в галереях Гостинки «Не беду» уже предлагали с рук по 15 рублей. Начальный тираж был сто тысяч — его печатали сразу четыре завода. Потом допечатывали еще. «Чайф» этот процесс абсолютно не контролировал. «Вот вышла у нас пластинка. Стоит 3 рубля 15 копеек. Тираж 100 тысяч. Мы ни копейки не получили. Мне сказали, жди, какие-то гроши, может быть, придут…» — делился Шахрин с корреспондентом газеты «Молодой дальневосточник» (1991.02.23).

Следующей появилась пластинка «Отражения» «Песни юных женщин». Ее предложил выпустить сам Бурлака, всегда с интересом относившийся к творчеству группы из Свердловска-44. Первоначальный вариант альбома не подошел «Мелодии» по техническим параметрам. Его переписали весной 1990 года в студии ЛДМ. На качественной аппаратуре повылезало столько лажи, что приходилось вновь репетировать и репетировать уже давно исполнявшийся материал. Сергей Кондаков был вынужден подтянуть вокал — на современной технике его голос звучал как-то неубедительно. В качестве педагога выступила менеджер «Отражения» Евгения Келина. На несколько дней с Урала прилетел Василий Кашин, сотрудничавший с коллективом еще в начале 1980-х. Он быстро выучил и записал партии саксофона. До финала ленинградской сессии дотянули только Кондаков, Филиппов и Келина, остальные вернулись домой — у них кончались отпуска и отгулы. Так как «Отражение» изыскало средства на оплату студии самостоятельно, мастер-копия осталась у них, но гонорара от «Мелодии» группа не получила.

«Песни юных женщин» оформил опять Ильдар: «На тот момент идею полосок с переходящими друг в друга частями лица я вроде нигде не встречал, а позже она стала использоваться довольно широко. Тогда мы абсолютно не думали ни о каких меньшинствах, поэтому мужские накрашенные губы на обороте обложки мне казались просто суперприколом. Сейчас это, возможно, воспринимается не совсем так».

У «Апрельского марша» на виниле вышел сборник. Идея издать именно компиляцию исходила от самой группы. Спустя три года выпускать полностью «Музыку для детей и инвалидов» было уже невозможно, а из «Голосов» хотелось убрать некоторые смурные места. Сборный вариант был самым оптимальным. Менеджер группы Виктор Холян съездил в Ленинград в гости к Тропилле: «Андрей посмотрел видео, послушал аудио и одобрил материал. Фонограмма была уже записана, и полагавшиеся на нее средства он, святой человек, перечислил в Свердловск на «Студию 8». На эти деньги «Марш» начал записывать то, что впоследствии стало CD «Сержант Бертран»». Правда, выпуск пластинки не обошелся без казуса — песне «Мертвый жених» отрезали конец. По словам Сергея Чернышёва, «там была драматическая смысловая пауза, а «мелодисты» посчитали, что начинается другая песня. Полторы минуты сюжетной концовки, кульминация, драйв — все улетело в корзину! Деятели… Это, по меньшей мере, непрофессионализм».

Обложку сборника, получившего название «Голоса», украшает странный рисунок Гришенкова, обращенный в негатив. На обороте — фотография Миши Симакова, пораженного шаровой молнией из розетки. К сожалению, при растровой печати из-за мелкости деталей исчезло ощущение безумия, которого так добивался Ильдар. Да еще и полиграфия подгадила — обложка почему-то печаталась на тонкой бумаге, из которой обычно изготавливался внутренний конверт пластинки. Качество при этом исключалось в принципе.

«Отражению» и «Апрельскому маршу» повезло значительно меньше, чем «Чайфу». Благодаря неподдающейся логике политике «Мелодии» их пластинки изданы мизерным тиражом и в продажу на Урале не поступили. Небольшим утешением для поклонников стала «Сигнальная серия пластинок», издававшаяся Ленинградской студией «Мелодии». Каждый такой диск включал по две-три песни четырех артистов, чьи альбомы готовились к изданию. Предполагалось, что, ознакомившись с этими треками, магазины и простые слушатели станут направлять в Ленинград предварительные заказы. Всего вышло десять выпусков «Сигнальной серии». Пластинка «Апрельского марша» проанонсирована на выпуске № 4, а «Отражение» — на шестом. На выпуске № 9 заявлен альбом «Наутилуса» «Родившийся в эту ночь», но он впоследствии был издан другим лейблом.

В Москве ситуация с выпуском дисков сложилась более удручающе. В 1991 году на прилавках вдруг появилась пластинка «Ассоциации» «Клетка для маленьких». Алексей Могилевский узнал о выходе своего альбома почти случайно. Качество звука его расстроило. Апрелевский завод грампластинок в то время готовился к переходу в частные руки и на остатках винила шлепал любой рок-н-ролл, лишь бы продавался. За качеством никто не следил. На песнях что-то булькало, фыркало и тренькало. Обложка тоже стала для Алексея сюрпризом. Отвечавший за художественное оформление С. Павлов вопросами оригинальности явно не заморачивался. Фотографию музыкантов окружают снимки голых тел разной степени эротичности в необычных позах. Как все это ассоциируется с творчеством «Ассоциации» — не ясно, но некоторые из тех же фотоэтюдов потом встречались в оформлении альбомов других исполнителей. Единственное, что порадовало Могилевского, — теплые слова Александра Градского о его группе на обороте конверта. Гонорара Алексей не получил, все, что ему досталось, — коробка с двадцатью пластинками.

Примерно в это же время вышел диск «Агаты Кристи» «Коварство и любовь» с жизнерадостным зиганшинским хамелеоном на розовой обложке. История с выходом LP тянулась почти три года. Сразу после III фестиваля СРК к менеджеру «Агаты» Лене Чистовой подошел Александр Кутиков из «Машины времени» и предложил выпустить пластинку. По совместительству с игрой на басу он был штатным звукорежиссером и фактическим хозяином кооперативной студии «Синтез». Пока тянулась запись «Коварства и любви» (а альбом дважды переписывался), «Синтез» разросся. Диск «Агаты Кристи» вышел в свет как совместный выпуск Всесоюзной студии грамзаписи и «Sintez Corporation». Это означало, что монополии «Мелодии» приходит конец. Впрочем, нравы производителей от этого не сильно изменились. Как вспоминает Вадим Самойлов, «выпуск винила контролировать мы не могли. Я думаю, тиражи были значительные — в те годы деньги у народа имелись, и пластинки пользовались повышенным спросом, но точной статистики мы не узнаем никогда. Гонораров нам никаких не платили, просто выдали двести пластинок — мол, делайте с ними что хотите».

Первой в СССР пластинкой, изданной без участия пресловутой «Мелодии», стал альбом свердловского автора и исполнителя Андрея Воха «Повесть о неоставивших следов». Хотя Андрея иногда и называют рок-бардом, он всегда числился по разряду авторской песни. Как бы то ни было, пластинка свердловчанина, выпущенная независимым лейблом «Апрель» в 1990 году, дала старт отечественному рекорд-бизнесу.

В 1991 году новые фирмы грамзаписи стали появляться одна за другой. «Апрель» переименовался в «Эрио», при Центре Стаса Намина возникла «SNC Records», в Вильнюсе открылась «Zona records». Чуть позже выпуск пластинок наладили фирмы «Фили» и «Русский диск». Большинство из них при составлении планов первых релизов поворачивали голову в сторону Урала.

Летом 1991 года «Эрио» почти одновременно выпустила «Ноа Ноа» «Насти» и «Разлуку» «Наутилуса Помпилиуса». Представители лейбла сами вышли на Полеву с горячим желанием издать ее песни. Для выпуска был выбран последний на тот момент альбом. Оговорили 20-тысячный тираж и солидный по тем временам гонорар — около 25 тысяч рублей. Выплачивался он не авансом, а по частям, в результате чего почти всю сумму сожрала гайдаровская либерализация цен.

Пластинки «Эрио» стоили в 3–4 раза дороже, чем диски «Мелодии», 8—12 рублей. За эти деньги покупатели получали люксовое оформление (каждый альбом «Насти» сопровождался постером с ее чувственной фотографией) и обещанное фирмой улучшенное качество. По заверениям «Эрио», в сырье для штамповки их пластинок не добавляли виниловый лом, который составлял до четверти массы обычных советских лонг-плеев.

«Разлука» в виниловом варианте отчего-то лишилась народного эпиграфа, зато почти полностью сохранила оригинальное оформление. Обложки магнитоальбомов Ильдар Зиганшин всегда делал в размере пластинки. Поэтому ничего увеличивать не пришлось. Изменились только шрифты, и добавилось чуть-чуть цвета. Зато пятаки пластинки вышли шикарные: Умецкий плюет горохом сквозь уши Бутусова прямо в лоб Пифе. Траектория полета гороха заботливо обозначена пунктиром.

В конце 1991 года свои первые пластинки выпустила московская компания «FeeLee Records». В завоевании места на музыкальном рынке ей сильно помогли альбомы «Чайфа» «Давай вернемся» и «Четвертый стул».

Материал для своей второй пластинки «Чайф» писал еще в сентябре 1990-го. Работали в Ленинграде, в храме Св. Екатерины на Васильевском острове, где находилась студия фирмы «Мелодия». Звукорежиссером был Андрей Муратов — клавишник «ДДТ». Студию тогда только отремонтировали, но не до конца. Поставили крутой пульт, крутой магнитофон, но там совершенно не было системы прослушивания. Стояли две обычные бытовые колонки. Поэтому у альбома очень мягкий, немножко ватный звук — музыканты, прослушивая записываемый материал, ориентировались не на специальные мониторы, а на обычную аудиосистему.

Как-то в студию зашел Александр Ляпин и без репетиции, с ходу записал партию гитары для двух треков. Кстати, все гитары на «Давай вернемся» писались с помощью крохотного усилителя «Pignose». Летом 1990 года во время плавания по Волге его подарили Бегунову голландцы из группы «Weekend at Waykiki». Позже выяснилось, что такой же «Свинячий нос» использовали Пол МакКартни, Принс и многие другие звезды. Так что «чайфы» оказались в неплохой компании.

Сначала в обсуждении и сведении записанных треков участвовал весь «Чайф». Вежливый Муратов пытался выполнить все пожелания. В результате получилась, по определению Шахрина, «колхозная» запись. Результат удовлетворения всех просьб не понравился никому. Попросили «Мелодию» выделить дополнительные часы, и Муратов свел все уже в одиночку. Получилось гораздо лучше. «Чайфам» сделали с оригинала копию, и они с ней вернулись в Свердловск, где «Давай вернемся» отправился в народ как магнитоальбом. А оригинал завис в Питере на два года — «Мелодия» развалилась. Только в 1992 году мастер-ленту выкупили «FeeLee Records» и напечатали пластинку.

Когда выпускали на виниле «Четвертый стул», то решили выкинуть «Завяжи мне глаза» и еще пару песен — музыкантам показалось, что они как-то не очень звучат. Поэтому пластинка на 10 минут короче магнитофонной версии. Через несколько лет, когда переиздавали альбом на CD, «чайфы» переслушали весь материал и решили, что эти треки не так уж и плохи. И вставили их обратно. Обложкой «Четвертого стула» прервалась почти полная винилово-дизайнерская монополия Ильдара Зиганшина. Пластинку весело оформили Елена Шахрина и Володя Бегунов.

Первый альбом гитарного состава «Наутилуса» «Родившийся в эту ночь», который еще год назад анонсировался в «Сигнальной серии пластинок», в итоге в 1991 году выпустил «Русский диск», дочерняя фирма «Мелодии». Видимо, Москва смогла предложить музыкантам лучшие условия, чем Ленинград. Официальный тираж, стоящий на обложке, — солидные 100 000 экземпляров. Можно предположить, что эта цифра не совсем соответствовала реальности. За «Русским диском» так же, как и за материнской «Мелодией», водился грешок — невыполнение договоренностей.

Когда в 1991 году «Сфинкс» записал свой второй альбом «Surrealism», Владимир Ведерников обошел с записью многие столичные лейблы. Везде ее хвалили, но за выпуск на виниле просили большие деньги. Общий язык нашелся только с фирмой «Мелодия», которая денег не просила, а даже обещала выплатить музыкантам по нескольку копеек с каждой пластинки двадцатитысячного тиража. Реальность оказалась не такой радужной. Винил выпустила не сама «Мелодия», а ее дочернее предприятие «Русский диск». Никаких денег музыканты не дождались, но не это главное. Договором было предусмотрено, что «Мелодия» полгода не будет поставлять альбом «Сфинкса» в Свердловск, Челябинск и Нижний Тагил. Ведерников, одолживший у представителей уралмашевской группировки 5000 рублей, купил на всю сумму пластинок и собирался за полгода продать их в родном городе и на прилегающих территориях. Этим планам не дано было осуществиться. «Русский диск», прежде чем поставить диски во все города бывшего СССР, от Мурманска до Ашхабада, первым делом вероломно набил ими уральский регион. Оплаченные Володей лонг-плеи еще даже не были ему отгружены, а все магазины Свердловска и окрестностей уже ломились от «Сфинксов». Когда Ведерников получил свой груз, ему оставалось только дарить пластинки знакомым — те, кто хотел их купить, уже сделали это. Урамашевцы на долг махнули рукой, а коробки с пластинками пылились у Ведерникова до 2014 года, когда их остатки расплавились при пожаре.

В 1992–1993 годах появились две пластинки «Наутилуса» («Отбой» и «Чужая земля»), альбомы «Чайфа» «Дети гор» и «Агаты Кристи» «Декаданс», а также диск группы «Траппа» «Дитя Иллюзий», который издал в Ленинграде за собственные деньги Александр Тропынин. В конце 1993 года эпоха винила резко закончилась. Потребители массово перешли на компакт-диски, которые были удобнее в использовании и дешевле в производстве. Заводы грампластинок закрылись.

Когда первые восторги от чистоты звучания CD улеглись, многие меломаны затосковали по винилу. Аналоговый звук грампластинок богаче и теплее, чем цифровое звучание компашек. Возрождение виниловых дисков произошло уже в 2010-х годах, когда большая красивая пластинка стала дорогим во всех смыслах предметом собирания. За последние годы уже переизданы на виниле почти полные каталоги «Наутилуса Помпилиуса», «Агаты Кристи» и «Чайфа». При этом музыканты столкнулись с неожиданной проблемой. В 65–70 минут компакт-диска они запихивали все, что записано, без жесткого отбора. А сейчас приходится ломать голову, что делать с песнями, физически на 45-минутный винил не входящими.

Новые альбомы чаще всего издаются сразу на нескольких носителях, в том числе и на пластинках. Владимир Шахрин считает, что три четверти часа — идеальная продолжительность для нового альбома. Время звучания CD слишком тяжелое для восприятия свежей работы.

Большинство альбомов, записанных в Свердловске в 1980-х, еще не отлиты в виниле. Хочется верить, что в скором времени заветные полки меломанов украсят пластинки «Трека», «Апрельского марша» и «Водопада имени Вахтанга Кикабидзе».

«Я не хочу, чтобы эта гадость была рядом со мной»

(«Рок чистой воды»)

За что только не боролись советские рокеры! За демократию и за перестройку, против наркотиков и против террора… Когда Владимир Шахрин говорил, что его волнует загрязнение окружающей среды, мало кто поначалу относился к этому серьезно — ну устроит сборный концерт, с кем не бывает… Но привычка все делать на совесть не позволила подойти к делу столь поверхностно. Когда уральские рокеры начинают борьбу за чистоту, они должны помочь всему, что на их глазах покрывается грязью. Не только страдающей природе, но и запачканным шоу-бизнесом старым дружеским связям, и самой рок-музыке, образ которой в конце 1980-х сильно потускнел.

Примерно так рассуждали в конце 1988 года Владимир Шахрин, менеджер «Чайфа» Константин Ханхалаев и редактор «ПерекатиПоля» Александр Калужский, придумывая новое музыкальное движение. «Целенаправленная благотворительная деятельность под флагом любви и заботы — единственная возможность удержать на плаву неустойчивый корабль отечественного рока. Шторма коммерции, начиная с 1987-го, сильно потрепали его обшивку… На палубе творилось черт-те что: команды смывало одну за другой — совсем как на картине Айвазовского «Восемьдесят девятый вал»… В таких штормовых условиях и был задуман долгосрочный проект «Рок чистой воды»» («ПерекатиПоле», № 4, 1990).

Таким образом, «рок чистой воды» изначально обозначал высшую степень соответствия идеалу, что-то вроде «кристально прозрачный рок» или «рок без малейшей примеси». Экологическая тема, удачно подходящая к названию акции, появилась чуть позже, когда решили, что борьба за сохранение природы может всколыхнуть весь рок-н-ролльный мирок, придать ему новый смысл существования.

Первая акция музыкально-экологического движения прошла 14–15 сентября 1989 года в московском спортивно-концертном зале «Дружба», где перед стоячим партером выступили «Настя», «Апрельский марш» и «Чайф». Шахрин много говорил о загрязнении окружающей среды, да и все песни «Чайфа» в той или иной степени касались этой проблемы. «Группа представила абсолютно новую программу, соответствующую содержанию движения «Рок чистой воды». Единственный старый хит, включенный в этот гринписовский цикл — «Пиво», — видимо, присутствует в нем потому, что пивная кружка в наше время, как подсказывает жизненный опыт, это едва ли не единственный водоем, в котором чистой воды явный избыток…» — писал об этом концерте Александр Кушнир («РИО», № 38, 1989).

Вскоре началась подготовка крупной акции. Калужский вспомнил про американских рокеров, которые провели тур, плавая по Миссисипи на пароходе. Идея понравилась, хотя ее воплощение оказалось гораздо круче заокеанского аналога. Тема Волги возникла сама собой — главная река России нуждалась в очищении любым способом, пускай даже и музыкальным. Тут же появился партнер: горьковский молодежный центр «Федерация», где работал энергичный Игорь Крупин. Начался поиск спонсоров. Охотней всего жертвовали на очищение Волги те, кто больше всех ее загрязнял, — различные нефтяные и химические комбинаты. Свой взнос сделали и частные благотворители, например, некто Астафьев из Углегорска Сахалинской области прислал в оргкомитет акции («Волга-90») солидные по тем временам 200 рублей. Всего удалось собрать 94,5 тыс. рублей.

Первая крупная акция «Рока чистой воды» прошла точно в нужное время. Тогда еще не было ни зеленых партий, ни комитетов по экологии. А проблема уже назрела, о ней уже стали говорить. Чуть позже такую затею было гораздо трудней осуществить: на три недели нанять теплоход — удовольствие не из дешевых. А в 1990-м вся волжская флотилия стояла на приколе, и судно можно было нанять, оплатив солярку и еду для экипажа. И еще не исчезли богатые комсомольские организации, которые готовы были все профинансировать, просто чтобы потусоваться с музыкантами.

