Андрей Николаевич Савельев

Троянская война

Реконструкция великой эпохи

Предисловие

«Илиада», «Одиссея» и сохранившиеся пересказы и обрывки «троянского» эпического цикла, а также некоторые другие источники, дошедшие до наших дней, дают уникальный материал о предыстории европейской цивилизации, ценность которого не должна поблекнуть ни от «аналитического подхода», который вот уже целый век расчленяет наследие Гомера на фрагменты и объявляет их просто переписанными сказаниями разных времен и народов, ни от фантазийного приобщения произвольно «раскрашенной» истории к потребностям современной публики.

«Аналитический» метод не щадит ничего — даже предмета своих исследований, оставляя после себя разнородные осколки, в которых уже нет никаких сюжетных линий истории, никакой тайны истории. Также и кинематографическое иллюстрирование древней истории, пренебрегающее деталями и надежно установленными фактами, подменяет историю веселыми картинками для инфантильного восприятия. Тому и другому может быть противопоставлен только «синтетический» метод, который использует древние источники, собирая из них целостную картину, не фальсифицируя ничего, как бы ни было соблазнительно придать древним сюжетам романтические черты.

Даже образованный обыватель ХХI века не особенно интересуется глубинами истории, пока какой-нибудь скандал не объявит, что гомеровская Троя находилась вовсе не там, где нашел ее Шлиман, а в другом месте. Или что очередные раскопки или лингвистические штудии показали, что Троя — это образец азиатчины, а напавшие на нее ахейцы — образец цивилизации. Но так история закрывается и подменяется фантазийными фальшивками. Лишь детальная реконструкция, в которой правдоподобие подкреплено достоверными фрагментами и концептуальными решениями, раскрывает нам тайны истории и дает поучительные уроки.

В реконструкции Троянской войны мы видим перекличку эпох, объясняющую современые нам события. Мы замечаем, что Россия временами становилась учеником Европы, но в XIX веке она закончила очередной этап ученичества и потому в следующем веке была растерзана революциями и войнами. Учителя не хотели, чтобы ученик превзошел их. И потому прервали естественное течение истории чудовищными военными преступлениями. Нечто подобное произошло и с Троей, которая начала возвышаться над микенскими государствами, у которых когда-то ходила в учениках. И тогда учителя организовали масштабную военную экспедицию, истерзали Трою войной, после которой она уже не смогла подняться. А микенская цивилизация закатилась, обрушившись в «темные века» беспрерывного кровопролития — пока новая цивилизация не пришла ей на смену, многое зачерпнув из самых светлых времен предшествующей эпохи.

Недоверие к достоверности описанных Гомером событий, а также к открытиям Шлимана и Блегена уничтожают саму возможность реконструкции эпохи — как ее светлых, так и темных сторон. Но «аналитика», доведенная до нигилизма, уничтожает и саму науку — обращает недостоверное, неполное знание против наиболее достоверного, наиболее полного. Широкий простор для домыслов дает фрагментарное знание и домыслы, основанные на сомнительных предположениях. Например, считается, что чем больше эпитетов у героя, тем его происхождение древнее. Такой подход может быть опровергнут простой мыслью о том, что эпитет просто разделяет героев, имеющих одинаковые имена — чтобы их не спутать. Для имени Парис не требуется никаких эпитетов, потому что оно уникально. А вот для прозвища того же героя — Александр — эпитеты требуются, чтобы не спутать его с носителями таких же прозвищ. То же касается Елены Прекрасной, которая аномальной частотой эпиклезы просто отделяется от множества других Елен.

При реконструкции Троянской войны мы должны опираться на здравый смысл: не соблазняться верой в богов ахейцев и троянцев. Эти боги, разумеется, никогда не существовали. Еще в древности мыслители осторожно предполагали, что это имена наидревнейших героев. Но поскольку их история полностью сказочна, мы должны отделять мифологические украшения от основы повествования. Предполагая, что эти украшения появись позднее — может быть, как раз во времена греческой архаики, когда божественные сюжеты подкрасили сухую летопись и сохранили ее в таком виде. Но, вполне возможно, они существовали изначально, поскольку без этого поэтика не закрепила бы в истории летописные факты.

«Аналитики» предпочитают видеть в украшениях текста — его основу, уличая Гомера (а реально — поздних рапсдов, ублажавших публику, и переписчиков, подправляющих тексты) в том, что вся божественная основа взята из самых разнообразных источников. Таким образом, гомеровский сюжет «прилипает» к мифологических изыскам и с их помощью растаскивается на бессвязные фантазии. Порочна не только такая методика работы с гомеровскими текстами, но и сама задача, которой служат подобные методики.

Чтобы реконструировать события Троянской войны насколько это возможно, мы должны прочесть, прежде всего, «Илиаду», пропуская все, что не укладывается в стиль летописи. Прочтение «Илиады» без мифологического пласта и эпических украшений позволяет видеть ткань событий без отвлекающих моментов. Противоречия, которые с древности обнаружились в «Илиаде», мы должны объявить как раз свидетельством ее достоверности: они не устранялись при переписке, поскольку библиотекари видели в них непостижимый смысл, который может быть открыт более поздними их последователями. В то же время, эти противоречия надо постараться разрешить, учитывая, что изначальная «Илиада» была расчленена рапсодами на отдельные песни, которые проще было заучивать. Потом они «сшивались» — в соответствии с запросами публики. А позднее, когда тексты Гомера канонизировались для целей афинской политии, наиболее удобная и полезная Афинам «сшивка» оказалась последней и завершающей. Хотя и дорабатывалась еще несколько веков — вплоть до переписчиков Александрийской библиотеки. Мы же теперь можем «сшить» сохраненные песни в ином порядке, стараясь убрать противоречия иным хронологическим порядком.

Целостность гомеровского эпоса мы должны ценить выше, чем фрагментарность преданий, которыми его пытаются опровергнуть. И в каждом случае опровержения искать истоки совершаемых при этом ошибок. А для начала — просто прочесть «Илиаду» как хронологическую запись событий, сконцентрировав внимание именно на реалистичных деталях и по возможности разъясняя фантастические моменты. Это мы и сделаем в первой части книги.

Реконструкция Троянской войны должна привести к изначальной «Илиаде» — конечно, не к самому тексту, который восстановить в принципе невозможно. Но хотя бы к близкому по смыслу тексту, расчищенному от напластований и повествующему именно о войне, а не о богах и знамениях — слишком уж привязанных к постмикенским временам и подчиняющим историю религиозным взглядам эпохи, наступившей несколько веков спустя.

Мы должны отнестись к Гомеру с благоговением — уже за то, что реализм его эпоса предельно ясен и высвечивает личность автора не как собирательной персоны, а как реально существовавшего человека, который соединил множество рассказов, поведанных ему очевидцами, и превратил их в тексты — скорее письменные, чем устные. Лишь последующая традиция внесла в них фольклорные элементы, которые так загипнотизировали исследователей, препарировавших Гомера в течение последнего века.

Гомер наверняка был воином — настолько подробно он описывает схватки на поле боя. А вот общую картину каждой битвы он рисует схематично — скорее со слов рассказчиков, которые в то время были очень молоды, и явно не числились среди вождей. Он всегда точно указывает, каким оружием и какой удар был нанесен, а также последствия удара для противника. Он даже описывает, какие мышцы и внутренние органы поражаются оружием, как ведет себя тот, кто отведал «острой меди». Может быть, Гомер сам не раз участвовал в бою — его эпоха (внуков поколения Троянской войны) была наполнена битвами и разорениями. И потому рассказы очевидцев сражений под Троей ему были близки и понятны. Скорее всего, он сам не раз оказывал помощь раненным воинам — лечил их и обладал необходимыми знаниями для этого. Легенда о слепоте Гомера — может быть, свидетельство о последствии ранения, от которого он стал терять зрение. Или своеобразная уловка автора: ничего от себя — только пересказ того, что довелось услышать. Прообраз такого способа донесения материала до публики — поэт Демодок, которого Гомер выводит в «Одиссее».

Пройдя по сюжетной линии, прочерченной Гомером и эпическим циклом, посвященным Троянской войне, мы обратимся к деталям микенской эпохи, которая в своих материальных носителях, обнаруженных археологами, демонстрирует неизменность. И здесь мы должны отметить, что искусственное удревнение главных микенских находок лишь напрасно усложняет подход к истории. «Клад Приама», который, как считается, древнее Приама на многие столетия, на самом деле вполне подходит к эпохе Троянской войны. Уже потому, что сокровища могли быть спрятаны в землю настолько глубоко, что нарушили археологические слои, ставшие предметом внимания современных исследователей. Если амфоры для хранения припасов в Трое зарывали в пол, то на дне этих амфор предметы оказывались глубже соответствующего культурного слоя порой на метр, а то и более.

Свидетельства неизменности микенских реалий — «восьмеркообразные» щиты, изображенные как на критских росписях, так и на оружии из микенских гробниц, а позднее получившие название «беотийские» и просуществовавшие до времен классической Греции. Другой пример — шлемы из клыков кабана, которые есть не только в миниатюрах Микен, но и в гомеровском эпосе. Наконец, имена героев «Илиады» оказываются сходными с теми, которые расшифровываются на критских и пилосских табличках. Что означает: реконструируя Троянскую войну, мы находимся в рамках одной и той же эпохи, артефакты которой представлены археологическими находками на Крите, в Микенах, в Пилосе и в других центрах микенской цивилизации.

Мы более подробно остановимся на образах ключевых героев Троянской войны, а потом обратимся к тем древним реконструкциям, которые принято считать фальшивками. В них мы обнаружим тех героев, которые были исключены из эпического цикла или появляются там мимолетно. Второй круг реконструкции использует эти «сомнительные» тексты, открывая в них множество полезного, сохраненного помимо эпоса. В итоге мы получим две реконструкции — «эпическую» (гомеровскую) и «прозаическую» (критскую), которые перекликаются между собой и взаимно дополняются. Мы не станем сливать их вместе, оставив некоторые вопросы нерезрешенными — как для будущих творческих усилий, так и уклоняясь от волевых решений в выборе равнозначных версий.

В заключение мы попытаемся понять место Гомера и Троянской войны в античной цивилизиации — по крайней мере, в том интеллектуальном богаже, который эпос позволил разработать величайшим греческим мыслителям Платону и Аристотелю. Что Гомер вложил в их мировоззрение? И что мы можем взять от древностей Троянской войны для современности? Мы увидим, что история сохраняется совокупными усилиями творческого гения лучших умов эпохи и прозорливостью дальновидных властителей.

* * *

Еще одно замечание, которое мы хотели бы предпослать тексту книги — о научном оформлении результатов исследования. Проблема Троянской войны относится к фундаментальным проблемам науки, но при этом гомероведение (и шире — антиковедение) превратилось в анахронизм классического образования, изнуряющий студентов, но не приносящий ни в науку, ни в образование ничего по-настоящему полезного. Сопряжение науки с университетским образованием и массификация слоя образованцев ведут либо к измельчанию исследовательских задач, либо к ложной фундаментальности, когда монографии становятся вторичным продуктом — исследуют исследования исследуемого.

Особенность гомероведения — огромная библиография, которая, казалось бы, не оставила без внимания ни одного слова из троянского эпоса. Но на деле общего понимания не складывается, а значит, вся эта паранаучная литературная работа бесполезна — она устилает замкнутый круг, по которому добраться до истины невозможно: разве что удается мельком миновать ее, не разглядев деталей. Именно по этой причине автор отказывается от библиографических штудий, игнорируя все те огромные напластования текстов, которые отгораживают исследователя от Гомера и его времени. Как и от ссылок, которые все равно никто не читает: непосвещенные просто верят в них, а посвященным они не нужны.

Часть 1

По следам эпического цикла

«Киприи» — предисловие к «Илиаде»

Общеизвестные фрагменты истории и предыстории Троянской войны зафиксированы в «Илиаде», но присутствуют и в других сочинениях. В частности, в «Киприях» — кипрских песнях (возможно, записанных Киприем Галикарнасским), описывающих отрезок времени от похищения Парисом Елены Прекрасной до прибытия ахейцев в Троаду, а точнее — до начала событий, описанных в «Илиаде».

Мифическая история нам известна скорее именно из «Киприй» — от которых сохранились небольшие фрагменты (52 строки), упоминания (около 40 фрагментов) и пересказы-синопсисы. Считается, что «Киприи» были написаны в VII в. до н. э., но основа для них взята уж точно из преданий Троянской войны. Возможно, «Киприи» просто собрали те песни, которые не вошли в корпус «Илиады» и «Одиссеи», чтобы представить события, предшествующие войне. Они были гораздо менее популярны, чем поэмы Гомера, и не поддерживались афинской политикой, замкнувшей на себя наследие предшествующей эпохи. Поэтому «Киприи» были записаны в ограниченном числе экземпляров, последние из которых предположительно погибли во время пожара в Александрийской библиотеке в 273 году.

Пелей побеждает Фетиду в борьбе, выполняя условия заключения брака

Божественная подоплека событий, которые мы реконструируем, сказочна. Все начинается со свадьбы Пелея и Фетиды, отданной Зевсом замуж, чтобы самому не получить от нее потомства, которое, по предсказанию, лишит его власти (или же — просто по воле Геры, «официальной» супруги Зевса — подобные разночтения в мифологии нас не очень волнуют).

На свадебный пир забывают пригласить Ириду — богиню раздора. И она затевает ссору между богинями Герой, Афиной и Афродитой, заспорившими, кто из них красивее. Богини по воле Зевса отправляются на гору Ида, где юный принц-пастух Парис почему-то должен их рассудить. При этом каждая из богинь идет на подкуп, предлагая пастуху вознаграждение. То есть, богини не рассчитывают на добросовестную оценку своей красоты, и Парис в ней тоже не заинтересован. Он выбирает не красоту, а дар от одной из богинь. Больше всего ему (может быть, по молодости лет) приглянулось обещание брака с прекраснейшей из женщин — от Афродиты. Афродита празднует победу, достигнутую совсем не в честном соревновании, а Парис (царевич Александр, отосланный из дворца, чтобы его не убили, пытаясь не допустить свершения пророчества о том, что он станет причиной неисчислимых бедствий) строит корабли, чтобы отравиться в Спарту за Еленой Прекрасной. С ним отправляется его родственник Эней. Сестра Париса Кассандра пророчествует об ужасном будущем. Ей, разумеется, никто не верит.

Парис и Эней гостят в Спарте во дворце у Менелая, когда хозяин отправляется на Крит на похороны своего родственника — критского царя. И в это время Афродита сводит Париса с Еленой. Они собирают сокровища и ночью отплывают. Здесь предание сохраняет два варианта событий: либо беглецы уже на третий день с попутным ветром прибывают в Илион, либо буря заносит их в Сидон, который Александр захватывает, и уже оттуда отправляется на родину. Ну а Ирида занимается своим делом — распрями. И сообщает Менелаю о похищении его жены и богатств. Начинается подготовка к походу против Трои — формально за Еленой. Попутно в «Киприях» рассказываются более ранние предания — в порядке поучительных примеров, которые имеют место также и в других сказаниях о Троянской войне.

Гермес сопровождает богинь на суд Париса

Сбор вождей и войск в «Киприях» происходит очень быстро — как и в «Илиаде», время сжимается, чтобы уложить повествование в последовательных событиях без временных зазоров. Это правило эпоса — не допускать лакун, пусть даже и искажая реальные события. Перед отплытием флотилии ахейцев из Авлиды среди героев появляется юный Ахилл, который во время похищения Елены должен был быть еще ребенком. Следовательно, пропущено несколько лет, о чем свидетельствует «Илиада»: подготовка к походу заняла десятилетие.

Елена и Парис

Первое сражение Троянской войны происходит в Тевфрании (в малоазийской Мисии), где ахейцы высаживаются по ошибке. Здесь же происходит первый подвиг Ахилла. Разоренную страну пытается спасти ее царь Телеф, который убивает участника похода ахейцев Ферсандра — царя Фив. В битве Телефа ранит юный Ахилл. Ахейцам приходится отступить, и после отплытия их корабли рассеивает шторм. Корабли Ахилла относит к Скиросу, где он женится на Деидамии и от этого брака появляется на свет Пирр (Неоптолем). Согласно Аполлодору, Ахиллу в это время было около 15 лет. Возможно, в тот же период получает ранение в битве и Патрокл — друг Ахилла. В «Илиаде» этого эпизода нет, но он присутствует в греческой вазописи.

Судя по всему, на этом первый поход ахейцев заканчивается. Потому что Ахилл встречается с Телефом уже в Аргосе, где добронравно помогает царю Мисии исцелиться от раны. Возможно, исцелялась не столько физическая рана, сколько душевная. По другим преданиям, ради исцеления раны Телефа Агамемнон приносит жертвы в Дельфах, а требование исцеления приходит от самого Аполлона. Все это — в компенсацию за грабеж, который был совершен по ошибке. Смягчившийся Телеф обещает указать ахейцам путь к Илиону. Что само по себе странно, ибо путь к Илиону им наверняка известен. Во-первых, туда часто ходят торговые корабли, во-вторых, там бывали не только посольства, но и ахейские воины — всего за поколение до Троянского похода Трою разорял Геракл.

Через несколько лет ахейцы вновь собирают войско в Авлиде, но штормы мешают им отплыть к Илиону. Считая, что это гнев Артемиды, ахейцы приносят ей в жертву дочь Агамемнона Ифигению. В последний момент Артемида уносит Ифигению к таврам и указывает ей жреческое служение. Ифигения, скорее всего, ошибочно, называется невестой Ахилла — чтобы герой продолжал свое присутствие в эпосе, и не забывался в событиях, где его роль не была существенной.

После удачного отплытия ахейцы высаживаются на острове Тенедосе близ побережья Троады, где во время пира змея жалит Филоктета и потом его оставляют на Лемносе (следующей швартовке ахейского флота) — якобы из-за ужасного зловонья от его раны. Позднее история Филоктета имеет в эпическом цикле продожение — именно Филоктет, используя лук Геракла, убивает Париса. Без этого Трою взять было невозможно.

Ахилл перевязывает рану Патроклу

На Тенедосе происходит ссора Ахилла с Агамемноном из-за того, что вождь ахейцев задержался с приглашением юного Ахилла на пир. Скорее всего, это также прибавление в духе «Ахиллеиды» — превращения эпоса в цикл приключений ключевого героя. Для Агамемнона Ахилл пока что не может представлять серьезного интереса, тем более — чтобы перед ним извиняться, как повествуют «Киприи».

Там же на Тенедосе, скорее всего, происходит ссора Одиссея с Ахиллом, и этой ссоре радуется Агамемнон — она ослабляет строптивого Ахилла, готового схватиться за меч даже перед лицом великого вождя ахейцев. Смысл этой ссоры и ее разрешение нам неизвестны. Но последующее события в «Илиаде» говорят о том, что Одиссей определенно находится от Ахилла на дистанции, предпочитая во всем поддерживать Агамемнона, за исключением предложений об окончании войны.

Острова вокруг Троады, завоеванные ахейцами — Тенедос, Лесбос, Лемнос

Наконец, ахейцы начинают высадку у Илиона. Первый их погибший — Протесилай, которого убивает Гектор. Но троянцы отброшены, и здесь определенную роль играет Ахилл — быть может, наконец, начиная совершать на поле брани прославившие его подвиги. Затем происходит обмен павшими, и ахейцы снаряжают посольство в Трою. Вероятно — Менелая с Одиссеем (а также с Диомедом — по версии), о чем упоминается в «Илиаде». Они требуют назад Елену и украденные богатства.

Посольство терпит неудачу и начинается война — как и в Мисии, с опустошения ахейцами окрестностей столицы. Ахилл разрушает Лирнесс, Педас и другие города. В одном из эпизодов этой войны Ахилл убивает сына Приама Троила — то ли из засады, то ли взяв в плен и приказав задушить его. Также Ахилл похищает стада Энея и убивает другого сына Приама — Местора, пленит еще одного царевича — Ликаона (по Псевдо-Аполлодору).

Троил и Поликсена бегут от Ахилла

К тому же времени относятся и грабительские набеги ахейцев на островные государства, включая Лесбос. В них Ахилл захватывает Брисеиду, Агамемнон — Хрисеиду. И это впоследствии служит поводом для раздора между ними (в «Илиаде»). На Лесбосе Ахилл и Одиссей конкурируют в славе. Ахиллу достается слава покорения Лесбоса, Одиссею — слава победы над силачом Филомелидом (о чем сказано в «Одиссее).

В стане ахейцев единодушия нет. Порой они порываются отплыть домой, и Ахилл удерживает их. Диомед и Одиссей коварно убивают Паламеда — одного из самых деятельных сторонников войны со стороны ахейцев, который силой принудил Одиссея к участию в походе. Якобы, по воле Зевса, чтобы троянцы смогли продолжать защищаться, а ахейцы были ослаблены. Деяние друзей выглядит нелогично, ибо сами они — тоже представители «партии войны». Скорее всего, убийство связано как раз с изменением позиции Паламеда. На это указывает кризис в ахейском войске, с которого начинается «Илиада».

Паламед, возможно, был неформальным лидером ахейского войска. Предание приписывает ему лечение раненых, строительство маяка в ахейском лагере, доставку пшеницы из Фракии (после неудачной экспедиции Одиссея). Одиссей и Диомед наверняка ревновали к его славе и влиянию, а Одиссей ненавидел его за позор разоблачения его мнимого сумасшествия, когда с Итаки пришлось все-таки отправиться вместе со всеми собирать войско для похода на Трою.

Убийство Паламеда наверняка было санкционировано другими вождями. Потому что в ином случае убийцам грозили как минимум большие неприятности — что известно из истории убийства всеми презираемого Терсита прославленным героем Ахиллом — уже ближе к завершению Троянской войны. Здесь же речь идет об убийстве одного из вождей всего похода.

Предание гласит, что Одиссей подбросил Паламеду письмо Приама и золото — якобы, за предательство. Этим и было объяснено предложение Паламеда закончить войну. По одной из версий, Паламед был подвергнут суду и по его решению побит камнями. Возможно, после этого его труп был утоплен — в порядке позорного пренебрежения похоронным ритуалом. По другой версии, вопреки воле Агамемнона после казни тело Паламеда похоронил Аякс Теламонид. Возможно, также к этому поступку был причастен и Ахилл, а захоронение произошло на Лесбосе, ставшем местом резиденции Ахилла на некоторый период. Судя по характеру Одиссея, он все-таки больше выдумщик, чем душегуб. Может быть, письмо у Паламеда было неподдельное. А его стремление закончить войну было, наверняка, подлинным.

«Киприи» и другие предания доводят до нас существование конкурирующих групп в ахейском войске — близкие друзья Одиссей и Диомед всегда действуют вместе, чаще всего заодно и совместно действуют Нестор, Менелай и Идоменей (все трое близки к критским династиям). Аякс в «Илиаде» действует обособленно, потому что его друг и родственник Ахилл уклоняется от участия в битвах.

Возраст «Илиады» и ее героев

Древние эпические тексты нельзя воспринимать как литературные произведения. Они носят синтетический характер и являются также летописями и формой хранения прочей исторической и культурной информации. Именно поэтому единоличного авторства у древних эпосов быть не может. Они продолжаются и уточняются многими летописцами, украшаются поэтами и «сшиваются» по воле правителей. Тем не менее, эпические циклы цепляются один за другой и представляют собой историю, а не выдумку. Нас может ввести в заблуждение образный язык эпопеи, в котором мы с трудом различаем историографию. Тем не менее, она там есть и может быть обнаружена.

Эпический цикл о Троянской войне дошел до нас фрагментарно, зато со множеством повторов, которые подсвечивают с разных сторон один и тот же эпизод или сходные эпизоды. Он содержит некоторые противоречия, но все они могут быть отнесены к пересказу событий разными авторами, а также к искажениям, свойственным заинтересованному подбору текстов из большого корпуса преданий.

Реконструкция Троянской войны может быть предпринята путем отделения мифологических сюжетов от реалистичных описаний. Мифология может интерпретироваться либо как занимательная сказка (и тогда она бесполезна для историографии), либо как способ объяснения того или иного поворота событий (скрытая от людей божественная воля), либо как психологический момент в переживаниях героев (скрытый диалог с богом, угрызения совести и так далее).

Троянская эпопея известна нам по нескольким древним произведениям. Причем, написаны они были примерно в одно время, а авторы были свидетелями и участниками войны. Хотя принято считать, что Гомер жил в VIII веке до н. э., «Илиада» не содержит информации о злоключениях героев Троянской войны после взятия Трои, которые Гомеру были известны — и это отражено в «Одиссее». «Илиада» обрывается похоронами Гектора, но автор, переселяя себя в прошлое и приобретая тем самым божественное предвидение будущих событий, уже знает, что Троя падет, а Ахилл погибнет. Правда, он еще не знает, что Одиссей будет скитаться в течение многих лет, прежде чем попадет на Итаку. И соответственно, Одиссей в «Илиаде» не имеет тех эпитетов, которые приобретет в «Одиссее». Автор «Илиады» не знает, что Агамемнон будет убит в результате заговора его жены Клитемнестры. Не знает он и о длительном пребывании Менелая с Еленой в Египте, о судьбе обоих Аяксов и других героев. Отсюда следует, что «Илиада» писалась сразу после падения Трои, а некоторые сюжеты (описание кораблей, описание щита Ахилла, погребальные игры по Патроклу и др.) могли сформироваться еще раньше.

Доводом в пользу раннего формирования базисного текста «Илиады» является представление Гомера о том, что с каждым поколением герои слабеют. Герои Троянской эпопеи бросают камни, которые с трудом подняли бы современники Гомера даже вдвоем. Вопрос: сколько поколений должно пройти, чтобы современники Гомера настолько ослабли? Древние греки предпочитали натуральный ряд чисел и пренебрегали дробями. Поэтому ослабление «более чем вдвое» означает «втрое». Троекратное ослабление героев может произойти за два полных поколения. Поскольку по одной из версий, имевших хождение еще в древности, Гомер является внуком Одиссея, эта версия выглядит вполне правдоподобно.

Троянская война, как принято считать, длилась 10 лет. Но в «Илиаде» сказано, что Елена покинула Спарту 20 лет назад. Что означает: к походу ахейцы готовились 10 лет. Цифра кажется немыслимой, но ровно столько же готовился к войне с греками Ксеркс, которому надо было наказать Афины за непокорность и разгром его экспедиционного корпуса в битве при Марафоне.

Судя по всему, за оскорбленную честь Менелая поначалу не было охотников сражаться. Именно поэтому поход готовился так долго и, вероятно, был связан с существенными изменениями политической ситуации — утверждением гегемонии Агамемнона.

Из контекста «Одиссеи» следует, что Телемах в семье Одиссея родился непосредственно перед походом. Мнимое сумасшествие Одиссея, намеренного таким способом уклониться от участия в общей экспедиции в Трою, было разоблачено, когда новорожденного положили поперек борозды, которую через мгновение должен был распахать Одиссей, прикинувшийся помешанным, на своих быках. Таким образом, возраст Телемаха равен времени Троянской войны плюс время скитаний Одиссея — итого, около 18–20 лет. Что соответствует сюжету «Одиссеи»: Телемах в поэме является молодым человеком, почти юношей. Следовательно, Одиссей присоединился к экспедиции лишь в самый последний момент.

То же самое можно сказать и про Ахилла, которого мать, богиня Фетида, прятала среди девушек, зная, что участие в войне для ее сына будет гибельным. И только дары, среди которых было оружие, позволили разоблачить его: найти переодетого юношу среди девушек. Ахилл схватился за оружие, а не за украшения. Судя по всему, Ахилл был очень юн — не старше 15 лет. И его воинская доблесть проявилась лишь в процессе войны, пока 10 лет ахейцы разоряли Троаду.

В «Илиаде» Ахилл поминает о своем сыне Неоптолеме, который воспитывается на Скиросе. Ахилл называет его «мальчиком». В «Одиссее» говорится о том, что Неоптолема приходится привезти под Трою, поскольку по предсказанию город без него не падет. Из других источников известно, что под Троей Неоптолем выступил как блестящий воин, убивший 6 троянцев, а затем был с другими ахейцами в Троянском коне и во время разорения Трои убил Приама.

Неоптолем убивает Приама

После разграбления Трои ему в качестве трофея досталась Андромаха, вдова Гектора, с которой он и вернулся на родину. Но возникает проблема. Если Неоптолему никак не менее 16 лет, а Ахиллу едва ли более 30 (15 лет во время войны в Мисии + около 10 лет войны под Троей и несколько лет между этими событиями), то чей же сын Неоптолем? Противоречие может быть разрешено тем, что Неоптолем является приемным сыном. Или же история с троянским конем отделена от похорон Гектора еще одним десятилетием? Мы можем утешиться тем, что Неоптолем был зачат Ахиллом в очень юном возрасте — что для сына царя возможно. Еще десять лет войны под Троей — и мальчик вырос в бойкого юношу. Кстати, данная проблема вполне определенно указывает на длительность Троянской войны.

Поскольку в отыскании Ахилла среди девушек принимал участие Одиссей, нам придется предположить, что впоследствии он охладел к идее отправиться в Трою, и поэтому пытался прикинуться сумасшедшим. Ахилл же был вовлечен в подготовку к войне до этого момента. Остается вопрос: зачем Одиссею и другим инициаторам войны нужен юноша Ахилл? Может быть, его миссия уже была известна из предсказаний, в которые гомеровские герои верили столь же глубоко, как и классические греки.