Музыканты и «Капитан Рачков», июнь 1990

Тусоваться действительно было с кем. В акции приняли участие, помимо свердловских «Чайфа», «Апрельского марша», «Насти» и «Отражения», ленинградцы «Аукцион», «Телевизор» и «Петля Нестерова», московская группа «СВ» Алексея Романова, «Театр пилигримов» из Иркутска, «Хроноп» из Горького, «Weekend at Waikiki» и Эрнст Ланхаут из Голландии, а также десяток поволжских групп, участвовавших в концертах в своих городах. Вся эта толпа с примкнувшими экологами и журналистами загрузилась на теплоход «Капитан Рачков» и 13 мая 1990 года, дав концерт у стен горьковского Кремля, отправилась вниз по матушке по Волге.

По пути от Горького до Астрахани и от Астрахани до Москвы в крупных городах останавливались, давали концерты. Власти встречали рок-теплоход по-разному. В Саратове согласовывали концерт страшно долго, еще за день до прихода «Капитана Рачкова» во властных кабинетах рвали уже подписанные договора. В Астрахани представительница горисполкома стояла у трапа с огромным букетом, а собравшийся на пристани народ приветствовал музыкантов, словно космонавтов. В целом организация тура оказалась на достойном уровне. Разве что в Чебоксарах выступление сорвал дождь, да кое-где не хватало рекламы — местные устроители до последнего момента не верили, что к ним, как в сказке, приплывет ковчег с рокерами.

Эти 17 дней Волга гудела, словно натянутая басовая струна. В восьми городах, где прошли концерты, зрители получили массу удовольствия. В Горьком народ не разошелся, даже когда майская температура вдруг упала до экстремальных +2. В куйбышевском цирке восторженные поклонники чуть не затоптали неосторожно выглянувшего в фойе Олега Гаркушу.

Один из лучших концертов состоялся в Волгограде. Прямо на пристани собралось пять тысяч человек. На сцене происходило замечательное соревнование творческих амбиций. Не было ни одного проходного номера. Все играли здорово, начиная от местных групп и кончая участниками заплыва. «Абсолютно фантастически выступил «АукцЫон», — вспоминает журналист «ПерекатиПоля» Алексей Одинцов. — Из шоу-группы с ломаными ритмами он превратился в джем-банду, чья музыка разливалась, как море-океан и которую невозможно было остановить. Она как-то сама трансформировалась от песни к песне, обволакивая слушателей звуками и эмоциями. Танцор «АукцЫона» Володя Веселкин разделся чуть ли не догола, мгновенно вскарабкался на фонарь, стоящий рядом со сценой, и выделывал на нем разные фигуры».

В свободное от концертов время участники заплыва успевали осматривать достопримечательности и покупать местные товары, в основном плодоовощные. Сначала все гуляли сами по себе, неорганизованно. На третий день Грахов решительно пресек этот бардак и занялся штабной работой. В коридорах теплохода появились таблицы и расписания. Сам Николай, правда, ни одного города не увидел — он составлял графики их посещения. Во время концертов Коля тоже не бездельничал: он продавал 30-копеечный спецвыпуск «ПерекатиПоля». Грахов улетел в Свердловск с середины маршрута, и его чуть не задержали в аэропорту — у милиции вызвал подозрение солидный на вид человек с большим мешком мелочи.

На «Капитане Рачкове», помимо музыкантов, плыли еще и экологи. Они делились на профессионалов, которые оперировали цифрами и формулами, и неформалов, самые экстремальные из которых мечтали уничтожить вообще всю промышленность. Эти две группы постоянно рубились между собой, вызывая уважение рокеров непонятными терминами. Кроме уважения, экологические проблемы особых чувств у музыкантов не вызывали. «Если бы эта акция была «за чистый воздух», «за грязный воздух», я участвовал бы и в ней, — говорил лидер горьковской группы «Хроноп» Вадим Демидов. — Это просто возможность давать концерты». Такое отношение было особенно заметно, когда во время остановок в городах Шахрин пытался собрать кого-нибудь, съездить на очистные сооружения или на экологические акции. Большинство рокеров оставались к этому совершенно равнодушными — мол, нас и так неплохо кормят. Но идея в принципе всем очень нравилась. Теплоход, наверху сидит профессор, на палубах — музыканты, в трюмных каютах — студентки обрабатывают какие-то пробы, и все это плывет, и все это под флагами благородной экологической затеи.

Для большинства музыкантов «Волга-90» стала возможностью поиграть концерты, весело пьянствуя в перерывах между ними. Еще перед началом заплыва на корабль загрузили грузовичок спиртного — стандартный набор коммерческих ларьков того времени: водка «Rasputin», ликер «Amaretto» и т. д. Через два дня стало понятно, что алкоголь на исходе, и с такими темпами его потребления никто никуда не доплывет. Поэтому в каюте оргкомитета приняли суровое решение: загрузить на корабль еще один грузовичок, но спрятать все «горючее» в комнату с прочной дверью, ключ от которой отдать корабельной буфетчице. Она была человеком посторонним, никого из музыкантов не знала и петь ей про то, как творческая душа нуждается в глоточке водочки, не имело смысла. Чтобы получить желанную дозу, необходимо было обратиться с устным обоснованным заявлением к представителю оргкомитета Игорю Крупину. Если объяснения его удовлетворяли, он выдавал талон на алкоголь — записку к буфетчице с печатью «Рок чистой воды». Тогда в СССР по талонам продавалось многое, поэтому рокеры восприняли эту систему как само собой разумеющееся. Впрочем, судя по приподнятому настроению пассажиров на всем протяжении маршрута, музыканты умели находить аргументы, смягчавшие твердое сердце Крупина. Пьянка хоть и вошла в более-менее пристойное русло, но не прекратилась совсем. От молодецкого разгула ходуном ходил весь пароход.

Пили действительно лихо. Апофеозом стала попытка тишайшего клавишника «Насти» Глеба Вильнянского угнать «Капитана Рачкова» почему-то… в Турцию. Капитан теплохода Юрий Сивохин на провокацию не поддался, «террориста» до полного протрезвления скрутили матросы, и экологический концерт в Стамбуле так и не состоялся.

По утрам томимые похмельем и скукой рокеры спускались в трюм, где жили две очаровательные студентки-экологини. За ними ухаживали все. В трюме было жарко, дверь каюты была постоянно открыта, и, проходя по коридору, можно было увидеть многих отечественных рок-звезд, игравших с девушками в ладушки. В ладушки поиграли все, надеясь на продолжение. Продолжения не было — студентки продинамили всех. Наверное, жалеют сейчас страшно…

В последнюю ночь на корабле малопьющий Шахрин решил, что пора уничтожить все оставшиеся в запертой комнате запасы алкоголя. Он лично вооружился отверткой и плоскогубцами, вскрыл замок и раздал ликующей музыкальной общественности все, что прятали от них целых две недели.

Никто и не надеялся, что один рок-н-ролльный заплыв сделает Волгу чище. Все рассчитывали на пропагандистский эффект, на привлечение внимания к проблемам природы. Достигнутый результат трудно измерять в промилле. Однако, судя по тому, что акция «Рока чистой воды» не стала последней, общественность музыканты всколыхнули.

В сентябре «Рок чистой воды» дотянулся до Байкала. Эта акция могла прозвучать на международном уровне: о планах спасения рокерами самого глубокого озера в мире прослышал Питер Гаррет, лидер топовой тогда австралийской группы «Midnight Oil». Питер, как и многие рок-звезды, был повернут на экологии и загорелся идеей спеть на берегу Байкала. Но узнал он об акции поздно, бюрократия, визы, все такое прочее… В общем, «Midnight Oil» с Байкалом так друг дружку и не увидели.

Впрочем, акция и без того получилась пафосной. В первую точку маршрута, Улан-Удэ, часть участников летела из Москвы чуть ли не на персональном ТУ-134, принадлежавшем одной околокосмической структуре. 3 сентября в столице Бурятии собрались «Чайф», «Настя», «НЭП» и Юрий Наумов из Ленинграда, московский «Альянс» с Инной Желанной, горьковский «Хроноп», иркутский «Театр пилигримов» и бельгийцы «Gangsters D’Amour». Для начала посетили буддийский монастырь, покрутили барабаны, списывающие грехи, а затем дали концерт. «Альянс» так завел публику, что она не позволила бедному Наумову спеть больше одной песни — ей хотелось танцевать дальше.

До Байкала добирались на автобусе. На традиционную остановку «мальчики — направо, девочки — налево» притормозили неподалеку от какой-то большой силосно-навозной кучи. Вдруг москвичи из «Альянса» с радостными криками бросились к этой куче — сверху она оказалась закидана побегами конопли. Они набили этим урожаем полный багажник автобуса и дальше ехали счастливые и умиротворенные в предвкушении…

До пансионата «Песчаная бухта» по глади озера (или по-местному — моря) рокеров вез теплоход «Александр Вампилов». Несмотря на трагическую судьбу одноименного драматурга, доплыли нормально. От самого берега дно уходило круто вниз, но его было прекрасно видно сквозь прозрачную воду. Бельгийцы не верили, что воду из Байкала можно пить, зачерпывая прямо кружкой. И вообще не понимали, за какую экологию здесь нужно бороться. Три дня музыканты плавали по морю на яхте, а специальная бригада Центрального телевидения снимала об этом фильм.

Затем «Рок чистой воды» спасал концертом действительно сильно загрязненный Ангарск. Финальное выступление в защиту Байкала состоялось на следующий день в Иркутском цирке. Прямо за кулисами там бродил трехмесячный тигренок. Все, особенно Настя с Инной, старались его приручить, но он только сыто икал — он и так был почти домашний.

Недельная байкальская акция получилась насыщенной, но как-то не прозвучала. То ли Иркутск с Улан-Удэ находились слишком далеко, то ли в глазах общественности чистая вода Байкала еще не нуждалась в спасении…

В апреле 1991 года «Рок чистой воды» наведался в Чернобыльскую зону. С этими местами у «чайфов» были свои счеты. Три года назад по дороге из Киева в Вильнюс они чуть не отведали дешевых и аппетитных огурцов. Хорошо, остановила проводница — разрушенный реактор находился за ближайшим лесом. Теперь сплоченная компания в составе «Чайфа», «Насти», «АукцЫона», «Петли Нестерова» и «Бригады С» дала несколько концертов на Украине и в Белоруссии. Финальную точку поставили в день пятилетия чернобыльской трагедии 26 апреля в Минске.

Через год «Рок чистой воды» вернулся на Волгу. 25 мая 1992 года теплоход «Октябрьская революция» отчалил от Московского речного вокзала. Самым представительным получился первый концерт в Ярославле. После него Александр Ф. Скляр из «Ва-банка», Сергей Воронов из «Crossroads» и американская певица Джоанна Стингрей вернулись в Москву, а «Чайф», «Бригада С», «Настя», «Телевизор» и итальянская группа «Rife» продолжили плавание. Оно проходило с приключениями. В городе Плёс местные хулиганы набили лицо барабанщику «Бригады С» Игорю «Бате» Ярцеву, и последующие концерты он отыграл в темных очках. Многочисленные шлюзы исписывали экологическими лозунгами, а «бригадовец» Петюня Тихонов использовал их резонирующее пространство для бравурных соло на трубе. 4 июня во время последнего концерта в Ульяновске дирекция стадиона вдруг отключила звук. Музыканты не растерялись — пение продолжилось под акустические гитары, духовые и барабаны. Зрители, чтобы расслышать каждое слово, сминая ограждения, ломанулись на поле, к самой сцене. Минут через двадцать звук включили опять. Толпа восторженно взревела — победа!

Главным спонсором этого заплыва стал Константин Ханхалаев. Его фирма «Кохан» тогда здорово поднялась на торговле импортными сигаретами. Комсомол, финансировавший предыдущие акции, ушел в прошлое вместе с СССР. Появились другие спонсоры, понаглее и поразвязней. Один из них, помогавший организовывать концерт в Казани, присоединился к экспедиции до следующей остановки в Тольятти. За ужином он подсел к Сукачёву и, яростно жестикулируя, начал убеждать его приехать к нему в гости: «Серега! Я так люблю твои песни! Поехали к нам, Серега, мы тебе такую рыбалку устроим!» Сукачёв, мрачневший с каждой фразой, вежливо поблагодарил: «Спасибо! Но меня вообще-то Игорем зовут». Погулять с рок-звездой спонсору так и не удалось.

Между концертами теперь не только веселились, но и обсуждали серьезные животрепещущие проблемы. В музыкальном салоне «Октябрьской революции» прошла научно-практическая конференция «Формирование эффективных инфраструктур шоу-бизнеса и рок-практика в постсоветский период» с участием представителей недавно появившихся в стране независимых фирм грамзаписи.

Экологическая часть акции на этот раз протекала совсем вяло. «Зеленые» несколько раз постояли с гневными плакатами и мегафонами у проходных загрязняющих Волгу предприятий. Никакой реакции они не дождались. В эпоху наступающего капитализма лозунги типа «Ваш завод гадит больше всех!» выглядели совсем по-детски.

Возможно, поэтому главный музыкальный эколог России Владимир Шахрин в вопросах окружающей чистоты перешел от глобальных акций к конкретным делам. Последним приветом «Рока чистой воды» стала одноименная пластинка-сборник, куда вошли песни «Чайфа», «Насти», «Телевизора», «АукцЫона» и других групп, участвовавших в движении. 4 августа 1992 года в Екатеринбурге состоялся первый «чайфовский» субботник (то, что на календаре был вторник, никого не смутило). Сначала в Историческом сквере в центре Екатеринбурга собралась сотня добровольцев, в основном студентов и подростков. Владимир толкнул перед ними пламенную речь, и толпа разошлась-разъехалась по трем фронтам работ по уборке мусора: на улицу Гоголя, на пустырь на улице Щорса и в парк у больницы скорой помощи. Группа «Чайф» наравне с остальными трудилась на последнем участке. Работали не просто так, а по-ленински. С соседней стройки притащили бревно («то самое, которое Владимир Ильич таскал в Кремле»), и под ним вместе с «чайфами» мог сфотографироваться любой участник субботника. Потом все вновь собрались в Историческом сквере, где устроили небольшой концерт. Играли молодые группы, а в перерывах между ними — «Чайф».

Шахрин с бревном. Фото Владимира Якубова

Такие субботники стали традиционными. Чаще всего проходили они в парке Каменные Палатки, неподалеку от дома Шахрина. Сначала затея казалась просто баловством, но когда триста детей пришли в парк и с энтузиазмом взялись собирать разбросанный мусор, стало ясно, что дело стоящее. Потом были субботники в Историческом сквере, которые всегда заканчивались импровизированным концертом. «Мне тогда наивно казалось, что после таких уборок взрослый человек не станет бросать пустую бутылку в кусты, потому что его ребенок здесь позавчера прибирался, — говорит Шахрин. — Но оказалось, что наших людей этим не проймешь — они бросают бутылку просто потому, что им ее нести до урны лень, просто потому, что родители не приучили его не мусорить. Зато я точно уверен, что те сотни ребятишек, которые нам помогали убираться, сами мусорить не будут».

Альбомы 1990

«Агата Кристи». «Коварство и любовь» (винил)

Первый виниловый альбом «Агаты Кристи» — это произведение, развитие в котором подчиняется музыкальной логике, а не логике слова. Текст музыкален сам по себе — он более эмоционален, чем содержателен. Я думаю, что любой, послушав «Viva, Kalman», легко сможет напеть мотив, но с трудом вспомнит слова.

Музыка альбома — феномен балансировки на грани хорошего вкуса. «Агата» работает с тем, что называется «музыкальный знак», то есть с наиболее характерными оборотами барокко, классицизма, испанской и итальянской музыки. Несмотря на многочисленность и разношерстность стилистических отсылок, музыка альбома как-то очень монолитна. Это и хорошо, и плохо.

Хорошо, потому что музыканты группы — великолепные стилисты, одинаково хорошо себя чувствующие и в высоких, и в низких жанрах. В любом из них для музыкантов важна этакая театральная помпезность. Но плохо, что во всех своих амплуа «Агата» слишком серьезна по отношению к себе. К тому же альбому недостает разноплановости. Всюду царит «итальянистая» мелодичность и сладкозвучие, единообразная плотность и насыщенность клавиш (удачно нарушенная лишь в «Кондукторе»). Не слишком оправдан и финал диска «Бэсса мэ…» с его насыщенной кабацкой многозначительностью. Разухабистый марш магнитоальбома (здесь в изменчивом виде — «Собачье сердце») был более удачен.

Юлия Гасилова.

«Рок-хроника», 1991, № 4 (7)

«Агата Кристи». «Декаданс»

Итак, в то время как большинство «Зубров» свердловской рок-сцены «затаилось» в 1990 году (возможно, к очередному фестивалю?), «Агата Кристи» успела «выстрелить» в конце года своим альбомом «Декаданс».

Отдав дань в «Коварстве и любви» остросоциальной тематике, группа предстала в новом альбоме более разноликой.

Изящная, легкая и вместе с тем экспрессивная манера В. Самойлова (от «Щекотно», «Мотоциклетки» до «Кошки»), безусловного лидера группы, разбавлена мрачноватым «панковым» стилем его младшего брата («Эксперимент», «Эпидемия»?), от чего музыкальная палитра «Агаты Кристи» только выигрывает. Эпизодические обращения к музыкальной классике сменяются все более устойчивым интересом. Нет, большинство песен альбома по-прежнему выдержаны в новейшем волновом стиле, и все же его музыкальным стержнем является «Декаданс».

В целом слушателей ждет приятный сюрприз. Далеко не всем и не всегда удается прогрессировать от альбома к альбому. Пока у «Агаты Кристи» это получается.

В. Солдатенков.

«Рок-хроника», 1991, № 1 (4)

«Банга-Банга». «Гитара Cimar и С. Чернышёв»

Более абсолютного авангарда еще не знало свердловское рок-товарищество… Надо отдать должное Сергею Чернышёву, его смелости. Нынешняя ситуация не очень располагает к экспериментам с формой, когда-то разработанной Джоном Кейджом. Минимализм как-то не отражает дух нашего смутного времени. Но если вслушаться, то странности и отстраненности «Банга-банга» проистекают именно из него, из времени.

С технической стороны все безупречно. По сути, первая часть «Банга-банга» — звуковой коллаж. Периодически равномерно возникают то лекция по психоанализу, то африканские напевы и т. п., создавая убаюкивающую атмосферу медитации (чему способствует виртуозность звукорежиссуры). Со стороны содержания — полный туман и неясность. Концепция «Банга-банга» — в отсутствии всякой членораздельности и сформулированности. Можно долго разгадывать ребусы и шарады оформления и звукового материала, но не продвинуться ни на шаг в понимании альбома.

Возможно, Сергей Чернышёв и не сказал ничего нового, возможно, Фрипп, а затем Ино и Бирн (альбом «Моя жизнь в кустарнике с призраками», 1980) полностью исчерпали возможности минимализма и этно-музыкального сюр-коллажа. В таком случае «Банга-банга» и не эксперимент, собственно. Это движение (или прорыв) вовне (или внутрь) подсознания (дальше, дальше) на уровень, где говорить о сознании (даже под или над) не приходится.

Для понимания музыки и теории «Банга-банга» требуется, скорее, осязание, обоняние и телепатия, чем интеллект. Любые логические выкладки не более уместны, чем попытка напиться из дуршлага. Рок-сенсуализм «Банга-банга» доступен лишь избранным. Тем, чье число 666 (см. работы Л. Бинсвангера и альбом «Банга-банга»).

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 4 (7)

«Внуки Энгельса» «Без адреса»

В XVIII–XIX веках существовало такое направление в европейской живописи — академизм. Художники тщательно выписывали каждый изгиб ветки, складку ткани, локон волос, бились над точной цветопередачей, продумывали перспективу и игру светотени. Их картины восхищали зрителей своей красотой, но не трогали душу. «Внуков Энгельса» вполне можно причислить к академистам. Трое экс-«наутилусовских» «дедов» — Владимир Елизаров, Алексей Хоменко и Виктор Алавацкий, с примкнувшим к ним экс-«чайфом» Игорем Злобиным записали очень красивый альбом. Изысканные мелодии, хорошие аранжировки, исполнение — выше всяких похвал. Тексты Ильи Кормильцева — тоже не хухры-мухры. Правда, они почему-то лишены привычных кормильцевских хлестких, запоминающихся фраз-афоризмов. Но зачем они? Ведь придраться и так абсолютно не к чему, все настолько ровно и гладко, что физически не хватает какой-нибудь шероховатости, за которую ухо могло бы зацепиться. Из одиннадцати песен выделяются лишь три — просто потому, что они спеты по-английски.

На альбоме нет ни одного хита. Это не удивительно — что может выпирать из до блеска отполированной поверхности? Но, несмотря на это, спрос на подобную музыку всегда будет. Прислушайтесь — разве не «Внуки Энгельса» звучат на заднем плане в шумном баре или скрашивают время ожидания телефонного оператора? Нет? Значит, это что-то очень близкое им по стилю, такое же совершенное по качеству и столь же не запоминающееся.

Д. Лемов, 2016

Глеб Самойлов. «Маленький Фриц»

Когда доброго наивного героя Экзюпери мобилизует третий Рейх, и безжалостная национал-социалистическая идея, не без участия фантазии Глеба Самойлова, бросает его в пекло мирового пожара, он превращается в маленького Фрица. То, что по нему стреляют партизаны, с неба угрожает Покрышкин («а это значит — алес капут») и «его вечность сгорит на огне», в философском плане значит не меньше, чем страдания Вертера или повороты человеческих судеб в романах Ирвина Шоу и Ремарка. Маленький Фриц все так же неустанно ищет истину, как искал ее, будучи Маленьким Принцем.

Смысл лежит гораздо глубже уровня, устанавливаемого самой едкой иронией и самым злым стёбом. В тех глубинах царствует Ницше и экзистенциализм с определенной, конечно, поправкой на природу и экономику Урала.

Впрочем, все гораздо веселее и живее, чем аскетизм философских проблем. Альбом переполнен абсурдным гротеском, юмористическими иллюзиями и неожиданными контрастами. Поэтому «Последний подвиг Евы Браун», не нашедший отражения в к/ф «Освобождение», в варианте Глеба навевает воспоминания о шедевре русского застолья — «Ромашки спрятались». Поэтому песня об обреченном на бесславный конец сбитом немецком летчике стилизована под грустную мелодию Стинга, усиливающую драматический эффект.

В отличие от первого сольного альбома Маккартни, записанного 20 лет назад, работа Глеба лишена каких бы то ни было исполнительских огрехов, хотя все партии, как и Пол, он исполнил лично в перерывах работы «Агаты Кристи» над «Декадансом». Защищая честь Маккартни, нужно отметить, что Пол в те годы не обладал набором сенквенсорно-компьютерной техники, имевшейся в распоряжении Глеба. Но сей факт нисколько не умаляет достижений последнего.

Используя до предела возможности электронных клавиш, он получил вполне оригинальный продукт, мелодический диапазон которого простирается от вагнеровских высот и психоэлектроники «Yello» до утонченности Стинга и вальсов композитора А. Петрова.

Так или иначе, альбом получился очень симпатичным, достойным памяти фройндшафта Зигфрида и Садко. Есть опасность, что ревнители нашей нравственности увидят в «Маленьком Фрице» апологию нацизма, как, скажем, увидели они ее в печально известной кинокартине «Площадь Сан-Бабила, 20 часов». Тем, кто не понимает юмора, я напоминаю детскую считалку, аполитичную и деидеологизированную: «Два маленьких фашиста сидели на суку…» Неплохой эпиграф для этого альбома.

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 3 (6)

«Каталог». «Утерянный альбом»

Реальность постоянно опровергает слова Воланда о том, что рукописи не горят. Рукописи, старые фотографии и магнитофонные ленты не только горят, но и тонут, рассыпаются от старости или просто сгнивают на помойках. Но иногда все происходит в точном соответствии со словами булгаковского героя.

Весной 1990 года Александр Сычёв и его группа «Каталог» впервые в приличных условиях записали свои песни. Через несколько месяцев Александр трагически погиб. Вскоре две катушки с оригиналом записи пропали. «Каталоги» предполагали, что кто-то позарился на пленку «Agfa», представлявшую в то время некоторую материальную ценность. Утраченные песни ходили по рукам лишь в плохоньких копиях.

Весной 2014 года потерявшиеся пленки вдруг нашлись. Рукописи не сгорели.

Сейчас невозможно доподлинно установить, сколько и какие из более чем двадцати треков должны были попасть в окончательный вариант альбома «Каталога» и как он мог называться. Но в этой незавершенности работы, оборванной не по вине авторов, есть нечто, созвучное времени записи. Тогда рвалась на части страна, дробилась эпоха, ломались судьбы. Несмотря на актуальность материала периоду крушения СССР («абалкинские штучки», «кооператор», «СТК» — слова-маркеры конца 90-х), в целом этот цикл удивительно злободневен и спустя четверть века, в момент его обретения. Песни «Страна, в которой никто не хочет жить» и «Народ — дурак» словно написаны после прочтения фейсбучной ленты. «Просто не могут» звучит как приговор современным рокерам. «Вы дома» и «Вовчик» — песни вне времени, подходящие к любой эпохе.

Акустические гитары, чуточку клавиш — бардовский минималистический набор. Но энергетика большинства сычевских песен не позволяет усомниться в том, что это настоящий рок-н-ролл. Песни, исполненные самим Александром и Андреем Мезюхой, удачно дополняются четырьмя композициями, написанными и спетыми Олей Таланцевой, которой Сычёв тогда помог с аранжировкой и записью.

Самая страшная вещь альбома — красивая баллада «Я наконец-то всем доволен». Автор с лиричной иронией подводит итог бурной молодости. Но благодушному настроению мешает знание того, как Александр подвел черту под своей жизнью всего через несколько месяцев после записи этой песни. Если вспомнить об этом — по спине бегут мурашки.

Д. Лемов, 2016

«Наутилус Помпилиус». «Наугад»

В марте на концерте в честь дня рождения рок-клуба появление Бутусова на сцене вызвало в зале нечто вроде скоропостижного урагана. Не сразу узнанный из-за слабого освещения (настраивался аппарат), Слава одним своим видом вызвал восторг у поклонников, на сетчатке глаз которых он был отпечатан до той поры в героико-романтической позе. У сцены собралась толпа. В воздухе запахло жареным. Однако первые же аккорды воскресшего в новом составе «НП» охладили всеобщий пыл не хуже ушата холодной воды или дубинок стражей порядка. В новой музыке не было привычных и бьющих наверняка подъема и надрыва, дешевой клавишной помпезности. Зато был нерв, внутренний импульс. Не было слащавости и кича. Были профессионализм, уверенность и настоящий звук хорошей музыки. Все это, кроме разве что эффекта неожиданности, отразилось в магнитоальбоме «Наугад», включающем в себя, наряду со свежим материалом, пять старых вещей в иной интерпретации, в том числе совершенно неузнаваемый «Отход на север», доведенный до предела безысходности, балладу «Падал теплый снег».

Слаженность акцентов, приглушенность контрапунктов, меланхоличная монотонность ритмического рисунка, оттеняющая тончайшие нюансы инструментальных партий, жесткая гитарная «волна» — такова музыка альбома «Наугад». Она вряд ли найдет отклик в нежных девичьих сердцах, которым неведом кайф пластинок «Кьюэ» и «Кинг Кримсон». И дело даже не в том, что гитарист Александр Беляев (экс-«Телевизор», к выходу альбома экс-«НП») играет в манере «Кьюэ», а пара вещей альбома («Она ждет любви» и «Черные птицы») звучат так, будто маэстро Фрипп руку приложил. Избежавший цепких лап масс-культа, «НП» стал другим, строгим и в какой-то степени элитарным. «Наугад» уже не сможет служить, как «Разлука», фоном для дружеских попоек. С пивом он не протянет. Эти песни нужно слушать, иначе они будут просто раздражать. Их нужно понять и ощутить их настроение. Философские миниатюры и микро-эссе Кормильцева в исполнении Бутусова требуют такой же работы мысли, таких же затрат душевной энергии, что и картины экспрессионистов или пьесы Беккета.

В перегруженности философией — определенный недостаток альбома. В нем нет целостности, будто авторы стремились так или иначе потрясти сознание слушателей набором экстраординарных мыслей. Что же, им трудно отказать в интеллектуализме. Но альбом при этом слушается как сборник случайных вещей, лишенный общего стержня.

Камерный, абсолютно некоммерческий «Наугад» вряд ли станет событием года. Он слишком мрачен. Жизнеутверждающе звучит лишь рождественский гимн «Родившийся в эту ночь». Оценит новую работу «НП» только «имеющий уши». Но ленноновская Люси, паря среди небес в алмазах, легко узнает свою сюрреалистическую тень в сумасшедшем пацане, вокруг которого метафизическими волнами льется «Музыка на песке».

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 1 (4)

Ольга Лебедева. «Быть общей деткой»

Эта музыка непривычна для уха свердловских рок-фанов, воспитанных на около-арт-роковых структурах. На память приходит таинственный, постепенно уходящий в область преданий фанк-оркестр «Солярис», чей заразительный свинг на третьем фестивале рок-клуба резко контрастировал с общим фоном и не укладывался в рамки местных традиций. Но в этом сходство его с музыкой Ольги Лебедевой и заканчивается. «Солярис» — чисто музыкальная, то есть не текстовая группа, к року относящаяся постольку, поскольку такой джаз в городе не принят. Лебедева — явление без всяких скидок рок-н-ролльное, несмотря на сложность идентификации ее стиля.

Уверен, что у многих, кто слышал Ольгу, возникает желание найти аналоги ее песен у Сюзи Кватро, Кейт Буш и «Blondie», выделить источник музыкального вдохновения из творчества Стинга или «Style Council». Можно как угодно назвать ее стиль: нововолновый фанк, поп-буш или свердловский «нью-эйдж». Но никакой ярлык, стереотип поп-музыки не объяснит смысл этих песен и не вместит в себя затерянный мир, который кроется за словосочетанием «быть общей деткой». И то, что специфическое звучание тромбона в большинстве номеров делает их похожими на вещи Стинга, ровным счетом ничего не значит.

«Технические» данные (диапазон голоса, манера пения) Ольги сближают ее с Настей Полевой. Корни у них общие. Женская душа, женское естество — даже не тема: топливо их песен. Сравнение неизбежно.

Странная мистическая сила связывает песни Насти и Ольги (наверное, та, что связывала доктора Джекила и мистера Хайда). У Насти она в обрамлении экзотических цветов в сказочных видениях. У Ольги — предельно земная, уставшая курить сигареты без фильтра. И при этом она одна и та же.

Ответ на вопрос, что значит «быть общей деткой», попытался дать еще Достоевский, создав бессмертный трагический образ Натальи Филипповны. Минул век, и в песнях Ольги воскресла эта несчастная женщина, которая никогда не читала мир «как роман» и с самого начала разбила и выбросила розовые очки. Она больше всего боится жалости. И больше всего ей нужна жалость. Потому что жалость — это детство любви. Наверное, если вывернуть комфортную Шадэ наизнанку, то получится рассерженная, но жаждущая тепла Ольга Лебедева.

Самая законченная и яркая вещь альбома «Я уйду к нему» (достойный ответ на вызов Майка Науменко «Ты дрянь!», брошенный с десяток лет назад) позволяет надеяться, что «начинается новая стадия», как поет Ольга в другой песне, новая стадия или, по крайней мере, новое направление свердловского рока.

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 1 (4)

«ОТК». «Комедианты»

Второй альбом группы «ОТК» мелодичен, энергичен и ритмичен. Неплохие мелодии, нововолновые аранжировки с акцентом на фанковый электробас. Правда, тексты удивляют. В 1990-м герои «ОТК» находят поводы для переживаний, которые в открытом мире отрефлексировали лет пять назад. Например, «Панельный дом» созвучен песне «ДДТ» пятилетней давности. Неужели в герметичной атмосфере закрытых городов и настроения консервировались?

Сперва «Комедиантов» слушать, в полном соответствии с названием альбома, весело. Ироничный гимн служебному долгу «Я так люблю…» свидетельствует о хорошем чувстве юмора его создателя Павла Федоровского. Но следующая за ним «Без 15-ти 16-ть» бьет под дых — такое скучное морализаторство в наших краях встречалось редко. Веселая «Про комаров» с неожиданными, хотя и порой корявыми рифмами возвращает слушателей к жизни, но заключающая альбом длинная и скучная «Накануне» убивает всю веселость. И это вы называете комедией?!

Дело вовсе не в чересполосице настроений. Было бы даже интересно, если темперамент альбома скакал бы как кардиограмма. Дело не в том, что энергичная упругость сменяется лирикой. Просто эти медляки — из ресторанной серии «дамы приглашают кавалеров». Два самых нудных номера стоят в самом конце альбома, сбивая всю его бодрость начисто. Невыстроенность программы — главная беда «Комедиантов».

Д. Лемов, 2016

Сергей Чернышёв. «Акустический альбом: сентиментальная запись»

Более незатейливого альбома еще не знало свердловское рок-товарищество. Была акустика, был откровенный куплетизм, были предельно «прямоугольные» рок-н-ролльные квадраты, но чтобы так просто, так легко, как бог на душу положит, без претензий на откровения и проповеди — такого еще не было.

Акустический альбом — свидетельство стремления вырваться из всевозможных границ, так или иначе устанавливаемых имиджем и стилем любой группы, даже самой схоластичной, эклектичной и безалаберной, хотя в нем и отдана дань двум ипостасям Сергея. «Биробиджанский Музтрест» ощущается в подаче материала — этакий концерт для друзей, с помощью друзей записанный («посторонние» звуки студии создают расслабляюще-домашнюю атмосферу). «Апрельский марш» присутствует в непередаваемой, присущей только ему романтической ауре тех мест, где речь идет о любви, пусть и не совсем традиционной. «Белинда, девушка полей» — не родная ли она сестра «Сержанта Бертрана»?). Но во всем остальном источник вдохновения — то самое утилитарно-обыденное искусство, которое окружает нас с пеленок. Стиль альбома — «тихий интеллигентный кич», и поэтому в музыкальном плане в нем почти начисто отсутствует рок (если не считать «Географию секса», в финале которой на мгновение оголяется родной рок-н-ролльный нерв).

И все-таки этот альбом — роковой, хотя и без рокового антуража. Парадокс не новый: вспомните хотя бы «Треугольник» «Аквариума», ведь рок — не столько музыка, сколько способ существования белковых тел в агрессивной среде.

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 4 (7)

«Солянка им. Бобы Докутовича». «Трагедия в стиле стёб»

Более всего альбом напоминает первые записи «Чайфа». Те же плюсы и минусы при мощном рок-н-ролльном запале, невыразительность текстов и ощутимый налет того, что именуется провинциальностью. Чувствуется, что у «Солянки…» была ясная цель: настоящий рок-альбом с продуманным и выстраданным содержанием, определенным звучанием, что и удалось в общих чертах. «Трагедия» крепко сколочена стальными гвоздями ритма.

Нет одного — самостоятельности темы. Почти для каждой песни можно найти первоисточник. И сама песенка, давшая название альбому, с ее замысловатым многоголосием на манер русских хоров, проистекает из «Страданий извозчика Еремы» — песни куда более стёбной. Самое смешное, что песни, в которых нет потуг на смысловую нагрузку («Рок-н-ролл») или с трудом улавливаются слова из-за качества записи («Достали!»), звучат явно выигрышно. Видимо, вступает в действие тот механизм, благодаря которому когда-то вылезли на авансцену легендарные «Слэйд». Вряд ли сами англичане в их звуковом шквале различали слова, вылетавшие из луженой глотки Нодди Холдера.

Возможно, осколки и шрапнель слэйдовского драйва затерялись в душах музыкантов «Солянки». Возможно, в будущем эти «ядовитые» семена дадут о себе знать какими-нибудь восхитительно-чудовищными всходами.

Алексей Коршун.

«Рок-хроника», 1991, № 1 (4)

«Траппа». «Дитя иллюзий»

После распада «Флага» трое его отцов — Александр Тропынин, Владимир Коровин и Александр Пьянков — вновь объединились для записи сольного тропынинского проекта.

Видимо, три года лидерства во «Флаге» Сергея Курзанова не прошли даром для основателей группы. Из музыки Тропынина и Коровина исчезли все потуги на оригинальность, присутствовавшие в ранних работах «Флага». Мелодичность вроде бы осталась, но, погребенная под тяжестью уныло стандартных хардовых аранжировок, она лишь изредка прорывается на поверхность красивым гитарным соло. Прежними остались разве что тексты Пьянкова — серьезные, лиричные, но чуть излишне патетичные.

Действительно ли хард-прививка от Курзанова была столь убойной, или сказалось влияние еще одного участника проекта, страстного любителя «Deep Purple», экс-«чайфовца» Павла Устюгова, установить сегодня трудно. Но наверняка можно сказать, что именно из-за неактуальной в начале 1990-х тяжести перспективный проект оказался столь недолговечным. 30-тысячный тираж выпущенной в 1991 году виниловой пластинки бесследно растворился на бескрайних просторах доживавшей последние дни страны. Населению, очумевшему от кучи разнообразных проблем, которые несли с собой надвигавшиеся 1990-е, было явно не до красивого хард-рока образца застойных 1970-х.

Д. Лемов, 2016

«Цербер». «Контрибуция»

Альбом «Контрибуция» стал для группы «Цербер» небольшим шагом вперед и большим шагом в сторону от прежнего глэм-метала в сторону более экстремального трэша. К моменту его выхода ребята подтянули внешний вид: нанесли густой макияж, надели леопардовые лосины и клепаные напульсники. Правда, выглядели при этом они так, будто говорили: «Если вздумаешь усмехнуться, глядя на нас, то тебе несдобровать!» Ни грамма веселого снобизма, свойственного западным коллективам.