Историчность Неоптолема неоспорима: от него идут родовые связи, генеалогия царей Эпира, истории конфликта с дельфийцами и Орестом, с которым Неоптолем столкнулся после Троянской войны в борьбе за руку Гермионы — дочери Менелая и Елены. Отсюда мы можем вывести, что, называя сына «мальчиком», Ахилл просто вспоминал его в возрасте, когда отправлялся на войну.

Проблему возраста Ахилла мы можем разрешить и иначе — не предполагая, что он еще почти мальчиком стал отцом. Для этого придется согласиться с тем, что уже в начале войны Ахиллу было около 30, а Неоптолему около 10 лет. Следовательно, Ахилл оплакивает Патрокла, достигнув возраста уже около 40 лет, когда Неоптолем уже вырос, но в памяти отца он еще мальчик. Тогда история с юным Ахиллом, спрятанным Фетидой среди дев, оказывается выдумкой — повтором какого-то другого сюжета. Или даже слухом, дискредитирующим Ахилла, к которому Гомер относится без особого пиетета. Нам легче отказаться от этого сюжета, чем пересматривать все остальные, где лишнее десятилетие, необходимое для того, чтобы Неоптолем вступил в войну взрослым, создает неискоренимые противоречия.

Таким образом, Ахилл, вступая в последние битвы Троянской войны и сражаясь с Гектором — уже совсем не юн. Это зрелый муж, воевавший целое десятилетие под Троей и в ее окрестностях. Его «быстроногость» — это характеристика, ставшая стойким эпитетом в самом начале войны. И мы увидим, что эпитет к концу войны уже не соответствует реальности: Ахилл не может догнать убегающего противника.

Уловка Агамемнона

Считается, что «Илиада» связана с заключительной фазой войны, возможно — с последним годом осады Трои. Гомер изложил события этого года сжато, соединив в один день и масштабный разлив реки Скамандр, погубивший отступающее войско троянцев, случившийся, скорее всего, весной, и испепеляющий летний зной, иссушивший Скамандр. Гомер описывает вмешательство бога Гефеста по просьбе его матери Геры, которая хотела спасти от волн Скамандра, наполненного водами горных рек, своего подопечного Ахилла. Это снова весенний сюжет. Значит, время в «Илиаде» спрессовано. Не говоря уже о том, что оно может быть и «перетасовано».

«Илиада» начинается с довольно-таки безобразного спора между Агамемноном и Ахиллом.

Ахейцы требуют от Агамемнона вернуть Хрису его плененную дочь, чтобы умилостивить Аполлона, наславшего на них чуму в отместку за оскорбление его жреца. Агамемнон противится: Хрисеида ему настолько по душе, что он намерен ввести ее в свой дом, отдав предпочтение перед ожидаюшей его из похода женой Клитемнестрой. Но приходится уступить. И тогда Агамемнон заявляет, что не собирается оставаться без своей доли добычи. Он требует, чтобы ахейцы возместили ему потерю Хрисеиды. Ахилл разумно, но довольно грубо, предлагает Агамемнону не требовать излишнего. Ведь после каждой победы он получает большую и лучшую часть военной добычи! Гордость Агамемнона, и так ущемленная необходимостью отдать Хрисеиду, страдает от наглости Ахилла еще больше: Ахилл публично попрекает его! И тогда Агамемнон заявляет, что именно за счет Ахилла и возместит свою потерю, а если тот не согласится, сделает это силой.

Здесь образ яростного героя сразу бледнеет: Ахилл раздумывает, не выхватить ли меч и не убить ли Агамемнона прямо сейчас — вместе с его охраной. Но отступает. Мифология смягчает удар по целостному образу: оказывается, у богини Афины на счет Ахилла другие планы, и она (невидимая окружающим) одергивает своего подопечного за волосы. Здесь Афина — это внутренний голос Ахилла, его разумность и расчетливость.

Ахилл уступает свою любимую наложницу Брисеиду, но при этом грозит, что попытка взять у него еще что-то закончится выпущенными у Агамемнона кишками. Он отказывается помогать Агамемнону в штурме Трои, а его отчаянные мирмидонцы остаются у своих кораблей, где и так уже полно добычи из малых троянских городков.

Хрис просит Агамемнона вернуть ему дочь

До гибели Патрокла в течение большей части «Илиады» Ахилл бездействует. Слава лучшего воина подтверждена лишь словами. О каких-либо подвигах Ахилла до его вступления в битву «Илиада» не сообщает. Скорее всего, слава разгрома троянцев и победы над Гектором осветила всю судьбу Ахилла, которая до этого была не особенно яркой. По крайней мере, ахейцы никак не поддержали его в споре с Агамемноном и прибегли к помощи его войска лишь в самый критический момент битвы, когда троянцы уже достигли их кораблей.

После скандала, едва не кончившегося поножовщиной среди ахейцев, проходит 12 дней. В мифологическом сюжете это время, когда Фетида ожидает возвращения Зевса с пира у эфиопов, чтобы припасть к его коленям с мольбой о защитите сына от бесчестия. И Зевс решает, что ахейцы будут терпеть поражение от троянцев, пока в битву по своей воле не вступит Ахилл. Но как заставить ахейцев, угнетенных эпидемией и распрей, вновь ополчиться? Не воюя, не испытаешь поражения. Зевс использует очень сомнительный метод: во сне сообщает Агамемнону, что тот уже завтра захватит Трою. При этом обманывая царя: замысел лишь в том, чтобы ахейцы пошли в бой, но потерпели бы сокрушительное поражение.

Очнувшийся ото сна Агамемнон размышляет, как ему заставить ахейцев, погрузившихся в праздность еще на 12 дней, вновь почувствовать вкус к битве. Эпидемия уже остановлена (конечно, не волей Аполлона по мольбе Хриса, получившего обратно свою дочь, а в результате очистительных мероприятий, которые в те времена предполагали окуривание парами серы, а также другие не вполне ясные из текста «Илиады» средства). Его решение явно не имеет никой связи с мифологическим сюжетом о сне. Он совершает крайне рискованный шаг: созвав ахейцев, он сообщает им, что Зевс повелел ему возвращаться в Аргос. И предложил грузиться на корабли. Тем самым он вроде бы хотел спровоцировать активность жаждущих сражений, которые должны были бурно протестовать. И этот расчет оправдался. Те, кто первыми бросились к кораблям, проявили себя как смутьяны и были изловлены. Почти сразу им была обещана смерть: когда войско решилось сражаться, Агамемнон прямо заявил, что любой, кого он заметит у кораблей, а не в сражении, станет трупом и будет сожран псами и расклеван птицами. Исключение по умолчанию допускалось только для Ахилла и мирмидонцев. Впрочем, их лагерь был на отшибе и, возможно, обособлен отдельным укреплением и протокой дельты Скамандра.

Агамемнон применил очень тонкий прием: тайную оппозицию своим планам захвата Трои он сделал явной, консолидировал «партию войны» и склонил на ее сторону колеблющихся. В этом ему сильно помогли увещевания Одиссея, который пользовался уважением среди ахейских героев и вождей. Скорее всего, «партия войны» в результате внезапно обострившейся распри победила «партию мира», поскольку бросившиеся к кораблям могли завладеть общей военной добычей, и их поведение было воспринято как попытка отплыть с чужими богатствами и присвоить их себе. А также лишить более воинственных ахейцев их кораблей и, что более важно, ожидаемой победы.

Понятно, что Агамемнон смог сломить безволие, столкнув между собой по-разному настроенных ахейцев. Но вряд ли он мог сознательно исказить волю Зевса, явившегося ему во сне. Как и ахейцы не могли ополчиться вопреки объявленной воле бога, которая была подкреплена также волей их вождя. Агамемнону невольно помог Ахилл. Сконцентрировав на нем свой гнев, царь дал остальным понять, что не потерпит неповиновения, и многие решили, что противостоять воле Агамемнона не стоит. А тут еще подвернулся Терсит («дерзкий») — карикатура на Ахилла. Он стал ругать Агамемнона теми же постыдными словами, что и Ахилл. И тут же получил от Одиссея удар тяжелым скипетром по спине. Его ужимки насмешили окружающих и сняли с Агамемнона оскорбления, превратив их в нелепость. Ахилл, уподобленный Терситу, остался в одиночестве. Отказаться от войны теперь для любого ахейца было бы смешным и позорным. Подобный позор мог перенести только Ахилл, выжидая момент, когда ахейцы не смогут обойтись без него.

Как это было принято в древних обществах, внутренние проблемы разрешались изгнанием «козла отпущения» — реального козла или человека, осуществляющего ту же функцию концентрации всеобщего недовольства самими собой и нейтрализации конфликта в фигуре общего и немощного врага.

Значительную роль сыграло численное превосходство ахейцев, о котором громогласно провозгласил Агамемнон: это превосходство более чем десятикратное. И лишь союзники, помогающие троянцам, позволяют им оказывать хоть какое-то сопротивление. Для штурма Трои армия ахейцев не только скопилась, собравшись вместе после грабежей Троады (в чем и прославился Ахилл, как это следует из позднее приведенных в «Илиаде» сведений), но и сплотилась. Во время эпидемии она невольно отдохнула от брани в безопасности — в отстроенных за долгие годы войны племенных резиденциях, обнесенных мощным частоколом.

Повлияло на ситуацию также предложение Нестора вернуться к древнему построению войска по филам и фратриям. Вероятно, к тому времени построение войск по видам (легкая пехота и лучники, тяжелая пехота, колесницы) уже стало обычным. Но чтобы возбудить воинственность ахейцев, Нестор предложил им агон — соревнование родов и племен ахейцев между собой. Каждый род или племя должны были показать свою доблесть в битве и сравнить себя с другими. Но позднее, когда ахейцы находятся на грани поражения, войско снова строится по прежнему порядку — впереди наиболее сильные воины с самыми большими щитами и лучшим вооружением, независимо от племенной принадлежности. Пока же агон позволяет еще и определиться с долей добычи — какому племени надлежит забрать большую ее часть. Одновременно это был вызов мирмидонцам и Ахиллу, которые явно упускали свою выгоду при ожидаемом крахе Трои.

Начало сражений и поединок Париса и Менелая

Первое столкновение ахейцев и троянцев в «Илиаде» явно относится не к заключительному, а к начальному периоду войны. Иначе невозможно объяснить ни расспросы Приама о том, что за вождей он видит в ахейском войске, ни попытку примирения и разрешения спора о том, кому будет принадлежать Елена Прекрасная, в поединке Париса и Менелая.

Если прошло почти 20 лет (10 лет приготовлений и почти 10 лет войны), то пояснения Елены об ахейских героях были бы нелепы: большинство из них Елена могла знать лишь мальчиками. За прошедшие 10 лет войны Приам уж как-нибудь оказался бы в курсе того, кто возглавляет ахейские племена — герои должны были проявить себя в прочих сражениях и штурмах городов. Также после 10 лет войны был бы совершенно нелепым поединок Париса и Менелая, поскольку подобные попытки ранее должны были уже внушить обеим сторонам представление о вероломстве противника. Наконец, борьба за Елену к тому времени носила бы уже совершенно условный характер: она оставалась бы в браке с Парисом уже почти 20 лет — значительно больше, чем была замужем за Менелаем. И по некоторым версиям уже имела сына или даже несколько детей от Париса.

Таким образом, все комментарии Елены, представляющей ахейских героев Приаму, взирающему на их войска со стен Трои, весь ритуал клятвы перед поединком Париса и Менелая и сам поединок — это события самого начала Троянской войны, возможно, сразу после высадки ахейского войска. И Ахилл не перечислен среди вождей ахейцев не потому, что остался у кораблей, а потому что еще слишком молод и ничем не прославлен — не имеет славы лучшего воина и Елене уж точно не известен.

Ритуал клятвы, который проводит Агамемнон в присутствии Приама, сопровождается очень странной речью, в которой оговариваются не только обязательства сторон в случае победы Менелая или Париса, но и возможность отказа троянцев исполнить этот договор. Агамемнон провозглашает, что в случае победы Менелая отказ от выдачи Елены, увезенных ею с Парисом богатств и пени будет означать бесспорное продолжение войны. При этом Приам уже заранее знает, что не потребует от Елены отправляться к своему бывшему мужу, поскольку ее бегство из Спарты было не по ее воле, а по воле богов. Агамемнон уже знает, что результаты поединка будут им истолкованы в любом случае в пользу войны. Таким образом, ритуал возможного примирения превращается в ритуал начала войны. И обеим сторонам известно, что поединок войны не остановит.

Очень часто свои неудачи или успехи участники Троянской войны списывают на богов. Что позволяет и нам при проведении реконструкции деяния и намерения богов интерпретировать как деяния и намерения людей. Так, обстоятельства способствовали бегству Елены в Трою, но без ее выбора это бегство не состоялось бы. Мы никак не можем признать, что доблесть Ахилла обусловлена только милостью богов (в чем его упрекает Агамемнон). Но и подвиги Ахилла мы должны проследить не по рассыпаемым ему похвалам, а по фактам. Ахилл оказывается не таким быстроногим (его отличительный эпитет) — он не может догнать ни обернувшегося в человека Аполлона (реально же — просто человека, воина), ни Гектора — до тех пор, пока Гектор не пожелал прекратить бег. Ахилл убивает множество героев, но не может убить Энея (Аполлон накрывает Ахиллеса тьмой, и он не может поразить противника) и даже получает от него ранение (разумеется, списанное на помощь Энею Афродиты, его матери).

Когда в ходе поединка с Парисом Менелай одерживает верх, происходит непонятный разрыв сюжета. Менелай, оглушив Париса ударом меча о шлем тащит его к порядкам ахейцев (неясно, с какой целью), а ремень шлема, за который ухватился Менелай, душит противника. Ремень лопается, и у Менелая в руках оказывается трофей, который он бросает своим воинам, вместо того, чтобы вновь напасть на противника. Но при этом откуда-то возникает мгла, которая окутывает Париса и переносит его в Трою к Елене. Мгла — это деяние богов, которое что-то скрывает от глаз людей. Она же накрывает воина, убитого на поле брани. То есть, мгла — это состояние человека, при котором он не может видеть. И именно в это состояние попадает Менелай. Что же с ним произошло? Что опущено в ходе поединка?

Поединок Париса с Менелаем

Следует предположить, что Менелаю тоже досталось от Париса — причем, в тот самый момент, когда он уже торжествовал победу. Дело в том, что Парис в ходе схватки не воспользовался мечом — о мече Париса ничего не сказано, а что он у него был, нет никаких сомнений. Именно этим мечом Парис мог нанести Менелаю такой же удар по шлему, который получил сам. И оглушенный Менелай потерял из виду своего противника, который отступил к рядам троянцев. При этом Менелай был уже безоружен: его копье застряло в щите Париса, его меч разлетелся в куски при ударе о шлем противника. Парис был оглушен и потерял шлем, но и Менелай был оглушен и безоружен.

Вернемся к началу сюжета, когда Парис, еще не облаченный в доспехи, как будто бы отступает к своим воинам, испугавшись грозного вида Менелая. Это отступление предваряет переговоры о поединке. Действительно, странно видеть Париса, который потрясает копьем и вызывает ахейских героев на поединок, а потом, завидев Менелая, отступает и предлагает Гектору провести переговоры о поединке. Это, по сути дела, единственный эпизод «Илиады», в котором Парис проявляет слабость, а потом преодолевает ее, упрекаемый Гектором. Мы можем предположить, что этой романтичной истории не было, что само начало войны было связано с попыткой примирения и заменой сражения поединком двух ревнителей красоты Елены и привезенного ею в Трою богатства (скорее всего, ее приданого). Формальной попыткой, которая ничего не решала. Отступление же Париса связано исключительно с необходимостью подготовиться к поединку после того, как вызов на битву был принят.

Неслучайно в «Илиаде» не звучит упреков в адрес троянцев за их вероломство. А они наверняка были бы, если бы Парис проиграл поединок. Парис не проиграл. Но, очевидно, и не «исчез» с поля брани. Он отступил, сразившись с Менелаем на равных. И тогда ахейцы и троянцы бросились в бой. Или отступил, именно когда обе стороны устремились в битву.

Париса троянцы могли порицать только за отказ вновь встретиться в поединке с Менелаем. На это робко пытается подвигнуть его и Елена. А в троянском войске все недовольны, что поединок не возобновлен — вероятно, в связи с надеждой, что войну все еще можно остановить, если Парис проиграет поединок, а Приам отдаст Елену ахейцам. Но Парис не видит смысла в повторном поединке, ибо он уже отстоял Елену для себя, а Приам вовсе не собирается ни жертвовать сыном, ни отдавать Елену, которая и сама как-то не рвется к прежнему мужу.

Жестокие боги жаждут войны, люди страшатся кровопролития

Божественный вариант руководства людьми — это организация распри между ахейцами и троянцами, которые вовсе не хотят воевать, прекрасно понимая, что клятвы перед поединком — это спектакль, который не стоит пролитой крови. Гера уламывает Зевса, чтобы тот послал Афину как-то подтолкнуть обе стороны к сражению. Афина вселяется в Лаодока, сына Антенора, ближайшего сподвижника и советника Приама. И побуждает Пандара, сына Ликаона применить свое искусство и подстрелить Менелая.

Афина действует странно. Почему бы ей не вселиться прямо в Пандара и без всяких разговоров просто убить Менелая? Нет, богиня полагается на уговоры, а также на вполне человеческое искусство стрельбы из лука.

Скорее всего, эта сцена уже не из первой битвы, а из последующих. Потому что Пандару обещается благодарность Париса-Александра: если не будет его противника, ему не нужно будет выходить на поединок перед очередным сражением и участвовать в нелепом ритуале, который все равно войну не остановит.

Афина в лице Лаодока фактически обещает за убийственный выстрел из лука прекращение войны — возвращение Пандара в Зелию, где он должен будет принести жертвы Аполлону-Фебу за удачу. Но это такая же уловка, как и поединок Париса и Менелая. Разве война может быть остановлена убийством одного из ахейских героев? Напротив, она разгорится еще сильнее!

Афина идет на обман, чтобы растравить у воинов желание сражаться. При этом она сама не может стрелять из лука, потому что это не ее прерогатива. Она манипулирует только копьем. Кроме того, если бы даже она в облике Пандара выстрелила из лука, Менелай был бы мертв. Ибо богиня не может промахнуться. Именно поэтому она лишь убеждает Пандара выстрелить. И сама же предотвращает серьезные последствия этого выстрела. Гомер с подробностью описывает, как искусный Пандар натягивает тетиву «до сосца», чтобы железный наконечник стрелы оказался у изогнутого лука. Афина отклоняет стрелу Пандара, направляя ее в двойную броню у пояса, где соединяется панцирь и бронированная юбка Менелая, который не должен быть убит, но его ранение должно возмутить ахейцев.

Божественная логика в этой сцене соблюдена. А вот человеческая — не вполне. Ибо благодарность от Париса — не то, что привлеакает воина, который может погибнуть в битве, спровоцированной им самим. (Позднее Пандар дважды поражает Диомеда, но Афина отводит его стрелы и дарует аргивянину победу над Пандаром). Скорее всего, мы имеем дело с моментом перемирия или паузы в битве, когда войска стоят на расстоянии полета стрелы и достать противника может только самый искусный лучник. К поединку Париса и Менелая этот эпизод не имеет никакого отношения.

Менелай получил только легкое ранение — рассечение кожи. Но вид обильного кровотечения устрашает его брата Агамемнона, который проклинает троянцев и обещает им погибель. А заодно проклинает и себя, что выставил своего брата Менелая сражаться. И это тоже странно: как будто до выстрела Пандара Менелай не подвергался смертельной опасности. И как будто грядущие сражения для Менелая могут быть безопасны. Если бы Агамемнон беспокоился о жизни брата, то не выставил бы его на поединок и постарался ограничить его участие в битвах. Но Менелай — один из самых заметных участников всех битв, описанных в «Илиаде». Видимо, Агамемнон огорчался по другой причине — оттого, что Менелай не смог убить Париса.

Наконец, третья странность: ахейцы продолжают оставаться на месте, не вступая в битву, пока ходят за врачом для Менелая. Властелины ахейцев становятся в круг и наблюдают, как будут его врачевать. Тем временем троянцы идут в наступление. И пока они идут и идут… Идут и идут… Агемемнон обходит свои войска и склоняет их к участию в битве. Похоже, что никто не знает, откуда прилетела стрела, войска не заметили ранения Менелая — ни ахейцы, ни троянцы. И только вожди ахейцев получают сообщение об этом и решают, что дальше делать.

Почему же ахейцы не думают наступать? Потому что им неясен исход поединка или же они ждут, что эти результаты побудят одну из сторон выполнить свои клятвы. Повода для битвы еще нет. Нет взаимной ненависти, нет заранее оговоренной стратегии на тот или иной случай. Войско ахейцев надо побуждать к наступлению, поскольку такового не планировалось. Либо Менелай заберет Елену и богатства, и война будет закончена, либо Менелай будет повержен и можно будет без боя уходить к своим кораблям. Выходит, что в коварные планы вождей ахейское войско не посвящено? Может быть, не было и никакой стрелы Пандара? Тогда получается, что ранение Менелая от Париса выдают за коварный выстрел из лука, которого никто не видел. В таком случае разумно, что троянцы неспешно наступают, ожидая, что ахейцы отступят, увидев, что Менелай не может продолжать схватку с Парисом. А те не поймут, что случилось, и Агамемнону приходится обходить войска с придуманной версией исхода поединка.

Агамемнон порицает своих воинов за страх, сковавший их действия. Единственный его аргумент, который определяет главный мотив сражений ахейцев в поздний период войны, — не дать троянцам захватить корабли, после чего возвращение на родину будет невозможным. И для троянцев это тоже аргумент: уничтожь они корабли ахейцев — и война будет закончена.

Ахейцы, очевидно, не хотят воевать. И это обстоятельство, конечно же, не начала войны, а начала последнего ее периода, когда сражения всех изнурили. На битву движутся только отдельные отряды, сохранившие высокий дух — критяне Идоменея, ахейцы обоих Аяксов. Нестору приходится робких ставить в середину, а пылких воинов — сзади строя, чтобы подгонять трусливых. Впереди Нестор поставил конницу — фалангой, а не толпой и не отдельным отрядом в стороне. Таким образом, конница служила не мобильной частью войска, а ударной — для первого напора на врага. Причем, из контекста ясно, что «конницей» считались не верховые воины, а воины на колесницах, где один возница, другой — орудует пикой и бросает дротики.

Начало любой битвы — это столкновение колесниц с колесницами. При этом они не атакуют пеший строй противника, а носятся между противостоящими войсками. Раненых колесницы тут же уносят к своим, туда же отправляются трофейные колесницы и упряжки или же отвоеванные доспехи, которые совлекают с поверженных врагов.

Сцена после ранения Менелая относится к подготовке сражения. Это выглядит достаточно нелепо: троянцы уже наступают, а ахейцы еще только выстраиваются для сражения. А афиняне Менесфея и кефаллены под командованием Одиссея еще и не слышали тревоги и стоят праздно. При этом все ахейские вожди только что были вокруг Менелая. Мы должны предположить перестановку событий, которая связана с общим стилем эпоса, в котором каждое действие должно быть завершено, прежде чем начнется другое действие. Поэтому в реальности сначала Менелай ранен, потом происходит сражение, а после сражения Менелая врачуют, и ахейские вожди собираются вокруг него. При этом в одно событие сливаются два: раннего и позднего периода, которые сходны беспорядоком в войске ахейцев и понуканиями Агамемнона в адрес не готовых сражаться воинов.

В войсках Агамемнона, судя по описанию битвы, царит беспорядок. Одни ахейские «башни» наблюдают, пока другие ударят на врага, и завяжется битва. Таким образом, нет какого-то плана, нет управляемости войсками. Агамемнону приходится обходить всех пешим и уговаривать вождей двинуть свои отряды.

Одиссей страшно обижается на упреки Агамемнона и отвечает ему почти грубо, называя слова царя пустыми. Затем Агамемнон обрушивается с жестокими упреками на Диомеда (видимо, отстоящего со своим войском от Одиссея достаточно далеко). Он рассказывает Диомеду целую историю про его отца Тидея и его победы. Упреки Диомеду за то, что он «доблестью низший» в сравнении с его отцом, явно относятся к начальной фазе войны. Ибо по поводу Диомеда за многие годы сражений в Троаде должна была уже сложиться слава могучего воина. Но на данный момент ее еще нет. Стоявший рядом с Диомедом Сфенел, сын Капанея, в ответ на упреки похваляется вовсе не подвигами в Троянской войне, а успехами в Походе эпигонов, в результате которого были разрушены могучие Фивы.

Приготовление к битве из раннего периода Троянской войны: войско еще не слажено, а вожди стоят во главе своих отрядов и ждут указаний. В более поздний период вожди сражаются впереди, увлекая за собой не какие-то отдельные отряды, а войско в целом. Племенное построение, предложенное Нестором, на последнем годе войны — это возврат к порядку, который отражен в Перечне кораблей. Логично считать, что отряды ахейцев, как прибыли на кораблях, так и составили войско — по племенам. Но в первой же битве племенной порядок показывает свою неэффективность.

На десятом году войны племенной порядок построения ахейского войска снова был возвращен на короткое время, чтобы воодушевить воинов агоном. Неслучайно погребальные игры по Патроклу, столь подробно описанные в «Илиаде», устраиваются во время войны, когда все и так истомлены сражениями. Герои находят в себе силы, чтобы устроить спортивное состязание и поднять дух воинов.

В сцене подготовки к сражению смешиваются ранний и поздний периоды войны. Из позднего периода — нежелание сражаться, из раннего — отсутствие славы у ахейских героев и слабое взаимодействие между племенными группами.

Первая битва «Илиады»

Итак, первое сражение Троянской войны начинается с поединка, в котором вопрос о победе не разрешается однозначно. Но ахейцы прибыли под Трою вовсе не для того, чтобы спорить о том, кто победил в поединке, а для войны. Именно поэтому Агамемнон страстно призывает своих воинов на битву, обвиняя троянцев в нарушении клятв и не требуя от них исполнения договора о том, что победителю достается Елена и ее приданое.

Битва начинается сразу за поединком, и тут уже не до клятв и договоров. Первая стрела со стороны троянцев ранит Менелая, и он участия в сражении не принимает. После сражения выясняется, что рана не такая уж серьезная. Более того, Менелай в этой битве, как полагает Гомер, все же участвует и даже убивает одного из молодых троянских воинов. И здесь мы снова видим смешение. Эпизод с участием Менелая — скорее всего, из следующей битвы. Просто без Менелая Гомеру трудно представить себе какое-либо сражение. Ведь Менелай по своей роли и данным ему характеристикам — немногословен. Поэтому он как герой может состояться только в действии.

В первой битве отряды ахейцев построены по племенному порядку, поэтому взаимодействие между ними очень слабое. Тем не менее, их мощный напор теснит троянцев, прежде всего, в центре, где им противостоит Гектор. В центре наступают Аякс Теламонид и Одиссей со своими друзьями и воинами. Но там, где ахейцам противостоят «высокочубастые» фракийцы (в шлемах с высокими гребнями и конскими хвостами на них), они оказываются отброшенными.

Упорные схватки возникают всюду, где обе стороны пытались отбить или защитить тела павших героев и вождей. Это локальная картина битвы — концентрация сил образуется там, где идет схватка за трофеи (тела павших воинов противника представляют интерес не только как символ победы, но и как носители драгоценных медных доспехов).

Решительный перевес ахейцев на одном из флангов обеспечили подвиги Диомеда, а в центре успех обеспечило личное участие Агамемнона. Часть троянского войска обращается в бегство, и многие их воины поражены копьями в спину. Агамемнон убил одного из бегущих врагов, вождя гализонов. Лучше других готовые к битве критяне Идоменея также имели успех, но об успехах самого Идоменея не сообщается.

Тем не менее, тотального разгрома троянцев не получилось. Большой урон ахейцам нанесли ликийские лучники. Пандар ранил Диомеда, но Сфенел извлек стрелу из плеча, и Диомед снова бросился в битву. Но уже не на колеснице, а пеший — в переднем строю ахейцев. Судя по тому, что рядом с Диомедом нет других героев, его подвиги совершаются на фланге ахейского войска. Там против ахейцев действуют Эней и Пандар с ликийскими лучниками. Оба героя нападают на Диомеда. Пандар с колесницы, управляемой Энеем, мечет копье и пронзает щит Диомеда, но ответным ударом копья Диомед поражает героя в голову. Энея, пытавшегося защитить тело Пандара, Диомед поражает камнем, раздробив ему бедро.

Места сражений Троянской войны

Если бы не божественное вмешательство, повторяющее историю с Парисом, быть бы Энею убитым. Афродита унесла своего сына из боя так же, как Париса с ристалища, где он рисковал быть убитым Менелаем. Но Диомеду смутить взор на этот раз не удалось, и герой догнал богиню и ранил ее в руку копьем. Афина насоветовала ему не бояться богов. Темное облако вкруг Энея снова распространил Аполлон. А раненной Афродите приходится удалиться на Олимп. Тем временем Диомед трижды бросается на Энея, но Аполлон его отражает щитом, а на четвертый кричит грозно, и Диомед отступает: про сражение с Аполлоном Афина ему ничего не говорила.

Пока Энея лечат боги, призрак Энея продолжает сражаться в рядах троянцев. Арей же помогает троянцам, приняв облик фракийского вождя Акамаса. Фланг фракийцев с Энеем и Акмасом побеждает, а в центре на помощь Гектору приходят ликийские лучники во главе с царем Сарпедоном. Бегущих троянцев Гектор, уязвленный упреками Сарпедона, смог остановить и сомкнуть ряды. Арей окутывает уже все войско троянцев мглой, которая не позволяет поражать их оружием, и битва начинает клониться в их пользу.