Альбом записывался в помещении стрелкового тира Новоуральска и вобрал в себя всю агрессивную энергию этого места. Музыка стала жестче, вокалист стал петь мощнее, но при этом меньше обдумывать мелодию своих партий. И последний факт не пошел на пользу звуку команды.

Стремление к мощному звуку, продуманным, скоростным и мелодичным гитарным партиям, к резкой смене ритма в рамках одной композиции могло принести неожиданные и интересные результаты. Но альбом «Контрибуция» стал главой романа, который так по-настоящему и не был закончен.

Иван Клюс, 2016

«Чайф». «Не Беда»

В начале было слово, вместо него поставили многоточие. Не беда! Остальное, следующее за многоточием, воспринимается с нарастающим интересом, и так до точки, и трудно сдержать порыв — щедро рассыпать пригоршню звездочек…

Новый магнитоальбом группы «Чайф». Послушаем его еще раз, все вместе. Отличный студийный звук, отличный от нашего, свердловского, — заварка по-ленинградски. Отличный драйв новоявленного квартета — энергии, пожалуй, хватит на то, чтобы передвинуть громоздкие местоимения: «мы» на месте «они», и наоборот; «я» оставим на месте, «я» — короткая черточка, дефис, центрист в толпе, раздираемой нелепыми противоречиями; солист, затерявшийся в хоре. «Снимите с нас строгий ошейник», — поет хор.

«Не беда» несет печать «общественно значимого явления», насыщена политическим колоритом. Вот такие, например, строки: «на детском рисунке домик с трубой\ Фидель Михаилу машет рукой» (вообще, новые песни богаты лирическими находками, которые можно цитировать направо и налево). Но язык не поворачивается назвать альбом «политическим», здесь «политическое» — декорации, на фоне которых происходит обычная жизнь «мы — я — они», или короткие ремарки, называющие пустые, но вечные, надоевшие до одури, приметы нашего времени (и этот материал пригодился под фундамент поэтической крепости Шахрина). «Чайф» вступил в пору противоречий: былому оптимизму не ужиться с грустью повзрослевших парней. В этом смысле «Не беда» — честная работа, многое в ней естественного происхождения. Это и отчаянный «Способ», и не лишенное пафоса отчаявшихся требование «Оставь нам нашу любовь», и речитативная баллада «В городе трех революций», подводящая невеселый итог, и распевная «Поплачь о нем». Не обошлось без стандартов — они тоже хороши, эти «Гады». «Чайф» прибавил мастерства — закономерный итог прошедших лет: я не удивляюсь тому, насколько выросли Бегунов с Нифантьевым (послушайте «оставь нам нашу любовь»); новый барабанщик Северин — нормальный барабанщик. Мне понравились Backing vocals, частое подключение губной гармошки, разнообразная тембральная окраска голоса Шахрина — все это особенно приятно отметить, когда понаслышке знаешь о привычке наших музыкантов не замечать мелочей, без которых на самом деле невозможен полнокровный результат студийной работы.

Однако при более пристальном взгляде не хватает прорисовки мелочей же… и более того. Не хватает стилистического родства. К примеру, Бегунов явно тяготеет к лаконизму — что-то в духе модного нынче английского гитарного звука, — тогда к чему эти подъездные переборы и «постпинкфлойдовские» запилы? — они режут слух.

И еще. Альбому не хватает песни «С войны», исполненной Шахриным на IV фестивале свердловского рока (до «Чайфа» военная тема воспринималась советскими музыкантами в черно-белых тонах, эгоистично и подавалась соответствующим образом), — как раз на место многоточия.

А. Одинцов

(«ПерекатиПоле», № 3, 1990)

«Чайф». «Давай вернемся»

Если собрать все «народные» хиты «Чайфа» всех времен, то большинство из них окажутся датированы периодом до 1990 года, когда был записан «Давай вернемся» — пожалуй, последний альбом золотой эпохи. Кончено, и потом случались отдельные вспышки вроде «Аргентины-Ямайки», но в целом за первые пять лет работы группы был написан и отлит в бронзе почти весь репертуар последующих юбилейных туров.

Кроме заглавной песни «Про бухло», которая все-таки немного хромает сложностью хорового исполнения, в альбом вошли вечно зеленые хиты — «Ой-ё» и «Поплачь о нем», — идеальные во всех отношениях, хрестоматийные «чайфовские» вещи. Они при рождении были обречены на бессмертие. Композиция «С войны» — по сути, квинтэссенция дворового творчества, доведение до совершенства популярной в то время подъездной лирики на тему «война—любовь—измена». У Шахрина получилось спеть о вечной теме без шансонной пошлости и пацифистского пафоса, как-то трогательно и по-домашнему.

«Оставь нам нашу любовь» в 1990-м выглядела уже атавизмом. Пересказом вчерашних газет, пусть и в отличном исполнении. Но «нам не дано предугадать…». Спустя четверть века на концерте в екатеринбургском «Космосе» эта песня ошарашила актуальностью момента. Полное дежа-вю из 1980-х: «Чайф» на сцене лихим аккордом жжет режим. Сам Шахрин снова молод и по-хорошему зол. Как будто в унылых буднях нынешнего шоу-бизнеса он нашел изначальное предназначение рока. Нашел свое место. Или вернулся к нему.

А песню про матроса я до сих пор не люблю. Не понимаю, наверное. Или еще подождать надо.

К. Стрелков, 2016

1991. «Поплачь о нем, пока он живой…»

Гастрольные маршруты уральских групп пересекли границы СССР. У свердловских телезрителей появилась возможность быть в курсе всех событий местной рок-жизни. Но в конце года история рок-клуба закончилась — он просто стал никому не нужен…

Группа «Апрельский марш», 1991

«С этим надо кончать, надо что-то решать»

(1991. Хроника)

В январе некоторые из последних идей Грахова начали реализовываться. Из типографии привезли пятитысячный тираж справочника «Свод-91. Рок-жизнь в СССР». Мысль о таком издании посетила Николая на одной из международных конференций, когда к нему в руки попал толстенный ежегодник с координатами всех коллективов и структур Европы, имевших отношение к современной музыке. «Неплохо было бы загнать под одну обложку всю рок-инфраструктуру Советского Союза», — подумал Грахов, и Дима Карасюк на полгода погряз в командировках и телефонных переговорах.

В результате «Свод-91» оказался вполне способен заменить пухлые записные книжки менеджеров и антрепренеров. Для устроителей концертов предназначался раздел «Группы и исполнители», где содержались сведения о четырех с лишним сотнях артистов, заявивших о себе на крупных фестивалях, от «Авантюры» из Калининграда до Янки Дягилевой из Омска. Сведения были краткими, но конкретными: название, жанр, состав инструментов (не фамилии музыкантов, а, например, «г, бг, кл, уд, вл», чтобы приглашающая сторона могла сразу прикинуть необходимый аппарат), официальная «виниловая» дискография и телефоны для связи. Администраторам групп предназначалась информация о концертных организациях, фестивалях, студиях, обеих имевшихся на тот момент фирмах, выпускающих пластинки. Наконец, многим могли пригодиться координаты музыкальных изданий, соответствующих рубрик в СМИ более общего характера, теле- и радиопередачах, телефоны рок-фотографов.

В предисловии оптимистично декларировались планы на будущее: ««Свод» задуман как издание ежегодное. Естественно, каждый год информация должна обновляться и дополняться. Поэтому мы приглашаем всех читателей справочника к сотрудничеству. Если вы хотите, чтобы информация о вашей группе, организации или издании вошла в «Свод-92», пришлите сведения о себе по анкете, напечатанной в конце справочника. Помните, что в «Свод-92» войдет информация, полученная не позднее 1 октября 1991 года».

За распространение «Свода» взялся рок-клубовский рок-ларек, возглавляемый Олей Саксиной. Она ежедневно по нескольку раз бегала на почту, чтобы отправить кучу бандеролей со справочниками, газетами и выполненными студией звукозаписи заказами. Оля и обратно в рок-клуб возвращалась не с пустыми руками — во входящей почте СРК резко увеличилось число кассет, присланных на конкурс «ПерекатиПоля».

Газета объявила его еще в конце лета: «Благодаря конкурсу магнитоальбомов, который провел журнал «Аврора», мы узнали группы из самых непредсказуемых населенных пунктов — оказывается, даже в поселке Кольцово может существовать настоящая рок-музыка… Редколлегия «ПерекатиПоля» считает, что таких конкурсов должно быть множество. Мы объявляем новый Всесоюзный конкурс магнитоальбомов».

«ПерекатиПоле» до окраин СССР катилось почти полгода, и поначалу фонограммы в рок-клуб шли тонким ручейком. Только после того, как журналист «Комсомольской правды» Леонид Захаров упомянул о конкурсе в одной из своих заметок, дело пошло веселее. К февралю количество присланных пленок перевалило за сотню. Оценивало их жюри, куда входили Николай Грахов, Александр Калужский, Алексей Одинцов, Дмитрий Карасюк, Михаил Симаков. Эксперты по одиночке просеивали свою часть музыкального улова, а то, что заслуживало внимания, предлагали на общий суд. Постепенно выкристаллизовался набор малоизвестных, но очень интересных групп, которые могли бы украсить собой любой фестиваль. Достаточно сказать, что в СРК пришли, например, две кассеты с залихватской музыкой из Молдавии от группы со странным названием «Cuibul» и от музыкантов, которые через несколько лет организовали «Zdob și Zdub».

Фестиваль не состоялся, как и «Свод-92», как и многие другие затеи. История Свердловского рок-клуба отсчитывала последние месяцы. Угасание становилось заметно не только на Урале, но и в столицах. 8 февраля в программе «Шоу-биржа» телекомпании «ВиД» было объявлено о безвременной кончине СРК. Эта сплетня пошла гулять по московским медийным кругам с подачи корреспондентки «Российской музыкальной газеты» Веры Лысковой, которая сделала далекоидущие выводы из женской болтовни с менеджером одной свердловской группы. Через неделю последовало опровержение, но в таких выражениях, что широкие слои общественности окончательно запутались — жив рок-клуб или уже нет.

Дышал пациент действительно с трудом. 15 марта Свердловскому рок-клубу исполнилось пять лет. Полукруглый юбилей почти никак не отметили. Только газета «Рок-хроника» посвятила этой дате специальный выпуск. И все… По словам Стерхова, «на пятилетие все ведущие группы сказали, что играть согласны только за деньги, а у нас карманы были пусты».

Единственное, что смог позволить себе рок-клуб, — это разовое возвращение в родные стены. 30 марта в ДК Свердлова, правда, в его малом зале, прошла первая более чем за год творческая мастерская. На ней выступили «У'рок», «Солянка» и «Признаки жизни».

Труппа (именно так она себя называла) «Признаки жизни» была образована в 1987 году Виктором Дворкиным (барабаны, тексты) и Рустамом Бикбовым (гитара). Позже к коллективу присоединились Михаил Постников (гитара, музыка), Валерий Аминов (бас) и Алексей Кардышев (вокал). «ПЖ» часто сравнивали с «Апрельским маршем», тем более что и в концертном, и в студийном составах в качестве флейтиста, мандолиниста и бэк-вокалиста участвовал Михаил Симаков, также исполнявший партию художественного свиста. Труппа участвовала в нескольких фестивалях, в том числе «Тагил-Рок» (1988) и в городе Мирный (Якутия.1991). Коллектив прекратил подавать признаки жизни в 1993 году.

17 апреля большинство ведущих групп все-таки выступили вместе, но совсем по другому, гораздо более печальному поводу. В конференц-зале университета состоялся концерт памяти лидера группы «Каталог» Александра Сычёва, которого не стало 18 ноября 1990 года. Концерт организовал друг и соратник Саши Андрей Мезюха. Почтили память товарища «Апрельский марш», «Инсаров», «Агата Кристи», «Ботва», Макс Ильин, Владимир Петровец, Алексей Могилевский, «Чайф» и Настя Полева с Егором Белкиным.

Очередной акустический фестиваль растянулся в ДК ВИЗа на целых три дня. На этот раз в его организации Ольга Арефьева никакого участия не принимала. У немногочисленных зрителей «Екатеринбург-акустики» сложилось впечатление, что отбора на фестиваль не было вообще. 3–5 мая на сцену мог выйти, казалось, любой желающий, вне зависимости от репертуара и умения владеть гитарой. Из 70 участников не все соблюдали даже формальные требования: выступали стопроцентные барды, вроде Дмитрия Кошкина, и, например, хард-роковая группа «Зимняя пятница», в арсенале которой из акустических инструментов имелись только барабаны. Регламента не придерживались вообще. Выступления откровенно эпигонских коллективов, как, например, «Капитан Бура», продолжались по 30–40 минут, а интересной и веселой группе «Железный гвоздь» хватило из-за этого времени только на две песни. По залу и фойе шныряли нетрезвые и ободранные подростки с ирокезами, гордо называвшие себя панками. Эти зрители постоянно спорили с представителями оргкомитета, причем обе стороны прибегали к трехэтажной ругани, гулко висевшей и в зале, и в фойе.

Вполне соответствовала этому стилю общения и ария столичного гостя. Звезда московского андеграунда Александр Лаэртский должен был выступать в начале, но так напился, что протрезвел только к самому концу. Он вышел на сцену уже после того, как директор ДК со словами «Нам таких песен тут не надо» потребовала выключить аппаратуру. Но Лаэртский со своим флейтистом ухмыльнулись и начали без всякого микрофона. Этот его концерт отличался от остальных тем, что если обычно он пел свои матерные песни абсолютно серьезно, то теперь постоянно ржал — видимо, хмель и трава еще не отпустили.

Настоящей музыки на этом эпатажном фоне было до обидного мало. «Биробиджанский музтрест», прекрасно выступивший первым, молодая группа «Сторож» с аквариумистической программой, «Арфа Путч» с очень красивой музыкой, новое поколение Арха в лице группы «Панцирваген», герои прошлогодней «Акустики» — «Съезд ГПЛ», Тоша из «Резинового Ёжика» с народным плачем «Ой-ё, Шахрин не услышит», уже маститые Макс Ильин и Саша Холкин и неизвестные широкой публике Денис Молочков, Сергей Жижин и пермяк Женя Чичерин. «Солянка», сыгравшая 5 песен на фекальную тематику («Канализация», «Золотой унитаз», «Дизентерийный блюз» и т. д.), отлично выразила отношение и к организации этого «смотра-конкурса», и к подавляющему большинству его участников, непонятно зачем вылезавших к микрофону.

В конце весны активизировалось творческое объединение «Бит-Бардак», базировавшееся в лесотехническом институте. Концерты дружественных коллективов, к числу которых относились «Смысловые галлюцинации», «Солянка», «Панки после пьянки», «Штурман Жорж», «Дохлый номер» и «Мамедов бэнд», проводились не только в родном вузе, но и на площадках в разных концах города. Молодые музыканты по примеру старших коллег стали продвигать свое творчество самостоятельно. Рок-клуб уже и им помочь ничем не мог.

На середину 1991 года в Свердловском рок-клубе состояли 52 группы. Кроме двух десятков более-менее статусных, остальные представляли собой довольно жалкое зрелище. Они требовали денег и событий, но сами по себе событиями не являлись и денег заработать не могли. Периодичность рок-тусовок на Сурикова снизилась до раза в месяц. На каждой выступало 6–8 групп. Плотно набитый зал встречал «День», «Бит-Бардак» и «Солянку» уже как ветеранов. Из новых групп сезона-91 запомнились только «Виги», игравшие плотный хард-буги, и группа «Блок» из университета, успевшая со своим арт-роком съездить на межвузовские фестивали в Иркутск и в Ленинград.

В ДК Свердлова царило уныние. Грахов мотался по всему миру, а возвращаясь, постоянно пытал Стерхова вопросом, что делать с рок-клубом? Рудольф предложил закрываться. Грахов задумался и улетел в Америку. Рудольфу все это надоело, и 20 июня он написал заявление об увольнении по собственному желанию: «Я принял очень тяжелое решение, но в 1991 году жить на 140 рублей было просто невозможно. Я ушел в пустоту. У меня имелись планы создания музыкальной радиостанции, идею которой подкинул, я этого не скрываю, Грахов. В июле я получил лицензию на вещание, а 12 ноября состоялся первый эфир «Радио Трек». Это была первая в стране радиостанция, зарегистрированная только физическими лицами — мной и Маратом Урумбаевым».

На то, что кресло администратора рок-клуба вдруг оказалось вакантным, мало кто обратил внимание. Группы занимались празднованием собственных юбилеев. Еще 29 ноября 1990 года свою «первую пятилетку» шумно справил в клубе горного института «Чайф», пригласивший на сцену бывших согруппников и просто друзей. 29 июня 1991 года во Дворце молодежи пять лет жизни собрался праздновать «Апрельский марш» (слегка подтянув к этой дате десятилетие «Биробиджанского музтреста»). Друг Чернышёва обещал поставить аппарат, но за 15 минут до начала концерта в нем еще что-то паяли. Пришлось оповещать собравшуюся публику, что юбилей переносится на несколько дней. Ничего страшного — 2 июля справили за милую душу. «Маршам» дарили свои песни лучшие свердловские группы.

В середине августа «Чайф» вместе с итальянской группой «Rife» разъезжали с концертами по Северному Уралу. Жили музыканты в пионерском лагере, детские смены в котором уже закончились. 19 августа днем итальянцы, в комнате которых был телевизор, прибежали с выпученными от ужаса глазами: «В Москве танки! У вас переворот! Мы пропали! Что же делать?» Шахрин подумал и предложил сходить на рыбалку. Итальянцы от такого поворота немного обалдели, но согласились… Ближайшая речка была глубиной по колено. В прозрачной воде рыбы явно не водилось. Пока итальянцы безуспешно пытались что-нибудь поймать, «чайфы» накрыли поляну под развесистой елью. Через полчаса сжалились над незадачливыми рыболовами и позвали «макаронников» к себе. После первой бутылки водки языковой барьер куда-то исчез… Вечером вернулись в лагерь в обнимку, оживленно беседуя. Переводчица очень удивилась: «А как вы общаетесь? Вы же языков не знаете, а они по-русски ни бум-бум?» Так и общались. Смогли обсудить насущные мужские проблемы: у кого какие машины и какие девушки.

Владимир Шахрин, Владимир Привалов («Чайф»), 1991

На следующий день «Чайф» и «Rife» вместе выступили в свердловском Дворце молодежи. Шахрин со сцены выразил свое отношение к тем, кто попытался повернуть развитие страны вспять. В это время директор «Агаты Кристи» Лена Чистова бегала по кабинетам городского начальства, согласовывая проведение открытого концерта в поддержку демократии. Чиновники колебались — чья сторона возьмет верх, еще не было ясно. Только 23 августа в Историческом сквере выступили «Апрельский марш», «Ассоциация», «Группа Макса Ильина», «Сфинкс» и «Агата Кристи».

Музыкально-путчевая история имела продолжение. В сентябре «Чайф» поехал с ответным визитом в Италию. Вся провинция Эмилия-Романья была обвешана плакатами в поддержку русской демократии. Выступления группы из победившей тоталитаризм России вызывали бешеный ажиотаж. В конце тура на концерт пришли родители одного из итальянских музыкантов, оказавшиеся настоящими графом и графиней. Отец, бывший к тому же еще и лидером какой-то политической партии, торжественно поблагодарил уральцев за спасение своего наследника в стране, чуть не канувшей в пропасть путча, и вручил часы с символикой своей партии. «Чайфам» было явно неудобно: какое спасение? Они просто на рыбалку гостей сводили… Через несколько лет случайно выяснилось, что часы позолоченные. Это резко повысило размеры графской благодарности…

На глазах сменялись эпохи, и в новой, судя по всему, места рок-клубу уже не было. В сентябре молодые настырные металлисты замучили Грахова требованиями организовать им хоть что-то. Концерт завершился провалом. После этого обком комсомола забрал обратно свой аппарат.

В октябре Грахов официально объявил СРК закрытым: «Рок-клубы просто скончались как явление. Новая жизнь началась. Группы хотели реально выступать, реально записываться и реально зарабатывать. Механизмы для всего этого уже существовали. Организация, которая бы все это поддерживала, могла действовать только на благотворительной основе. А деньги жертвовать было уже некому. И главное — непонятно зачем».

Николай Грахов. Фото Александра шишкина

История Свердловского рок-клуба закончилась, но разрекламированный на всю страну телефон 51-40-63 продолжал звонить. В середине 1990-х Гарик Сукачёв после съемок фильма в Сочи улетел почему-то не в Москву, а в Екатеринбург. Приземлившись в очень «теплом» состоянии, он понял, что из всех местных координат помнит только телефон СРК. Рок-клуба уже лет пять не было, но кто-то на том конце провода снял трубку. Гарик заплетающимся языком представился и сказал, что ему необходимо найти «чайфов». Собеседница с тяжелым вздохом дала ему один из «дежурных» телефонов, видимо, записанных у нее над столом. Сделав еще несколько звонков, Сукачёв вышел на директора «Насти» Лену Вакулину и спустя час ввалился к ней домой с двумя аэропортовыми собутыльниками. Лена уложила его спать, позвонила в Москву и успокоила директора «Бригады С» Диму Гройсмана, который уже с ума сходил от беспокойства за своего главного артиста. Спустя несколько дней Сукачёва удалось отправить в Москву.

Даже спустя много лет после кончины Свердловский рок-клуб продолжал помогать музыкантам…

«Да, это я в телевизоре сижу»

(Рок на ТВ)

Первый раз уральские рокеры попали в телевизор в 1968 году, когда Свердловское телевидение вдруг показало в одном из телеконцертов четырех волосатых парней из Серова, сыгравших на электроинструментах две композиции. Народ тут же окрестил их «серовскими битлами» и обсуждал их выступление несколько месяцев. Ничего удивительного — в телеэфире сосуществовали всего две программы, и все, о чем рассказывал «ящик», становилось предметом жарких дебатов.

Следующие 15 лет электрогитары если и появлялись на голубом экране, то лишь как антураж конкурсов типа «Алло, мы ищем таланты» или «Юность комсомольская моя». К рок-н-роллу исполнявшиеся на них произведения не имели никакого отношения. Лед потихоньку тронулся только в 1983 году, когда газетная телепрограммка проанонсировала передачу с участием «Урфина Джюса». Свердловская молодежь уселась у экранов и приготовила магнитофоны. Однако появившиеся в студии артисты не походили на Белкина, Пантыкина и Назимова. Да и их песни, в принципе неплохие, не имели никакого отношения к репертуару родного «УД». Зрители заподозрили провокацию. Как оказалось, все на экране было взаправду. И «Урфин Джюс» настоящий, и песни «урфинджюсовские», вот только группа была не свердловская, а первоуральская, полный тезка пантыкинского коллектива. Трудно сказать, преследовал ли режиссер Герман Беленький какие-то тайные цели, но внести смятение в стан тех поклонников рок-музыки, которые знали «Урфин Джюс» только по названию, ему удалось. Они явно были дезориентированы.

В том же году в один из сборных телеконцертов включили песню «Как поверить» группы «Трек». Естественно, выступление шло под фонограмму. Под нее же, родимую, 31 декабря 1983 года в программе, посвященной студенческой самодеятельности, спели «Урфин Джюс» и «Наутилус». Группы исполнили песни соответствующей празднику тематики на стихи Ильи Кормильцева. Музыку «Нового года» сочинил Егор Белкин, а «Снежной пыли» — Слава Бутусов. За это выступление музыканты получили первый в своей жизни официальный гонорар. Композиторы — по 35 рублей, поэт — 22 рубля (за оба текста), прочие музыканты — по 8 рублей 97 копеек.

«Трек» на Свердловском телевидении, 1983. Фото Александра Гноевых

Три следующих года уральский рок в телеэфире почти не звучал. Даже на открытие Свердловского рок-клуба и его первый фестиваль местное телевидение никак не отреагировало. В ноябре 1986-го на ЦТ вдруг появился Вадик Самойлов, тогда еще лидер «ВИА РТФ УПИ». В одной из первых игр только что возрожденного «Клуба веселых и находчивых» участвовала сборная УПИ. КВН тогда считался делом чести вуза, и в команду чуть ли не в приказном порядке зачисляли всех талантливых студентов. «В институте мы слыли популярной и продвинутой музыкальной командой, поэтому в список включили и меня, — вспоминает Вадим. — Я сначала отказывался, но меня вызвал к себе сам ректор Набойченко…» Студент Самойлов согласился, но поставил условие: никаких переделок чужих песен, только авторский материал. И на двух первых играх возрожденного КВН парень с гитарой выходил к микрофону и пел собственные песни.

Молодежная редакция Свердловского телевидения обратила внимание на рок только в начале 1987 года. 24 февраля на съемки передачи «Молодежный клуб» с участием столичных групп «Браво» и «Рондо» пригласили делегацию из рок-клуба. В разгоревшейся дискуссии о творчестве москвичей активнее всех выступал Егор Белкин. Журнал «Марока» даже шутил, что «Свердловское телевидение заключило годовой контракт с Е. Белкиным на участие в диспутах, встречах, обсуждениях, митингах и демонстрациях».

Весной начинались съемки передачи с музыкой свердловских групп. В студии пытались создать нечто похожее на клипы. Под музыку «Кабинета» разыгрывалась шахматная партия бутафорскими фигурами. «Урфин Джюс» изображал на импровизированной сцене настоящую рок-н-ролльную страсть. Правда, результатов этой съемки никто в эфире не видел…

В последний день мая на заключительных концертах II фестиваля СРК в зале присутствовали две или три стационарные кинокамеры. Но куда делся отснятый материал — опять-таки непонятно. Только короткий информационный сюжет вышел в местных новостях вечером 1 июня.

Несмотря на то что рокеры постоянно торчали в здании телецентра (там подпольно или полуофициально записано немало альбомов), их появления в эфире носили случайный характер. Например, осенью 1987 года «Апрельский марш» пригласили поучаствовать в какой-то передаче о стройотрядах. По замыслу авторов, в финале программы стройотрядовцы должны были с мечтательными лицами, обнявшись, раскачиваться в такт под рок-ритмы. Специально для этого «марши» переделали абсолютно не танцевальную песню «Анимация» в еще более нетанцевальную инструментальную композицию. Началась съемка, зазвучала фонограмма, музыканты стали изображать виртуозную игру, а стройотрядовцы не знали, что им делать: ритма, в такт которому полагалось качаться, в «Анимации» почти не было. Молодежь в «целинках» обнялась, сделала мечтательные лица и принялась неловко переминаться с ноги на ногу. «Марши» давились от смеха…

Примерно тогда же в Свердловске появились первые бытовые видеокамеры, стоившие фантастически дорого. Благодаря им удалось зафиксировать для истории октябрьские концерты «Популярной механики» и «Звуков Му». Видеосъемка рок-концертов перестала быть чем-то из области фантастики.

1988 год прошел под знаком «Наутилуса Помпилиуса», и фрагменты его выступлений стали регулярно мелькать в московских программах «Взгляд» и «До и после полуночи». Подтянулось и местное ТВ — информация об успехах свердловских рокеров стала появляться в новостях и передачах для молодежи чуть чаще.

Монополия государства на телекартинку начала давать трещины. Появились первые кабельные сети, служившие альтернативой двум-трем стандартным телеканалам. В Свердловске пионером кабельного вещания стал микрорайон МЖК, жителям которого завидовал весь остальной город. В телестудию МЖК приглашали интересных собеседников: не только опального Бориса Ельцина, но и рок-музыкантов, в первую очередь — Владимира Шахрина, жившего в соседнем доме. Не последнюю роль в создании телевидения МЖК играл экс-редактор «Мароки» Леонид Баксанов, так что постоянное присутствие рок-клуба в кабельной сети вполне объяснимо.

III фестиваль СРК был полностью снят на видеопленку. По сцене, зрительному залу и фойе Дворца молодежи с камерами в руках перемещались Леня Баксанов и Ильдар Зиганшин, а к музыкантам и зрителям приставал с микрофоном молодой кинорежиссер Сергей Соловьёв (не путать с создателем «Ассы»). Чем обусловлен его выбор на роль интервьюера — не понятно. Сергей явно не чувствовал себя в рок-теме комфортно, и вопросы его отличались некоторой бессвязностью, но в конце концов главное — ответы.

1 марта 1989 года в Свердловский рок-клуб нагрянула съемочная группа Центрального телевидения. Для записи дебютного выпуска новой музыкальной программы «Чертово колесо» в маленькую комнатку № 64 набились Грахов, Пантыкин, Белкин, Шахрин, Гришенков, Женя Кормильцев и Вадик Самойлов. Разговор получился обстоятельный и интересный. Настя Полева сквозь толпу мужиков не пробилась, и вопросы ей ведущий Алексей Балабанов задавал прямо на лестнице. Программа вышла в эфир 13 июня. Беседа в ДК Свердлова дополнилась обращением к телезрителям Бутусова и Умецкого, в котором они подчеркнули, что остаются членами СРК и покидать его не собираются, а также рассуждением Александра Градского о пагубности быстро приходящей славы. С музыкальными номерами случился прокол: «трековскую» «Песню любви» проиллюстрировали слайд-шоу из фотографий «Урфина Джюса». Видимо, москвичи перепутали низкий голос Насти с высоким вокалом Пантыкина.

Главный редактор «Чертова колеса» Наталья Грешищева здорово помогла советским рокерам, и в том числе свердловчанам. Ставя музыкальные номера в свою программу, она подписывала документы, что песни нуждаются в перезаписи. В выделенное для этого время рокеры из разных городов совершенно бесплатно пользовались оборудованной по последнему слову техники студией в «Останкино», чаще всего, записывая свои новые вещи. Именно так «Апрельский марш» создал альбом «Звезда Полынь», который, правда, не вышел в свет из-за неудовлетворенности музыкантов качеством материала.

«Чертово колесо» посвящало свои выпуски обзору рок-жизни разных городов СССР. О Свердловске Грешищева и режиссер Андрей Гансон планировали снять несколько программ и даже собирали материал для них, но в июне 1991 года передачу неожиданно закрыли. Наталье Владиславовне с трудом удалось в простой авоське вынести из телецентра несколько кассет с уже вышедшими программами. К сожалению, не со всеми.

В октябре 1989-го Грешищева обращалась на Свердловское телевидение с просьбой предоставить материалы с IV фестиваля СРК. Местное ТВ действительно отсняло весь музыкальный праздник. На сцене и в зале постоянно работали пять больших камер, под стеной Дворца молодежи стоял вагончик с режиссерским пультом. Судьбой отснятого материала Свердловское телевидение интересовалось не особо. Оно легко поделилось с коллегами из Москвы фрагментами нескольких выступлений, а все остальное положило на какую-то очень дальнюю полку. Из пяти отснятых концертов пока обнаружены лишь полтора. Гораздо больший кусок фестиваля остался в архиве Кирилла Котельникова, который снимал его на бытовую видеокамеру.

С 1989-го на центральных каналах появлялось все больше свердловских групп. Например, «Апрельский марш» осуществлял эту экспансию совершенно целенаправленно, не гнушаясь самых «не роковых» программ. «Мы постоянно лезли и лезли в эфир, — говорит Евгений Кормильцев. — И это сработало — наши песни стали узнавать, причем не только в Свердловске. Мы не добились такого успеха, как «Наутилус» или «Чайф», но своего зрителя мы находили в самых разных городах. Участие в поп-шоу «Пятьдесят на пятьдесят» дало для нашего узнавания очень многое. Когда песню «Япония» показали в «Утренней почте» или в каком-то подобном говне, это стало большим прорывом. А то, что для этого приходилось играть на одной сцене с каким-нибудь Женей Белоусовым, вообще не важно. Для встречи именно со своей аудиторией необходимо воспитание публики с помощью телевидения. Не важно, называется это «раскруткой» или «образованием». Важна ротация».

При съемке последнего крупного рок-клубовского мероприятия — дня рождения в марте 1990-го года — произошел забавный казус. Операторы кабельного телевидения снимали весь концерт. Звук при этом для лучшего качества брали напрямую с пульта. Никто ничего против не имел. Однако звукооператор английской группы «The band of Holy Joy», привыкший трепетно относиться к авторским правам, просто выдернул несанкционированный провод из гнезда в пульте. В результате съемка англичан осталась без звука.

За все время существования телевидения в Свердловске в его эфире не появилось регулярной музыкальной передачи. Программа по заявкам «Каравай», которую вела любимица пенсионеров Анжелика Виноградова, не в счет — самым молодым исполнителем, попадавшим в ее плей-лист, был, наверное, Лев Лещенко. Появление первой регулярной музыкальной передачи стало возможным только после появления первого независимого телеканала.

Офис нового свердловского телевещателя, который поначалу скромно назывался Студией кабельного телевидения «Альянс», располагался в маленьком служебном помещении на крыше школы № 47. Одним из первых работников нового масс-медиа был Сергей Мишин. Возглавлял «Альянс», а впоследствии и «4 канал», Игорь Мишин, но с Сергеем они, как ни странно, в родственных отношениях не состояли. Должность у Сереги называлась оператор эфира, хотя никакого эфира еще не было — сигнал распространялся по кабелю. Мишин, аки Карлсон, сидел на крыше и следил за видеомагнитофонами, думая о музыке. Рок-н-роллу он был человек не посторонний — за его плечами было участие в группе «Не ваше дело!», числившейся кандидатом на вступление в рок-клуб.

Однажды на крышу к Сергею поднялся малыш — выпускник подпольной (по отношению к телеканалу) школы Алексей Амелько. На сказочного Малыша, правда, он походил мало. Он был крупен и круглолиц.

Алексей и предложил Сергею создать музыкальную телепрограмму. Он даже название для нее придумал. По его словам, словосочетание «Хит-Хаос» привиделось ему во сне. Подготовительная работа закипела.

30 апреля 1991 года «Альянс» окончательно стал «4-м каналом». «Хит-Хаос» вышел в эфир на два месяца позже — 16 июня. Поначалу концепция была простой — обзор музыкальной жизни города во всех ее проявлениях. Эта жизнь изобиловала событиями, и Леха с Серегой целыми днями носились по городу с единственной камерой. Мишин снимал, а Амелько с микрофоном пытал своих героев. «Хит-хаосовцы» были на все руки мастера: они сами снимали сюжеты, сами монтировали их при помощи двух бытовых магнитофонов, а затем сами вели программу. Конферанс не отличался замысловатостью. Например, рассказывая о фестивале «Регенерация-91», Сергей с Алексеем просто сидели на диване и, передавая микрофон друг другу, объявляли участников: «А потом на фестивале выступила группа «N»», «А еще выступила группа «N N» и т. п.»… Между этими анонсами демонстрировались отснятые номера.

«Конечно, поначалу мы вести себя в кадре просто не умели, — оправдывается Мишин. — Мы же по образованию не актеры и не журналисты. Я — железнодорожник, а Амелько вообще только среднюю школу закончил. Ничего, мы быстро учились».

Быстро развивалась и сама программа. Стоило на телеканал прийти первому письму, в адресе которого стояло «Хит-Хаос», как в программе тут же появилась рубрика «В редакцию пришло письмо». Счастливые ведущие торжественно зачитали первое свидетельство обратной связи со зрителями. Откликов сразу стало больше. К одному из них пришлось отнестись серьезно. Второкурсница инженерно-педагогического института Валерия Костюник угрожала юной музыкальной передаче страшными карами, если ее не возьмут в команду. Испугавшись такого резюме, «хит-хаосовцы» решили с соискательницей познакомиться. На всякий случай свидание назначили в людном месте — на концерте «Бригады С». Приглашение отправили почтой. Получив письмо с телевидения («да еще не электронное, а аналоговое, что в принципе непонятно сегодняшней молодежи»), Валерия на стрелку пошла.

Так в «Хит-Хаосе» появилась Лера. Продолжая линдгреновские аналогии, следует сравнить ее с фрекен Бок, но не получится. Лера оказалась юной веселой красавицей, пылко любящей «правильную» музыку. «Когда в город приезжал «Крематорий», мне хотелось всю программу посвятить им, но парни тратили драгоценное эфирное время на новости из филармонии и гастроли каких-то попсовиков. Меня это бесило, но я понимала, что концепция — дело важное».

Сергей Мишин, Валерия Костюник и Алексей Амелько, 1992. Фото Николая Землякова

Именно троица Амелько—Костюник—Мишин сделали лучшую и самую долговечную музыкальную программу на телевидении Екатеринбурга. Хотя и начинали они первыми, конкуренция все равно была жесткой. В середине 1990-х в Екатеринбурге количество телеканалов с собственным вещанием переваливало за десяток, и музыкальные передачи пытались сделать многие. Но «Хит-Хаос» развивался галопирующими темпами, и угнаться за ним никому не удавалось. Тем более что, в отличие от конкурентов, чужие клипы в эфир троица почти не ставила. Предпочтение отдавалось концертным съемкам, сделанным собственными силами. Постепенно в архиве программы скопились видеозаписи практически всех уральских музыкантов 1990-х, выступавших в разных жанрах. Если говорить о рокерах, то на кассетах с пометкой «Хит-Хаос» можно обнаружить выступления всех звезд — от «Наутилуса Помпилиуса» до «Птицы Зу», а также множество коллективов калибром поменьше.