Битва, согласно построению войск, проходила таким образом. Между пешими фалангами метались колесницы, и герои бились до тех пор, пока не освобождали пространство для столкновения фаланг. Лучники начинали действовать, когда могли прицелиться, не рискуя попасть в своих. Также между фалангами схватка обычно кончалась тем, что доспехи и колесницы поверженных героев становились трофеями, и, как правило, этому никто не препятствовал. Разумеется, пока соблюдались обычаи войны.

Разнородность троянского войска еще больше, чем ахейского: если ахейцы говорят на одном языке (впрочем, в сочинении Диктиса говорится, что ахейцы говорят на разных языках), то в троянском войске многоязычие: богатства Трои позволяют привлечь к защите города многих союзников. Гектору, как и Агамемнону, приходится обходить все войско, призывая к наступлению на врага.

Диомед убивает спящих фракийцев

Убирая «божественный налет», мы видим всю картину битвы: поначалу одолевают ахейцы, получив успех в центре боевой позиции и на одном из флангов, где действует Диомед. На другом фланге фракийцы отражают ахейский напор. Положение выравнивают ликийские лучники, которые ценой гибели Пандара отбрасывают ахейцев. Наконец, Гектор восстанавливает порядок в центре — прекращает бегство и выстраивает фаланги. Ахейское войско оказывается в полуокружении и должно отступить.

На этом первую битву можно считать завершенной. А дальнейшее повествование в «Илиаде» рассматривать как следующую битву.

Вторая битва «Илиады»

Вторая битва под Троей, как и положено, начинается со статической позиции. Ахейцы выстроились в боевой порядок, ожидая нападения. И эта битва разительно отличается от предшествующей. Прежде всего — перемещением целого ряда ахейских героев на фланг, где войско возглавляет Диомед, а потом переброской подкрепления с этого фланга в центр сражения.

Общий рисунок начала сражения определяется тем, что Афина символически оставляет ахейцев, лишая их своей поддержки, а Аполлон подстрекает Арея помогать троянцам. Что между предыдущей битвой и новой возникла значительная пауза, подтверждает тот факт, что Эней оправился от раны и готов к сражению. Может быть, рана и не была серьезной. Ведь призрак Энея — это сам Эней. А кого лечили боги от раны, нас при реконструкции событий интересовать не должно.

Построение войска ахейцев изначально прежнее: в центре Одиссей, по флангам Аяксы и Диомед. Но при этом основные действия разворачиваются поначалу именно на фланге Диомеда. Здесь оказывается Агамемнон и тут же убивает друга Энея Деикоона. Эней в отместку убивает двух ахейских героев. Тут же появляется и Менелай, выступающий против Энея. Схватки не происходит, потому что рядом с Энеем объявляется Антилох, сын Нестора. Противостоять сразу двум героям Эней не может, а те решают свою задачу: не поединка, а спасения тел повергнутых соратников. Менелай поражает вождя пафлагонцев Пилемена, а Антилох убивает его возницу.

Здесь же, на направлении главного удара (как потом выясняется, мнимого) появляется Гектор и увлекает троянцев в яростное наступление. При этом герои ахейцев исчезают — их нет в повествовании. Гомер, живописуя битву локально, не очерчивает военной стратегии, о которой он, вероятно, имел очень смутное представление. Временно усиленный фланг Диомеда с прибытием Гектора явно ослабляется — происходит переброска ахейских сил. Также ослаблен фланг Аякса Великого. По мере втягивания троянцев в битву, происходит концентрация сил ахейцев в центре. Но пока по видимости ахейцы терпят поражение.

Аякс Теламонид на своем фланге поражает троянского героя, но даже при всей своей мощи и непобедимости, многократно явленных в «Илиаде», вынужден отступить под градом стрел и дротиков. Диомед на своем фланге и вовсе оттеснен от основных сил и прижат к берегу реки у слияния Скамандра и Симоиса.

Диомед отступает, видя перед собой Гектора и принимая его за воплощение бога войны Ареса. Гектор сметает всё на своем пути, и Диомеду не хочется сражаться с богом, обрекая себя на гибель. Ахейцы отступают, но сохраняют порядок. Позднее Афина объясняет Диомеду, что Ареса он может точно так же поразить копьем, как и Афродиту. Диомед, действительно, нападает на Ареса и пронзает его копьем в пах, отчего бог войны оглушительно кричит от боли и возносится на Олимп. Но это уже не Гектор. Гектор в это время возвращается в центр позиции своего войска, где видит раненного Сарпедона, у которого пробито копьем бедро.

В центре битвы события развиваются в целом в пользу троянцев. Сарпедон получает ранение от сына Геракла Тлиполема, но при этом убивает противника. Сарпедона уносят с поля боя его воины, но опасность настолько велика, что они не успевают даже вытащить из его ноги глубоко вонзившийся дротик. Одиссей пытается догнать сподвижников Сарпедона и добить ликийского царя. Но на пути встают другие троянцы, и всю свою ярость Одиссей обрушивает на них. Троянцы, несмотря на помощь ликийских лучников, отступают — они потеряли управление войском после ранения Сарпедона. Гектор исправляет положение: аргивяне (именно они составляют ядро центральной позиции ахейцев) вынуждены отступить. Но где в это время Агамемнон и Менелай? Они сначала на фланге Диомеда, а затем должны вернуться к своим соплеменникам в центре позиции, что и происходит позднее.

Гомер представляет перелом в битве в пользу ахейцев за счет явления одновременно Геры и Афины в войско Диомеда. Там Гера в образе Стентора громогласно стыдит отступающих, а Афина является в своем божественном облике непосредственно Диомеду, укоряет его в духе Агамемнона (сравнивая его с отцом). Открывшуюся у Диомеда кровоточащую рану Афина тут же врачует и лично правит колесницей, с которой Диомед поражает Ареса — в чьем облике выступает в этот момент бог войны, не уточняется. Главное, что Диомед перестает робеть и смело бросается на врага.

В данном случае все эти божественные образы связаны с общим переломом битвы в пользу ахейцев, а не с действиями на фланге Диомеда. Напротив, Диомед оказывается изолированным от основных событий, оттянув на себя силы троянцев, возглавляемые Энеем. Об этой части сражения Гомер как будто забывает и описывает, что творится на других направлениях.

После притворного отступления Аякс прорывает фалангу троянцев. В центре позиции, где до сих пор сражался один Одиссей, появляются Менелай и Агамемнон, а также Нестор. Можно полагать, что здесь введены в сражение не только силы, которые ранее были на фланге Диомеда, но и резерв, который возглавлял Нестор. Троянское войско, растянутое маневром — отступлением ахейцев на флангах, терпит полное поражение. Лишь у стен Трои Гектору удается «укротить бегство», мобилизовав подкрепления, вышедшие из города.

На этом битву следует считать законченной. Наступательный порыв ахейцев вблизи Трои иссяк. Возможно, способствовали тому лучники, осыпавшие наступающих стрелами со стен цитадели.

Перемирие и разорение Троады Ахиллом

Обмен любезностями между Диомедом и ликийским героем Главком — это событие между битвами. В горячке сражения некогда выяснять, что за герой оказался перед Диомедом, удивленным уже самим фактом, что кто-то не испугался того, кого сама Афина блюдет. Разговор между героями и обмен дарами — свидетельство того, что битва уже закончилась, и что после нее прошло, быть может, много дней.

Занятно, что Гомер допускает тут строгий учет цены доспехов, которыми обмениваются герои. Он считает, что ум Главка похищен Зевсом, поскольку тот отдает свой золотой доспех, стоимостью в 100 тельцов, за медный, стоящий 9 тельцов. Понятно, что во время битвы снимать доспехи и долго беседовать противники не стали бы. Этого им не позволили бы другие воины. Фактически мы видим событие во время перерыва в сражениях, когда противостоящие герои могут напомнить о взаимоотношениях их предков и законах гостеприимства. Главк и Диомед, обмениваясь дарами, решают в грядущих битвах избегать столкновения между собой. Но это как раз подтверждает, что битва только предстоит, а не происходит в данный момент.

Доселе невидимый среди троянских героев Главк появляется, скорее всего, вместе с пришедшим в Трою подкреплением из Ликии. Возможно, его вызвал тяжелораненый в предыдущем сражении царь Сарпедон. И Главк тут же участвует в стычке у стен Трои, когда он вместе с Гектором и Парисом отбрасывает наступающих ахейцев, намеренных на плечах бегущего противника ворваться в город.

Беседа Диомеда с Главком

Вновь в сюжете появляется Парис, которого Гектор призывает вступиться за Трою, ибо враг уже у ворот. Парис пребывает в праздности не только потому, что наверняка был контужен ужасным ударом по шлему, который он получил от Менелая, но еще и потому, что в Трое вдовы погибших воинов проклинают его и Елену за то, что они стали причиной войны. Парис находится примерно в том же положении, что и Ахилл (в более поздний момент, но по Гомеру — более ранний) — это положение «козла отпущения», который нужен, чтобы списать на него все невзгоды или просто коллективно осмеять и унизить, прочнее сплотившись в общем переживании.

Парис

Гектор дает Парису характеристику храброго воина. Только медлительного и неохочего до войны. Медлительного не в плане затрудненности движений — тут как раз Парис проявляет большую резвость, а в плане нежелания или неспособности быть вождем. Парис предпочитает быть лучником, и в этом деле являет высокий уровень мастерства. Он без препирательств выходит к воротам Трои и участвует в отражении нападения неприятеля. Вопреки неверно сложившимся представлениям, бытующим у читателей «Илиады», Парис не проявляет ни слабости, ни малодушия. Более того, по источникам, описывающим финальные события Троянской войны, Парис находит в себе силы, чтобы возглавить и повести за собой полностью деморализованное войско троянцев.

Эта часть «Илиады» охватывает достаточно большой промежуток времени. Он отмечен упоминанием первого подвига Ахилла — взятием Фив Плакийских в Киликии и убийством царя Этиона и семерых его сыновей — братьев Андромахи, супруги Гектора. Напомним, что сюжет, с которого начинается «Илиада» (гнев Ахилла), относится к последней фазе войны. В данном же случае мы имеем лишь упоминание об Ахилле, которого, может быть, до сих пор под Троей еще не было. Он как раз занимался разорением других территорий Троады. И вот теперь, когда враг подступил к стенам Трои, и в городе всюду предчувствие катастрофы (об этом говорят Елена, Андромаха, сам Гектор), оказывается, что ахейцы хозяйничают по всей стране и разорили Фивы Плакийские. Андромаха оплакивает смерть родителей и братьев в недавних событиях.

Попутно из совета Елены Гектору остаться в городе и укрепить самый слабый участок стены, выясняется, что ахейцы уже не раз ходили на приступ именно в этом месте — здесь наступали на город и оба Аякса, и Идоменей, и Диомед, и оба Атрида — Агамемнон и Менелай. Ахилла в этом перечне нет, ибо он штурмует в этом время малые города Троады.

Гектор и Андромаха с сыном

Скорее всего, речь идет о южной или юго-восточной стене Нижнего города — менее укрепленного, чем цитадель. Но Гомер не знает разницы между цитаделью Илионом и охватывающим ее с юга Нижним городом — собственно Троей. Поэтому он и не уточняет место наиболее слабого укрепления. О штурмах Трои в «Илиаде» не сказано ничего. Опущен значительный период Троянской войны — возможно, несколько лет, в которые уложились и деяния Ахилла вдали от Трои, и попытки взять город со стороны наименее укрепленного участка.

Ранний и поздний периоды Троянской войны разделены самой выдающейся в литературном плане сценой «Илиады» — прощанием Гектора с Андромахой и сыном. В ней — полнота мужества перед лицом неизбежной трагедии и смерти, решимость исполнить гражданский и воинский долг, горе супруги, провожающей мужа на верную смерть, невинность младенца, которому никогда не править в Трое, хотя Гектор и молит богов об этом.

Эта сцена показывает, что именно Гектор — главный герой «Илиады», а вовсе не алчный и злобный Ахилл, которого Гектор скоро встретит в смертельной схватке.

Поединок Гектора с Аяксом

Следующая сцена — поединок Гектора с Аяксом и подготовка к нему — выглядит очень странно. Она носит скорее «спортивный» характер — наподобие рыцарского турнира. Об этом свидетельствует также и обмен дарами после объявления поединка прерванным. Гектор вручает Аяксу меч, Аякс Гектору — пурпурный пояс.

Гектор останавливает готовое вспыхнуть сражение и все садятся. Почему? Во время поединка Париса и Менелая воины тоже сидят, а вовсе не готовятся броситься в бой. Все сидят как в театре. Затем, на вызов Гектора ахейские воины не откликаются, и инициативу на себя берет Менелай. Но его решительно отговаривает Агамемнон, считая, что Гектор заведомо сильнее. Почему? Ведь Менелай многократно прославлен в битвах и убил множество троянских героев. Наконец, очень интересно, что Менелай в обстановке предстоящей битвы (как нас пытается уверить Гомер) не облачен в доспехи. Он начинает одевать их, а потом по просьбе Агамемнона снимает. Затем, сразу все известные ахейские герои выражают готовность участвовать в поединке. Жребий выпадает Аяксу Теламониду. И он тоже начинает одевать доспехи. Получается, что все герои перед битвой разоблачены?

Расшифровка этих загадок такова. Битвы не предвидится. Заключено перемирие. Для того чтобы провести поединок или же для других целей, а поединок — просто одно из «развлечений». Гектор оглашает условия схватки: победитель просто получает доспехи побежденного, а его тело отдает противной стороне. Ни о каком прекращении войны речи не идет. Поэтому поединок выглядит со стороны Гектора скорее средством затянуть время — может быть, дожидаясь подходящие подкрепления или союзников. Для ахейцев же это агон — смертельно опасное соревнование и одновременно зрелище. Они, конечно, небезоружны, но и не подготовлены к бою, который заведомо слабейшие (разбитые накануне) троянцы всерьез завязать не могут. Гектор идет на риск, лишь бы остановить неизбежный штурм и разгром Трои.

Менелай определяется как непригодный к поединку, конечно, не потому что он слабый воин. А потому, что до сих пор именно Гектор был виден всем как наисильнейший троянец. Агамемнон даже упоминает, что с ним сам Ахилл не рискует сразиться. И здесь мы видим второе упоминание Ахилла (Пелид — так по отцу его называет Агамемнон). Получается, что Ахилл к этому времени уже прославлен и уже бывал в схватках под Троей, где от столкновения с Гектором все-таки старался уклоняться. Как и со стороны троянцев Эней уклоняется от схватки с Аяксом. Но в данный момент либо Ахилла нет среди ахейцев (его удел — разграбление Троады), либо он и на этот раз не рискует выйти против Гектора. Либо слова Агамемнона — своего рода провокация, связанная с «гневом Ахилла», который не поддерживает войско Агамемнона из-за нанесенной ему обиды. Но тогда эта сцена и этот поединок должны быть отнесены к позднему периоду войны.

Поединок Гектора с Аяксом

Вероятно, надпись ошибочна — у Аякса нет его башнеподобного щита, а из-за спины явно прицеливается лучкник в одеянии ликийца. Кроме того, под ногами у сражающихся — убитый воин. Возможно, это сцена битвы у ахейских кораблей.

Можно также предположить, что Менелай был в предыдущих битвах ранен (может быть, снова Парисом, вновь вступившим в сражение), и его демонстративная решимость при очевидной немощи должна была возбудить стыд в ахейских героях, избавить их от колебаний. И получивший поединок по жребию Аякс уже с радостью готовится к нему, и никакой робости не испытывает. Он уж точно в тот момент наисильнейший воин ахейцев. И лишь к концу «Илиады» определяется, что Ахилл все-таки сильнее.

Когда же было заключено перемирие? Судя по тексту «Илиады» — после поединка. По логике сюжета — до его проведения. Действительно, между тяжелым поражением троянцев и поединком Гектора и Аякса что-то должно было произойти, чтобы воины пришли посмотреть на поединок без доспехов, да еще рассевшись как в театре.

Схватка между Гектором и Аяксом дает нам еще несколько подсказок, чтобы верно интерпретировать последующие фрагменты текста. Мы видим, что Гектор принимает решение вести поединок «открыто» — то есть в атлетическом стиле. И такие поединки то и дело мы видим также и во время битв. «Открытость» означает отсутствие уловок. Противники не подходят друг к другу на близкое расстояние и не выискивают возможности обманными движениями дезориентировать врага, чтобы поразить его в незащищенную часть тела. Они бросают друг в друга копья, стремясь пробить щит. Причем попытки происходят последовательно. Гектор почти пробивает громадный щит Аякса, больше похожий на башню — нечто вроде переносного барьера. Но копье, пробив медь, застревает в многочисленных кожаных слоях щита. Ответный бросок копья едва не стоит жизни Гектору: его щит пробит насквозь и наконечник вскользь ранит его в шею. Второй бросок копья Гектора еще менее удачен — конец копья гнется, сталкиваясь с медным покрытием щита Аякса. Затем Гектор бросает в щит камень, но не пробивает его. Аякс тоже бросает камень, щит Гектора разлетается в щепки, и сам он от тяжелого удара падает. В этот момент судьи останавливают схватку, поскольку спускаются сумерки.

В поединке явно пропущено действие Аякса: он тоже имел право в порядке последовательности бросить копье. Эта деталь исключена ради возвышения Аякса. И позволяет нам предположить, что второй раз ахейский герой бросил копье мимо — настолько неудачно, что рассказчик просто опускает эту часть эпизода.

Итог схватки: Гектору удалось выиграть целый день. Кроме того, ахейцы считают, что в поединке удача способствовала Аяксу, и отправляются праздновать победу. Что дает дополнительный выигрыш времени — наутро ахейцы вряд ли способны возобновить битву. Аякс же понимает, что в поединке был паритет. Именно поэтому он с уважением относится к Гектору и обменивается с ним дарами — как с равным по силе.

Логично предположить, что Гектор сознательно не планировал своей победы. Будучи искусным воином, он предпочитает состязаться с физически более мощным Аяксом именно в «открытом поединке». Да еще пытается поразить противника сквозь его уникально прочный щит. Если бы Гектор победил, то война наверняка возобновилась бы — самое позднее назавтра. Поэтому Гектору никак нельзя побеждать. И его хитрость дает троянцем столь необходимое им время.

На разумность такого предположения указывает одна деталь поединка: на нем не присутствует Приам. И это создает асимметрию: Агамемнон активно участвует в подготовке поединка, а о Приаме нет ни слова. Где же Приам? Ответ: он в это время занимается активной подготовкой своих воинов и ожидает прибытия подкреплений.

Разложение ахейского войска

По сюжету «Илиады» переговоры о перемирии начинаются после поединка Гектора и Аякса. Но по логике они должны были начаться после поражения троянцев. От врага пытаются откупиться. Для этого в Трое проходит собрание, где Парису предлагают вернуть ахейцам Елену и ее приданое. Парис готов отдать приданое и прибавить к нему свои богатства в качестве пени, но наотрез отказывается отдавать Елену. Решение Приама: Елену не отдавать, ахейцам предложить богатства. А также предложить перемирие, чтобы собрать погибших воинов и похоронить их.

Скорее всего, Приам понимал, что предложение о мире принято не будет. А вот временное прекращение войны для погребальных церемоний — это реально. И это можно использовать, чтобы вновь собрать силы для обороны Трои. Поэтому по просьбе Приама в лагерь ахейцев отправляется парламентер Идей. И получает то, что и ожидалось: отказ принять богатства в обмен на прекращение войны. Более того, Диомед почти издевательски объявляет, что ахейцам уже не нужно не только богатство, но и Елена (Менелай в этой ситуации, напрямую его касающейся, оказывается безгласным). Действительно, назавтра при штурме города все это будет у них в руках! Зачем же им сворачивать войну, если победа столь близка? А вот от перемирия с целью похорон павших воинов отказаться нельзя. И это занимает немало времени. Судя по тому, что в конце «Илиады» для похорон одного Гектора затрачено несколько дней (условно — 12), то на этот раз, когда должны запылать сотни погребальных костров, времени на проведение всех погребений могло уйти несколько недель. И за это время желание воевать все более оставляло ахейцев.

Кроме затрат времени на погребение, Приам добивается психологического перелома: ахейцы видят, как много погибло их соратников, и не могут этому не ужасаться. Поэтому стремление вновь вступить в битву у них явно убавляется. И этому никак не способствует и формальная победа Аякса в незаконченном поединке с Гектором. Логично, что этот поединок — попытка отложить еще на какое-то время штурм Трои. Уловка Гектора оказалась удачной. Вместо войны ахейцы затевают пир. Тут очень кстати прибывает 1000 мер вина в подарок от Язонида Евнея, да плюс еще на продажу — уж точно не меньше. Возможно, и здесь не обошлось без уловки Приама. Сражаться в пьянствующем ахейском лагере никто не хочет.

Перерыв в поединке Гектора и Аякса символизирует и перерыв в сражениях между троянцами и ахейцами. На это прямо указывает одинаковый оборот, предвещающий будущее сражение в обоих случаях: «…и заратуем снова, пока уже демон нас не разлучит [с жизнью? с врагом? с соратниками?]».

Затем сюжет «Илиады» описывает инициативу Нестора, который внезапно предложил укрепить ахейский лагерь глубоким рвом и частоколом. Это совершенно нелогичное решение, если речь идет о скорой победе и падении Трои. Мы снова сталкиваемся с перенесением событий — песни Гомера «сшиваются» последующими исполнителями на свой лад и в угоду афинским слушателям — главным героем должен стать Ахилл, а не Гектор!

Симпозиум с большим потреблением вина

Изготовление стены — очень трудоемкий процесс, который может объясняться только затягиванием войны и необходимостью защитить свой лагерь и свои корабли от возможных вылазок из Трои. Скорее всего, инициатива Нестора об укреплении лагеря связана с одним из первых поражений ахейцев под Троей и рассыпанием войска по стране с целью грабежа небольших поселений и городов.

Мы видим, что «сшивка» отдельных сюжетов «Илиады» при трепетном отношении к содержанию каждого фрагмента изменила характер произведения, запутала читателя неясностями, но зато сегодня мы «расшиваем» бессмертный эпос Гомера и «сшиваем» его заново — реконструируя Троянскую войну.

Поражение ахейцев — первая битва Троянской войны?

Происшедшая «на следующий день» битва стала катастрофой для ахейского войска. Оно было разгромлено первым же натиском троянцев. Причем в троянском войске блистает только Гектор, а остальные вожди и воины не успевают проявить себя. Среди ахейцев только Диомед пытается оказать сопротивление, но он не может остановить даже пробегающего мимо него Одиссея, который никогда такой трусости не проявлял. Бегут все ахейские вожди — оба Аякса, Идоменей, сам Агамемнон. Нестор едва не погиб из-за ранения лошади в его колеснице. Его спасает Диомед на колеснице с лошадьми, которых начал разводить еще легендарный Трос, давший также имя Трое. При этом Диомед заявляет, что отбил этих лошадей у Энея «вчера». Но вчера не было никакой битвы! Этот фрагмент явно нарушает последовательность реального хода событий и относится к другой битве, происшедшей гораздо позднее.

О том, что в изложении «Илиады» мы снова сталкиваемся с обратным ходом времени, свидетельствует и то, что вокруг ахейского лагеря, куда бежит войско, нет никакого укрепления, кроме неглубокого рва. И здесь разыгрывается битва уже на равных: к ахейскому войску присоединяется сильная охрана кораблей. Скорее всего, здесь основные силы ахейцев, поскольку среди бегущих с поля боя нет Менелая. Он, вероятно, был оставлен Агамемноном как командующий охраной кораблей. Разбит оказывается передовой отряд ахейцев, где скопились все вожди, не желающие уступать славы другим, если Трою удастся взять сходу.

Отражение стремительной атаки троянцев обеспечивают лучники. Среди них Гомер выделяет единокровного брата Аякса Тевкра Теламонида, который прячется за громадным аяксовым щитом («вчера» основательно поврежденным в поединке с Гектором и, если бы так, непригодном для использования) и оттуда пускает стрелы, поражая троянских героев одного за другим. Только в Гектора он никак не может попасть. Гектор сам поражает его камнем в ключицу, и лучника уносят к кораблям. Только наступившая ночь спасает ахейцев от окончательного разгрома. Они сами оказались осажденными в своем лагере.

Почему же ахейцы в этот раз не выдержали удара троянцев? И почему троянцы, находясь уже на грани полного поражения, смогли нанести такое серьезное поражение ахейцам? Почему бегут столь прославленные воины, которые прежде робости не проявляли? Ответ на этот вопрос может дать только исправление хронологии: поражение ахейцев связано с самым началом войны. Может быть, это битва из самых первых — когда большинство ахейских героев еще очень молоды и неопытны? В этот момент лагерь ахейцев окружен только рвом, и серьезных укреплений вокруг него нет. Именно поэтому у кораблей остается значительная часть войска. Ров и поддержка сильного резерва позволяют ахейцам избежать окончательного поражения и отразить наступление троянцев. Мы даже вправе предположить, что сильная охрана — это также и мирмидонцы, поскольку относим ссору с Агамемноном к более позднему времени (после разлагающего пьянства и последующей эпидемии). Сам Ахилл по-прежнему со своим летучим отрядом терзает Троаду, а часть его воинов помогает ахейскому войску избежать полного разгрома.

Посреди описания этой битвы у рва, в которой происходит эпизод с Тевкром, мы как будто снова переносимся в более раннюю ее фазу: Гектор вновь гонит ахейцев ко рву. И в этот момент оказывается, что кроме рва лагерь обнесен частоколом, о котором ранее не было ни слова.

В божественном измерении поэмы мы видим тоже нарушение последовательности. Сначала Зевс грозно объявляет запрет богам на вмешательство в противостояние троянцев и ахейцев, а потом пресекает попытку Геры и Афины прийти на помощь «кудреглавым данаям». Совсем нелогично описание нарушения запрета прямо в тот момент, когда Зевс лично наблюдает за битвой, предварительно наложив этот запрет перед общим собранием богов и угрожая страшными карами тому, кто попробует его нарушить. Восстанавливая хронологию, мы можем сделать вывод, что сначала Гера и Афина попытались помочь ахейцам, Зевс пресек эту попытку, а потом, собрав всех богов, объявил общий запрет.

В наступивших сумерках Гектор объявляет, что утром «свирепая жесточь» продолжится. И называет своим главным противником почему-то Диомеда. Забыв и про Аякса, с которым не так давно не закончил поединок, и про Агамемнона. Этот эпизод наверняка относится к другой битве, поскольку обстоятельства существенно изменились. Сила Аякса еще совершенно неизвестна Гектору и троянцам. Агамемнона и Одиссея они в деле также еще не видели. А Диомед — единственный, кто оказал им серьезное сопротивление.

Изменения в обстоятельствах битвы по ходу повествования таковы: 1) внезапная многочисленность троянцев (по 50 человек у 1000 костров), хотя в начале описания говорится о меньшей численности, чем у ахейцев; 2) появление частокола, который не был упомянут ранее; 3) сражение у рва, а потом картина нового отступления ахейцев до этого самого рва (уже с частоколом). Все это говорит о том, что «сшиты» две битвы. Причем, перед второй ахейцы, понимая реальность угрозы, успевают построить частокол. Это означает, что между битвами прошел значительный период. Построить такое укрепление в безлесной местности (сами троянцы добывают лес на отрогах далекой Иды) — дело нескольких месяцев. Кроме того, среди троянцев мы не видим их союзников. Они должны появиться позднее — когда численность троянского войска серьезно уменьшится. Как минимум здесь должны появиться дарданцы (по сути — те же троянцы, но провинциальные), ликийцы (во главе с Сарпедоном и Главком), фракийцы. Позднее (уже за пределами «Илиады») появляются амазонки во главе с Пенфесилеей и эфиопы под руководством Мемнона.

Если по-иному «сшить» песни Гомера, то можно представить, что в первом сражении ахейцы были наголову разбиты, но сумели отбить троянцев у подготовленного рва (или сухой протоки Скаманра). Перед битвой состоялся поединок между Парисом и Менелаем. Во второй битве троянцы потерпели сокрушительное поражение, но также погибло много ахейцев. Было заключено перемирие, в течение которого ахейцы укрепили ров частоколом, а троянцы стянули новые силы, включая союзников. К этому периоду относится поединок между Гектором и Аяксом. Склонить союзников к совместным действиям позволяют грабительские вылазки ахейцев, разоряющие троянские города. Новое наступление троянцев приводит к осаде частокола и битве у кораблей, в которой Гектор, переоценивший свои силы, терпит поражение.

В течение всей этой истории главным героем троянцев (да и всего эпоса) является Гектор, а главным героем ахейцев — Диомед. Про Ахилла известно лишь, что он первым высадился на троянский берег (прерогатива авангарда) и участвовал в грабежах троянских городов. Ссора с Агамемноном относится к моменту, когда ахейцы заперты в частоколе и желания сражаться у них уже почти не осталось. Невольно из мирмидонцев Ахилла, размещенных вдали от основных событий, образуется резерв ахейского войска, который, вступая в сражение, решает его исход.