Всего через два года после дебюта «ХХ» уже замахивался на сложные формы — они снимали видеоверсии альбомов. Для «чайфовских» «Детей гор» арендовали ТЮЗ, а «Позорную звезду» «Агаты Кристи» снимали на киностудии. Специально для этого арендовали съемочный кран. Благодаря крану один из операторов оказался на высоте, но вот снимать ему было нечем — камер на тот момент в распоряжении «Хит-Хаоса» было всего две. Объявили общий сбор, из Артемовского привезли еще две с тамошнего дружественного канала, с пятым съемочным агрегатом выручил Леня Баксанов… Снятые с пяти точек концерты получились настолько удачными, что «Агата Кристи» выпустила видеоверсию «Позорной звезды» как свой официальный DVD. Телесюжеты, изготовленные командой «Хит-Хаоса», стали появляться в музыкальных программах центральных каналов «Музобоз» и «Программа А».

Концепция, придуманная в начале пути, сохранялась. В эфире соседствовали новости из консерватории и кадры из какого-то фотоателье, где выступили вместе Макс Ильин и Сергей «Силя» Селюнин из питерского «Выхода». Программа стала популярной не только среди зрителей, но и среди музыкантов. За попадание в эфир «хит-хаосовцам», в отличие от столичных коллег, даже в голову не приходило брать с исполнителей деньги, поэтому в их передачах можно было увидеть молодые, еще мало кому известные «Смысловые галлюцинации», «Чичерину» и многих других.

Весь объем информации в еженедельный получасовой «Хит-Хаос» просто перестал влезать. Вдобавок к нему появились маленькие и оперативные новости «Хит-Хаос-Ньюз», выходившие сначала два раза в неделю, а затем и пять. Так «ХХ» стал не просто программой, но целым творческим объединением, хотя за громким названием стояла все та же троица. Скоро к двум существующим программам добавился «Ночной клуб Хит-Хаоса», который вел Алексей Амелько. Спонсором передачи стало австрийское пиво «Gesser». Бутылки с пивом стояли на специальной полке прямо над головами гостей, и к концу эфира их количество заметно уменьшалось. «Ночной клуб ХХ» выходил в прямом эфире, что иногда влияло даже на дорожную ситуацию в городе. Когда самолет, на котором в Екатеринбург летела группа «Браво», опоздал, музыкантов доставили в студию с милицейским эскортом, мигалками, сиренами и чуть ли не с перекрытием улиц. Даже работники ГИБДД понимали, что прямой эфир главной музыкальной передачи — дело святое.

Число программ нового творческого объединения увеличило шоу «Семен и Феликс». Вели его Шахрин с Бегуновым, которые показывали клипы интересных групп, перемежая их дурашливыми комментариями. Зрителям запомнились спецвыпуски «Семена и Феликса», посвященные, например, пятилетнему юбилею «Агаты Кристи», с демонстрацией детсадовских эмалированных горшков братьев Самойловых, какать в которые имеют право только самые послушные дети. Просуществовало шоу более двух лет.

К концу 1990-х «хит-хаосовская» троица начала выдыхаться. «Мы просто переросли этот формат, — рассказывает Лера Костюник. — Хотелось чего-то нового, большего. Наша беда, а возможно, и наша вина в том, что мы не воспитали себе замену». «Хит-Хаос-Ньюз» переродился в культурный блок ежевечерних новостей. «Ночной клуб Хит-Хаоса» стал «Ночным клубом 4 канала», куда приглашали уже не только музыкантов. Через несколько лет этот формат превратился в программу «Стенд» — лучшую аналитическую программу Екатеринбурга.

Лера Костюник и Сергей Мишин до сих пор работают на родном телеканале, но уже как продюсер и режиссер. Алексей Амелько в начале 2000-х с телевидением расстался, пытался заниматься молодыми поп-группами, работал в ночных клубах, теперь уже самых настоящих. В 2002 году он неожиданно умер.

Лучшие программы, снятые «Хит-Хаосом» в пору расцвета, до сих пор повторяют в эфире «4 канала», но только по самым торжественным поводам, вроде юбилея канала или Дня города.

«Там, на другой стороне холма»

(Прорыв за рубеж)

Музыкантам, как и всем активным гражданам страны, жившей за железным занавесом, хотелось съездить за границу, чтобы посмотреть, каково оно там. Но у рокеров к жажде удовлетворить обычное туристическое любопытство примешивалось и другое желание. Выступить перед иноязычной аудиторией, избалованной своими собственными звездами, — вот заветная мечта советских рокеров. Их главной целью было получить оценку своей музыки по гамбургскому счету, и не важно, где это произойдет — в Гамбурге, Копенгагене или Риме.

В начале 1970-х свердловскому «ЭВИА-66» удалось несколько раз съездить с концертами в соцстраны. В 1973 году для поездки в Болгарию юному Володе Елизарову пришлось срочно вступать в комсомол. На стадии заполнения выездных документов обнаружилось, что его еще в пятом классе за нецензурные стишки исключили из школьной пионерской организации без права на вступление в ряды ВЛКСМ. Человеку с таким пятном на биографии нельзя было позволить играть на гитаре в заграничной Варне. Володе срочно оформили комсомольский билет, что вряд ли хоть как-то сказалось на исполнении им гитарных соло.

В первой половине 1980-х границу СССР с музыкальными целями пересекала группа «Слайды», в 1984 году выезжавшая в западно-чешский Пльзень на юбилей сотрудничества завода Škoda и родного Уралмаша. Еще везло ансамблям политической песни. В составе одного из них, «Баллады», Михаил Симаков объездил всю северную Европу.

Музыканты-любители о таких гастролях даже не мечтали. «Наутилус» не для красивого словца пел об Америке, «где я не буду никогда» — эта предопределенность была законом социалистической действительности. Что-то начало меняться только с перестройкой.

В конце 1987 года Свердловский обком комсомола планировал поездку во Францию молодежной делегации. В ее состав должны были входить две рок-группы и бард, причем музыкальная квота не могла превышать 10 человек. Кандидатуры «наутилусов» отпали сразу — на тот момент большинство из них нигде не работали, а значит, и рассчитывать на выездные визы не могли. Возник план отправить в Париж «Кабинет» и «Чайф», причем Шахрин должен был выступать еще и сольно, в качестве барда. Что-то не срослось, и Владимир даже не узнал, что, по расчетам комсомольцев, он должен был развлекать французов и так, и этак.

Первой группой рок-клуба, вырвавшейся за границу, стал-таки «Наутилус Помпилиус». В сентябре 1988 года группа дала 12 концертов в девяти городах Финляндии. Выступали в маленьких клубах и кинотеатрах перед фильмом о русском роке «Серп и гитара» с участием самих «НП». Только заключительный концерт в Хельсинки прошел в большом зале. Все суточные «наутилусы» почти сразу спустили на подарки родственникам, поэтому постоянно хотели есть. Режиссер фильма Марьяяна Мюккянен, сопровождавшая «НП», искала любой повод бесплатно угостить музыкантов и даже выучила русское слово для таких случаев — «халява».

За кулисами концертного зала в Хельсинки голодным уральцам попался аппарат с пепси-колой, чипсами и сладостями, который, на удивление, принимал за финские марки советские пятнадчики. Его моментально опустошили. Вот обрадовались финны, открыв монетоприемник. На сытый желудок Пифа с Могилевским чуть не разбогатели — неподалеку стояли «однорукие бандиты». Новичкам везло — поначалу вывалилась куча монет, но азартные счастливчики спустили весь выигрыш в тот же автомат.

Аппарат на последний концерт выставили мощный, зал аж гудел. Финские зрители от переизбытка чувств нарезались. И один пьяный меломан умудрился заснуть, засунув голову в динамик. Наверное, до сих пор в его оглохших ушах слышится «Марш, марш левой!»

В марте 1989 года «Чайф» съездил в социалистический побратимский Пльзень. Это был ответ на визит в Свердловск чешской хард-рок группы «Extra Band». Ни она на Урале, ни «Чайф» в Чехии особого ажиотажа не вызвали — и там, и там местная публика любила свою музыку. Шахрину больше всего запомнился визит на знаменитую пльзеньскую пивоварню, где он узнал много нового о напитке, которому посвящал песни. Николай Грахов, входивший в ту же делегацию, был впечатлен посещением Пльзеньского «обкома комсомола». Принимающая и приглашенная стороны явно старались перепить друг друга. После этого самого запомнившегося момента Коля уже ничего не помнил.

Затем интенсивность международных рок-обменов несколько снизилась. «Сейчас мы пытаемся добиться, чтобы свердловские группы могли выступать за рубежом, — говорил Николай Грахов в интервью газете «ПерекатиПоле» (№ 2, 1989). — Нашим музыкантам сделать это несравнимо труднее, потому что в области международных контактов, впрочем, как и везде, существует мощная централизация. Выезд за рубеж зависит от чиновников в Москве, где оформляются основные документы. Вся информация тщательно отслеживается, канализируется; при первой возможности москвичи стараются протолкнуть своих людей».

Столичную оборону смогла прорвать «Агата Кристи». «Британский продюсер Ник Хоббс отсмотрел десятки советских групп, но понравилось ему наше выступление на Интершансе, — рассказывал Александр Козлов. — Он пришел к нам в гримерку, и в течение пяти минут мы обо всем договорились. Потом полгода ушло на бюрократические согласования». В декабре 1989 года «Агата» выступила на фестивале «New Beginnings» в Глазго в рамках Дней советской культуры в Великобритании.

Впервые попавших за границу уральцев поразило дружелюбие шотландцев, которых они представляли себе гораздо более чопорными. Когда Саша Козлов попросил случайного прохожего объяснить ему, где находится музыкальный магазин, тот чуть ли не за руку привел его к самым дверям. Так же дружелюбно местная публика встречала музыку «Агаты Кристи». Советский рок помимо них представляли еще две группы: «Не ждали» из Таллина и киевский «Коллежский асессор». Зрители всех принимали демократично, но дольше всего хлопали рок-опереточной музыке «Агаты Кристи». В ответ энергия со сцены просто фонтанировала.

В следующем году «Агата Кристи» выступила в Германии, Дании, Франции, Болгарии и на Кипре. В Касселе отыграли на фестивале «Come together», где работали на одной сцене с «Red Hot Chili Peppers». «Казалось, что по Европе мы разъезжаем больше, чем по России», — вспоминает Альберт Потапкин.

В Софию «Агату» пригласили на фестиваль «Рок за демократию», устроенный политическим движением, находившимся тогда в оппозиции к правящей компартии. За день перед концертом директора группы Лену Чистову пригласили в советское посольство, где стали проникновенно интересоваться, уместно ли группе из СССР играть для чуть ли не фашистской организации. Лена невинно похлопала глазами: «Мы просто приехали поддержать демократию». Крыть консулу было нечем. Через пару месяцев власть коммунистов в Болгарии кончилась, а «Агата» «реабилитировалась», отыграв на фестивале коммунистической молодежи на Кипре.

Благодаря активному участию Грахова в самых разных международных конференциях, информация о рок-клубе попала в европейские справочники по шоу-бизнесу. Организаторы фестивалей из-за рубежа начали сами звонить в Свердловский рок-клуб, и там им предлагали самые интересные группы. Так «Отражение» съездило в ГДР на международный фестиваль молодежной музыки в феврале 1990 года. Но у музыкантов не получилось прилететь вовремя, и они присутствовали на заключительном концерте только как зрители.

Летом 1990-го «Наутилус Помпилиус» все-таки попал в Америку, которой Бутусов пять лет назад навсегда говорил «Good Bye». 23 июля выступлением свердловско-ленинградской группы завершился ежегодный международный музыкальный семинар, проходивший в Нью-Йорке. Рокеры из Советского Союза впервые участвовали в семинаре, собравшем музыкантов из 30 стран.

Вячеслав Бутусов в Нью-йорке

«Несмотря на все проблемы, которые пришлось преодолеть нашей группе на пути в Новый Свет, поездка была чрезвычайно полезной, — заявил в интервью корреспонденту ТАСС Вячеслав Бутусов. — Хотя в последнее время у нас появилось больше возможностей узнать о том, что происходит на зарубежной сцене, ничто не может заменить живого общения. Мы все еще чувствуем себя отрезанными от основных направлений музыкальной жизни Запада, и это, наряду с языковым барьером, является одним из основных препятствий на пути к успеху у зарубежной аудитории».

Корреспонденту ТАСС, удивлявшемуся, почему «НП» не поет по-английски, Слава объяснил, что «петь надо на своем языке и о своих проблемах, а то, насколько это будет принято зарубежной аудиторией, зависит, прежде всего, от мастерства исполнителей. Язык музыки интернационален». Слова своего лидера «Наутилус Помпилиус» подтвердил, добившись аплодисментов на концертах в паре нью-йоркских клубов.

Весь следующий год «НП» много выступал в Германии и даже записывался там. Это происходило благодаря контракту, который группа заключила с немецкой фирмой «LRO Music». С ее главой Рифф ля Рош Бутусов познакомился на IV свердловском фестивале, куда та привозила команду из Ганновера. Рифф и ее фирма помогали и другим уральским группам.

«Настя» с их помощью несколько раз посетила с концертами Германию. В один из таких визитов склонные к авантюрам уральцы, имея на руках только немецкие визы, махнули в Голландию, куда их пригласили организаторы фестиваля молодежной культуры. На большом поле стояли несколько огромных шатров. В одних выступали студенческие театры, в других играла музыка. И публика, и большинство артистов были заметно расслаблены и немного заторможены. Причину этого свердловчане поняли, когда сразу после знакомства их голландский сопровождающий похвастался умением прямо в кармане сворачивать «косячок» и предложил гостям отведать травки. Те вежливо отказались.

Пройдя вслед за гидом в шатер-гримерку, уральцы удивились, обнаружив на столике богатый ассортимент напитков, явно выходивший за приделы их скромного райдера. Настя открыла бутылочку с холодным какао, другие музыканты — другие бутылочки. Тут прибежали организаторы — произошла ошибка, и гости попали в шатер, предназначенный для хедлайнеров, местной популярной группы. «Настю» проводили в собственную гримерку, но уже откупоренные емкости отбирать не стали.

Публика принимала группу хорошо. То, что слова не понятны, никого не смущало — мультикультурные Нидерланды привыкли к самым разным языкам. А музыка понравилась. Зрители начали бисировать. «Программа у нас тогда была небольшая, рассказывает Настя, — и всю ее мы уже исполнили, не оставив на бис ничего. Но организаторы успокоили: если публике понравилось, можно спеть лучшие песни еще раз, ничего страшного. И почти половину программы мы повторили на бис».

6 июля 1991-го «Агата Кристи» завоевала гран-при на фестивале молодых европейских групп «Open du Rock» во Франции. Этому предшествовала почти годовая эпопея. Как вспоминал Саша Козлов, «на этот фестиваль со всей Европы молодые команды присылают фонограммы, организаторы это все героически отслушивают, выбирают сто групп, которые в течении 50 уик-эндов отыгрывают живые концерты в одном из клубов в столице виноделия Бургундии городе Бон. «LRO Music» предложила нас французам, минуя первый тур. Летом 1990-го мы там отыграли. Приняли нас хорошо, но сначала было трудно понять, действительно ли мы достойно сыграли либо это просто вежливость принимающей стороны. Спустя три месяца из Франции пришел факс: «Поздравляем, вы победили!» Мы вошли в финальную тройку призеров. Ровно через год в Боне в зале конгресса проводился финальный концерт. После него нам объявили, что мы получили первое место, премию — 10 000 франков, несколько спонсорских призов».

Газета «Beaune et la cote», описывавшая финальный концерт, в котором уральцам пришлось соревноваться с группами из Парижа и Ирландии, назвала выступление «Агаты» фантастическим и посочувствовала тем, кто не смог его увидеть. Музыкальному напору свердловчан не помешала даже экскурсия по достопримечательностям Бургундии с обязательной дегустацией местной кухни и продукции знаменитых виноградников.

Одним из спонсорских призов оказалась огромная бутыль виски. В последний вечер в Боне ее распечатали, продегустировали, а потом не знали, что с ней делать: зараз самим не одолеть, а возить с собой откупоренную емкость не удобно. Стали наливать конкурентам из Ирландии. Те сначала не понимали этой щедрости, у них принято угощать не более чем одним дриньком, но списали все на причуды загадочной русской души и приступили к обстоятельному застолью. Заодно «Агата» споила хозяина гостиницы и местного полицейского. К утру виски кончился. С денежным призом тоже возникли проблемы. Получить его удалось только с помощью парижских знакомых — у советских граждан не могло быть кредитных карт.

В сентябре «Чайф» объехал с концертами итальянскую провинцию Эмилия- Романья. Чуть не случившийся две недели назад в СССР путч до сих пор волновал итальянцев. Группу из страны победившей демократии встречали на ура. Особым успехом пользовался Володя Желтовских — молодого красавца в красной рубахе и со скрипкой несколько раз едва не женили. «Чайф» дал пять концертов в разных городах и выступил на празднике коммунистической газеты «L’Unità», который пришлось дважды продлевать по требованию публики, желавшей еще и еще слушать уральцев.

«Чайф» в итальянском городе Имола, сентябрь 1991

Корреспондент местной газеты Фабрицио Россини побеседовал с Владимиром Шахриным в интернате аграрной школы «Скарабелли», где базировалась группа: «Владимир — рок-звезда в СССР. Как типичная рок-звезда, однако, он себя не ведет. Напротив, он воплощение открытости. Фронтмен группы «Чайф» охотно дает интервью: «Наша музыка развилась из ритм-н-блюза, которому мы привили русский дух. Это массовая музыка, понятная всем. В России критики говорят, что тексты «Чайфа» важнее мелодий. Здесь, где вы не понимаете наших слов, мы хотим показать, что так же важна и наша музыка»… В завершение лидер «Чайфа» делится своими впечатлениями о нашем городе: «Здесь народ улыбается, а еще стоит сильная жара. Везде очень чисто — видна любовь горожан. Моя первая мысль? Что моим дочерям понравилось бы здесь. Ах, я забыл про вино в интернате, где нас разместили: оно превосходно. Нам сказали, что его сделали ученики… У нас такое вино не попробовать даже в ресторане»» («Carlino Imola», 1991.09.03).

Про качество вина Володя упомянул не из простой вежливости. И через 15 лет он вспоминал ту продукцию итальянских студентов: «В этой академии было свое винное производство, и на вопрос, а можно ли попробовать местного вина, хозяева наивно ответили: «Конечно, сколько хотите, вот тут стоит ящик с вином…» Так что каждое утро после традиционного «бон джорно» мы ставили вопрос ребром: «А где, собственно, ящик?» Женщины, работницы студенческой столовой, выносили очередной ящик и с нескрываемым волнением наблюдали за завтраком «сибирских» мужиков».[38]

Пока «Чайф» дегустировал вина Италии, в Свердловске уже репетировал состав, специально собранный для покорения Запада. Владимир Елизаров и Александр Калужский назвали свой проект «East of Eden». Набрав опытных музыкантов, они с программой в стиле соул прошли жесточайший отбор на фестиваль «South by south-west» в Остине. Весной 1992 года «East of Eden» выступил в Техасе, но заокеанских продюсеров не заинтересовал. Калужский и Елизаров пытались покорить Америку и как сонграйтеры, но тоже без особого успеха. В конце 1992-го по дороге из Нью-Йорка в Калифорнию их машину остановил полицейский на одном из редких таможенных постов между штатами. Увидев гитарный чехол в багажнике, он поинтересовался, откуда они и какую музыку играют. Услышав ответ, полицейский согнулся от хохота: «Из России?! В Калифорнию?! Играть соул?! Проезжайте!»

«Тогда я не мог понять, что его так развеселило, — говорит Елизаров. — Только немного поварившись в музыкальном мире Лос-Анджелеса и увидев тысячи исполнителей, которые пытаются там пробиться, я понял, насколько самоуверенными мы казались».

В 1990-х выездная деятельность свердловчан поутихла. Даже «Агата Кристи» сбавила заграничные обороты. «Мы все равно группа не для Запада, — говорил Александр Козлов. — Наш музыкальный язык рассчитан на российскую ментальность. Гармонико-мелодические основы, которые мы используем, это все-таки русская музыка, в любом случае. Я, может быть, даже назвал бы это какой-то… советской музыкой. На другом уже уровне, более технологичном, более изящном, в упадническом стиле… Сделать из нас экспортный продукт было бы тяжело».

Снова выступать за границей состоявшиеся уральские группы начали только в конце века. К тому времени в большинстве крупных городов Европы и США уже сформировались обширные русскоязычные диаспоры. Бывшие сограждане и составили основную часть зрителей русских рокеров. В 2000 году специально для ностальгирующих эмигрантов даже собрался в классическом составе «Урфин Джюс», совершивший вместе с Настей Полевой мини-тур по США.

Эти вылазки только подтверждают правила, выстраданные всем русским роком: «Где родился — там и пригодился». На просторы мирового шоу-бизнеса наши рокеры (впрочем, как и французские, итальянские, испанские и еще много какие) так и не прорвались. Их аудитория четко очерчена границами бывшего СССР.

Альбомы 1991

«East of Eden». «In the red ghetto of the World»

Екатеринбургский ответ Майклу Макдональду и группе «The Doobie Brothers» представлял собой проект, как бы парящий над схваткой — никакого внутреннего противопоставления англо-американским рок-канонам (в данном случае, прежде всего американским), которое испытывал практически каждый отечественный рок-коллектив, желающий догнать и перегнать рок-н-ролльных законодателей.

Наоборот, идеей-фикс известных деятелей свердловского рока Владимира Елизарова и Александра Калужского была неприкрытая ассимиляция в американскую рок-культуру. И въехать в нее предполагалось (да так и было осуществлено) на горбе все той же группы «The Doobie Brothers». Точнее, на ее творческой манере и стиле, которые были беззастенчиво скопированы. Опыт и мастерство музыкантов, так же как безупречный язык автора текстов Калужского, позволили создать этакий клон среднестатистического американского бэнда, лишенного, тем не менее, каких бы то ни было характерных черт. И прежде всего, собственно черт свердловского рока, откуда музыканты и вышли.

Более-менее достойными опусами проекта получились те песни, которые несли актуальную окраску и политический подтекст («Мы узники холодной войны» или «Красное гетто мира») — в них ощущается хоть какая-то заинтересованность авторов и их же энергия. Все остальное наполнение альбома с индифферентными текстами вполне нейтрально и служит этаким красиво уложенным наполнителем, который призван оттенять более яркие перлы.

Само название группы, взятое в честь культового фильма с Джеймсом Дином в главной роли, вторично, если не третично. Не оригинален и весь альбом, при всем его совершенстве в плане как исполнения, так и записи. Он напоминает довольно симпатичный и милый, но совершенно нежизнеспособный гибрид бабочки и орхидеи.

Алексей Коршун, 2016

«Бит-Бардак». «Желтые сны Чернозара Селедкина»

В самом начале 1990-х в Свердловске как будто ниоткуда и сразу в большом количестве стали появляться совсем юные музыканты. Их столь же молодые слушатели с жадностью внимали «новой волне новой волны». Она обещала быть бесконечно разнообразной, современной и не склонной к почтению перед авторитетами. «Бит-Бардак» в этой компании считался одним из флагманов. Они хорошо смотрелись на сцене и умели играть поуверенней остальных сверхновых звезд своего поколения. «Бит-Бардак» находился на рубеже между старым и новым, между рок-клубом и «революционной» молодежью. Они были своего рода часовыми на этой границе.

В своем втором альбоме с кичливым названием музыканты пытаются сочетать декадентскую мрачность пост-панка с присущей свердловскому року усложненностью и некоторой вычурностью. К сожалению, скверное качество записи и плоские электронные барабанчики, в которых угадывается знаменитый советский резиновый ударный комплект «Форманта», лишь отдаленно передают тот напор, который знаком посетителям концертов четвертьвековой давности в ДК на Сурикова. Музыка несколько бардачна, излишне эклектична — тут вам и ска («Трахтибидох»), и вальсок («Матрос»), но генеральная линия, конечно, пост-панк. Часто надрыв и рассерженные интонации вокалиста кажутся искусственными, театрально-цирковыми. Но иногда встречаются удивительные прорывы. Клавишно-гитарный проигрыш из песни «Февраль» сделал бы честь «The Birthday Party». А главный хит группы, медленную, сурово-ироничную «Водобоязнь», не постеснялись бы исполнить и «Bauhaus».

Дмитрий Мелких, 2016

«Группа Макса Ильина». «Гадкие лебеди»

Макс очень просил будущих рецензентов не упоминать слова «хард». Просьбу эту выполнить нетрудно — в его дебютном альбоме практически нет ничего тяжелого. К сожалению, помимо харда, в «Гадких лебедях» нет еще многого: четкого вокала (голос завален куда-то далеко за инструментал), качественной записи, хороших барабанов (слышен один дребезг) и оригинальных аранжировок. Правда, есть в альбоме и положительные моменты: приятные стихи и хорошая гитара самого Макса. Если говорить об альбоме в целом, то на что-то большее, чем просто демонстрационка, он явно не тянет. «Гадкие лебеди» — это из Стругацких. А данная работа скорее напоминает героя Андерсена. Но не стоит забывать, что гадкого утенка ожидало большое и красивое будущее.

Д. Лемов

(«Рок-хроника», 1991, № 4 (7).

P. S. 2015. Не отметил я тогда особо песню «Чаепитие в горящем доме», а зря. Сейчас-то понятно, что тогда и дом уже вовсю горел, и чаи в нем гонять не переставали. Это действительно очень по-русски. Этакий «Пир во время чумы» ХХ века…

Дмитрий Умецкий. «Другой»

В своих сольных работах музыканты часто стараются предъявить миру то, что им не удавалось реализовать в составе коллективов. Еще не остынув от последнего хождения в «Наутилус», Дмитрий Умецкий выпустил свою собственную пластинку. Слушаешь ее и недоумеваешь: неужели именно это он хотел, но не мог высказать, будучи в «НП»?

Первая песня, «Дорога в Иерусалим», может заинтересовать слушателя хотя бы тем, что он впервые слышит голос Умецкого (если не считать нескольких фраз в «Алчи Алчи» и рефрена в «чайфовской» «Ты сказала»). Да и песня со своим восточным колоритом неплоха. Но со второго трека понимаешь, что заунывность — не дань ориенталистичной традиции, а непременное свойство всех номеров диска. Однообразные мелодии, странная манера пения: голос делает эмоциональное ударение на последнем слоге каждой строки, отчего все приобретает оптимистично-бравурное и даже слегка придурковатое звучание. Сначала эта фишка прикалывает, с десятого раза начинает раздражать. Становится скучно… Даже призыв «Попробуй быть хорошим» в финале альбома, действительно неплохо звучащий на фоне предшествующей нудотени, не спасает положения. Тянет в сон… Если вас мучает бессонница — первый сольник Умецкого быстро поможет вам крепко заснуть.

Не дает забыться тяжелым сном только одна мысль. Гораздо чаще, чем для самовыражения, сольники выпускаются, чтобы успеть монетизировать остатки популярности, сохранившиеся после распада звездной группы. Неужели «Другой» — просто попытка срубить?!. Нет! Спать, спать, спать…

Д. Лемов, 2016

«Инсаров». «Бритва»

Когда в открывающей альбом песне «В землю» слышишь бас-гитару, выведенную вперед, подпевающую и даже как-то подстанывающую мелодии, хочется понимающе усмехнуться: «Еще бы, ведь это сольный проект отличного басиста Антона Нифантьева!» Но улыбнуться не успеваешь — вступает вокалистка, и ты с головой погружаешься в обволакивающую пучину настоящей музыки. Становится не важно, что, как и зачем играет, отдельные краски сливаются в мерцающий фон, оттеняющий завораживающее пение Алины Нифантьевой. Она иногда поет в полный голос, порой переходит чуть ли не на речитатив, но в основном звучит нежный и сексуальный полушепот. Доводилось слышать сравнение «Инсарова» с «Cocteau Twins», но при чем тут заморская Элизабет Фрейзер! Ведь это именно Алина нашептывает именно в твои уши… Мелодии чуть монотонны, но не надоедливы, а завораживающе гипнотичны. Финальный страстный «Голод» завершает этот десятипесенный сеанс эффектным пробуждением. Альбом кончился, но легкое головокружение еще долго преследует слушателя…

В 1996 году «Бритву» переиздали на CD с чуть измененным звуком и другим порядком треков. Легкая смена саунда впечатления от песен не изменила, но перетасовка номеров сбила изначальное ощущение концептуальности…

Д. Лемов, 2016

«Наутилус Помпилиус». «Родившийся в эту ночь»

Эта пластинка появилась в продаже практически одновременно с «Разлукой», вышедшей на виниле спустя пять лет после записи. Многие покупали оба диска вместе, и сравнения были неизбежны.

Клавиши и саксофон заменили гитары — это первое, что бросается в уши. Вокал Бутусова на их фоне стал гораздо беззащитней. Кажется, что острые гитарные звуки больно ранят обнаженный голос. Из-за этого песни «Наутилуса», и раньше особым оптимизмом и бодрячеством не отличавшиеся, теперь звучат гораздо депрессивнее. «Черные птицы» и «Падший ангел» способны вогнать в тоску любого весельчака.

Мелодии угловаты, спеть их невозможно, поэтому на большинстве треков звучит просто речитатив. Кажется, что Славе труднее стало натягивать мелодии на кормильцевские стихи, что он хочет быстрее протараторить не очень внятную текстовую сумятицу и отдышаться на долгом проигрыше. Там, где Бутусову есть что петь, он поет. Причем поет так, что сама собой выводится проверенная временем формула: «Наутилус Помпилиус» = Бутусов + любое количество переменных величин.

Д. Лемов, 2016

«Признаки жизни». «Тихие радости»

Один мой приятель, узнав, что я занялся оцифровкой наследия рок-клуба, поинтересовался, не попадался ли мне альбом группы «Признаки жизни». Я удивился — неужели кто-то еще помнит этот коллектив даже не из второго, а из третьего ряда рок-клубовских команд? Но приятель, несмотря на совсем нетворческую профессию и суровое окружение, нежно любит «The Cure», а значит, музыка «Признаков жизни» не могла не запасть ему в душу и память.

В песнях «ПЖ» слышится та же завораживающая монотонность, что и в композициях их британских аналогов. Правда, если в композициях «The Cure» главную роль играет заунывно-пронзительный голос Роберта Смита, то в музыке «Признаков» на первый план выдвинута гитара Михаила Постникова, а мужской и женский вокалы убраны куда-то назад — они явно второстепенны. Чтобы разобрать текст, приходится сильно напрягать слух, после чего испытываешь легкое разочарование. Слова явно нужны только для того, чтобы Татьяна Рогова и Виктор Дворкин пели не просто вокализ.

Дружба «ПЖ» с «Апрельским маршем» проявилась не только в том, что Михаил Симаков исполнил на «Тихих радостях» партии духовых и мандолины. Как и их старшие товарищи, «Признаки» старались ориентироваться на более актуальные музыкальные тенденции, что выгодно выделяло их из сонма хардовиков и металлистов. К сожалению, обратить внимание на это выделение успели немногие — созданные уже на излете СРК «Признаки жизни» быстро растворились в наступавших 1990-х.

Д. Лемов, 2016

«Птица Зу». «Шальной шкаф»

30 лет назад один журналист назвал Верхнюю Пышму «уральским Ливерпулем». Сравнивались города не в музыкальном смысле, а в кадровом — как поставщики талантов в метрополию. После альбома «Шальной шкаф» вполне можно было бы назвать Первоуральск «уральским Манчестером», причем именно в музыкальном смысле. Свою дебютную запись юные «птицезушники» сотворили под явным впечатлением от «Happy Mondays», причем несколько перестарались. Шон Райдер, как известно, поет мимо нот, но умудряется делать это на удивление музыкально, что придает его песням непередаваемый шарм. «Птица Зу» изо всех сил постаралась петь, как «НМ», то есть «мимо нот», но шарма у нее не получилось. Непонятно, почему Юра Цалер не решился петь сам — возможно, он чересчур музыкален для поставленной задачи. В итоге на вокал пригласили Эдуарда «Бэню» Петухова. Возможно, он и способен спеть нота в ноту что угодно, но в «Шальном шкафу» он на каждой песне дает такого петуха, что хватило бы не на один курятник.

На втором треке начинаешь жалеть, что нет возможности выключить вокал и слушать только инструментальную подложку. А она заслуживает внимания. Удивительным образом юные первоуральцы, никогда не слышавшие FM-радиостанций по причине их отсутствия в Уральском регионе и в глаза не видавшие CD, умудрились быть в курсе последних тенденций музыкальной моды Британии. Лихой мэдчестер со всеми положенными скрэтчами — и всего в нескольких километрах от азиатской границы. Конечно, тексты, мягко говоря, наивны, но кто знает, о чем пел Шон Райдер в свои 17 лет? Если бы братья Цалеры не постеснялись распространить эту запись, то еще в 1991 году можно было предсказать, что они далеко пойдут. Талант не спрятать ни за каким вокалом!

Д. Лемов, 2016

«Солянка им. Бобы Докутовича». «Изгой»

Жесткая гитарная музыка — вполне актуальное блюдо на начало 1990-х. Звуки скрипки придают ей легкий привкус интеллигентности, что идет только на пользу альбому в целом. Неплохие тексты с пикантной горчинкой социальности, но без оголтелой революционности, которая в 1991 году уже вызывала у потребителей рвотный рефлекс. Крепко сваренная запись, позволяющая распробовать каждое слово и каждый звук. Сделано все, чтобы «Солянка» стала вкусным и питательным блюдом, способным насытить и гурмана, и массового едока.

Но не стала. «Солянка» чуть опоздала к обеду и не дождалась ужина. Когда «Изгой» был готов, и на кухне, и в столовой уже царил бардак. Все было густо и ласково залито приторным сладким сиропом, и никто не понимал, что надо подавать и как бороться с общим несварением. Если бы «Изгой» вышел года на 4 раньше или, наоборот, на десятилетие позже, статьям в нынешних кулинарных рок-энциклопедиях, возможно, пришлось бы потесниться.

Д. Лемов, 2016

«Чайф». «Четвертый стул»

Возвращение к корням — дежурное развлечение рок-звезд со всего мира. Но по настоящему серьезным такое ностальгическое действо может сделать только творческий рост самих музыкантов. Лишь тогда их обращение к истокам станет заметным и понятным всем.

К 1991 году «Чайф» уже стал популярной группой со сформировавшимся стилем. У коллектива, крепко вставшего на ноги, появились возможность и желание оглянуться назад. Родословная «чайфовской» музыки вполне очевидна, и музыканты вовсе ее не скрывают. Остроумно цитируя «Т. Rex» в песне «Вчера была любовь», они отдают дань уважения своим великим предкам. Но гораздо больший интерес для «чайфов» представляют первые страницы их собственной, на тот момент семилетней истории. Треть из дюжины треков альбома — номера из первых пленок Шахрина 1985 года. Они записаны заново, но разница не только в другом техническом уровне и возросшем мастерстве. Старые номера перепеты мужчинами, повзрослевшими на шесть лет, прошедшими и огонь, и воду, а уж медные трубы и подавно. Поэтому и лиричная «Я был солдатом», и программный «Мой блюз», не поменяв сути, звучат совсем по-другому, более зрело, что ли. Даже в шизоидном «Квадратном вальсе» слышится уже не юношеское озорство, а чуть ли не вопль мужика, переживающего кризис среднего возраста. Практика подобного переосмысления старых песен прижилась — из нее выросли все многочисленные «Оранжевые настроения». Новые песни не проигрывают старым. Харизматичные «Ковбои», «Неохота», заставляющая вспомнить времена «Дерьмонтина», ставшая всенародным хитом «Не спеши». Особых похвал заслуживает дуэт с Настей «Всему свое время» — номер, написанный по всем законам драматургии.

Саксофон, рояль, струнный ансамбль разнообразили звучание, но в то же время сделали его мягче и спокойнее. Дело не в том, что для так и не снятого фильма, к которому эти песни записывались, прежняя, немного агрессивная, угловатость группы не подходила. Просто «Чайф» вырос и, в отличие от кинокартины «Четвертый стул», состоялся.

Д. Лемов, 2016

Юрий Хазин/Вадим Кукушкин. «Матвей»

Если и были в свердловском роке истинные модернисты, способные сравниться в оригинальности и неожиданности музыкальных фраз и поэтических диссонансов с питерскими абсурдистами Джорджем Гуницким и Борисом Гребенщиковым (на раннем этапе их совместного творчества), то это, без сомнения, Вадим Кукушкин и Юрий Хазин. Песенный цикл «Матвей» — первое, и, скорее всего, единственное полноценное, законченное и цельное произведение в стиле русского дада-рока. В этих песнях есть все главные отличительные свойства дадаизма, модернистского течения начала XX века: иррациональность, кажущаяся бессистемность, анархизм и, главное, полное равнодушие к стереотипам и клише восприятия художественных объектов, которые существуют в общественном сознании.

Если в качестве своей цели авторы преследовали достижение музыкально-поэтического безумия с примесью обэриутской несуразности, то они этого не только достигли, но даже несколько перестарались, получив произведение, замешанное на вызывающе-циничной галюциногенности ленноновской «I’m The Warlus». По сути, Матвей — это тот же Морж из стихотворения Льюиса Кэрролла, пересаженный на мутно-туманную почву поздне-перестроечной России. По крайней мере, в своем вербальном отображении посредством стихов Вадима Кукушкина.