Ахилл капризничает

Переговоры вождей осажденных за частоколом ахейцев с Ахиллом выявляют масштаб его прежней деятельности. Его усилиями разгромлен Лесбос и там грабеж дал огромные богатства, а в Троаде Ахилл разграбил 12 приморских городов и 11 городов на материке. Ахилл также ссылается на то, что сражался и под Троей. Но в «Илиаде» об этом нет ни слова. Лишь престарелый Феникс, который вместе с остальными пришел к Ахиллу упрашивать его вступить в сражение, сообщает, что в начале войны Ахилл был неопытен («юный, ты был неискусен в войне»), и Феникс постепенно научил его военному делу.

В переговорах Ахилл отвергает примирительные дары, которые ему готов передать Агамемнон вместе с обещаниями доли в добыче после взятия Трои. Не нужна уже Ахиллу и отнятая у него Брисеида, которую он любил как жену. Его ответ напоминает ответ Диомеда посланцам Приама. Ему тоже не нужны были уже ни богатства, ни Елена. У войны своя логика. Но Диомед и другие ахейцы рассчитывали все получить при штурме Трои, а с Ахиллом все сложнее. Он с отвращением говорит об Агамемноне, продолжая поносить его последними словами и упрекать в несправедливости: военная добыча, оказывается, делится не пропорционально заслугам, а Агамемнон получает львиную долю богатств, хотя сам по большей части сидит за частоколом.

Последний упрек расходится с повествованием «Илиады», в котором Агамемнон не раз сражается под Троей. И когда Ахилл успел совершить столько подвигов и принести столько добычи Агамемнону, если частокол только что построен? Конечно же, речь идет о периоде, когда под Троей ничего не происходило, а Ахилл грабил Троаду. Агамемнон же в этих малых походах не участвовал. За частоколом он сидел во время перемирия.

Одиссей и Феникс уговаривают Ахилла вступить в битву

Богатства, которые сулит Агамемнон, Ахиллу не нужны. У него и так корабли ломятся от золота. В своей ответной речи послам (Одиссею, Аяксу, Фениксу и другим) он развивает свою философию: жизнь важнее богатств и славы. И свидетельствует о выборе, который ему предоставляют боги: либо остаться под Троей и погибнуть, обретя нетленную славу, либо отплыть и жить долго и счастливо на своей родине, но лишиться славы. В данный момент Ахилл объявляет, что он уже назавтра со своими кораблями покидает Троаду. Жизнь в этот момент ему важнее славы.

Ахилл решительно не верит в победу ахейцев. Он видит помощь троянцам от самого Зевса. Хотя несколько ранее по тексту Зевс, напротив, дает знак ахейцам, что он их в обиду не даст — орел роняет агнца к алтарю, устроенному за частоколом. Этот эпизод прибавлен из какой-то другой битвы. А Ахилл видит пьянство и эпидемию, а вовсе не победы над троянцами. И он вполне уже насытился грабежом, чтобы вновь рисковать собой и своими воинами ради одной лишь наживы.

Из длиннейших речитативов Ахилла и отправленных к нему послов, представляющих собой совокупно нечто вроде прототрагедии (настолько они полны театрального пафоса), мы узнаем очень незначительную информацию. Помимо личных переживаний и мировоззренческих заявлений Ахилла мы можем зафиксировать две его самые значительные победы в Троянской войне, представлявшие собой отдельные военные экспедиции: разгром Лесбоса и Фив Плакийских, где был убит Ээтион и его сыновья. Притом что это кажется не самым большим достижением, другие герои лишены и этих достижений — они не упомянуты как организаторы отдельные военных операций.

Также мы узнаем некоторые детали, по которым восстанавливаем театр боевых действий. Мы понимаем, что самую удаленную часть лагеря занимают мирмидонцы Ахилла. Настолько удаленную, что при прорыве укреплений ахейцев противник доберется до нее в самый последний момент. Это означает, что по отношению к Трое Ахилл занял самую дальнюю часть побережья. Это не вполне логично, поскольку именно Ахилл высадился на побережье первым. И если бы он хотел немедленного штурма Трои, он, напротив, постарался бы подойти на кораблях поближе. Но это был дальновидный поступок: отдаленная высадка позволяла вместе с определенной славой не допустить, чтобы противник внезапно атаковал и разбил отряд Ахилла. Остальное воинство ахейцев стало высаживаться ближе к Трое — точнее, к наиболее опасному направлению возможной атаки троянцев.

Соотносясь с картой местности вокруг Трои, мы видим восточнее частокола и рва ахейского лагеря возвышение, которое с тыла ограничивается Симоисом — рекой полноводной, стекающей с гор быстрым потоком и трудно проходимой. Это чуть было не стоило Диомеду и его соратникам жизни, когда троянцы оттеснили их от основных сил. А вот для троянцев затруднение при переходе брода во время отступления привело к катастрофе — попытка перейти реку в других местах закончилась массовой гибелью. Но об этой трагедии мы поговорим позднее.

Судя по всему, троянцы перед атакой частокола размещаются именно на возвышенности. И отступление для них крайне неудобно. Левее (западнее) их позиции — река Скамандр, где броды легкопроходимы в обычное время — пока река неполноводна. Через эти броды и мимо могилы Ила проходит путь к ахейскому лагерю, где, скорее всего, был также троянский порт — ибо дорога, по которой едет Идей на переговоры, а позднее Приам — просить Ахилла отдать тело Гектора, является наезженной.

Ближе к Трое — у дороги своеобразное место переговоров — священный дуб, а еще ближе — своеобразная триумфальная арка — Скейские ворота перед въездом в восточную часть города. Мы предполагаем, что это не ворота стен цитадели. Потому что с севера на высоком склоне никаких ворот стена Илиона иметь не могла. Также затруднительно было штурмовать какие-то ворота, находившиеся сразу за Скамандром — о переправе через реку непосредственно у стен Трои в «Илиаде» не говорится. А с юга мы имеем Дарданские ворота — в сторону Дардании и горы Иды. Таким образом, Скейские ворота — нечто вроде дозорной башни или форта.

Агамемнон замышляет недоброе

После довольно решительного отказа Ахилла принять фантастические дары от Агамемнона, он укладывается спать, еще толком не решив, отплыть ли поутру или дождаться момента, когда заполыхают ахейские корабли, и, удовлетворив свою ненависть к верховному вождю, дать команду отдать концы.

Другим ахейским героям не спится. Прежде всего, Агамемнону. Он собирает вождей, которые сначала облачаются во что потеплее (кто в шкуру льва, кто в шкуру леопарда и так далее), но потом почему-то начинают натягивать доспехи. При этом совещание вождей происходит вне частокола. Они переходят ров и в темноте отыскивают место, где нет трупов воинов, павших накануне. И всем ясно: завтра ахейцы будут разгромлены. Надо решиться: отплывать поутру вместе с Ахиллом или сражаться до конца. Но вместо обсуждения этого вопроса Нестор внезапно предлагает послать лазутчиков в лагерь троянцев — подслушать, будут ли они на следующий день штурмовать частокол или нет (как будто это не ясно всем и каждому!). Причем, Нестор почему-то очень превозносит героя, который бы решился на это: сулит ему подарки от каждого из вождей и дружеские пиршества в их резиденциях.

Как и в случае с ответом на вызов Гектора, сначала повисает тягостная пауза. Потом голос подает Диомед. Конечно, он же на тот момент — главный герой ахейцев! Нестор считает, что ему непременно нужен напарник. И тут откликаются практически все. Диомед выбирает в спутники самого изворотливого — Одиссея. Затем происходит снаряжение лазутчиков. Почему-то именно они оказываются за частоколом без доспехов и оружия. Остальные, напротив, вооружены. И поэтому могут поделиться с лазутчиками вооружением, чтобы те не теряли времени.

Почему совещание вождей происходит за пределами лагеря ахейцев, да еще в прямой видимости многочисленных костров противника? Почему Диомед и Одиссей оказались невооруженными?

Первая загадка может быть разрешена достаточно просто: Агамемнон не хотел, чтобы кто-то из ахейцев услышал, что он допускает отплытие войска уже завтра утром. Вместе с тем, непонятно, почему при этом Агамемнон не опасается, что его подслушают спрятавшиеся во тьме лазутчики противника? Почему он не опасается, что Гектор выделит какой-нибудь отряд для патрулирования вблизи ахейского частокола? Опасность быть убитым врагом вполне реальна. Почему Агамемнон ее не рассматривает?

Вторая загадка разрешается лишь частично. Диомед и Одиссей не предполагали, что совещание произойдет за пределами частокола, поэтому и не вооружились. А не вернулись в лагерь, потому что ночь была уже на исходе, и потерянное время могло сказаться на успехе их миссии фатально. Но в этом случае остается вопрос: почему другие вожди были вооружены? И почему, собственно, никакого разговора о том, что волновало Агамемнона, так и не произошло?

Возможно, мы имеем дело с замыслом, который оказался нерасшифрованным Гомером. Он достоверно описал события, но не понял их смысла. Дело в том, что Диомед и Одиссей — самые рьяные сторонники продолжения войны. Одиссей решительно не допустил бегства, когда Агамемнон о нем уже фактически объявил (об этом повествуется в песне о «гневе Ахилла» — первом кризисном эпизоде в ахейском войске). А Диомед завоевал славу великого воина, потускнения которой он не хотел. Отправка Диомеда и Одиссея в стан противника могла быть заменой тому, что Агамемнон замыслил — убийству тех, кто препятствовал прекращению войны и пользовался высочайшим авторитетом в войске. Нестор своими предложением фактически спас того и другого, заменив уготованную им гибель на крайне рискованное предприятие, из которого герои могли и не вернуться.

По замыслу Агамемнона, Диомед и Одиссей приглашаются на совет достаточно внезапно, посреди ночи. Поэтому они не вооружены, да и не думают вооружаться, потому что уверены, что совет произойдет под защитой частокола. Собрав вождей, Агамемнон не начинает совета, а увлекает сподвижников за частокол — посмотреть на костры троянцев, которые отражают многочисленность противника и должны внушить всем мысль, что лучше убираться подобру-поздорову. Но Диомед и Одиссей непреклонны, их многочисленность врага не пугает. И тогда вооруженные вожди должны убить героев. Их спасает Нестор своим внезапным предложением. И он точно рассчитывает: в стан врага вызовутся пойти именно самые горячие сторонники войны.

Разведка Диомеда и Одиссея

Диомед и Одиссей исполнили совсем не ту задачу, которая им ставилась. Они не смогли разведать намерений троянцев, но зато получили всю информацию о порядке построения войска противника — где и какие союзные троянцам отряды размещаются (а численность союзников многократно превосходила численность троянского войска). Дело в том, что Гектор тоже направил в стан противника своего лазутчика Долона. Но случайно Долон наткнулся на Диомеда и Одиссея, был ими пленен, выдал всю информацию, а потом был убит. Его рассказ позволил Диомеду и Одиссею нанести противнику серьезный урон — убить царя фракийцев Реса и еще несколько его воинов. Долон поведал, что фракийцы и другие союзники безмятежно спят, а бодрствуют и проводят совет вождей только троянцы.

Ахейские герои не только убили во сне немало фракийцев (число 12 следует считать условным), но и угнали лошадей Реса, с которыми триумфально появились в своем лагере. И тут уже планы Агамемнона по устранению «партии войны» пришлось забыть. Героев встретила восторженная толпа, ахейцы вновь преисполнились готовности сражаться.

Заметим, что рассказ о ночном рейде Диомеда и Одиссея выявил еще несколько деталей, важных для реконструкции Троянской войны.

Мы знаем, что близ центра позиции войска напротив частокола размещалась могила Ила — насыпной холм в честь эпонима Илиона. Кроме того, Долон указывает на размещение войска троянцев, начиная с карийцев, которые занимают позицию у моря. На другом фланге — фракийцы, но про море с их стороны не говорилось. Сказано было лишь, что они размещены «с края». Таким образом, можно предположить, что блокада частокола троянцами была неполной. Но в действительности, если мы посмотрим на карту, то увидим, что левый фланг троянцев мог опираться только на берег Скамандра, а правый — естественно, на морское побережье.

Одиссей и Диомед пленяют Долона

Отсюда мы можем понять, что могила Ила находится вовсе не там, где предполагает Шлиман, размещая ее севернее слияния Скамандра и Симоиса. В этом месте битвы быть не могло. Напротив, логично, что могила Ила находится как раз на плоской возвышенности прямо перед лагерем ахейцев.

Из сказанного также ясно, что троянцы вынуждены были атаковать лагерь ахейцев только в центре и со своего правого фланга. Потому что часть ахейского лагеря (включая резиденцию мирмидонцев) находится за изгибом основного русла Скамандра, форсировать которое не представляется возможным.

Бдительность фракийцев усыплена трудной проходимостью поймы Скамандра и невозможностью атаковать их из лагеря ахейцев, находящихся за изгибом реки.

Что корабли ахейцев были выстроены в линии вдоль моря, прямо следует из воззвания богини распри Ириды, которая призывает ахейцев на бой с корабля Одиссея, расположенного в центре — так, чтобы слышно было кораблям, находящимся по краям — кораблям Аякса Великого и кораблям Ахилла.

Диомед в присутствии Афины убивает царя Реса

По тексту «Илиады» мы второй раз встречаемся с фракийцами в троянском войске. Причем в первый раз они фактически спасают троянцев от поражения, но имена их вождей не указываются. В эпизоде ночного боя упоминается царь Рес, которого убивает Диомед. Мы можем предположить либо перестановку эпизодов по времени, либо привлечение фракийцев в два этапа: царь Рес с основным войском появляется, лишь когда Приаму удается собрать всех союзников для решительного наступления на лагерь ахейцев.

Триумф и позор Агамемнона

После того, как «разведка боем», проведенная Диомедом и Одиссеем, закончилась полным успехом, вопрос о намерениях троянцев перестал интересовать вождей ахейцев. Но, вероятно, они ориентировались лишь на свое ближайшее окружение. Потому что сражение, которое они решились дать на следующий день перед частоколом, закончилось полным провалом.

Сражение начинается жестоким столкновением, и «до обеда» наблюдается равенство сил. Воины с обеих сторон «о низком не мыслили бегстве». Но затем ахейцы «силой своей разорвали фаланги». Этот локальный успех в центре Гомер описывает как триумф Агамемнона. Он настолько впечатляет поэта, что все остальные ахейские вожди пропадают из вида. Агамемнон гонит троянцев, убивая их одного за другим. Противнику удается наладить сопротивление лишь у Скейских ворот. При этом Гектор уклоняется от столкновения с Агамемноном, но как только тот получает ранение в руку и бежит с поля боя на колеснице, Гектор вступает в дело, и теперь бегут уже не троянцы, а ахейцы.

Картина больше похожа на притворное отступление, которое втягивает отборный отряд Агамемнона в битву, и его поражение решает исход всего сражения. Только что троянцы были у Скейских ворот, и вот они уже снова на могиле Ила. Диомед вновь пугается яростного Гектора и видит в его успехе руку Зевса. Тем не менее, Диомед отчаянно сражается при поддержке Одиссея. Он бросает копье и попадает в голову Гектора, но шлем спасает героя. Гектор оглушен и отступает к своим фалангам. В этот момент Парис ранит Диомеда в лодыжку, и ему приходится уносить ноги, чтобы не быть убитым. Такое же ранение потом Парис (по одной из версий) нанесет Ахиллу, и у того не окажется под рукой колесницы и помощников, что и будет стоить жизни герою. Мы можем судить об особенности вооружения: попасть стрелой в лодыжку или стопу проще, чем даже в лицо, которое закрыто «дырчатооким» шлемом. Тело закрыто огромным щитом и медным панцирем, на голенях — поножи.

Одиссей остается сражаться практически в одиночестве и призывает на помощь других ахейских героев. Его слышит Менелай и обращается к Аяксу. Вопрос: почему Менелай сам не устремляется на помощь? Возможно, он ранен? Но об этом не сказано ни слова. Скорее всего, Менелай не может покинуть строя, который в этот момент отступает, едва сдерживая натиск противника. А на фланге Аякса, напротив, дела идут успешно.

Гомер традиционно описывает одновременные события последовательно. Мы вправе предположить, что временный успех Агамемнона был в центре, а отступление на этом участке возглавил Менелай. Диомед и Одиссей действуют на фланге (мы определимся, что это правый фланг, где они ночью привели в замешательство фракийцев). После ранения Диомеда здесь также начинается стремительное отступление ахейцев, которое Одиссей пытается задержать, и чуть было не попадает в плен, сражаясь в окружении врагов. Он взывает о помощи, но Менелай сам находится в тяжком положении. И только Аякс на левом фланге действует успешно. Он дальше от Одиссея и не слышит его призывов. Поэтому просьбу о помощи передает Менелай. И Аякс на колеснице мчится на выручку. Под прикрытием щита Аякса Одиссею удается отступить. Самому Аяксу тоже приходится отступать под градом дротиков и стрел. При этом по ходу действия мы снова видим перестановку эпизодов: сначала Аякс отступает, а потом возница Гектора Кебрион зовет последнего восстановить расстроенные перед Аяксом ряды. Скорее всего, события происходили наоборот: Гектор теснил центр ахейцев, а на левом фланге Аякс добился определенного успеха, расстроив боевые порядки троянцев. Но после появления Гектора и ухода Аякса на помощь Одиссею этот фланг троянцев выровнялся. И, таким образом, ахейцы потерпели полное поражение, а большинство их вождей были ранены.

Когда Агамемнон оставляет поле боя, он оказывается вовсе не у Скейских ворот, а уже вблизи своего лагеря. Об этом свидетельствуют его слова о необходимости отразить противника от ахейских судов. О штурме Трои речи нет. Да был ли Агамемнон вообще у Скейских ворот?!

Пока Одиссей сражается в окружении, он получает тяжелое ранение от Сока, сына Гиппаса, и когда убивает его, произносит непонятное обвинение: мол, Сок «воспрепятствовал с фригиянами ныне сражаться». Сок — троянец, не фригиец. Скорее всего, Одиссея окружили именно фригийцы, но ранение, нанесенное Соком, не позволило Одиссею сражаться далее.

В ходе описания битвы Гомер проясняет некоторые детали Троянской войны.

1. Парис давал подарки старейшине Антимаху за выступления на собраниях троянцев, где он возражал против того, чтобы вернуть Елену Менелаю. Понятно, что таких собраний было несколько. И все же решающее слово было, как мы знаем, за Приамом, который прекрасно понимал, что подобный поступок унизит Трою, но не остановит войну. Да к тому же Елена была женой Париса без малого два десятка лет.

2. Перед началом боевых действий в Трою было направлено посольство ахейцев в составе Менелая и Одиссея. Антимах требовал убить послов, но его не послушались. Зато Агамемнон припоминает этот эпизод, когда в битве добивает сыновей Антимаха, молящих о пощаде и обещающих богатый выкуп за свои жизни.

3. Агамемнон убивает в битве двух сыновей Приама, которые успели до этого — в самом начале Троянской войны, когда оба еще были юношами — побывать в ахейском плену. Их захватил у горы Иды Ахилл, когда братья (вероятно, еще очень юные, а потому и занятые юношеским делом) пасли овец. Приаму пришлось заплатить тогда большой выкуп.

4. Мы узнаем еще об одном подвиге Ахилла в Троянской войне — о разорении Тенедоса — небольшого, но богатого острова близ побережья Троады, где обычно происходит швартовка кораблей перед опасной высадкой в Троаде. Видимо, поначалу ахейцы воздержались от нанесения обид местному населению. Ахилл же в разгар войны их не пожалел.

Ориентация на местности

Впервые за всю поэму именно при описании битвы у ахейского частокола, мы начинаем понимать «где право, где лево» в этом и других сражениях. Когда Аякс отправляется на помощь Одиссею, он движется на правый фланг. Обычно же он действует на левом фланге. В порядке ахейских кораблей он исходно также размещен на левой оконечности строя. Корабль Одиссея находится в центре. При этом корабли Агамемнона почему-то не упоминаются вообще. Центр закреплен Гомером именно за Одиссеем.

Гектор сражается против Нестора и Идоменея на своем левом фланге у реки Скамандр и противостоит правому флангу ахейцев совместно с союзными троянцам фракийцами. При этом расстояние до этого фланга невелико, поскольку Парис, ранивший Диомеда у могилы Ила в центре позиции, добирается до этого фланга (вероятно, уже после бегства ахейцев в центре) и ранит еще нескольких противников, включая врачевателя Махаона, которого с поля брани на колеснице вывозит Нестор.

Получается, что путь в Трою от ахейского лагеря лежит через броды Скамандра — на левый берег реки, а у самой Трои по пути в город реку приходится пересекать еще раз. Если же войско оттеснено от бродов, то оно попадает в ловушку у слияния Скамандра и Симоиса. Преодолеть Симоис затруднительно — это бурная река, текущая с гор. Возможно, она становилась серьезным препятствием не всегда, а после обильных осадков в горах.

При отступлении ахейцев от Трои ловушка возникает при попытке обойти город с восточной стороны — то же слияние рек препятствует отступлению ахейцев. Что делает для них предпочтительным движение к городу через броды Скамандра, затем вдоль реки — с расчетом пересечь ее в верхнем течении — и тогда напасть уже на менее мощные укрепления южной части Трои. Этому препятствуют троянцы, выстраиваясь перед противником напротив своего города и опираясь правым флангом на берег Скамандра.

Когда Нестор везет Махаона вдоль кораблей, они минуют корабль Ахилла, который наблюдает за ходом сражения с борта. Но если корабль Ахилла находится на дальней оконечности строя кораблей, то куда несется Нестор? Получается, что именно корабль Ахилла оказывается ближним к воротам, через которые колесница Нестора проехала за частокол. Это значит, что корабль Ахилла близок к правому флангу ахейского войска, откуда можно наблюдать битву, вполне безопасно скрываясь за излучиной дельты Скамандра. Может быть, его корабль даже вошел в устье, и битва была перед Ахиллом как на ладони.

Ко всему прочему при описании тревожного знамения перед позициями троянцев, мешкающих атаковать частокол (орел выпустил схваченного им змея, который изловчился укусить птицу), Гектор ориентируется по сторонам света: справа от него восток, слева — запад. Птица, появившаяся слева, служит дурным предзнаменованием, но Гектор гневно отвергает сомнения соратников: лучшее знамение — «за Отечество славно сражаться».

«Право» и «лево» для Гектора очень точно указывают ориентиры на современной карте: между Троей и побережьем примерно 4,5 км, до возвышенности перед частоколом от Трои около 3 км, Скамандр протекает в 2,5 км к западу от Трои или ближе, если он менял русло — менее километра. Вблизи побережья Скамандр изгибается к западу и образует разветвленную и изменчивую дельту, где есть лиманы и пересохшие старые русла. Одно такое русло и является «рвом», который ахейцам разве что довелось углубить. Ахейский лагерь получается огражденным этим старым руслом, а с правого фланга — одним из рукавов Скамандра. При сильных осадках малый приток Скамандра мог наполнять ров. И Скамандр мог также наполнять прежде пересохшие сухие русла. О чем и сказано у Гомера по поводу судьбы ахейского частокола, который вскоре после Троянской войны был полностью снесен паводком.

Ахилл занимал обособленную позицию — скорее всего, даже отделенную от основных сил ахейцев какой-нибудь протокой. Основной же лагерь ахейцев повторял порядок во время сражения: в центре Агамемнон, левый центр — Менелай, правый центр — Нестор и Идоменей, левый фланг — Аяксы, правый фланг — Одиссей и Диомед. Построение троянского войска нам известно менее подробно, поскольку в нем перечисляется меньше героев (и, соответственно, их деяний) и присутствуют разнообразные союзники, о которых Гомер повествует очень скупо.

Заметим, что у Гомера нет никаких упоминаний о троянском флоте — как будто его и не существует. На самом деле, Гомером эта тема опущена, поскольку его свидетельства касались именно сухопутной части войны. Им лишь упоминаются некоторые успешные операции Ахилла по захвату прибрежных городов и островов. Нет сомнений, что троянцы использовали флот, который погиб в сражениях. Но Троя была скорее царской резиденцией и своего флота не имела. Тем не менее, невдалеке должен был быть порт — как торговая фактория, а также своего рода таможня для пропуска кораблей через Геллеспонт. Впрочем, эту функцию могли исполнять островные царства, зависимые от Трои — тот же Тенедос, где была традиционная стоянка флота. Тем не менее, связь между ними и материком должна была как-то осуществляться. У нас нет выбора: наиболее удобным местом остается дельта Скамандра, по которой от побережья можно было доставлять товары поближе к Трое на речных судах.

Штурм ахейского лагеря

Полагая, что противник дезорганизован, Гектор решается штурмовать ахейский лагерь. При этом ров мешает применению колесниц, и Гектор принимает предложение Полидамаса всем спешиться. Только Азий пытается прорваться в ахейский лагерь на колеснице через еще не закрытые ворота, через которые Нестор провез раненного Махаона.

Частокол атакуют очень разумно: пятью отдельными отрядами, сильнейший из которых возглавляет Гектор. Мы знаем только о действиях трех отрядов — Гектора, ликийского царя Сарпедона (который каким-то образом оправился от тяжелейшего ранения копьем в бедро) и Азия.

Азию не удается прорваться в ахейский лагерь, потому что отступающие получают оттуда подкрепления, и в створе ворот в тяжелой схватке троянцы терпят поражение. Вполне возможно, что по причине своей малочисленности: стремительный рейд Азия не мог увлечь значительного числа воинов. У Гомера им решительно противостоят всего два ахейских героя, и этого оказывается достаточно, чтобы сорвать дерзкий план. Финала этого эпизода в «Илиаде» нет. Азий потом обнаруживается среди основных сил троянцев и находит свою смерть в бою.

Что представлял собой ахейский частокол? Мы знаем, что он был «погрудный» — невысокий («грудные забрала»). Было как минимум двое ворот — одни пытался атаковать Азий, другие — Гектор. Также частокол был укреплен башнями. Сколько их было, мы точно сказать не можем. Возможно, пять — по числу троянских штурмовых отрядов. Возможно, ворот тоже было пять — ибо штурмовать башни, не имея возможности прорваться через частокол, было бы нелепостью.

Если Азий при попытке быстро захватить западные ворота потерпел неудачу, то штурмовавшие частокол ликийцы (скорее всего, центральную его часть) во главе с Сарпедоном и Главком имели относительный успех. Ликийцы прошли ров и сражались с ахейцами через разделявший их частокол. Чтобы не допустить прорыва, сюда вынуждены были переместиться с левого (восточного) фланга оба Аякса и лучник Тевкр. Тевкр ранит стрелой Главка, и тот покидает поле боя, стараясь не показать свих страданий врагу. Аякс Теламонид наносит удар Сарпедону, но лишь отбрасывает его от частокола. Этот эпизод штурма оказывается у Гомера также не завершенным. Потому что прорыв отряда Гектора делает усилия остальных отрядов бессмысленными — все устремляются вслед за Гектором.

Гектор огромным камнем сносит ворота, и троянцы прорываются в лагерь ахейцев. Вполне очевидно, что этот прорыв происходит через восточные ворота — напротив кораблей Аякса, который пока что находится в центральной части частокола. Фронт сражения разворачивается по линии север-юг — от морского берега до частокола. И Аяксы с Тевкром оказываются уже в центре позиции ахейцев, а не на левом крыле — как обычно.

Многие ахейские герои не участвуют в сражении по причине ранения. Поэтому на первый план выходят другие герои. Идоменей вместе с Мерионом выбирают позицию на левом фланге — ближе к морю. Кто находится на правом фланге, Гомер не сообщает. Но по ходу описания битвы у кораблей обособленно как от Аякса, так и от Идоменея действует Менелай. Скорее всего, именно он руководит правым флангом ахейцев — близ частокола.

Казалось бы, состояние ахейского войска совершенно безнадежное: «унылые души», «силы изнурены», «жестокая грусть налетела на сердца их при виде гордых троян за высокую стену толпой перешедших», «смерти позорной избегнуть не чаяли». Но битва происходит с большим упорством. В центре группируется фаланга Гектора и наносит удар. Но ахейцы, также успев сгруппироваться вокруг Аякса, отбрасывают противника. Меж фалангами начинается сражение вождей и героев. Мерион ломает копье о щит приамида Деифоба и отходит к кораблям за новым копьем (что удивительно — он бредет к отдаленным кораблям, и никто ему не предлагает оружия, пока он не встречает Идоменея), Тевкр убивает троянца Имбрия, сына Ментора, Гектор убивает Амфимаха и афинские вожди Стихий и Менесфей уносят его к кораблям.

Ахейцы устрашают противника издевательством над трупами: Аякс Ойлид отрубает у трупа Имбрия голову и бросает ее как мяч под ноги Гектору. Подобные эпизоды осквернения трупов встречаются только у ахейцев, но не у троянцев. Что демонстрирует разницу в культурном уровне — троянцы выглядят более цивилизованными в сравнении с жестокими ахейцами.

К месту битвы приближается Идоменей — с дальней оконечности лагеря ахейцев, куда он отступил вместе с Нестором и раненым Махаоном. Почему-то он без доспехов. И только завидев битву, начинает облачаться в них и вооружаться. Вероятно, между завершением битвы у частокола и прорывом троянцев к кораблям проходит значительное время. На это указывает фрагмент «Илиады», где Нестор и Махаон расслабленно вкушают вино и в этот момент слышат шум битвы — прорыв троянцев в лагерь.

В отсутствии других ахейских героев, основные подвиги в битве у кораблей на левом фланге совершает «поседелый воин» Идоменей, критский царь. А с ним племянник Мерион, которого он вооружает из своих запасов оружия. Мериону идти до своего корабля еще дальше, чем Идоменею. Получается, что корабль Идоменея находится все-таки где-то в левой части позиции ахейцев, а его место в битвах обычно — правый центр. Мериону негде взять копье взамен сломанного. Это говорит о том, что ахейцы быстро отступают, и у павшего воина взять оружие невозможно. Ближайшим же оказывается корабль Идоменея, где Мерион и получает новое копье.