При попытке же разобраться в происхождении музыкальных источников мы рискуем запутаться в мысленных водорослях и лианах подсознания, из которых, кажется, только и состоит фантазия автора музыки Юрия Хазина. В «Матвее» полностью отсутствуют даже намеки на сияние, которое источала музыка группы «Встречное движение» — она предельно безысходна, как вялотекущий конец света. Впрочем, по мере развития фантасмагории «Матвея» понимаешь, что лучше всего прекратить сопротивляться и покориться странному визгливо-таинственному потоку звуков, исторгаемых инструментами и отстраненными голосами вокалистов, погрузиться в этот бесконечный кошмар, как дохлая лошадь в трясину, и получить с последним аккордом, как ни странно, удовольствие.

Алексей Коршун, 2016

«Рок-н-ролл — мой выбор, этот выбор неплох»

(Эпилог)

Закончились история Свердловского рок-клуба, история Свердловска, история СССР. Началось время новой России, Екатеринбурга, нового уральского рока. Поначалу этот рок являлся естественным продолжением старого. Группы-лидеры по-прежнему колесили по пространству, вдруг ставшему называться СНГ. Волновали «Чайф», «Агату Кристи» и «Настю» не новые флаги на новых пограничных постах, а общая экономическая ситуация. Отпущенные цены взлетели вверх, и публика все больше думала о хлебе, а не о зрелищах. Гастроли перестали приносить прежний доход. Рокерам пришлось приспосабливаться к новым условиям. Многие подались в столицы, где и публика побогаче, и инфраструктура поразвитее, да и гастролировать из центра страны проще. В Питер вслед за Вячеславом Бутусовым перебрались Егор Белкин и Настя Полева, а затем и «серебряный состав» «Наутилуса» (правда, только временно). В Москве прописались «Агата Кристи» и «Собаки Качалова» Макса Ильина. В столицу переехали Любаня Трифанова из «Евы», Сергей Курзанов из «Флага», Андрей Балашов, Ольга Лебедева, позже — Алексей Могилевский. Впрочем, заделаться москвичами получилось не у всех. После нескольких лет безуспешных попыток покорить столицу вернулись на родину Александр Пантыкин и Сергей Кондаков.

Многих судьба забросила совсем далеко. Евгений Писак и Аркадий Богданович живут в Израиле, Альберт Потапкин — в Хельсинки, Ирина Ковтун из «Евы» играет рок в Пизе, а Александр Калужский учит детей в Сан-Диего. Свердловские рокеры густо рассеяны от Канады до Австралии. Из всех континентов только в Антарктиде не живут те, кто точно знает, чего не пьет Ален Делон…

Большинство тех, кто остался на Урале, вернулись к прежним профессиям — инженеров, архитекторов, музыкантов оркестров и ресторанов. Впрочем, рокерам легко давались и новые виды деятельности — они работают радиоведущими, программистами и организаторами фестивалей. Вот только с бизнесом не очень заладилось, хотя несколько успешных предпринимателей среди выходцев из СРК найдется.

Для большинства рок опять превратился в хобби, правда, теперь с сильным привкусом ностальгии по 1980-м. Некоторые не брали инструменты в руки лет двадцать, зато другие, даже работая дворниками, годами лелеяли мечту о создании произведения, от которого мир вздрогнет.

К середине 1990-х Свердловский рок-клуб превратился уже в городскую легенду. Вновь напомнила о славном музыкальном прошлом студия Александра Пантыкина «Tutti Records», выпустившая в 1996–1997 гг. «Антологию уральского рока». В серию компакт-дисков вошли записи «Урфина Джюса», «Трека», Егора Белкина, Насти Полевой, «Отражения», «Агаты Кристи».

К этому времени и в строю, и в родном городе остался только «Чайф». Через несколько лет к боевой ветеранской когорте присоединились «Смысловые галлюцинации», часто подчеркивавшие, что они еще из того, рок-клубовского поколения. Но где же племя младое, незнакомое, которое неизбежно должно вырастать за спинами передовиков?

Группа «Смысловые галлюцинации», 2000-е. Фото Александра «Ежа» Осипова

Молодежи в начале 1990-х пришлось сложнее всех. Рок-клуб, предоставлявший репетиционные комнаты и возможность выступать, закрылся. Рок-Макаренко Рудольф Стерхов, возившийся с молодняком, занимался радио. Из комнат в домах культуры, закутков в общежитиях и уютных подвалов юных рокеров безжалостно изгоняли — любой свободный квадратный метр, сданный коммерсантам, стал приносить владельцам неплохую прибыль. В городе открывались клубы, но заточены они были совсем под другую музыку, и уж точно не под дебютантов. Музыкальным плюсом начала 1990-х можно считать вал самой разнообразной западной музыки, хлынувший на российский рынок. Этот поток многим расширил сознание и дал свежие и интересные источники вдохновения.

Единственным залом, где в Екатеринбурге можно было услышать местные молодые группы, был в середине 1990-х рок-центр «Сфинкс». Его организовал клавишник и менеджер одноименной группы Владимир Ведерников. Он охотно предоставлял сцену своего клуба в центре города для выступлений всех желающих, не делая особых различий между представителями разных стилей. Однако этого было мало. Молодежи не хватало постоянной помощи и консультационной поддержки.

Летом 1998 года Рудольф Стерхов предпринял попытку возродить СРК, причем на старом месте. Администрация бывшего ДК им. Свердлова, а теперь ДК УВД, встретила Рудика с распростертыми объятиями — учреждение культуры тихо загибалось и новому/старому арендатору страшно обрадовалось. Стерхов решил осовременить формат рок-клуба и занять под него малый зал на втором этаже, сделав там сцену, стоячий партер и сидячие VIP-места. Успели даже подготовить проект отдельного входа с наружной лестницы. Рудольф был готов идти с разработанным бизнес-планом в банк за кредитом, но решил отложить этот вопрос до сентября. В августе грохнул кризис…

В какой-то мере тем, кто стартовал в начале 1990-х, было не легче, чем их коллегам, начинавшим на десять лет раньше. Точнее, трудности у тех и других были разные. Да, «старикам» не давали выступать, но их грела мысль, что их талантам противостоит огромная государственная машина. Идеология рухнула, все препоны исчезли, но проблем, пускай и других, у молодого рокера не стало меньше.

Ты написал песни, сколотил группу, выступил перед толпой в двести человек. Они тебе похлопали, сказали: «Ты крут, чувак!» И что дальше? Ты убедил в своем таланте студию, записал альбом, ты держишь в руках свой CD, выпущенный тиражом 500 штук, твою песню слышали по местному радио все друзья! И что дальше? Как стать звездой или хотя бы заработать на жизнь своей музыкой? Почему все с понятием «уральский рок» ассоциируют этих треклятых «наутилусов» и «чайфов», а вовсе не тебя?! Через четыре года ты опять играешь перед теми же двумя сотнями тусовщиков, и половина дисков так и не продана, и разговоры о твоей крутизне тебя уже бесят, и вообще, пошло оно все…

Так и не сумели пробиться к всероссийскому зрителю многообещающие екатеринбургские группы «Ad Libitum», «Katherine’s Favorites», «Алетейя», «Веселые бонбондировщики»… У них просто кончились силы. Дело не в деньгах — группа «Black Cat Bones», которую возглавлял сын мэра Екатеринбурга Стас Чернецкий, никаких материальных проблем не испытывала, но и она известности за пределами города не добилась. Пробиться было просто невозможно. Механизмы, вытянувшие наверх провинциальный «НП», уже поломались, а для новых лифтов еще не натянули тросы.

Ситуация начала меняться только в конце ХХ века. Организованное в 1998 году Михаилом Козыревым «Наше радио» вызвало новый всплеск интереса к отечественному року, причем молодому. Столичные лейблы стали вкладываться в провинциальные таланты. Как пробка из бутылки, выскочила «Чичерина», упорным трудом пробились «Смысловые галлюцинации», начала неторопливое восхождение «Сансара».

Поменялась ситуация и в самом Екатеринбурге. Появились радиостанции «Пилот» и «Рок-Арсенал», ставящие в ротацию местные группы. Организованный в 2000 году Евгением Горенбургом фестиваль «Старый Новый Рок» с первых лет существования активно работает с молодежью. Каждый год в отборочную комиссию, куда входят Алексей Хоменко, Владимир Шахрин, Михаил Симаков, поступают около двухсот заявок от молодых уральских групп. «Треть из них вполне могла бы заменить нас тридцать лет назад, если бы нас не было, — считает Хоменко. — Свердловский культурный слой оказался таким толстым и плодородным, что до сих пор дает всходы. А так как на Урале бананы не растут, а растет только картошка, то даже сейчас, в эпоху глобализации, местные молодые музыканты чем-то похожи на своих предшественников. Если взять и стереть из памяти «Наутилус», «Чайф», «Смысляков», на их место встанут точно такие же по уровню нынешние молодые группы».

Фестиваль «Старый Новый Рок». Фото Александра «Ежа» Осипова

Свердловскую рок-традицию не задушишь, не убьешь ни идеологическим давлением, ни шоу-бизнесом, ни наисовременнейшими музыкальными технологиями. Она сохранится, пока уральцы не перестанут сочинять музыку и стихи. «Как бы молодые группы не хотели откреститься от старшего поколения, стоит им заматереть, и вдруг проступают в их музыке знакомые черты рок-клубовских времен. Появляются торжественность, основательность. Природа, архитектура, атмосфера города берут свое», — со знанием дела утверждает Сергей Бобунец.

«Сегодня в Екатеринбурге триста—пятьсот молодых групп, — говорит Владимир Шахрин. — Точно посчитать просто невозможно. Это здорово, что людям нравится играть, нравится творить, нравится сочинять. Когда я еду на машине по городу, я постоянно вижу ребят с гитарными кофрами. Я этому очень рад, потому что играть музыку — это здорово!»

* * *

И напоследок самый главный вопрос: почему все ЭТО случилось именно в Свердловске? В чем отличие столицы Среднего Урала от других городов, например, от соседнего и демографически очень похожего Челябинска?

Многочисленные герои книги отвечали на этот вопрос по-разному. Музыканты говорили о культурных традициях Екатеринбурга, архитекторы рассуждали об уральской готике и высоком природном радиационном фоне, журналисты вспоминали традиции вольнодумства.

Самую взвешенную и научно обоснованную гипотезу предложил Николай Грахов: «Свердловск — это крупнейший научно-интеллектуальный центр. Здесь большая концентрация как творческой, так и научно-технической интеллигенции, то есть было кому творить и было кому потреблять это творчество. Свердловск находился на оптимальном расстоянии от столиц. С одной стороны, нашей молодежи было проще съездить в Москву или Питер, чем сибирякам, то есть она была в курсе свежих культурных тенденций. С другой стороны, Урал находился от той же Москвы достаточно далеко, чтобы выпускники вузов не уезжали туда на ПМЖ. Москва не «высасывала» Свердловск, как, например, Горький или Казань. Огромное количество предприятий ВПК предоставляли выпускникам вузов работу. В целом на Урале 85 % городского населения, и у рока, который является городской музыкой, имелась обширная социальная база. Все это создало предпосылки для возникновения феномена свердловского рока».

Слова президента — идеальное завершение для книги в жанре «опыт исторического исследования». Но закончить почему-то хочется объяснением того же феномена от гитаристки «Евы» Любани Трифановой: «Все дело в Уральских горах. Неважно, что их не видно во время прогулок по городу. Магнетизм-то никуда не делся. Когда я подлетаю к Екатеринбургу, я ощущаю эту энергию всеми своими фибрами, они совсем по-другому вибрируют».

Примечания

1

В будущем — клавишник группы «Настя».

2

В будущем — участник группы «С-34», звукоинженер группы «Чайф».

3

В будущем — поэт, режиссер и лидер группы «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе».

4

В будущем — лидер группы «Доктор Фауст».

5

В будущем — гитарист группы «Апрельский марш».

6

Гитарист групп «Р-клуб», «Урфин Джюс», «Наутилус Помпилиус» и «Настя».

7

В будущем известный рок-дизайнер.

8

В будущем лидер группы «Наутилус Помпилиус».

9

В 1980-х лидер группы «С-34».

10

В 1989–1992 годах — редактор газеты «Рок-хроника».

11

В будущем лидер группы «Змей Горыныч бэнд».

12

В будущем — клавишник групп «Слайды», «Рок-полигон», «Наутилус Помпилиус» и «Внуки Энгельса».

13

В 1986 году редактор самиздатовского журнала «Свердловское рок-обозрение.

14

В будущем — лидер группы «Флаг».

15

В будущем — клавишник группы «Топ».

16

В будущем — известный российский кинорежиссёр.

17

В 1980-х лидер группы «Каталог».

18

В будущем гитарист групп «Слайды», «Рок-полигон», лидер проектов «Внуки Энгельса» и «East of Eden», саунд-продюсер многих свердловских коллективов.

19

В 1980-х музыкант группы «Каталог».

20

В 1983–1984 годах — лидер группы «Рок-полигон», в дальнейшем — известный исполнитель русского шансона.

21

В 1983—1989-м — бас-гитарист группы «Наутилус Помпилиус».

22

«Космогония».

23

Видимо, автор имел в виду «Tubeway Army».

24

УВД и УКГБ по Свердловской области.

25

Цитируется по газете «Рок-хроника» № 3(6), 1991.

26

басиста «Аквариума» Александра Титова.

27

Цитируется по журналу «Уральский следопыт», 1988, № 12.

28

Цитируется по «Рок-культура глазами социологов. Информационно-методические материалы». Свердловск, 1989.

29

Цитируется по интервью в журнале «Уральский следопыт», № 12, 1988.

30

Там же.

31

Цитируется по: Житинский А. «Путешествие рок-дилетанта», 1990.

32

Там же.

33

«Молодой коммунар» (Тула), 28.01.1989.

34

Сергей Лукашин. «Слово о полку Водопадове».

35

«Московский комсомолец», 23.12.1988.

36

Из интервью Рудольфа Стерхова газете «Хроника рок-дизайна» № 3, 1990.

37

Цитируется по книге Николая Мейнерта «Наутилус Помпилиус» Nutus (Таллинн), 1991.

38

Цитируется по: Владимир Шахрин. «Открытые файлы». 2006.

Content

Дмитрий Карасюк
История свердловского рока 1961-1991
От «Эльмашевских Битлов» до «Смысловых галлюцинаций»

1960–1970-е. «Раньше было совсем другое время»

«Помню, был я пионером…» (1960-е. Беседочный период)

«Ты замечательно играл на гитаре, ты мило пел озорным тенорком…» (Первая рок-звездочка)

«Пришли гитару мне, своей я забиваю гвозди» (Проблемы с инструментами)

«Я люблю слушать современный рок-н-ролл…» (Формирование вкусов уральской публики)

«Школы, школки, университеты…» (1970-е. Студенческий период)

«Сыграют всё — от Розенбаума до Баха» (Профессионалы)

«Мастер дядя Коля» (Николай Грахов)

«С нами танцуй, с нами вместе танцуй» (Дискотеки)

«И сам Куцанов говорил, между прочим, что ты пацан, но музыкант с головой…» (Рокеры и музыкальное образование)

«…Играл на басу в школьной команде» (1975–1980. Переход к самостоятельному творчеству. «Сонанс»)

Альбомы 1980

1981. «Что внутри — не знал почти никто…»

«Он всем нравился, этот наш рок-н-ролл» (1981. Хроника)

«Помог архитектурный институт…» (Рок-фестиваль на приз САИ)

«В который раз я вижу рок-н-ролл» (Рок-дизайн)

«Вот я стою на сцене перед огромным залом» (Фестиваль в Баку)

Альбомы 1981

1982. «Физиология звукозаписи»

«Чем играю дольше я, тем я больше сам вырастаю» (1982. Хроника)

«На бобину смотаны нервы» (Звукозапись по-уральски)

«У Саши Башлачёва полна дарами чаша» (СашБаш в Свердловске)

Альбомы 1982

1983. «Тупик»

«Их худсоветов орда» (1983. Хроника)

«За что же люблю я тебя, трех революций отец» (Знакомство с ленинградскими коллегами)

Альбомы 1983

1984. «Дайте им понятных песен»

«Мне мораль читает моральный инвалид» (1984. Хроника)

«Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придут за тобой» (Рок-н-ролл и власть)

Альбомы 1984

1985. «Мы уже устали ждать…»

«Я провернут через мясорубку дней» (1985. Хроника)

«Снимите с нас строгий ошейник, он нам начал давить» (Борьба за рок-клуб)

«За каждой строчкой мы видим конкретных людей» (Поэты уральского рок-н-ролла)

Альбомы 1985

1986. «Новый день»

«Теперь у нас перестройка» (1986. Хроника)

«Каждый из них Аполлон и Моцарт, русского рока прекрасный солдат» (I фестиваль)

«Дурра-дура-дура-дура, белая ворона!» (Эмблема рок-клуба)

«Она запрещает ему любить рок» («Пинаевщина»)

«Я думал, будет хорошо, а вышло не очень» (Вторая творческая мастерская)

«Люблю я музыкальные журналы» (Музыкальный самиздат)

Альбомы 1986

1987. «Мы как пойдем «Уралами» махать….»

«Я стою перед толпой. Вокруг совсем исчезли стены» (1987. Хроника)

«Мы стали слишком часто летать, мы перестали бояться самолетов» (Начало гастрольной деятельности)

«А на сцене идет потеха» (II фестиваль)

«Они играют в известность, а говорят о деньгах» (Начало шоу-бизнеса)

«Кадры на экране повторятся снова» (Свердловские музыкальные клипы)

Альбомы 1987

1988. «Рок-н-ролл — это мы!»

«Восемьдесят восьмой, сулящий нам достаток и покой» (1988. Хроника)

«Долго я гадал, когда пробьет мой звездный час, и вот он пробил!» (Всесоюзная слава «Наутилуса Помпилиуса»)

«Ах, как чудесны конкурсы песни» (III фестиваль)

«Говорят передовицы газет…» (Рок газетных полос)

«На все село — один артист, создавший в клубе рок-команду» (Уральская рок-провинция)

Альбомы 1988

1989. «Может быть хватит?»

«У них браслеты из кожи и вызывающий вид» (1989. Хроника)

«Я люблю скакать и прыгать на концертах» (IV фестиваль)

«Этот яркий, чудесный и очень интересный мир кино» (Свердловский рок на большом экране)

Альбомы 1989

1990. «Здесь должен быть выход!»

«Работать и работать, не покладая рук» (1990. Хроника)

«На патефон поставлю пластинку и застрелюсь…» (Свердловский рок на виниле)

«Я не хочу, чтобы эта гадость была рядом со мной» («Рок чистой воды»)

Альбомы 1990

1991. «Поплачь о нем, пока он живой…»

«С этим надо кончать, надо что-то решать» (1991. Хроника)

«Да, это я в телевизоре сижу» (Рок на ТВ)

«Там, на другой стороне холма» (Прорыв за рубеж)

Альбомы 1991

«Рок-н-ролл — мой выбор, этот выбор неплох» (Эпилог)

Примечания