Идоменей вступает в битву, убивая троянских героев одного за другим, среди них — Африопея, жениха Кассандры, и вождя Азия. Приамид Деифоб бросает в Идоменея копье, но тот уклоняется, и оружие поражает другого ахейского воина. И тогда Идоменей убивает Алкафоя, зятя Анхиза. Торжествуя при этом: трое убиты за одного! Деифоб не решается в одиночку сражаться с Идоменеем и зовет на помощь Энея (почему-то праздно стоящего; и одновременно Гомер сообщает, что Приам ему не оказывал чести — почему? причем тут праздность в битве?), тот зовет с собой также Париса и Агенора. Идоменей тоже собирает героев — образуется уже противостояние фаланг. Эней бросает в Идоменея копье, но промахивается, а тот убивает еще одного троянского воина. Троянцы осыпают противника стрелами. Деифоб снова бросает копье в царя Крита, но убивает лишь стоящего рядом воина (мы видим, что фаланга стоит плотно). Мерион в ответ ранил Деифоба в руку, и его уводят к колеснице, а потом увозят в Трою.

Каким-то образом в этой схватке фракийцы оказываются на стороне ахейцев: троянец Гелен убивает фракийца Деипира. Скорее всего, это представитель одного из враждующих с союзниками троянцев фракийских племен, коих в «Илиаде» перечисляется немало: киконы, одрисы, пеоны. Также и без указания племени упоминается множество погибших под Троей фракийцев. К какому племени принадлежал Деипир, неизвестно, но он назван вождем, что означает наличие целого отряда фракийцев на стороне ахейцев. Отметим, что это уже другой фланг, потому что за смерть Деипира мстит Менелай: он пригвоздил руку Гелена к луку, из которого тот неудачно пустил стрелу в своего противника. Гелен успевает отступить, и помощь ему оказывает Агенор, извлекая дротик из руки и перевязывая рану.

Переместив внимание на правый фланг позиции ахейцев, Гомер описывает подвиги Менелая. В схватке он поражает мечом Пизандра, успев получить от него топором по шлему (здесь в «Илиаде» единственный раз упоминается боевой топор). Неудачно атаковавшего его вождя пафлагонцев Гарпалиона поражает стрелой Мерион, который вроде бы должен быть на левом фланге. Парис мстит за своего гостеприимца Гарпалиона, убивая стрелой ахейского воина. И Парис тоже оказывается на левом фланге ахейцев, куда, как видно, стекаются герои противостоящих войск, которые не хотят тягаться с Гектором и Аяксом, сражающимися в центре, где фаланги стоят очень плотно.

Еще один штрих: Идоменей в схватке почти не различает троянцев и фригийцев, которые жили восточнее Троады. Идоменей «пылает еще фригиянина ночью покрыть гробовою». При этом своих врагов он тут же называет и троянцами — по общей принадлежности к войску, собранному под Троей.

Поражение троянцев в битве у кораблей

Ситуация для троянцев на флангах складывается не лучшим образом, особенно на правом фланге, где им противостоит Идоменей. Гектор продолжает наступать в центре. Ахейские воины теснятся вокруг Аякса Великого с его огромным щитом, ориентируясь на лучшего воина, который уступает Ахиллу только в беге, но не в бою. А вот Аякс Малый рвется вперед, но с ним нет его локров, которые вооружены преимущественно луками и не имеют медных доспехов и щитов — им в тесноте битвы нет места.

Обзор ситуации доводит до Гектора осторожный Полидамант (Полидамас): войско понесло большие потери и растянулось вдоль ахейских кораблей. Нужно восстановить порядок, призвав к себе вождей, и с ними решить: отступить или продолжить сражение. Гектор вождей призывает, но только чтобы снова броситься вперед. Его напор отбит, возникает пауза, в течение которой Аякс и Гектор препираются меж собой в словесной перепалке. И здесь уже не до уважения, которое было между ними в ритуальном поединке и в обстановке перемирия.

Гомер как будто вспоминает о том, что ничего не говорил о раненных ахейских героях. И переносится в стан Нестора, где старейший из ахейских вождей попивает вино с Махаоном и греет для раненого ванну. Услышав шум битвы — прорыв троянцев в лагерь, они выходят на холм посмотреть, что случилось. И тут Гомер между делом описывает размещение ахейских кораблей. Оказывается, они вытащены на берег не только по береговой линии, но и по всему побережью («всё между мысов пространство»). Что и разумно: так лагерь можно сделать компактнее, вытащив одни корабли на песчаный берег подальше от воды, другие оставив поближе, а третьи разместив на рейде.

Начинается совет вождей. Агамемнон в панике: Гектор побеждает, ахейцы не хотят сражаться — «как Ахилл». И предлагает «лучше бежать от беды, чем погибнуть» — спустить на воду корабли, которые находятся ближе к морю. Нестор высказывается в его духе: «Пала твердыня ахеян». Но Одиссей отвергает замысел о бегстве с презрением и предупреждает: ахейцы не выдержат боя, завидев отплывающие корабли. Что делать? Диомед после долгих объяснений, почему он — самый младший из присутствующих — дает совет, предлагает морально поддержать сражающихся воинов: всем раненным вождям выйти к битве и стать в отдалении — куда не может залететь стрела. Исполнен ли этот совет, мы не знаем. Больше в этой битве о раненных вождях не упоминается.

Вернувшись обратно к сражению, Гомер описывает перегруппировку ахейского войска: вперед выдвигаются наиболее сильные воины и им более слабые отдают наилучшее оружие, в особенности — большие щиты. Тем самым родовой порядок войска отменяется в пользу специализации: сильные воины сплачиваются в ударную мощь, остальные составляют вспомогательную часть войска.

Между войсками в поединке вновь сталкиваются Гектор и Аякс. И почти повторяется их ритуальный поединок у стен Трои: Гектор попадает копьем в перекрестие ремней, держащих меч и щит Аякса, и не достигает успеха, а Аякс мечет в Гектора громадный камень и сбивает его с ног. Гектор теряет сознание, и воодушевленные ахейцы бросаются вперед. За Гектора тут же выступают Полидамант, Эней, Агенор, Сарпедон и Главк (последний каким-то образом оказался уже излеченным или вернулся в битву, несмотря на ранение). Троянское войско, потеряв вождя, стремительно отступает за пределы частокола — к своим колесницам, а Гектора везут к броду у реки Ксанф (Скамандр), где он приходит в себя, но снова теряет сознание.

Троянцы под напором торжествующих ахейцев продолжают отступать, и Гомер перечисляет убитых ахейскими героями. В погоне за противником быстроногий Аякс Ойлид убил больше других. Тем не менее, наступать ахейцам далеко не приходится — они изнурены битвой и в состоянии лишь оттеснить троянцев от частокола.

Вторая битва у ахейского частокола

Дальнейший ход событий Гомер связывает с волей Зевса — устранить всякую помощь ахейцам со стороны Посейдона и обеспечить замысленный им способ вовлечения Ахилла в битву — через разгром ахейцев и гибель Патрокла.

Действительно, начавшееся, было, бегство троянцев прекращается, а Гектор (при помощи Аполлона) приходит в себя и как ни в чем не бывало вновь встает во главе войска. И теперь уже приходится перечислять убитых троянцами ахейских героев. Разгромленные ахейцы откатываются к частоколу, падая на свои же копья, которые они укрепили на дне рва.

Нас не может не настораживать сходство поединков Гектора и Аякса в битве у кораблей и у стен Трои. Сюжет, по сути дела, идентичен: Гектор неудачно бросает копье, а Аякс камнем повергает его на землю. Разница лишь в обстановке: в битве все это происходит посреди общей схватки, а у стен Трои проводится поединок по строгим правилам и прерывается с наступлением темноты. При этом поединок оказывается незаконченным, но ахейцы все равно торжествуют победу.

Возникает соблазн объявить один из сюжетов простой копией другого и убрать один из них. Но есть и более мягкий подход: при реконструкции событий можно оставить оба сюжета, но увидеть наложение одного сюжета на другой. Тяжелое ранение Гектора (разумеется, от камня, пущенного из пращи, который, действительно, мог повергнуть героя) — это событие, происшедшее в пылу схватки у кораблей. Именно этим и обусловлено отступление троянцев — надо спасти своего вождя и перегруппировать силы для нового наступления. При пересказе, который записывал или запоминал Гомер, эпизод с камнем (возможно, по забывчивости пересказчика) перекочевал в ритуальный поединок. В действительности, описания этого поединка очень скудное, и камень, повергающий Гектора, его «украшает». Путаница приводит к тому, что кем-то пущенный из пращи камень, попавший в Гектора, записывается за Аяксом — по аналогии с событиями поединка под стенами Трои.

Ранение Гектора, как выяснилось, не было столь серьезным, как показалось на первый взгляд, а отступление троянцев — столько ужасным. Напротив, троянцы, перегруппировавшись под руководством Гектора, снова бросились вперед и легко опрокинули ахейцев, причем в повальном бегстве не упоминается ни один герой ахейцев — они либо ранены, либо просто остались за частоколом, предпочитая не увлекаться погоней за врагом, который вовсе не разгромлен. Вполне возможно, что они и не пошли за частокол, прекрасно понимая, что отступление троянцев временное, и лучше все же остаться в лагере. Так и получилось: ахейцев снова отбросили к кораблям, а стены рва перед частоколом очень кстати обрушились на несколько десятков метров (на бросок копья), чтобы троянцы могли пройти беспрепятственно.

Конечно, переход от бегства к новому наступлению троянцев объясняется вмешательством Аполлона по воле Зевса. Но мифологический слой «Илиады» для нас в данном случае не представляет интереса. Реконструкция событий должна происходить на основе каких-то реальных событий, их причин и следствий. Поэтому мы должны предположить, что троянцы столь легко обратились в новое наступление, поскольку вне частокола их ждало подкрепление, не успевшие вмешаться в битву. То же самое было причиной того, что ахейцы у своих кораблей смогли остановить троянцев. И в первый, и во второй раз в бой вступали резервы.

Вторая битва у кораблей

Итак, троянцы вновь прижали ахейцев к кораблям, и гибель ахейского войска кажется неминуемой. Троянцы уже в лагере противника и пользуются колесницами. Борта кораблей стали для ахейцев подобием крепостных стен. Из этого мы можем сделать вывод о том, что корабли ахейцы вытащили на сушу не хаотично, а создав внутреннюю оборонительную позицию, которая была совершенно необходима сразу после высадки на побережье — когда частокол и башни вдоль него еще не были построены.

Здесь мы также видим упоминание о том, что у ахейцев был опыт морских боев. Гомер их не описывает, но упоминает обитые жестью шесты, которыми ахейцы пользовались в морских сражениях, а теперь применили против наседавших троянцев. Аякс, управляя обороной судов, ходит по перекинутым между ними помостам и орудует длиннейшей пикой.

Битва снова приходит к равновесию сил, и в третий раз вступают в борьбу Гектор и Аякс. И снова Гектор бросает копье, но попадает в разместимшегося рядом с Аяксом Ликофрона. Аякс, стоя на борту корабля, не может достать Гектора и требует от Тевкра применить свой лук. Но стрела Тевкра летит не в Гектора, а в его спутника Полидаманта. Когда же Тевкр направляет свой лук в сторону Гектора, у него рвется тетива. Аякс предлагает Тевкру забыть про лук и сражаться копьем, понимая, что корабли отстоять не удастся. Гектор меж тем призывает троянцев, ликийцев и дарданцев решительнее наступать на врага, защищая свои семьи и свое достояние.

В битве со стороны ахейцев отличаются Аякс и Менелай, со стороны троянцев — Полидамант и Гектор. Но герои с обеих сторон больше предпочитают побуждать других выходить биться в первые ряды. Наконец, Гектор в ужасной рукопашной врывается на первый корабль, а Аяксу приходится отступать под градом стрел. Тем не менее, корабельным шестом он не дает подойти тем, кто нес огонь для сожжения ахейских кораблей. Вокруг уже никого нет — ни Аякса Ойлида, ни Тевкра, ни Менелая. Аякс остается один и бьется до изнеможения, пока Гектор не отсекает у его копья наконечник. Аяксу приходится бросить корабль, и троянцы тут же его поджигают.

Пока ахейцы сражаются на переделе возможностей, понимая, что гибель кораблей будет и их окончательной гибелью, Патрокл в очередной раз принимается уговаривать Ахилла вступить в битву. И тут обнаруживается, что гнев Ахилла на Агамемнона и ахейцев носит вполне прагматичный характер: герой надеется, что троянцы и ахейцы максимально истребят друг друга, и он сам захватит Трою и ее сокровища. Тем самым и удовлетворив чувство мести, и прославившись, и обогатившись. Именно поэтому он дает Патроклу согласие на вступление в бой рати мирмидонцев и на использование его доспехов, оговаривая при этом, что Патрокл должен только отразить троянское наступление, но не сражаться в поле и не брать штурмом Трои.

В этот момент мы узнаем о численности мирмидонцев из примерных размеров их кораблей. Рать мирмидонцев — это 50 кораблей по 50 гребцов, которые одновременно и воины. Изначально это небольшая часть войска. Но после кровопролитных сражений соотношение изменилось, и теперь свежее войско Ахилла превращается в решающую силу. Что реализует его изначальный замысел.

Увидев подожженный корабль Аякса, Ахилл торопит Патрокла вступить в битву.

Гибель Сарпедона и Патрокла

Удар, который наносит войско под руководством Патрокла, ужасен: он не отбрасывает троянцев от кораблей, а отсекает им путь к отступлению, заставляя сражаться в окружении их передние фаланги, связанные противостоянием у кораблей. Остальные же хаотично бегут вон из укрепленного лагеря. При этом вожди троянцев покидают поле боя вовремя, и основная часть войска все же спасена. Патрокл же расправляется, прежде всего, с ликийцами и их царем Сарпедоном. Ликийцы бегут, а Сарпедон выступает против вождя мирмидонцев — дважды неудачно бросает копье и получает смертельный удар от Патрокла прямо в грудь. Умирая, он еще успевает призвать своего друга Главка к тому, чтобы он собрал ликийцев и не дал им бесславно погибнуть. Главк не может помочь Сарпедону, мучаясь недавней раной в левую руку.

В избиении отсеченной части троянского войска принимают участие ранее куда-то запропастившиеся Менелай, Идоменей, Аякс Ойлид и сам Патрокл. Но среди ахейских героев не видно Аякса Теламонида. Истомленный битвой, он не принимает участие в этой фазе сражения.

Пока идет эта расправа, Главк собирает уцелевших ликийцев и направляется к уже выстроившимся снова троянцам во главе с Гектором. Он упрекает Гектора за то, что тот бросил своих союзников. И требует отомстить за Сарпедона. И троянцы вновь бросаются в бой. Завязывается жестокая схватка за тело Сарпедона, которое ахейцы хотят увлечь как трофей и по своему зверскому обычаю надругаться над трупом. Мирмидонца Эпигея, пытавшегося похитить тело Сарпедона, Гектор поражает камнем в голову. Но натиск троянцев отбивает Патрокл. На фланге Главк успешно сражается, несмотря на рану. Здесь же в сражении участвует Эней.

Главк пытается защитить пронзенного копьем Сарпедона. В руках у него боевой топор-клевец

Тело Сарпедона, остававшееся среди битвы, все покрыто кровью и поднятой сражающимися пылью, и никто его узнать уже не может. Его доспехи были сорваны как трофеи, а тело невозможно отличить от тел других павших воинов. Поэтому тело Сарпедона просто потерялось. Отсюда возникла легенда о том, что Сарпедон был перенесен по воле его отца Зевса на родину и там торжественно похоронен.

Ослабевшие в битве троянцы не выдержали упорной схватки со свежими силами противника. Гектор приказал отступать к городу. Вопреки воле Ахилла, Патрокл начинает преследование (Гомер приводит перечень убитых им воинов) и даже пытается штурмовать стены Трои, трижды подступая к ним. На четвертый раз, понеся потери, войско во главе с Патроклом откатывается назад. Одновременно решительный контрудар наносят троянцы во главе с Гектором. Гектор устремляется на Патрокла, тот выступает ему навстречу. Гекторова возницу Кебриона Патрокл метко поражает в голову камнем, и тот замертво падает с колесницы. Вокруг трупа Кебриона завязывается схватка, тело погибшего Патрокл тянет в одну сторону, Гектор в другую. Схватка продолжается до вечера («когда приходит время распрягать волов» — так определяется это время Гомером), и ахейцам удается увлечь тело Кебриона к себе.

По логике битва должна закончиться до утра. Но повествование Гомера продолжается вне времени. Патрокл продолжал рваться вперед, влетая в ряды троянцев и разя их одного за другим. Пока в гуще сражения не получил удар копьем в спину. Гомер приписывает этот удар Аполлону, но одновременно называет и имя воина — дарданца Эвфорба. Патрокл еще жив, но выронил свое копье и щит. Эвфорб вырывает у него из спины копье и отступает. Патрокл пытается отойти к фаланге мирмидонцев, но ему не дает этого сделать Гектор, нанеся смертельный удар копьем в живот.

Гектор бросается на ахейцев, рассчитывая, что увлечет за собой войско, но у тела Патрокла оказывается Менелай, не позволивший Эвфорбу завладеть трофеями. В схватке Менелай убивает Эвфорба. Мент, воевода племени киконов, останавливает Гектора, обращая его внимание на действия Менелая, и тот возвращается назад. У Менелая смятенные чувства: отступить или принять бой одному против многих и против самого Гектора. Он решает, что с Гектором справиться можно только совместно с Аяксом.

Битва за тело Патрокла

Менелай отступает и находит Аякса — как всегда, на левом фланге ахейского войска. Оба героя бросаются к телу Патрокла, но доспехи, принадлежащие Ахиллу, с него уже совлечены. Завидев ахейских героев, Гектор предпочитает отступить к своим фалангам — собственно, не в обычаях троянцев захватывать тела мертвых воинов врага. Менелай с Аяксом вновь заступают на стражу у тела Патрокла.

Тут на Гектора обрушивается с обвинениями Главк: тело Патрокла надо было бы отбить, чтобы обменять на тело Сарпедона. Герой отвечает на это призывами к троянцам и союзникам вступить в бой за тело вождя мирмидонцев, сам же облачается в доспехи Ахилла. Менелай зовет на помощь, предвидя неминуемую гибель, если им с Аяксом не помогут другие воины. К ним быстро присоединяются Аякс Ойлид и Мерион. Начинается схватка за тело Патрокла — как она прежде проходила за тело Сарпедона и тело Кебриона.

Новое поражение ахейцев

Наступление троянцев отбросило противника, и пеласгиец Гиппофоой из Лариссы уже повлек тело Патрокла за ногу. Но на него обрушился Аякс, прорвавшись через толпу сражающихся. Он сразил пеласгийца, пробив ему копьем шлем. Подоспевший Гектор бросает копье, но Аякс вовремя уклоняется и погибает рядом стоящий фокеец Схедий. Сам Аякс поражает не Гектора, но другого троянца. Троянцы отступают, тела погибших увлекают ахейцы. Судя по всему, именно у ахейцев принято похищать тела воинов, особенно вождей, устраивая над ними надругательства и требуя за их возвращение выкуп у родственников. Троянцы этого не делают, и тело Патрокла им нужно только для обмена на тело Сарпедона.

Гиппофоой из Лариссы Фессалийской — пеласг. Что означает: далеко не вся Фессалия идет за Ахиллом и ахейцами. Как и не все фракийцы — за вождями-союзниками Трои.

Ярость сражения со стороны ахейцев объясняется очевидной реакцией Ахилла в том случае, если тело Патрокла не удалось бы отбить. Вполне возможно, что гнев Ахилла обрушился бы на них, а не на троянцев. При этом Патрокла из битвы надо не выволочь за ногу — как павших воинов противника, а вынести с почетом.

Отступление троянцев прерывает Эней, который стыдит их и выходит вперед войска. Схватка возобновляется, и герои убивают врагов. Ахейцы не отступают от тела Патрокла. И уже непонятно, день или ночь — «каждый сказал бы — верно, на тверди небесной не цело ни солнце, ни месяц, мраком таким на побоище были покрыты герои».

Битва идет также и в других местах — не только вокруг тела Патрокла. Причем солнце над равниной светит ярко, на небе ни облачка, и истомленные жарой войска вынуждены часто прерывать битву для отдыха, отступая и пуская в противника стрелы. И только вокруг тела Патрокла царил мрак — пыль, поднятая нещадной сечей.

Но почему-то схватка постепенно перемещается от тела Патрокла к его (Ахилла) коням, которых пытается вывести из битвы Автомедон. Завидев его попытку, наперерез бросаются Гектор и Эней. Автомедон зовет на помощь Менелая и Аяксов. Он уклоняется от копья Гектора, а подоспевшие Аяксы не дают им вступить в схватку на мечах. Гектору и его соратникам приходится отступить. Менелай меж тем продолжает разить троянцев у тела Патрокла.

При внешней успешности битвы для ахейцев, в ней происходит перелом, когда начинают отступать беотийцы во главе с Пенелеем, который был ранен в плечо Полидамантом. Идоменей попытался остановить Гектора, ударив его копьем, но оно сломалось при ударе о панцирь. Гектор же немного промахнулся и попал не в Идоменея, а в его возницу Мериона. Идоменей прыгает в колесницу, и они спасаются бегством, решая, что битва уже проиграна.

Аякс, обнаружив, что ахейцы бегут, засыпаемые стрелами троянцев, видит одно средство — призвать в битву Ахилла для мести за Патрокла. И просит Менелая найти того, кто мог бы выступить в роли вестника — отправиться в ахейский лагерь. Менелай находит на левом фланге Антилоха и отправляет его к Ахиллу. Возвратившись к Аяксам, Менелай разумно рассуждает, что Ахилл не вступит в битву, поскольку лишен доспехов, доставшихся Гектору. В результате Менелай и Мерион подхватывают тело Патрокла, а остальные герои обороняют их от наседающих троянцев. Отступление с телом Патрокла оказалось успешным, но остальные силы ахейцев разгромлены и бежали в лагерь под прикрытие частокола.

Патрокла выносят с поля боя

Гомер с пафосом описывает явление Ахилла перед частоколом, которое, якобы, смешало ряды троянцев. Ахилл одним своим криком (что именно он кричал, не сообщается) достиг таких результатов, которых не могли достигнуть все ахейские герои вместе взятые. Но реальная причина прекращения преследования разбитого войска — наступление ночи.

Ахилл готовится к битве

Длинная заунывная песнь о страданиях Ахилла по погибшему другу Патроклу больше напоминает фрагмент трагедии, чем эпоса. Как и большинство речитативов, которые украшают «Илиаду», она не могла присутствовать в исходном эпосе, поскольку уводит повествование от главной линии. Подобные вставки, скорее всего, — отдельные песни, сочиненные после изначальной «Илиады» и включенные в нее во время собирания единого текста (комиссией Писистрата или последующими редакторами, подхватившими афинские народные мотивы на сюжет «Илиады»).

Страдания Ахилла на фоне его злобного характера выглядят явно преувеличенными. В войне уже погибли десятки ахейских вождей, но Гомер ни намеком не вспоминает об ужасных воплях, подобных тем, которыми оглашает ахейский лагерь Ахилл. Более того, друзья и братья обычно сражаются бок о бок и стремятся во время битвы отомстить врагу за гибель близкого человека. Ахилл же отправляет Патрокла воевать как на прогулку — будто никакой опасности он даже не предполагал. Поэтому вопли Ахилла выглядят демонстрацией мучений, которые маскируют очевидную вину за то, что героя не было рядом с другом, чтобы защитить его. Каждый ахеец мог бы сказать Ахиллу: из-за своей гордыни ты не пошел в битву с Патроклом, отчего он и был убит. Точно так же ты не шел в битву с ахейским войском, и вот теперь оно разбито.

Длинные речи (каковыми они не могли быть в устах исторических персонажей) как вставки в хронологическое повествование — своеобразие стиля некоторых хронографов. У Геродота их нет, несмотря на литературные красивости, зато они в изобилии присутствуют у Фукидида. Изложение исторических событий у Ксенофонта становится просто сухой передачей фактов. Мы вправе предположить, что украшение длинными речами — это позднее добавление к изначальной «Илиаде». И если у Фукидида речи служат для передачи позиции того или иного политика в споре, то речи в «Илиаде» практически полностью лишены полезной информации, которую можно было бы использовать для реконструкции Троянской войны.

Ахилл не вступает в битву, чтобы спасти бегущее ахейское войско по достаточно смехотворной причине: мать-богиня Фетида ему не велит. А не велит потому, что у Ахилла нет доспехов, обладающих божественной прочностью. И поэтому он обозначает себя только криком, от которого, якобы, в троянском войске смятение возникает до такой степени, что в давке гибнут 12 воинов. Мы можем считать это либо позднейшей вставкой, либо поэтическим преувеличением. Потому что троянское войско вовсе не дезорганизовано: Гектор (несмотря на предложения Полидаманта) решает переночевать в поле перед ахейским частоколом. Наутро он намерен приступить к новому штурму и достигнуть победы. Прятаться за стенами города после столь успешно прошедшего дня он полагает в высшей степени нелепым. Отметим также, что войско мирмидонцев в открытом бою оказалось наравне с другими ахейцами — оно так же бежало под напором троянцев. Причем, это была первая битва мирмидонцев за длительный период.

Что же происходит в лагере ахейцев? В ночь состоялось примирение Ахилла и Агамемнона. Агамемнон вручает Ахиллу обещанные ранее дары и публично выставляет их напоказ, а также отдает ему семь наложниц и восьмую — возлюбленную вождем мирмидонцев Брисеиду. Длинные речи, ритуалы с воздеванием рук к небесам… Ахилл, оставляя свой гнев, требует немедленно выступать в битву. И его долго уговаривают, что лучше дать войску подкрепиться завтраком (ночь уже сменяется утром), и только на сытый желудок выступать за частокол.

Фетида снабжает Ахилла доспехами

Накануне решающей битвы большинство ахейских героев страдает от ран и сражаться не может. Войско дезорганизовано, мирмидонцы не придали ему достаточных сил, чтобы накануне сдержать натиск троянцев. Можно ли поверить, что один человек переламывает ситуацию настолько, что все принципиально изменяется? А что он именно один — свидетельство Гомера в сцене, когда Ахилл сидит в ахейском лагере и ждет исхода битвы, куда он отправил свое войско во главе с другом Патроклом.

Судя по описанию битв Троянской войны, стойкость войск с обеих сторон невысокая: триумф может очень быстро сменяться поражением, радостный натиск на врага — повальным бегством. Это может быть просто эпическим преувеличением, чтобы представить образы героев более мощными (при отступлении они, как правило, либо выпадают из повествования, либо проявляют чудеса мужества, не свойственные остальному войску). И в то же время логично представить себе повышенную эмоциональность древних: они быстро зажигаются и быстро потухают, они могут мгновенно преисполняться мужеством и тут же терять присутствие духа. Это объясняет постоянные перемены на поле боя, которые кажутся почти невероятными.

Отметим также крайне низкую управляемость войсками. В шуме битвы команды можно отдавать лишь тем, кто поблизости — не более одной-двум сотням воинов. Кроме того, вожди сами сражаются, и все их командование — подавать личный пример. Поэтому после сшибки фаланг в первый момент сражение становится рассеянным, и только там, где действуют вожди, наблюдается какой-то порядок и попытка выполнить общую задачу. Если же вожди начинают отступать, получают ранения или погибают, то войско дезорганизуется и предпочитает любыми способами выйти из битвы. Чем и объясняется стремительное бегство — как троянцев, так и ахейцев — в разных сражениях.

Среди всех героев Илиады мы видим наиболее часто в роли полководца Гектора. Остальные герои — больше воины, чем полководцы.

Погребальные игры по Патроклу

Одна из последних сцен «Илиады» — погребальные игры. Они происходят после убийства Ахиллом Гектора и жертвоприношений на погребальном костре Патрокла. По сюжету «Илиады» битва у кораблей побуждает Ахилла дать согласие Патроклу вступить в сражение во главе мирмидонцев и предотвратить катастрофу. Патрокл не только изгоняет троянцев из пределов ахейского лагеря, но и устремляется в наступление. Скорее всего, в тот же день. Патрокл в этом сражении погибает, а ахейцы вновь загнаны за частокол. На следующий день в битву вступает Ахилл, громит троянское войско (или, точнее, его левый фланг) и убивает Гектора. В тот же день пылает погребальный костер Патрокла, а на следующий день происходят игры. Итого после сражения у кораблей проходит максимум три дня.

Проблема хронологии состоит в том, что в сражении у кораблей не принимают участие ахейские вожди Агамемнон, Одиссей и Диомед, страдающие от ран. Они могут только наблюдать за ходом сражения с дистанции пущенной стрелы — чтобы не быть раненными вторично. Но через три дня все трое принимают участие в состязаниях памяти Патрокла: Одиссей — в борьбе и беге, Диомед — в поединке с копьями и щитами. Агамемнон тоже готов вступить в состязание метателей копий, но Ахилл присуждает ему приз без испытаний. Последнее может свидетельствовать как о том, что Агамемнон еще не оправился от раны, так и о том, что его авторитет и без того низок, и поражение в состязании его еще сильнее уронит. А это грозит расстройством ахейскому войску.

И все-таки Одиссей и Диомед, судя по сюжету «Илиады», не должны бы вступать в единоборство, да еще с таким мощным соперником, как Аякс Теламонид. Тем не менее, когда в борьбе Аякс поднял Одиссея, тот изловчился ударить противника пяткой под колено и опрокинуть на спину. Диомед же в поединке на копьях едва не убил Аякса, и ахейцы потребовали прекращения схватки, и в результате приз получил Диомед, а не Аякс, который считался вторым воином после Ахилла. И уж совсем удивительна победа Одиссея в беге. Если он был ранен, как он мог вровень бежать с невредимым и славным в этом состязании Аяксом Ойлидом? Кроме того, в «Одиссее» герой отказывается от состязаний в беге с феаками и предпочитает метать диск. Пусть Одиссей и победил, потому что Аякс поскользнулся и упал, но бежали они вместе, и Одиссей не уступал сопернику.

Одиссей получил рану копьем, которое скользнуло по ребрам. Ранение нетяжелое, но для полного исцеления требует минимум две недели. Если бы Одиссей был даже относительно здоров, он наверняка вступил бы в битву у кораблей или же во время наступления Патрокла. Но этого не случилось. Диомед же получил тяжелое ранение в ногу стрелой Париса, и это ранение должно было надолго лишить его подвижности. Агамемнон на собрании, где после смерти Патрокла Ахилл примиряется с ним, все еще страдает от тяжелого ранения руки. Хотя эта рана наверняка левой руки (Агамемнон после ранения смог убить своего обидчика и отрубил ему голову), но она была пробита копьем насквозь. С такой раной состязаться в метании копья совершенно невозможно.

Предположение о том, что Диомед и Одиссей во время битвы у кораблей просто струсили, хотя уже были здоровы, не проходит, потому что именно они потребовали от Агамемнона продолжения битвы, а не бегства на кораблях, к которому владыка ахейцев и его ближайший советник Нестор уже были готовы.

С натяжкой мы можем представить себе, что Агамемнон еще нездоров, но хочет как-то поднять свой престиж в глазах войска и участвовать в состязании, где он прежде одерживал победы. Ахилл не дает ему прославиться и тем самым утверждает себя как нового лидера — по крайней мере, до полного выздоровления Агамемнона. Одновременно он спасает Агамемнона от позора, если бы рана помешала ему выступить на состязании успешно.

С той же степенью достоверности можно считать, что Одиссей, еще нездоровый накануне, решается, превозмогая рану, участвовать в состязании борцов и бегунов. Аякса Великого он повергает хитростью, Аякса Малого обгоняет, потому что тот поскользнулся. Оторвать Аякса Великого от земли в борьбе ему так и не удается.

Неразрешимая проблема остается только с Диомедом. Мы можем предположить, что схватка была остановлена не только потому, что Аякс едва смог избежать удара копьем в горло, но также и потому, что Диомед уже не мог продолжать поединок из-за еще не прошедшего ранения.

О ранениях, которые тревожили бы героев во время состязаний, у Гомера ничего не сказано. Но, по крайней мере, мы можем объяснить ими некоторые странности, которые бросаются в глаза при подведении итогов состязаний и раздаче призов.

Уже первое состязание колесниц с участием Менелая расценивается совершенно не по порядку пересечения финишной черты. Ахилл пытается вручить первый приз не тому, кто пришел первым, а тому, у кого (по общему признанию) лошади лучше. Потом Менелай предъявляет претензии, что ему пришлось придержать лошадей из-за опасных действий соперника. Конфликт едва удалось разрешить. Но в дальнейшем несправедливое присуждение призов также является скорее нормой, чем исключением. Ранение служит одним из факторов, которые учитываются наряду с результатами состязаний, а также общественным мнением. Для получения более значимого приза важно не только победить, но победить в честной борьбе и в борьбе в равных условиях с равным соперником.

Так получилось, что разъясняя хронологическую проблему, мы приходим к пониманию справедливости в ахейском войске, которое предполагает вознаграждение по достоинству, а не за победу, достигнутую по воле случая (помощи богов).

Поединок Ахилла и Энея

Появление Ахилла как вождя ахейцев позволяет им выстроиться перед частоколом и пойти в новую битву. Обретя вождя, войско восстановилось. А потери, оказывается, не столько велики.

Битва начинается с поединка Энея и Ахилла, которые предварительно обмениваются колкими речами. Ахилл напоминает Энею, что тот бежал от него по Идейским горам, а потом едва спасся из взятого штурмом Лирнесса — небольшого города в Троаде. Также Гомер упоминает о разорении Ахиллом Педаса — по всей видимости, тоже небольшого города Троады. При этом Педас — имя одного из коней Ахилла, который был захвачен им при разорении Фив Плакийских (Малоазийских). Возможно, имя было дано коню также в честь взятия Педаса.

Перед схваткой Ахилл язвительно замечает, что надежда Энея получить от Приама милость за победу над лучшим воином ахейцев напрасна. У Приама много сыновей, и власть будет передана им, а не тому, кто проявит доблесть. Здесь мы видим отзвук соперничества Энея со своими родственниками — Приамидами. И нам становится ясна оговорка Гомера о том, что Эней был зол на Приама за то, что тот не оказывал ему должной чести. Вместе с тем, раскрывается и замысел Ахилла. Ему также недоступна власть над войском, которую Агамемнон может передать кому угодно, но только не строптивому Ахиллу. Тем самым, Ахилл заинтересован в том, чтобы большинство ахейских героев погибло, и тогда он сам возвысится. Что в итоге и произошло: после убийства Гектора именно Ахилл становится реальным вождем войска — и это хорошо видно во время погребальных игр по Патроклу.

Эней отвечает Ахиллу длинной речью о славе своего рода, который начинается от легендарного Дардана и предлагает уже перейти к схватке, закончив словопрения.

Поединок заканчивается очень быстро. Герои обмениваются ударами копий. Копье Энея проникает лишь на два слоя в пятислойный щит Ахилла, и герой, ожидающий, что от столь мощного удара щит будет пробит, отклоняется назад. Ахилл бросает копье так, что попадает в верхнюю часть щита и пробивает ее, но Эней успевает присесть, и копье пролетает над его головой. Продолжая поединок, Ахилл выхватывает меч, а Эней поднимает камень.

В этот момент происходит божественное вмешательство — Ахилла окутывает мгла, а Эней переносится на фланг, где в битву готовятся вступить воины фракийского племени киконов. Когда мгла рассеивается, Ахилл не видит перед собой Энея, зато перед Ахиллом лежит его собственное копье, которое кто-то (Посейдон, разумеется) вытащил из щита Энея.

Если устранить божественные причины из этой сцены, то мгла в глазах Ахилла — следствие удара камнем в его шлем. И что после этого удара он не был добит Энеем — следствие помощи со стороны других воинов. Ну а Энею надо командовать своим флангом в начинающейся битве, и он отправляется туда, где должен находиться, бросив непригодный для битвы щит.

Заметим, что Эней для поединка выходил далеко от своих фаланг — на это прямо указывается в словах Ахилла во время словесных препирательств перед поединком. Надо полагать, что Ахилл, напротив, был достаточно близко к ахейской фаланге. Как обычно, ретировались вожди в случае опасности достаточно быстро — вблизи их ожидала колесница с возничим. Можно предположить, что Эней, завидев решительно бегущих к нему воинов врага, предпочел воспользоваться колесницей и унестись на дальний фланг, где Гектор определил ему позицию в битве.

Почему не Гектор вышел на поединок с Ахиллом? Еще раз заметим, что Гектор исполняет обязанности полководца, и предпочитает уклоняться от опасных ситуаций, чтобы не рисковать судьбой всего войска. Он уклонялся от схватки с Аяксом, пока это было возможно. Теперь он так же уклоняется от схватки с Ахиллом.

Месть Ахилла

Битва, которая по «Илиаде» должна считаться завершением сюжета и окончательным разгромом троянцев (чего они могут стоить без Гектора?) на самом деле — далеко не финал Троянской войны. Это финал «Ахиллеиды» — обрывка, сложенного как афинская эпопея. В этой битве из виду исчезают все герои. Никого нет, кроме Ахилла. Куда-то подевались оба Аякса, Идоменей и другие. Действует только Ахилл. И как же он действует? Мы видим страшную резню, в которой Ахилл убивает пленных, раненных, детей — всех подряд. Только два поединка описаны более или менее подробно.

В первом поединке после убийства юного сына Приама, который в битве просто по-мальчишески бегает меж рядов, Гектор все-таки выступает против Ахилла. Бронзовый щит он поразить не может. Вероятно, никто из троянцев и не подозревает, что щит столь прочен. И поэтому щиту Ахилла приписывают какие-то божественные свойства, когда раз за разом его не удается поразить. Копье Гектора отскакивает от этого щита.

Казалось бы, Ахилл вполне может расправиться со своим главным врагом. И что же? Оказывается, Аполлон снова напускает на него какую-то тьму. Да так, что Ахилл четырежды бросает копье и каждый раз промахивается. Здесь тоже божественное приписывается самому обычному действию: как герой Ахилл не может промахнуться, поэтому все его промахи списываются на какую-то божественную «мглу». При этом Ахилл, так и не решившись броситься на Гектора и поразить его в схватке с ближней дистанции, ретируется.

Второй поединок — с Астеропеем, который выходит против Ахилла с двумя копьями. И бросает их как великолепный воин — с двух рук. Если первое копье Ахилл отражает щитом, то второе наносит ему кровавое ранение. В дальнейшем о ранении нет ни слова. Зато Ахилл расправляется с Астеропеем, которого он также не смог поразить копьем — его знаменитое копье пролетает мимо и увязает в рыхлой земле. Ошибка Астеропея в том, что он пытается вырвать это копье, увязшее в почве. Завладев копьем, он получил бы над Ахиллом решающее преимущество. Но Ахилл успевает добежать до противника и убивает его мечом. Очевидно, что Астеропей не имеет щита. Иначе он не смог бы бросить копья с двух рук. Поэтому защититься от меча Ахилла он толком не может. Этим и пользуется его противник, которому главное — убить как можно больше воинов из троянского войска.

Ахилл участвует не в битве, а в резне. И каждый раз убийство вызывает у него злобное торжество. Одного из безоружных пленников он убивает просто потому, что считает того ниже достоинством чем Патрокол или он сам — в предвкушении своей близкой гибели, предсказанной ему богами.

Общий рисунок битвы мы можем лишь отчасти проследить, понимая, что не знаем ее финала. Часть троянского войска стала отступать, а на левом фланге пеоны и другие фракийцы держались более стойко, что и привело к тому, что они были отрезаны от основных сил и прижаты с Скамандру в области его слияния с Симоисом — там, где до того Диомед со своим войском, когда наступать довелось троянцам, тоже чуть не сложил голову. Попытка перейти реку вброд не удалась, оттого что вода в реке сильно поднялась — либо наступило половодье, либо от обильных дождей, прошедших в горах. В избиении пеонов, прижатых к реке и тонущих на затопленных бродах, и принимает участие Ахилл. Причем, он так увлекается убийством, что река подхватывает его и несет стремительным потоком. Ахилл едва выжил, уцепившись в упавший в воду вяз.

Половодье настолько сильно, что река выходит из берегов и заливает равнину, усеянную погибшими воинами. Скорее всего это — болотистая пойма Скамандра. Нет сомнений, что битва в таких условиях не могла быть продолжена. Но мы не знаем того, как она закончилась. Гомер просто опускает заключительную часть битвы.

Поскольку в божественном сюжете торжество речной стихии смиряется Гефестом, поджигающим степь и прибрежные заросли, мы можем предположить либо иносказание, в котором речь идет о другом времени года, иссушившем поле битвы, либо об уловке троянцев, которые подожгли степную траву. И пожар выжег степь и трупы павших на ней воинов. С тем и битва была закончена, а троянцы смогли в порядке отступить за стены города.

На фоне реального сюжета Троянской войны в повествование введена довольно нелепая «битва богов». Впрочем, битвы как таковой не происходит. Затевается довольно банальная драка, да еще с грязной руганью. Причем эту драку организует сам Зевс, насмехаясь над богами. Он выстраивает богов друг перед другом как на шахматной доске и побуждает к схватке, которая к исходу человеческой битвы отношения не имеет. Арес бросается на Афину, но получает камнем по шее. Афродита пытается поднять и отвести в сторону стенающего Ареса, но Гера ударяет ее в грудь. Аполлон просто отказывается сражаться со своим дядькой Посейдоном и уходит. Артемида начинает его упрекать за отказ от сражения, за что Гера срывает с нее лук и хлещет этим луком по щекам. Гермес, следуя разумному поведению Аполлона, отказывается сражаться с Лето. Всё, «битва» закончена. И боги отправляются к Зевсу — кто с жалобами и стонами, кто с гордостью за свою «победу».

Так или иначе, через какой-то период троянское войско вынуждено скрыться за стенами города. И здесь с большим перерывом снова появляется Приам, который распоряжается только в черте городских стен: он приказывает не закрывать ворота, пока все войско не войдет в него.

Превращение «Илиады» в «Ахиллеиду» предполагает несколько методов «сшивания» песен о Троянской войне: включение в нее длинных диалогов, где тщательно перечисляются родовые связи; наложение божественных сцен, которые влияния на сюжет не оказывают, но имитируют сопричастность богов (прежде всего Афины — главного «спонсора» Ахилла) к триумфу ахейцев; наконец, расстановка отдельных песен таким образом, чтобы поэма начиналась и заканчивалась именно Ахиллом. Проводить реконструкцию нам позволяет щепетильность компиляторов, составлявших «Илиаду» из отдельных песен: они старались не касаться текста фрагментов, почитая их как священные.

Изначальная «Илиада» открывается нам путем снятия целого ряда поэтических пластов, которые сюжетно или стилистические отличаются от основной канвы повествования. Безболезненно удается пласт божественных сюжетов, в которых довольно примитивными способами выдвигаются наиболее деятельные боги — Афина и Гера. Это элементы теогонии с политическим контекстом, призванным подтвердить возвышение Афин божественной санкцией. И унизить пелопонесских богов — прежде всего, Аполлона и Артемиду.

Последняя битва «Илиады» (но далеко не последняя битва Троянской войны) не описана так, как описаны другие. От нее остается лишь финальный сюжет — спешный уход троянского войска за стены города. От боевых схваток остается лишь два поединка: Агенора (сына Антенора, одного из самых уважаемых троянских старейшин) против Ахилла и Гектора против Ахилла. Никаких других героев не видно, они вытеснены из сюжета. Поэтому мы не знаем, что происходило на других участках битвы.

Агенор выступает против Ахилла с очевидной целью: задержать его воинов, пока троянское войско укрывается за стенами Трои. Правда, «Илиада» расшифровывает его мотивы по-другому: мол, бежать за ворота вместе со всеми — означает высокую вероятность получить копье в спину, бежать мимо города к Идейским горам — означает возможность погони без шансов спастись. Поэтому, дескать, шансы на выживание возникают только в поединке с Ахиллом. Очевидно, что этот фрагмент вставной, поскольку более надежного способа найти себе погибель, чем выступить против Ахилла, просто не существует. На самом деле у поступка Агенора только одна задача — задержать Ахилла, отвлечь его от города, воспользовавшись его яростью. Агенор своим вызовом Ахиллу останавливает наступление ахейцев — точно так же, как Тлиполем во время отступления ахейского войска бросает вызов Сарпедону, чтобы спасти своих воинов.

Агенор пускает копье не в щит Ахилла, свойства которого к тому времени, как следует полагать, уже известны, а в ногу, которую Ахилл неаккуратно выставил из-под щита. Но копье соскальзывает с оловянной поножи. Ахилл в ответ бросает копье и промахивается (что с ним бывает, как мы видим, довольно часто). Обычное продолжение подобных поединков — сражение накоротке. Но в данном случае Агенор бросается бежать. То есть, реализует план, который (по мысли Гомера) только что отбросил. На самом деле, он уводит мирмидонцев Ахилла от города. Потому что с момента, когда копья брошены, ритуальный характер поединка исчерпан.

Ахилл преследует Агенора, но не может его нагнать, как ни пытается. Пока не решает, что тут дело нечисто — налицо божественное вмешательство. Действительно, в облике Агенора у Гомера выступает Аполлон. Ахилл гневно кричит, что отомстил бы и бессмертному, если бы мог. И возвращается к Трое. Мы же делаем вывод, что план Агенора удался: он втянул Ахилла в поединок, а потом в погоню, чем дал возможность троянцам не допустить прорыва врага в город на плечах отступающего войска.

Полностью троянцы все же не успели войти в город. Их отход прикрывает Гектор. И он повторяет уловку Агенора. Ахилл, завидев своего врага, яростно бросается к нему. А Гектор бежит сначала от стен Трои к берегу Скамандра, где бьют ключи и устроены водоемы. Расстояние, если следовать карте местности вокруг Трои Шлимана, — менее километра (река, как полагает Шлиман, в древности имела другое русло и протекала почти вплотную к цитадели). Затем Гектор разворачивается и пытается прорваться к Дарданским (южным) воротам, но Ахилл и его воины отсекают героя, вынуждая его вновь бежать к Скамандру. Ахилл, несмотря на свою репутацию «быстроногого», не может догнать Гектора.

Загон мирмидонцами Гектора (и, возможно, небольшой группы воинов) продолжается достаточно долго, чтобы в эпосе можно было указать, что они трижды обежали Трою. Когда Гектор убеждается, что войско вошло в город и находится вне опасности, он прекращает гонку и вступает в поединок с Ахиллом. При этом мы видим, что поединок этот вовсе не носит какого-то ритуального характера. Он происходит по принципам, принятым в массовом столкновении воинов в сражении, — убить врага любыми средствами. Или добить.

Скорее всего, Гектор и его немногочисленные соратники просто окружены мирмидонцами и другими ахейцами. И смерть их — лишь вопрос времени. Ахилл же требует своего права убить Гектора. И не обходится без помощи слуг.

Сражение Ахилла с Гектором (Гектор ошибочно изображен со щитом)

Гектор бросает свое копье, но надежный щит спасает Ахилла. Ахилл в ответ бросает свое — и снова (в который уже раз!) мимо. Гектор не получает второго копья для повторного броска — его оруженосец (в роли которого ошибочно выводится Деифоб, облик которого приняла Афина) оттеснен или отстал, а Ахиллу копье подают (по воле Афины, разумеется). И когда Гектор бросается вперед с мечом, этим неожиданно оказавшимся у противника копьем он получает смертельный удар в шею, не прикрытую доспехом.

Гектор, очевидно, бегал без щита. Иначе он далеко убежать бы не смог. Ахилл, очевидно, тоже гнался за ним без щита. Но в поединке у Ахилла щит откуда-то появляется. Очевидно, оттуда же, откуда и второе копье, — от его воинов, которые следовали за ним.

Умирающий Гектор просит Ахилла лишь об одном: отдать его тело троянцем, не осквернять труп. Но злобный Ахилл намерен продолжать ахейскую традицию: труп врага должен быть обезображен. Ахилл злобно отвергает просьбу Гектора и в запредельной ненависти заявляет, что готов рвать зубами живое тело врага — наподобие псов, которым он хочет бросить его на растерзание. После совлечения с трупа Гектора доспехов мирмидонцы по очереди подходят и вонзают в него копья, злобно подшучивая, что теперь Гектор стал «мягким» — не таким, как в сражениях. Ахилл цепляет тело умершего Гектора к своей колеснице, прокалывая ему лодыжки, и волочит в лагерь ахейцев.

Гомер дважды называет поведение Ахилла «недостойным».

Мы видим мирмидонцев рядом с Ахиллом непосредственно после поединка с Гектором, мы видим их во время погони, когда Ахилл приказывает им не пытаться сразить Гектора стрелой, мы видим неожиданное появление в руках Ахилла огромного щита и второго копья. Все это прямо свидетельствует о том, что о честном поединке не было речи. Была даже не погоня, а загон. Гектор был бы убит в любом случае — как бы ни складывался поединок. Если бы он начал одолевать (что в реальности вполне могло быть, но выпало из повествования), мирмидонцы убили бы его, защищая Ахилла.

Издевательств над телом Гектора Ахиллу мало. Он ждет, когда Приам предложит за тело Гектора выкуп. И что делают ахейцы в течение нескольких дней ожидания? Ничего. Для них, как будто, война закончилась. Хотя Троя еще стоит, войско и герои у троянцев имеются. Просто Ахиллу нужен выкуп, и по этой причине боевые действия не проводятся.

Ахилл на колеснице с телом Гектора

Почему Ахилл меняет свою прежнюю позицию? Убийство Гектора смирило его гнев? Действительно, убийца Патрокла уничтожен, его труп осквернен — теперь пора подумать и о материальной выгоде. Причем, такая мысль у Ахилла должна была возникнуть при уверенности в том, что Трою взять штурмом будет затруднительно. Ведь если штурм будет успешен, то богатства все равно будут захвачены ахейцами! Но в таком случае дележ богатств будет общий, и какова будет доля Ахилла — еще неизвестно. А вот если Приам привезет выкуп, это будет его, Ахилла, богатство. И тогда при штурме Трои Ахилл получит нечто сверх того, что доставит ему Приам!

Ахилл над телом убитого Гектора

Наконец, Приам привозит Ахиллу целый воз всякого добра, и тот благосклонно позволяет забрать тело Гектора. И даже дает троянцам передышку в несколько дней, чтобы они смогли запастись дровами для погребального костра. Тем временем полыхает погребальный костер Патрокла, а ахейцы проводят игры его памяти.

На этом «Илиада» заканчивается, но не заканчивается Троянская война.

Завершение «Ахиллеиды»

За «Илиадой» следовала «Эфиопиада». А точнее, набор песен, посвященных все той же Троянской войне. Увы, после формирования афинской «Илиады», все прочие тексты потеряли значимость, поскольку выбивались из канонизированного сюжета. Тем не менее, события Троянской войны после гибели Гектора были очень популярны в вазописи, а следовательно, постоянно присутствовали и в исполняемых рапсодами песнях.

Почему же при формировании корпуса песен «Илиады» в нее не включены последующие деяния Ахилла? Ведь в «Илиаде», ориентированной именно на возвышение Ахилла, его роль явно недостаточна. При этом в «Илиаде» не раз поминается о грядущей гибели Ахилла, и в последний раз об этом говорит умирающий Гектор.

Мы можем предположить лишь одно: Ахилл интересен как главный герой только до тех пор, пока его подвиги освещает Афина. А если Ахилл погибает, то он уже лишен божественной поддержки, которая каким-то образом переходит к Парису (потом и он погибает, утрачивая покровительство богов). Ахилл служит возвышению Афин, пока с ним богиня. Последующие произведения эпического цикла, вероятно, изменили расстановку сил на Олимпе. Зевсу пришлось как-то компенсировать покровительствующим Трое богам трепку, которую им задали Гера, Афина и Гефест в «битве богов». Ахилл, следуя к своей гибели, должен перестать интересовать Афину.

Действительно, культа Ахилла в Афинах не было. Он фиксируется в Северном Причерноморье (в Ольвии) и в Италии (в Локрах Эпизефирских). Как бога Ахилла почитали в Лаконии, Эпире, Эрифре, на острове Астипалея, в Сигее. Известны фрагменты надписей, упоминавших Ахилла как бога — с о. Левки (V в. до н. э.) и из произведения поэта Алкея (VII–VI вв. до н. э.). В обоих случаях Ахилл упомянут как «царствующий», во втором случае — как царствующий «в земле скифов». Вероятнее всего, это дань каким-то отдаленным или мнимым потомкам Ахилла.

От «Эфиопиады» сохранились лишь небольшие отрывки (исходно ее объем был около трех тысяч строк) и краткие схолии — конспект-пересказ.

Главное событие, происшедшее встык с последними действиями «Илиады» — появление в Трое сильного союзного войска из Фракии, возглавляемого амазонкой Пенфесилеей. По недоразумению считается, что все это войско состояло только из амазонок — женщин-воительниц.

В очередной битве фракийцы храбро сражаются, Пенфесилея лично убивает одного из ахейских героев, но получает смертельное ранение от Ахилла. Умирающая Пенфесилея на руках Ахилла — излюбленный сюжет вазописи. Одно из позднейших сказаний свидетельствует о том, что Ахилл был убит Пенфесилеей и Геленом, но воскрешен Афиной. И, расправившись с Пенфесилеей, вновь отбыл в Аид. Возможно, это отзвук непросто сложившейся битвы с амазонкой (или нескольких битв), где Ахилл мог быть тяжело ранен.

В этот раз Ахилл почему-то уступает труп поверженной Пенфесилеи троянцам. И это становится поводом для новой распри. С упреками на Ахилла набрасывается Терсит («дерзкий»), обвиняющий героя в том, что он влюбился в предводительницу амазонок. В ссоре Ахилл убивает Терсита, отчего среди ахейцев вспыхивает распря. Вероятно, Терсит не был столь уж мерзким и непопулярным в ахейском войске, а Ахилл не имел столь непререкаемого авторитета после убийства Гектора, как можно было бы предполагать. Последнее косвенно подтверждает, что в убийстве Гектора Ахилл не снискал славы в ахейском войске — убийство было не в сражении и не в честном поединке.

По одной из древних версий, Ахилл убил Терсита ударом кулака за то, что тот осквернил труп Пенфесилеи, воткнув копье ей в глазницу. Возможно, обезображенный труп стал непригоден для того, чтобы требовать за него выкуп. Разумеется, никакой любви к царице амазонок (в чем упрекал его Терсит) Ахилл питать не мог. И единственное, чем могла быть обусловлена вспышка гнева против Терсита — это надежда на выкуп. Самому добить Пенфесилею Ахиллу не удалось в силу ранения (как мы предполагаем). А Терсит претендовал как на роль победителя Пенфесилеи, так и на ее доспехи и выкуп за ее тело.

Ахилл убивает Пенфесилею

После убийства Терсита раздор среди ахейцев заходит столь далеко, что Ахиллу приходится ехать на Лесбос и проходить специальный обряд очищения под руководством Одиссея, а также возносить дары богам, которые (как мы знаем из «Илиады») противятся победе ахейцев над Троей — Аполлону, Артемиде и Лето.

Следующая битва под Троей происходит при поддержке троянцев со стороны войска Мемнона, облаченного в доспехи, как и у Ахилла, изготовленные Гефестом. Надо полагать, речь идет о бронзовых доспехах, которые существенно превышают качество медных, которыми пользуется большинство ахейцев и троянцев. Мемнон возглавляет войско мифических эфиопов, у которых то и дело гостят боги. Что означает удаленность их страны от Трои.

Мемнон смело сражается и убивает несколько ахейцев, но гибнет от рук Ахилла. Здесь повторяется сюжет с Патроклом: Ахилл мстит за убитого Мемноном друга Антилоха, сына Нестора. Битва Ахилла и Мемнона также зафиксирована в древнегреческой иконографии.

В этой или иной битве Ахилл вновь пытается ворваться в Трою на плечах отступающего в город троянского войска. Но при попытке прорваться через Скейские ворота (которые, как уже сказано, видимо, являются не воротами крепости, а только башнями, прикрывающими переправу через Скамандр) он получает стрелу от искусного лучника Париса, который попадает герою в лодыжку (соответствующее изображение зафиксировано в древнегреческой вазописи), а потом, судя по всему, его либо добивают другие троянцы, либо Парис посылает вторую стрелу в грудь Ахилла.

Ахилл сражается с Мемноном

Заметим, что сражение происходит с открытым «забралом» — шлемы сдвинуты на затылок. Что означает: их применение было чаще ограничено защитой от стрел во время сближения войск. В рукопашной схватке «дыроокий» шлем мог сильно сужать обзор. Бросить его было нельзя — слишком ценная вещь. Поэтому его сдвигали на затылок. Для этих целей нужен был специальный ремень, удерживающий шлем в таком положении. Скорее всего, это именно тот ремень, которым Менелай пытался задушить Париса во время их поединка.

Романтизация гибели Ахилла в последующих сказаниях говорит о том, что он погиб не в сражении, а в результате засады. Будто бы он намеревался обвенчаться с младшей дочерью Приама Поликсеной. И в храме Аполлона в Фибре (близ Трои), где должно было состояться таинство бракосочетания, его и подстерегли Парис и Деифоб. Эта версия имеет право на существование, поскольку после разгрома Трои Поликсена была принесена в жертву на могиле Ахилла — вероятно, как его несостоявшаяся невеста.

Битва за тело Ахилла повторяет некоторые элементы битвы за тело Патрокла. В ожесточенной схватке участвуют Аякс Теламонид и Одиссей. Первый подхватывает тело Ахилла и относит его к ахейским кораблям, второй обеспечивает отступление ахейцев, охраняющих тело героя. Также имеется упоминание, что в этой битве Аякс убил ликийца Главка, более всего известного своим диалогом с Диомедом, в результате которого они обмениваются доспехами.

Аполлон направляет стрелу Париса в пяту Ахиллеса

За сим следует сложение погребального костра и погребальные игры по Ахиллу. Хоронят кости Ахилла, смешивая их с костями Патрокла, почему-то на острове Левка. Скорее всего, ахейцы не рассчитывают, что их захоронения в Троаде останутся неприкосновенными — столько бед они принесли на эту землю.

По другой версии тело Ахилла было захвачено троянцами и выкуплено за равный вес золота — аналогично тому, как (по версии) выкупалось тело Гектора. Этот вариант предания больше соответствует гибели Ахилла в храме Аполлона. Существование двух разноречивых версий, возможно, не позволило внести сюжет о гибели Ахилла в корпус преданий «Илиады».

Сцена гибели Ахилла

После погребальных игр по Ахиллу между Одиссеем и Аяксом возникает спор по поводу того, кому достанутся доспехи Ахилла. Казалось бы, это не доспехи врага — не трофеи, и претендовать на имущество Ахилла могут только его родственники. Но оба героя, вероятно, считают, что сам факт того, что они вынесли из битвы тело героя и его доспехи, дают им основание претендовать на это имущество. На рассвете Аякс, якобы, покончил с собой.

Причины спора и самоубийства Аякса непонятны. В «Одиссее» в суде по поводу доспехов Ахилла почему-то участвуют троянцы, которые присуждают их лучшему воину. Наследником имущества Ахилла почему-то оказывается Одиссей, а не Аякс, который никак не уступает Одиссею в доблести. Информация о том, что лучшего воина выбирали троянцы, скорее всего — выдумка, отводящая глаза от истинных авторов этого решения. Скорее всего, здесь проявилось противостояние группировок в ахейском войске, и несправедливое решение выносилось вовсе не сравнением подвигов двух героев. Предполагается, что Аякс был настолько оскорблен, что не стерпел унижения.

Текста «Эфиопиды» мы не имеем — от нее сохранились лишь немногочисленные цитаты и краткий пересказ. Из этого скудного материала следует, что в «Эфиопиде» повторены некоторые элементы «Илиады». И это служит для некоторых исследователей поводом для того, чтобы считать либо «Эфиопиду» списанной с «Илиады» и полностью выдуманной, либо «Илиаду» рассматривать как выдумку, куда включены сюжеты «Эфиопиды».

Ахейские вожди обнаруживают тело Аякса

Исследователи собрали довольно скудную подборку сходных эпизодов.

Поскольку «Эфиопида» нам в достаточной мере не известна, притягивание ее сюжетов к сюжетам «Илиады» выглядит довольно надуманно. Понятно, что Сарпедон и Мемнон — великие цари, пришедшие из далеких земель. Поэтому их смерть сопровождается соответствующим эпическим украшением, повествующим о возвращении тела героя на родину, где будет основан его культ. Мы видим, что для сопоставления приходится привлекать сюжеты вазописи, домысливать схолии, а в последнем примере мы видим противоположное поведение Ахилла в сходной ситуации. Действительно, повергнув влиятельного врага (что, так или иначе, происходит на войне), герой должен решиться либо продолжить наступление, либо отказаться от него. Решения в данном случае прямо противоположны. Кроме того, мы не можем исключать ошибки вазописцев, которые делали подписи к изображаемым персонажам. Наконец, сходство событий естественным образом влечет за собой и сходство эпического сюжета и его оформления.

Главное возражение на все эти уловки, ищущие сходства в том, что действительно должно быть сходным, состоит в хронологическом следовании «Эфиопиды» за «Илиадой», причем, никак с ней не перекрываясь. В ее сюжетах действуют те герои, которые к окончанию «Илиады» остаются в живых. Наконец, в сходных сюжетах есть немало различий, и главное из них — это разные имена героев, которые помимо имен имеют и собственную судьбу, описанную в эпосе.

Гибель Аякса и падение Трои

Суд между Аяксом и Одиссеем — предмет «Малой Илиады» (2–3 тыс. строк, из которых сохранились лишь фрагменты, и синопсис). Одиссей обосновывает свое право получить доспехи тем, что он сражался, а Аякс всего лишь нес бездыханное тело, что могла бы сделать и женщина. Согласно синопсису, Аякс впадает в безумие и набрасывается с оружием на стадо ахейского скота, а потом убивает себя. Скорее всего, здесь происходит замещение сюжета: Аякс набрасывается не на скот, а на самих ахейцев — в ярости за их несправедливость и неблагодарность. И погибает от рук соплеменников, которые затем хоронят его не на костре, а в гробнице. Надо полагать, что это ситуация длительного перемирия, и есть время и возможности такую гробницу соорудить.

Но Троянская война продолжается. Троя стоит неприступно, и ахейцы ищут способ узнать, как все-таки взять твердыню. Одиссей устраивает засаду и захватывает прорицателя Гелена (видимо, все же это тезка Гелена-лучника, а не одно и то же лицо). Тот под страхом смерти сообщает ахейцам, что они должны доставить с Лемноса Филоктета, сподвижника Геракла и наследника его знаменитого лука. Без стрел Филоктета Троя не может быть взята. Филоктет — участник похода на Трою. Но до Трои он не доплыл, потому что во время стоянки кораблей на Тенедосе был укушен змеей и из-за болезни оставлен на Лесбосе.

Филоктета в лагерь ахейцев доставляют Диомед и Одиссей. Филоктет то ли был спешно излечен одним из врачевателей ахейцев, то ли уже давно излечился сам (со времени укуса змеи прошло много времени). Так или иначе, он поучаствовал в сражении, где стрелой (версия о ее отравленности — скорее, отзвук истории с укусом змеи) убил Париса. По традиции ахейцев над трупом предоставили возможность поиздеваться Менелаю. Затем труп Париса был возвращен троянцам, был ими похоронен, а Елена Прекрасная отдана в жены Деифобу, сыну Приама. Последнее могло быть демонстративным действием, чтобы задеть Менелая и ахейцев. Роль Париса, достаточно значимая в битвах, описанных в «Илиаде», позволяет предположить, что после Гектора именно он становится полководцем троянцев, а ахейцы начинают за ним охоту из мести за гибель Ахилла.

Аякс несет тело Ахилла

Троя, несмотря на пророчество Гелена, все еще стоит. Одиссей отправляется на о. Скирос и привозит в лагерь ахейцев сына Ахилла Неоптолема, вручая ему доспехи и оружие отца (наконец-то они находят своего хозяина по справедливости). Ахилл как бы возрождается, и с ним ахейцы должны вновь преисполниться верой в победу.

Между тем, к троянцам вновь приходит подкрепление — на этот раз войско мисийцев во главе с Еврипилом. Его матери Приам подарил золотую лозу, и та отпустила сына на войну. В битве Еврипил убил лекаря-воина Махаона, но сражен Неоптолемом. Тем не менее, взять Трою все еще невозможно.

Филоктет

Одиссей (возможно, с Диомедом) тайно проникает в Трою и встречается с Еленой, обсуждая с ней, как все-таки взять город. Какие советы дала Елена и дала ли их вообще, неизвестно. При этом ахейцы строят Троянского коня, сжигают свой лагерь и отплывают на Тенедос, демонстрируя прекращение войны. Троянцы разбирают часть стены, чтобы провезти деревянного коня в город, рассматривая его как символ окончания войны. А в коне спрятались ахейцы во главе с Одиссеем.

В «Малой Илиаде» не описывается падения Трои, но что Троя пала, из контекста ясно. Причиной падения Трои была беспечность троянцев, пирующих в честь окончания войны. Засада Одиссея создает панику, а через пролом в стене прорывается войско ахейцев, внезапно появившееся под Троей. Троянские герои сопротивлялись, но все были перебиты. У ахейцев прославились Неоптолем, Диомед и Филоктет. Неоптолем убил Приама, оттащив его от жертвенника. Также известно, что Неоптолем взял в плен как трофей вдову Гектора Андромаху, а ее малолетнего сына сбросил с башни. Об этих подробностях свидетельствует Павсаний в «Описании Эллады» — возможно, взяв эти сведения из не закрепленных в эпосе местных устных преданий.

Неоптолем убивает Еврипила

Многие сюжеты «Малой Илиады» подтверждаются упоминаниями в «Одиссее».

Из «Малой Илиады» также известно, что Неоптолем взял в плен Энея, что выглядит невероятным: опытный воин сражался бы до конца, юноша Неоптолем не мог бы ему всерьез противостоять. По другой версии Эней вместе с отцом покинул Трою перед штурмом. Или же он покинул Трою с последними ее защитниками, обороняя акрополь. Версий последующей судьбы Энея множество — от правления троянцами после падения Трои до переселения в Италию, где его изображения многократно представлены на этрусских вазах.

Троянский конь

История с «даром данайцев» — Троянским конем — одна из самых известных обывателю, который что-то слышал про Трою и Гомера. Но представим себе, что сделали бы троянцы с любым даром от ахейцев? Если бы этот дар стоял вблизи ахейского лагеря — кто бы потащил громадную конструкцию (даже если в ней всего 10 воинов — она громадна) до стен Трои, а потом еще стал разбирать эти стены? Ее сожгли бы там, где обнаружили.

Если, как предполагают, это было осадное сооружение — вроде башни, то ее-то уж точно сожгли бы — никакой надобности тащить ее внутрь стен просто не было. Да и вообще что-либо затаскивать за стены Трои имело смысл лишь в том случае, если бы война продолжалась. А ведь ахейцы продемонстрировали, что войне конец — отплыли на своих кораблях.

Об осадных сооружениях Троянской войны мы не знаем ничего. Они нигде не упоминаются. Хотя осада стен городов и штурм городов происходили во время войны постоянно. Мы знаем только два способа прорыва в город — либо на плечах отступающего войска, либо с помощью лазутчиков, которые открывают ворота (как в случае с Троянским конем). Также упоминаются попытки штурма стен Трои, но метод штурма неясен. Ничего не говорится о штурмовых лестницах или стенобитных устройствах. Поэтому существование Троянского коня как осадного сооружения очень сомнительно.

Греки и сам Гомер не знали, как выглядел и был устроен Троянский конь. Поэтому его изображений нигде нет, а уникальные образцы не дают понимания того, как же он был устроен. В данном случае мы видим схематичное изображение с колесами на ногах коня и укрытиями для воинов

Но если не было какого-то диковинного создания, в котором спрятался отряд Одиссея, то как же все-таки взяли Трою? Или все-таки Троянский конь был?

Зададимся вопросом, а почему конь «троянский», хотя сделали его ахейцы? Причем, как «дар». Но почему-то дар определяется как данайский? Данаи — ахейская знать, которая вела свое происхождение от легендарного Даная. Так почему дар данайский (ахейский), а конь — троянский? Если конь — это и есть дар, то он не может быть одновременно и троянским, и ахейским. Мы должны прийти к мысли, что конь — это не дар, это вместилище для дара, а сам конь изготовлен по воле троянцев (и, может быть, из захваченного ахейцами троянского корабля). Поэтому конь троянский. Дар в нем — данайский. Деревянное сооружение (а больше «коня» изготовить не из чего) троянцы просто спалили бы. Но они не стали его поджигать, поскольку в нем был ценный дар — сокровища.

С какой стати ахейцам приносить дар своим врагам, да еще накануне отплытия? Да еще столь значительный, что для него потребовалось специальное сооружение? Объяснение могло быть только одно: иначе ахейцы не смогли бы отплыть. Почему? Потому что их оказалось слишком мало, чтобы одновременно оборонять свой лагерь и спускать корабли на воду. Они были разбиты и ослаблены осадой частокола. Спасения для них не было. И троянцы позволили им отплыть только при условии, что большую часть награбленного в Троаде ахейцы оставят. И, конечно, это не воз с добром — один только Приам доставил воз с выкупными дарами за тело Гектора. Это много больше, чем воз. Десять возов? Каким объемом могут быть измерены дары за право сохранить жизнь и отплыть?

Единственная мера, которую мы можем предложить — это корабль. Полный богатств корабль — вот достойная плата за спасение ахейского войска. Таким образом, Троянский конь — это 50-весельный корабль, который везли к стенам Трои высокой кормой вперед. И поэтому он напоминал коня. «Конская» тема была очень популярна и у ахейцев, и у троянцев, которые славились именно как народ, разводивший лучших лошадей. По тексту «Илиады» понятно, что именно корма является главной частью корабля. Там находится кормчий — управляющий ходом корабля. Украшена именно корма, поэтому Гектор грозится срубить украшения именно на кормах ахейских кораблей.

«Коня» везли, разумеется, на нескольких возах и впрягая множество коней. Корабль был не только полон богатствами, но и украшен щитами и доспехами, в том числе и принадлежащими великим воинам. Возможно, его украшали также и святыни, расхищенные ахейцами в городах Троады (по преданию, Одиссей похитил из Троады священный Палладий). Поэтому возвращение святынь превратилось в торжественный ритуал.

Способ вытаскивания корабля на сушу ахейцами применялся для лучшей сохранности своего флота. При этом днище корабля приподнималось на опоры, чтобы оно не отсыревало. Поднять пустой корабль и поставить его на десяток повозок — не слишком сложная для них задача. И для троянцев, издавна славившихся своими конями, несложно запрячь повозки и неторопливо переместить Троянского коня к стенам города. Впрочем, то же самое могли сделать и ахейцы по требованию победителей.

Троянцы опрометчиво не проверили, нет ли чего под грудой богатств. А под ними был настил, отгородивший часть пространства, чтобы там спрятались лазутчики. Троянцы, увлеченные ритуалом и опьяненные победой в тяжелейшей войне, попались на уловку хитроумного Одиссея.

Мы можем понять странное поведение Елены, когда она появляется у Троянского коня и начинает выкликивать ахейских героев по именам, а те, спрятавшиеся в нутре «коня», едва сдерживаются, чтобы не откликнуться (сюжет изложен самой Еленой в «Одиссее»). Елена наверняка не знала о тайнике в ахейском корабле, а если даже и предполагала такое, то не могла знать, кто там спрятался. Она могла называть имена воинов, чьи доспехи были ей известны и оказались закреплены на Троянском коне как трофеи. Только этим можно объяснить странное поведение Елены.

Сколько ахейцев могло спрятаться в Троянском коне? Мы должны сразу отбросить нелепые выдумки древних времен, что в «коне» сидели 3000 человек, а также средневековые пересказы о 1000 воинов. Ближе к реальности цифры, которые приводят Стесихор (сотня воинов) и Аполлодор (полсотни воинов). Еще ближе к реальности Квинт Смирнский (30 воинов) и Трифиодор (23 поименованных воина). И все же самым реалистичным оказывается римский поэт Вергилий, говорящий о девяти воинах. Что вполне соответствует гомеровскому — «лучшие аргосцы», среди которых он называет имена только пятерых. Тем не менее, реализм на этом и заканчивается. Поэтическое изложение истории представляет ситуацию так, будто десяток воинов может устроить резню в огромном городе с тысячами воинов противника.

Некоторый реализм есть в описании Троянского коня у Еврипида, будто рисующего это сооружение с натуры. Он явно выглядит как произведение искусства: позолочен, грива выкрашена в пурпур, глаза кроваво-красные с зеленым бериллом, оскаленные зубы, бронзовые копыта. Мы же можем сказать лишь о том, что Троянский конь был богато украшен — прежде всего, воинскими доспехами, которые покрыли его борта — ребра «коня».

Краткая реконструкция

Подведем предварительные итоги.

Троянская война произошла между коалицией ахейских племен и троянцами, также собравшими союзников из близлежащих анатолийских племен и фракийцев. Фракийцы также присутствовали и на стороне ахейского войска.

Причин войны было несколько. Прежде всего — возвышение Трои, которая прежде считалась одной из периферийных территорий микенского мира, но, укрепившись, стала контролировать черноморские проливы, а также вступила в союзные отношения с Хеттской империей. Ахейские владыки обычно тяготели к Египту и имели с ним союзные отношения в течение веков. На фоне войн между хеттами и египтянами и произошла Троянская война — между союзниками двух империй.

Кроме того, причиной войны была военная мобилизация микенских государств, которые находились в состоянии беспрерывных кровавых конфликтов. Падение Фив — величайшего города — привело к возвышению микенского владыки Агамемнона, чей брат Менелай также унаследовал от тестя престол в Спарте. Большие массы вооруженных людей, привыкшие к военной добыче, искали применения своим воинским навыкам, и Агамемнон нашел для них поле деятельности — поход на Трою.

Первым актом Троянской войны было нападение на Мисию (возможно, по ошибке), которая локализуется двояко — либо к югу от Троады, либо к востоку. Так или иначе, высадка ахейского войска закончилась для него неудачно — мисийцы нанесли им поражение, и ахейцам пришлось отплыть. После чего рассеянную штормом флотилию собрать не удалось, и пришлось формировать ее заново и высаживаться на этот раз уже непосредственно близ Трои — в устье реки Скамандр.

При высадке ахейцы столкнулись с сопротивлением троянцев, но смогли отбросить их немногочисленное войско и разбили лагерь, огражденный протоками Скамандра и его старым руслом. Вслед за высадкой в Трою было отправлено посольство с требованием вернуть спартанскую царицу Елену (ее похищение было формальным поводом для войны) и увезенные ею богатства. Это требование за давностью лет выглядело абсурдно, и было отклонено троянским царем Приамом.

Первая битва, в которой участвовало не все ахейское войско, а лишь передовой отряд, закончилась для него полным разгромом и бегством. От истребления ахейцев, включая их главных героев, спас отряд Менелая, который еще только высаживался на побережье. С этого момента ахейцы поняли, что война будет затяжной и укрепили естественный ров, образованный старым руслом Скамандра, частоколом. После чего приступили к систематическому разорению Троады, в котором больше всего отличился Ахилл, который в первой и ряде последующих битв не участвовал, предпочитая грабить островные и прибрежные города и малые поселения в глубине троянских земель.

Троянцы, отсиживавшиеся длительное время за крепостными стенами, все же сумели собрать большое войско из своих союзников и выступили против ахейцев. Ахейское войско, праздно проводящее время в своем лагере у кораблей, в это время разложилось. Что позволило троянцам вновь одержать победу в открытом бою. К этому времени относится объезд Агамемноном ахейских отрядов и упреки к вождям, не торопившимся вступить в битву.

Во второй битве перевес поначалу был на стороне ахейцев, но в дело вмешались ликийские лучники, один из которых (Пандар) ранил Менелая и тем самым способствовал отступлению его воинов. Кроме того, действующие на фланге фракийцы помогают троянцам переломить ход сражения в свою пользу. На этот раз ахейцы отступают упорядоченно.

В третьей битве троянцы пытаются вновь достичь решительной победы, чтобы затем прекратить разорение Троады отрядами Ахилла. Битва в целом склоняется в пользу ахейцев, а троянцы сдерживают их порыв только у стен Трои. В значительной степени их неудача связана с тяжелым ранением ликийского царя Сарпедона, которого едва смогли вынести из битвы.

Скорее всего, именно к этому моменту относится поединок Париса и Менелая, в котором ни одна из сторон не достигает решительного преимущества. Тяжелые потери заставляют троянцев искать перемирия, чтобы вновь обратиться за помощью к союзникам. Ахейцы тоже должны получить подкрепления, и первыми стараются прервать перемирие, выходя к стенам Трои всем своим войском. Троянцам удается затянуть перемирие, устроив поединок Гектора с Аяксом и большие поставки вина в ахейский лагерь через своих союзников. За это время к троянцам присоединяются дополнительные силы во главе с ликийцем Главком.

Пока собираются союзники, ахейцам кажется, что Троя уже готова пасть. И прекращают переговоры, отказываясь от выкупа за установление мира. Но положение в ахейском лагере резко изменяет эпидемия. Массовая гибель воинов склоняет Агамемнона к окончанию войны. В этот момент происходит ссора с прибывшим в лагерь Ахиллом, который до сих пор в больших битвах не участвовал, зато сильно обогатился в рейдах по Троаде. Войско завидует военной добыче Ахилла и склоняется на сторону Агамемнона, который разрывается между «партией мира» и «партией войны».

После преодоления эпидемии Агамемнон с войском выступает к Трое с полной уверенностью, что город падет. Между тем, троянцы со всеми союзниками уже стоят под частоколом — их армия перед битвой кажется ахейцам невероятно большой. Разведка Диомеда и Одиссея ободряет часть войска, но наутро сражаться оно не готово. Первое яростное наступление отряда Агамемнона сменяется паникой и бегством, другие герои тоже оказываются без поддержки своих воинов и получают тяжелые ранения.

Ахейцы отступают в лагерь, троянцы штурмуют частокол и прорываются к кораблям, которые стремятся сжечь, чтобы этим закончить войну. Раненный Агамемнон и Нестор уже готовы бежать — чтобы спасти хотя бы часть кораблей, но Одиссей и Диомед этому решительно препятствуют. Между тем, троянцам не удается наступать на корабли упорядоченно, а после ранения Гектора их ряды смешиваются и им приходится покинуть лагерь ахейцев. Попытка преследования дорого обходится ахейцам — за частоколом троянцев ждет подкрепление.

Троянцы не уходят от частокола, но проходит немало времени, прежде чем они вновь решаются атаковать лагерь противника. На этот раз частокол преодолевается достаточно быстро и у кораблей вновь завязывается жестокое сражение. Его исход решает внезапное вступление в битву мирмидонцев во главе с Патроколом, которому Ахилл позволяет возглавить его воинов. Войско троянцев ослабляет гибель царя ликийцев Сарпедона. Наступивший вечер заставляет троянцев покинуть лагерь противника.

Наутро Патрокл, вопреки воле Ахилла, увлекает ахейское войско в наступление. Окрыленные вчерашней победой, ахейцы решительно наступают (скорее всего, без отрядов Агамемнона, Менелая и Нестора), и троянцам приходится откатываться к стенам Трои. Но тут сражение приобретает упорный характер и Патрокл погибает от рук Гектора. Ахейцы, потеряв вождя, в котором они видели залог своего успеха, бегут в лагерь. Троянцы вновь осаждают частокол.

В течение ночи (или более длительного периода) происходит примирение Агамемнона и Ахилла и войско консолидируется. Возможно, прибывают подкрепления — прежде всего, из Фессалии. Они присоединяются к Ахиллу.

Перед битвой происходит поединок Ахилла с Энеем, в котором ахейский герой действует неуверенно. Но атака ахейцев на фланг, который в троянском войске занимают фракийцы, на этот раз оказывается очень успешной. Фракийцы оттеснены от бродов через Скамандр и прижаты к ставшему полноводным Симоису. Кровавая резня происходит на речных отмелях. Основная часть троянского войска успевает отступить в Трою, но фракийцы перебиты практически полностью.

Союзники Трои, потеряв своих вождей и понеся серьезные потери, начинают разбегаться. Троянцы ограничиваются вылазками за стены города, и во время одной из них мирмидонцам удается настигнуть их. Гектор отвлекает их на себя, и Ахилл, ослепленный жаждой мести, бросается в погоню.

После гибели Гектора (чем заканчивается повествование «Илиады»), троянцам вновь удается привлечь союзников — по большей части новых. В войну вступают фракийские племена под руководством царицы-воительницы Пенфесилеи, а потом эфиопы под руководством царя Мемнона. В жестоких сражениях Ахилл (возвысившийся над формальным главой ахейцев Агамемноном) одолевает вождей противника, но и сам погибает от стрелы Париса. Парис вскоре погибает тоже от стрелы, и военачальником троянцев становится его брат Деифоб.

Тяжелые потери и гибель Ахилла вынуждают большую часть ахейцев покинуть Троаду, но «партия войны» использует это, чтобы с помощью уловки все-таки проникнуть в город. «Троянский конь» в виде корабля с богатствами (в основном это то, что привез в лагерь ахейцев Приам — в качестве выкупа за тело Гектора), поставленный на колесные повозки, предложен троянцам в качестве трофея. Трофей оказывается за стенами Илиона, и ночью из его чрева появляется небольшая группа, которая нападает на вождей троянцев (убиты Приам и Деифоб) и поджигает город. В наступившей панике лазутчики (во главе с Одиссеем, Диомедом, Неоптолемом, Аяксом Ойлидом) покидают город и уводят с собой пленников — дочерей Приама Кассандру и Поликсену, а также вдову Гектора Андромаху и вдову Париса Елену. Кассандру Аякс Ойлид отдает Агамемнону, и позднее она погибает вместе с ним во время переворота в Аргосе — от рук жены Агамемнона Клитемнестры. Поликсену Неоптолем приносит в жертву на могиле своего отца Ахилла, а Андромаха становится его женой. Елена возвращается Менелаю.

Клитемнестра убивает Кассандру. У нее в руках ритуальный топор лабрис. Что означает: убийство имеет ритуальный характер. С правой стороны мы видим жертвенник, слева — треножник, который обычно служит подарком святилищу. Таким образом, Клитемнестра совершает убийство во имя божества. И это делает сюжет загадочным

На этом война заканчивается, но между отплывшими от берегов Троады ахейцами продолжаются распри, а дома их ждут без восторгов — длительная война не привела к существенным результатам, изнурив ахейские царства. Судьба всех ахейских вождей (исключая разве Нестора и Менелая) трагична. В Трое тоже происходит борьба за власть — в основном между бывшими союзниками. Пока Троя не попадает под контроль фракийских вождей.

Разорены и погружены в войны ахейские царства, разорена и лишена прежних правителей Троада — это итог Троянской войны.

Часть 2

Детали

Перед Троянской войной

В самом начале «Одиссеи» мы получаем информацию от вождя тафийцев Ментеса, что накануне Троянской войны Одиссей оказался в далекой стране в городе Эфире и обратился к Илу, сыну Мермера, с целью получить от него смертельный яд для своих стрел. Но Ил, скорее всего, был как-то связан родством с Илионом-Троей (Ил — эпоним Илиона, рядом с Троей курган — «могила Ила»), и поэтому дать яд отказался, опасаясь раздражения «всезрящих богов». Зато яд дал Одиссею отец Ментеса. И об этом сам Ментес рассказывает Телемаху, сыну Одиссея.

О возможном путешествии Телемаха в Эфиру говорят также женихи Пенелопы, насмехаясь над ним. Якобы, Телемах может там попросить яду, чтобы отравить своих ненавистников. Это повтор со слов Ментеса из разговора с Телемахом, который женихи Пенелопы могли слышать. Но это неоправданный оборот для литературного произведения. Настойчивое упоминание Гомером неизвестно где существующей Эфиры вряд ли случайно. Кроме того, упоминается именно Эфира, где Одиссею было отказано в яде, а не Тафос, где он его получил.

Городок Эфира существует в северо-западной части Пелопоннеса, но он никак не подходит для обозначения отдаленного места, куда мог прибыть Одиссей в поисках яда. Идентичность имен разве что свидетельствует, что Эфира, где проживает Ил, относится к микенскому миру. И позднее переселенцы оттуда основали город с идентичным названием.

Попытка разобраться в том, кто такие Ил и его отец Мермер, к сожалению, не дают результата. Мы знаем лишь Мермера, связанного с Ясоном и Медеей. Если это их сын (по одной из версий), то он был убит в младенчестве вместе с братом самой Медеей. Впрочем, это версия недостоверная, отдающая позднейшими трагедийными передержками в духе кровавых сюжетов Еврипида и морализаторства Сенеки. По еще одной из версий Мермер, сын Ясона, в юношеском возрасте либо погиб на охоте, либо был убит коринфянами после бегства Медеи. По имени брата Ферет назвал своего сына. А его внук Ил знал тайну изготовления яда как родовое таинство, идущее от Медеи.

Ферет и Мермер локализуются исходно в Коринфе, но после безобразий Медеи (измены и заговоры) ей пришлось бежать в Фивы, а затем в Афины, бросив Ясона и своих детей. Медея всюду подчиняла себе властителей и героев (в Коринфе — Сизифа, в Фивах — Геракла, в Афинах — уже престарелого Эгея). Судьба Ясона неясна — по одной версии, он с Медеей вернулся к колхам, по другой — ретировался в родной Йолк (Фессалия, впоследствии город назван Фтией, где правил Пелей, отец Ахилла), по третьей — покончил с собой в Коринфе (или был убит коринфянами), по четвертой — жил в забвении рядом со своим кораблем «Арго», где и умер.

Ясно лишь одно: сын Ясона Ферет мог оказаться где угодно — в мире, доступном древним микенцам (которых мы привыкли называть «греками»). Но вряд ли дальше Малой Азии, которая считалась «далекой страной» только потому, что путь туда мог быть осложнен морской непогодой. И три дня пути при хорошей погоде могли закончиться многомесячным ожиданием попутного ветра в какой-нибудь недружелюбной стране. Ключница Евриклея также говорит о путешествии Телемаха в «отдаленную чужую землю», когда он отправляется в Пилос, до которого всего полдня морского пути (ночь и утро).

Троада для Одиссея могла быть «далекой страной», и предположение о том, что Ил — это имя сына Ферета, данное по месту пребывания, вполне логично. Как логичен и отказ Одиссею в его просьбе дать яд (или рецепт яда) для стрел его воинов. Может быть, яд позднее получил Филоктет, который им и воспользовался при осаде Трои в заключительной фазе войны.

Наша версия вполне могла бы иметь право на существование, если бы не генеалогическая несуразица. Филоктет был спутником и оруженосцем Геракла и моложе его на поколение. Ясон, с которым Геракл плавал на «Арго» вряд ли был заметно моложе Филоктета. Сомнительно, чтобы правнук Ясона мог быть современником Троянской войны, в которой Филоктет, несомненно, участвовал. Мы вынужденно приходим к мысли, что упомянутый в «Одиссее» Ил — это только эпоним. Имеется в виду не конкретное лицо, а «земля Ила», то есть Троада. Одиссей не получил яда в Троаде и обратился к тафийцам (возможно, живущим на Кипре в городе Пафос, чье название произошло от трансформации названия «Тафос»).

Попутно отметим, что Ментес прибыл на Итаку для обмена железа на медь. Из далекой страны тафиев. Что дает нам информацию о том, что микенские греки еще не умели добывать железо, а обрабатывали его очень примитивно. Изделия из железа упоминаются у троянцев, когда пленники ахейцев предлагают их для обмена. Но Гомеру явно неизвестно, что это за «изделия». В «Илиаде» и в «Одиссее» дважды поминается набор железных топоров. Они служат вовсе не для работы, а в качестве богатства. Именно поэтому они ценны в наборе, а не каждый топор по отдельности. Сначала Ахилл их выставляет в качестве приза на погребальных играх в память Патрокла. Затем топоры появляются во время испытания Одиссея после возвращения на Итаку. И тоже в наборе. Ни слова не говорится о том, для чего они нужны.

Из этого мы можем заключить, что «железный век» для тафиев уже наступил, а для ахейцев и троянцев — еще нет. Именно поэтому они сражаются «острой медью», не имея железного оружия. А более прочные бронзовые изделия кажутся им божественными — как щит и доспехи Ахилла.

Возвращаясь к беседе Телемаха с Ментосом, зададимся вопросом: зачем Одиссею нужны были ядовитые стрелы, если он не взял свой лук на Троянскую войну и воспользовался им только по возвращении на Итаку через два десятка лет? Кроме того, мы знаем лишь единственный факт применения ядовитой стрелы под Троей — такой стрелой был поражен насмерть Парис.

Лук подарил Одиссею герой Ифит, сын Еврита, во время их встречи в Лакедемоне — задолго до Троянской войны. Еврит был искусным стрелком и правил в Эхалии, локализация которой неточна — на Эвбее, в Мессении, в Фессалии, в Аркадии. Следов Эхалии не осталось — она была разорена Гераклом, а Еврит и его сыновья убиты. Что свидетельствует о том, что лук Одиссею достался еще в ранней юности.

Так почему же знаменитый лук не попал под Трою, а остался дома? Это может объясняться тем, что лучники в ахейском войске не пользовались почетом. В «Илиаде» несколько раз герои пренебрежительно высказывались о лучниках. Это была легкая пехота, которая сражалась, не сближаясь с противником на дистанцию броска копья. И это считалось позорным — избегать рукопашной схватки. Поэтому вождь и герой не мог брать в руки лук. Хотя Парис пользуется луком очень успешно. И остановить его может только другой лучник — ахейский вождь Филоктет. Причем именно Филоктет применил отравленную стрелу (о чем сказано в «Малой Илиаде»), выпустив ее из лука Геракла. Прослеживается параллель: Геракл убил Еврита и его сына Ифита, а лук знаменитого стрелка Еврита оказался у Одиссея; Геракл же свой лук подарил Филоктету. Причем, в «Одиссее» главный герой упоминает между делом: «Луком один Филоктет меня побеждал неизменно».

Филоктет появляется в ахейском войске, именно потому, что никто не может одолеть Париса, разящего противника с дистанции. Парис становится главным героем троянцев после гибели Гектора. Остановить Париса может только лучник. Лучшего лучника приходится поискать: Филоктет не принимает участия в Троянской войне, поскольку по пути к Троаде на корабельной стоянке его укусила змея. За десять лет войны Филоктет не вылечился или предпочел войне какие-то другие занятия. Он не захотел участвовать в походе, удобно устроившись на Лемносе.

Мы имеем либо обрывок сюжета, который не в состоянии расшифровать, либо намек, что перед Троянской войной Одиссей отправился в Троаду с разведывательной миссией (может быть, прослышав об отравленных стрелах троянцев). Миссия оказалась в меру успешной: рецепт яда был им найден, но не в Троаде. Правда, этот рецепт не пригодился вплоть до последней фазы Троянской войны, и использован он был не Одиссеем, а Филоктетом. Множество надуманных деталей оставляют нам лишь одно: Одиссей пытался что-то выведать в Троаде. И, может быть, по собранной им информации, предпочел уклониться от похода против Трои, в котором до этой поры намеревался участвовать. Разыграть сумасшествие не удалось, и тогда Одиссей приложил все силы для организации похода.

Троя и/или Илион?

В «Илиаде» название Илион встречается 106 раз, а Троя — 53 раза. В «Одиссее» картина обратная — Троя упоминается 36 раз, Илион — 19 раз[1]. Мы предполагаем, что «Илион» — это название сакральное, название цитадели. А Троя — название самого города (включая Нижний город). Сопутствующие определения с очевидностью разделяют оба названия. Общее для них — только наличие крепостной стены (ευτείχεος — «добростенная», «крепкостенная»), которое используется для Трои 2 раза, для Илиона — 4 раза. Остальные определения не совпадают.

Троя — это широко раскинувшийся город с просторными улицами (5 упоминаний) и красивыми крепостными башнями, большими воротами и плодородной землей (в двух разных формах всего 8 раз повторяется эпитет о тучной земле). Последнее, скорее всего, относится не к городу, а к стране. Также Троя — это город Приама, великий город.

Реконструкция Илиона

Илион — это совсем другой объект. Это священный, неповторимый, неподражаемый и даже наводящий ужас город. Который при этом хорошо построен, и в нем удобно жить, хотя в нем и дуют сильные ветры. Он красив и славится хорошими жеребятами (eupolos).

Все эти характеристики вполне однозначно свидетельствуют: Троя — большой город, Илион — его священный центр. Троя просторна, а на возвышенности размещен Илион — оттого там и дуют сильные ветры.

«Конская» тема является для троянцев священной, относится она именно к сакральному центру. Неслучайно у Гомера только троянцы (и никакой другой народ) характеризуются как hippodamoi — конеборцы. Такое определение встречается в «Илиаде» 19 раз. Правда, такое же определение относится к 9 героям, не все из которых троянцы (Антенор, Атрей, Кастор, Диомед, Гектор, Гиппас, Гипенор, Фарасимед, Тидей).

Троя не называется «святой» (Ιερή) ни разу. Но таковыми Гомер считает Фивы, Пилос, Афины и др. И Илион (23 раза). Трое повезло лишь однажды — «святыми» названы ее зубцы, вероятно, венчающие стены. Илион 7 раз называется «крутым» (имеются в виду крутые склоны холма) и 7 раз «ветреным». Троя этих эпитетов не имеет. Эпитеты «крутая», «высокая», «доброконная» применяются исключительно к Илиону. Илион однажды называется «обрывистым», а Троя однажды — крепкобашенной.

Существенным является отсутствие у Гомера именования народа по названию крепости — у него нет «илионцев» или «илийцев». Зато город определяется как «город троев» — город троянцев (Τρώων πόλις). В то же время этот эпитет относится к любому городу Троады — о чем свидетельствует негодование Ахилла, что Агамемнон получает львиную долю добычи от захвата цветущих городов троянцев. То есть, Троя и троянцы тесно связаны: название народа и столичного города совпадают. Тем не менее, «Илиада» не знает названия страны, в которой живут троянцы. Троя — однозначно город. Наименование «Троада», которым пользуемся и мы, относится к постгомеровскому периоду.

У Гомера встречаются три термина, обозначающие город — πόλις, πτόλις, πτολίεθρον. Первый термин самый распространенный и применен у Гомера 204 раза. Второй термин встречается у Гомера только 32 раза, но ни разу не отнесен к Трое. Третий термин из 31 применения у Гомера в 26 случаях сопровождается эпитетом, что относит его к диалектам микенского происхождения (северо-эолийский диалект, характерный для Кипра и Фессалии). При этом Илион назван πτολίεθρον 6 раз, а πόλις всего три раза. Троя названа πτολίεθρον лишь в одном случае и обозначает «град троянцев», в аналогичных случаях (в том числе и с эпитетами) Гомер предпочитает πόλις.

Столь резкое различие между Троей и Илионом создает соблазн представить их как два разных топонима, соединенных у Гомера в результате напластований различных эпох. Если не верить, что поэмы Гомера есть цельные и выверенные в сюжете и языке произведения, то возникают чудовищные трудности, которые занимают исследователей изощренными доказательствами того, что тексты Гомера прямо опровергают. Реконструировать древнюю историю становится невозможно — она заполняется множеством в разную меру обоснованных версий, подкрепленных ухищрениями в обход Гомера. И это тупик. Поверить Гомеру гораздо проще и продуктивнее.

Наше предположение о том, что Илион и Троя — два названия, относимых к одному географиескому пункту, не посягает на Гомера, а позволяет понять его, выделяя смысловую нагрузку двух топонимов.

Троя и ее окрестности

Понятно, что крепость Шлимана занимала господствующую высоту, и на ее укрепление ушли силы населения крупного города, а не только тех, кто постоянно жил в крепости. Характер построек, обнаруженных Шлиманом, говорил, что это царская резиденция, которая занимала высоту, доминирующую над местностью, а вовсе не весь город.

А где же сам город? Силы и желание начать его поиски нашлись только на исходе ХХ века. Более чем скромные достижения в этом деле археологи поторопились выдать за нечто выдающееся. Но пока что обнаружено то, что очевидным образом и должно было быть обнаружено — некий «Нижний город», без которого крепость существовать не могла. У Диктиса Критского прямо указывается, что троянцы «спускались» из кремля. В других источниках, правда, прямых указаний на существование Нижнего города нет.

Нижний город Трои был расположен в основном к югу от Илиона (крепости-акрополя), как бы прикрываясь стенами Верхнего города с севера. Выбор места для укрепления был сделан в незапамятные времена (и другим народом) на естественном выходе скальной породы. К северу был обрывистый склон, а к югу пологий, и по мере использования возвышенности, она становилась все более высокой — веками надстраивались новые стены, которые разрушались и вновь надстраивались. Пока крепость не поднялась над окружающим ландшафтом почти на 30 метров (до верхнего обреза стены). С Южной стороны перепад высот составлял менее 10 метров.

К сожалению, северной стены практически не сохранилось — всего обломочек в 5 метров. Но ее конструкция наверняка была весьма скромной, поскольку крутой естественный склон сам играл роль крепостной стены, а для ее неприступности хватало надстройки из каменного цоколя и стены из сырого кирпича, укрепленного бревнами — обычная конструкция сооружений Трои-6 и Трои-7.

Раскопки Шлимана за пределами крепости не дали существенных результатов. Он надеялся что-то обнаружить в надмогильных курганах — предположительно Ахилла, Патрокла и других гомеровских героев. Но, скорее всего, эти могилы были разграблены еще в древности, да и особых богатств, судя по эпическим свидетельствам, там и не должно было быть. Огромные усилия по раскопке курганов не дали результатов. К сожалению, Шлиман предпочитал работать севернее Илиона. А Нижний город находился южнее. Многие битвы происходили западнее города.

Рельеф прилежащей к Трое территории, обследованной Шлиманом, дал картину, которая позволяет в точности установить, как проходили сражения между ахейцами и троянцами, и где можно было бы искать следы этих сражений. Оказалось, что старое русло Скаманда вплотную подходило к стенам Трои, а излучина реки до некоторой степени прикрывала крепость и с севера.

Собственно, все события разворачивались на равнине, образованной Скамандром и впадающими в него притоками. Сегодня рельеф местности сильно изменен сельскохозяйственными работами, и разглядеть какие-либо детали на спутниковых снимках не представляется возможным. Скамандр также протекает теперь дальше от Трои, что может запутать восприятие некоторых гомеровских сюжетов.

Приток Скамандра Симоис образует болотистую местность к северу и северо-востоку от Трои, что делает штурм города с этого направления практически невозможным. С юга Нижний город охватывается ручьем. Проход к северной стене города крайне узок и требует форсировать Симоис у места его слияния со Скамандром. Стена же на естественном возвышении практически неприступна. Относительно открыт город только с юга и востока. Но чтобы добраться до восточных стен (также весьма мощных), необходимо пройти вплотную к цитадели и не увязнуть в близком болоте. Организация штурма с юга требует форсировать Скамандр, совершив длинный маневр и удалившись от ахейского лагеря на большое расстояние.

Раскопки под южными стенами крепости (экспедиция Манфреда Корфмана) позволили обнаружить несколько помещений, а магнитометрический метод исследования территории привел к обнаружению южнее двух линий стен примерно в 400 и 500 метрах, относящихся, соответственно, к Трое-6 и Трое-7. Обе стены были дополнены рукотворными рвами. Площадь Нижнего города Трои-6 составила около 170 тыс. кв. м., а цитадель охватывала лишь 23 тыс. кв. м.

Таким образом, перед нами крупный город, который невозможно штурмовать практически ни с одного направления. Именно это дает основания считать, что Троя не была взята ахейцами, а все разрушения произошли в результате ночного поджога, организованного десятком воинов, спрятавшихся в Троянском коне.

Для масштабных сражений подходят лишь две площадки. Одна — непосредственно перед устьем Скамандра, крайне неудобная для троянцев, поскольку для отступления в город необходимо было дважды форсировать реку или преодолевать слияние Скамандра и Симоиса, столь же трудное и для прохода тех, кто хотел бы подступиться к Трое. Вторая площадка — к северо-западу от Трои. Она более просторна, но троянцам приходится готовить отступление — иметь переправы через Скамандр напротив Трои. А ахейцам — искать брод через Скамандр на другом участке — на случай собственного поражения.

Сегодня, когда эти реки превратились в едва заметные ручейки, трудно понять, зачем Гомер их упоминает. Причем по направлению движения войск реки то появляются, то отсутствуют, то их переходят вброд, то вовсе не замечают. Это объясняется, разумеется, сезонными циклами, поскольку наполнение русла водой прямо обусловлено осадками — по всему водосбору и в истоках. Поэтому о реках Гомер упоминает только в том случае, когда река достойна упоминания. Если же она пересохла, то нет и резона говорить про реку. Это соображение исключает различные инсинуации на тему поисков Трои по наиболее подходящим речным системам.

На роль троянского порта претендует недавно обнаруженная гавань в бухте Бесик к востоку от Трои. Тем не менее, куда вероятнее наличие речного сообщения с Геллеспонтом по Скамандру, где вполне могли курсировать не только речные суда, но и морские бескилевые корабли того времени. Перевозить товары от бухты Бесик — это 8 километров. И если бы этот путь был удобным, то ахейцы, скорее всего, именно там и разбили бы свой лагерь.

Ахейское войско: народы и вожди

Каталог кораблей в «Илиаде» выглядит явно вставным летописным перечнем, где учтены участники антитроянского союза, что могло иметь серьезное значение для дележа добычи и наложения «фороса» на те города, которые не участвовали в формировании войска.

Список очевидным образом разбивается на два: один представляет собой последовательное перечисление позиций в боевой линии: от беотийцев и фокейцев на левом фланге (что указывается уже в Каталоге кораблей) до воинов Идоменея и Одиссея на правом фланге. Остальные группы возглавляют фессалийские вожди, включая Ахилла. Это отдельная общность, которая, вероятно, в большей степени контролируется именно Ахиллом, а не Агамемноном. Вполне возможно, это была дополнительная группа участников, присоединившихся к Троянскому походу или включившаяся в сражения несколько позднее. Важно заметить, что фессалийские вожди в Троянской войне до гибели Патрокла и Ахилла не погибали. Из чего следует, что они действовали солидарно с Ахиллом, отказавшимся участвовать в битвах. Также характерно, что за единственным исключением фессалийские вожди не смогли вернуться на родину, что обусловлено гибелью их лидера Ахилла, бывшего гарантом их царского статуса.

Из списка кораблей мы видим, что имеется, по крайней мере, два типа кораблей — аргосский (и беотийский) и фессалийский. Аргосский — по 120 воинов (они же, следует понимать, в данном случае — и гребцы), фессалийский — по 50 гребцов. Скорее всего, островные и среднегреческие корабли были малоразмерными.

Под Трою ахейцы привели 1186 кораблей. Аргосских кораблей мы можем насчитать до половины, фессалийских и островных — примерно по четверти от общей численности. Примерно можно прикинуть, что ахейское войско по Гомеру составляло до 100.000 воинов. Что малореально, поскольку лагерь ахейцев на такое число воинов негде было разместить и нечем прокормить. Скорее всего, Каталог кораблей — это интегральный список, составленный за всю войну, а не перед походом.

Греческие корабли с высокой кормой

Именно такая корма, украшенная изображенеим конской головы, послужила прообразом Троянского коня.

Поначалу ахейцы численно превосходят троянцев. Но последние то и дело получают подкрепления от союзников, а ахейское войско тает. И в одной из битв троянское войско, которое оценивается по числу костров и средней численности окружавших каждый костер воинов, состоит из 50.000 человек. И оно имеет численный перевес. То есть, ахейцев явно меньше.

Очевидно, исходное число кораблей ахейцев в течение почти 10-летней войны сильно поубавилось. Наверняка были и морские сражения, о которых нам ничего неизвестно (Троя и островные государства не могли не иметь флота). Часть ахейского флота наверняка осталась вместе с гарнизонами на островах. Оценочно численность ахейского войска в начале повествования «Илиады» надо определить в 50.000 воинов, среди которых немало легковооруженных (как лучники локры). При этом в сражениях принимают участие далеко не все. Вероятно, вместе с Ахиллом сначала участвуют в разорении Троады, а потом остаются праздными не только мирмидонцы, но и многие другие фессалийцы. Не участвуют в битвах кормчие, раздатчики хлеба и прочие «тыловые мужи». Не говоря уже о тех, кто занимается поставкой продовольствия и задействован на курсирующих к ахейскому лагерю кораблях.

Победы троянцев могли быть обусловлены тем, что против союзного войска в 50 тыс. ахейцы могли выставить не более 30 тыс. И только большие потери троянцев при штурме частокола и дальнейшая резня мирмидонцами фракийских воинов, отрезанных половодьем, выровняли численность. Кроме того, после гибели Гектора часть союзных племен могла отхлынуть — ведь все они никак не могли разместиться за крепостными стенами Трои. Поэтому завершение «Илиады» в каком-то смысле логично: это момент наихудшего положения троянцев, численность войска которых в тот момент уступает численности ахейцев многократно (в 3–4 раза). Последующие события, нашедшие отражение в произведениях эпического цикла стали возможны лишь по прибытии новых героев и новых лидеров троянского войска, коими теперь становились вожди союзников — например, эфиоп Мемнон или мисиец Еврипил.

Судьба вождей ахейского войска почти всегда определена уже в «Илиаде» или же в эпических поэмах и других античных источниках. Неизвестны судьбы лишь нескольких второстепенных персонажей. Мы видим, что из ведущих вождей относительно успешно смогли вернуться домой только Нестор, Менелай и Одиссей. Менелай и Одиссей — после долгих скитаний, но все же не потеряв своего царского статуса и не вынужденных поселиться в отдалении от родины. Впрочем, есть версии, по которым Одиссею пришлось-таки продолжить воевать сначала на Крите, потом в Эпире и Италии.

Состав ахейского войска

Те из ахейских вождей, которые не были убиты на войне и не утонули на обратном пути, столкнулись дома с заговорами и переворотами. Многим пришлось поселиться в Ливии, Южной Италии или неподалеку от Троады — на островах или в Малой Азии.

Ситуация, когда владыки долго воюют вдалеке от родного дома и получают на родине сильную оппозицию, — не исключительный случай в истории. Подобным образом, как отмечено у Геродота, сложилась судьба персидских царей, которые успешно воевали в Египте, а на родине их власть постоянно ставилась под сомнение жрецами. Именно поэтому позднее они предпочитали оставлять вопросы войны и мира на периферии империи своим сатрапам.

Агамемнон был убит по воле его жены Клитемнестры и любовника Эгисфа, и затем в Микенах и Аргосе начался цикл переворотов. Поэтому Диомеду и его сподвижникам пришлось искать себе другое место для жизни. То же самое произошло и в Фессалии: практически все фессалийские вожди не смогли вернуться в свои города и предпочли найти себе новую родину. Вожди беотийцев и фокидян все погибли. Погиб и вождь отряда, собранного на Эвбее. В Афинах, скорее всего, произошел переворот, вернувший к власти бывших сторонников Тесея, свергнутых во время его похода Менесфеем. (По версии, Афины приняли Менесфея, но, видимо, ненадолго). Только юго-восточный Пелопоннес оказался относительно стабильным. Но затем в Афинах и Центральной Греции усилились гераклиды, впоследствии разорившие весь Пелопоннесс, включая Спарту и Пилос.

Таким образом, Троянская война стала катастрофой не только для побежденных, но и для победителей.

Состав войска троянцев и союзников

Считается, что язык Гомера — это язык ионийского побережья — архаическая форма ионийского субдиалекта (Милет, Хиос, Самос) с элементами субдиалекта эолийского (Кима, Смирна, Лесбос, а также Беотия). Эти диалекты распространились в материковой Греции, как полагают, около IX в. до н. э. А в Ионию и Эолиду пришли вместе с ахейцами-переселенцами из Аттики (вместе с прежними беженцами из Пилоса) и Элиды (cеверо-западный Пелопоннес). Соответствующие общности переселенцев образовались в результате нашествия дорийских племен и доминирования Гераклидов, фактически разоривших микенскую Грецию и погрузивших ее в «темные века». Таким образом, язык известных нам сочинений Гомера — это язык ахейцев, а территория его распространения близка к Троаде.

Между тем, из сочинений Гомера нам хорошо известно, что никаких речевых противоречий между ахейцами и троянцами не было. И если Гомер был все-таки ахейцем (а мы полагаем, что он жил не позднее, чем в поколении внуков участников Троянского похода), то для него Троя была такой же «священной», как и Аргос или Микены.

Вместе с тем, Гомер гораздо лучше осведомлен об ахейском войске, чем о троянском. И об эпизодах Троянской войны, которые отражены в «Илиаде». В «Одиссее» данные о последующем периоде очень отрывочные и неясные. Таким образом, Гомер сочинял свои песни на основе рассказов участников войны со стороны ахейцев, которые не были свидетелями последних битв Троянской войны, гибели Ахилла и падения Трои. Из чего мы должны сделать вывод, что вскоре после убийства Ахиллом Гектора, многие участники Троянского похода предпочли отправиться на родину. Что и объясняет скудность сведений о дальнейших событиях, а также определенную стыдливость при их упоминании — славы там было явно меньше, чем в битвах, описанных «Илиаде». Где, впрочем, троянцы выглядят пусть и менее умелыми воинами, но более нравственными и достойными людьми, а настоящим героем является вовсе не Ахилл, а Гектор.

Глядя на исходный список вождей троянского войска (собственно троянцев и их союзников из близлежащих стран), мы видим, что практически все они убиты в сражениях. При этом к прежним союзникам добавляются новые, а старые, как мы знаем из «Илиады», иногда получают подкрепления.

Неполнота списка полководцев побуждает нас предположить, что союзники далеко не всегда были обезглавлены, если погибал полководец, имя которого нам известно. То есть, союзники продолжали защищать Трою. Кроме того, о судьбе ряда полководцев нам ничего не известно. Они упоминаются в «Илиаде» лишь однажды, и не числятся среди убитых ахейскими героями.

Состав троянского войска

Прибывшие позднее

Мы также вправе предположить, что позднее прибывшие союзники были достаточно подготовлены, ибо их возглавляли не просто полководцы, но цари. И даже если царь погибал, его войско мог возглавить сподвижник или наследник царской власти.

Детали нам неизвестны. В «Одиссее» из прежних соперников ахейцев поминаются лишь киконы, которые нанесли поражение воинам Одиссея, ограбившего их город на фракийском побережье. Это означает, что падением Трои киконы вовсе не были сломлены, и мобилизация войска под Трою их серьезно не ослабила и не сломила их воинского духа.

Отметим три фактора к исходу Троянской войны: разрушение Трои (в результате пожара), уничтожение практический всей верхушки троянской знати во главе с Приамом и его многочисленными сыновьями, наличие многочисленных союзников, остававшихся на территории Троады и (скорее всего), изгнавших ахейцев, лишив их славы победителей, а также большей части военной добычи. Поскольку Троя не раз восстанавливалась после пожара (о чем свидетельствуют данные археологии), то священный участок земли пустым не остался. Просто здесь сменилась власть — восстанавливала город другая династия. Какая же?

Посмотрим на претендентов.

Отдаленные властители земли эфиопов не подходят — слишком далек был бы их путь к новой колонии. Амазонки тоже явно не подходят — не только по аналогичной причине, но и потому, что их порядок управления явно не был бы принят оставшимся населением Троады.

Может быть, ближайшие к троянцам дарданцы во главе с единственным выжившим в войне героем «Илиады» — воевавшим за Трою Энеем? По преданию Эней покинул Трою до ее захвата ахейцами. И последующая традиция однозначно не локализует его пребывания. Даже если Эней какое-то время правил Троей, то потом он либо был изгнан (его отношения с Приамом были небезоблачны, и это могло сказаться на отношении к герою троянцев и других союзников), либо по своей воле переселился в другие места — скорее всего, в Италию.

Ликийцы? Они были, может быть, самыми последовательными сторонниками троянцев, ибо с самого начала прибыли на защиту Трои во главе с царем Сарпедоном, после которого командование ликийцами осуществлял Главк — вплоть до его гибели уже в самом конце войны. Это означает, что ликийцы были потрепаны этой войной не меньше троянцев, и вряд ли смогли бы конкурировать с другими союзниками.

То же самое можно сказать о мисийцах, которые стали первой жертвой агрессии ахейского войска. Да и между собой были в разладе — некоторые из них поддерживали ахейское войско продовольствием.

Можно сказать, что территориально близкие троянцам союзники понесли большие потери в этой войне, а также были сильно разорены локальными походами ахейцев, в которых особенно отличился Ахилл. Удаленные союзники не могли претендовать на Трою. Остаются фракийцы, которые самым активным образом участвовали в войне, но при этом сохранили свою страну неприкосновенной, поскольку она оставалась за Геллеспонтом, а также потому, что заселяли не только побережье, но и материк.

Одно из фракийских племен, участвовавших в изгнании ахейцев, вполне могло взять на себя роль гегемона в Трое. Именно поэтому последующая традиция оказалась достаточно бедной: фракийцы не входили в круг цивилизованных народов, сближавших культуру микенской Греции и Троады и ее ближайших соседей.

На гегемонию фракийцев в Троаде указывает заселение ими Мисии во времена Геродота, а также на распространение традиционного головного убора фракийцев во Фригии — он получил название «фригийский колпак». Форма колпака (войлочной шапки) может быть объяснена попыткой имитировать троянский шлем — высокий «талос», поднимавшийся над шлемом гребень из конского волоса. Имитация формы шлема достигалась тем, что в войлочный колпак, в его островерхую часть, заправлялись длинные волосы, заколотые на затылке. Фригийские шлемы в упрощенной форме постепенно распространились и доминировали в Элладе в завершающий период ее независимой истории.

Между фракийцами Гомера и фракийцами Геродота — огромный промежуток времени, но при этом все характеристики остаются прежними: территория обитания, многочисленность и многоплеменность. Дорийцы, столь сильно изменившие этнический ландшафт микенской Греции, как минимум соседствовали с фракийцами, примыкая к Фракии в северной части материковой Греции. И участие фракийцев в разгроме пелопонесских царств несложно представить. Таким образом, нашествие дорийцев, состоявшееся вскоре после Троянской войны, оказалось своеобразным реваншем Трои, но уже под водительством героев других народов.

Ахилл и Приам

Реконструкция летописной составляющей «Илиады» требует устранения всякой театральности, которая явно относится к более поздним временам и создает повествовательную основу последующего драматического искусства — греческой трагедии. Поэтому всякий психологизм, всякая неоднозначность характеров героев должна быть объяснена как литературный прием, приближающий летопись отдаленных событий к реалиям постмикенской Греции.

Одна из самых драматических сцен «Илиады» — встреча Приама и Ахилла по поводу выкупа тела Гектора. Оба рыдают, печалуясь каждый о своем. Глядя на Приама, Ахилл вспоминает своего давно покинутого отца, а с ним — и сына; слушая его мольбу — конечное же, и Патрокла. Приам же плачет о своих детях, убитых Ахиллом. И целует руки убийцы в надежде смягчить его сердце и получить в обмен на богатства тело Гектора.

Театральность этой сцены очевидна. Эпос требует совсем другого — цельности и невозмутимости натуры героев. Ахилл, выступая как жестокий и алчный персонаж «Илиады», не может проявлять добросердечия. И на это указывает обсуждение его характера среди богов — также позднее напластование на изначальную летопись, но содержащее все еще целостный образ героя. Аполлон говорит, что нет справедливости в сердце Ахилла, и разум его негибок. Он «погубил в себе жалость, и стыд потерял». Что же касается показных страданий, которые каждое утро демонстрирует Ахилл, оплакивая Патрокла, этот спектакль в речи Аполлона оценивается как нечто неестественное, поскольку есть пределы для скорби даже после потери близких родственников.

Приам молит Ахилла отдать тело Гектора

Боги, стоящие за Ахилла, не опровергают этой характеристики. Да и сам Ахилл в сцене с Приамом после рыданий вдруг объявляет, что пора вкусить пищу. И припоминает легенду о Ниобе, которая от своего хвастовства накликала гнев богов, которые убили 11 из 12 ее детей, но ее страдания, как оказалось, не отвратили ее от пищи. Поэтому и Приаму предлагается прервать затянувшиеся стенания и насытиться.

Эту сцену мы считаем полностью придуманной, сочиненной рапсодами для впечатлительных греков, которым было по душе наложение на линейный эпический сюжет душещипательных сцен и полных психологизма диалогов.

В «Илиаде» прямо говорится о нереальности проникновения Приама с возом добра в лагерь ахейцев и в резиденцию Ахилла, обнесенную дополнительным мощным частоколом и закрытую воротами с огромным засовом, который мог поддаться только могучему воину или нескольким обычным людям. Нереально было Приаму пройти через лагерь ахейцев незамеченным и невредимым — даже с учетом того, что воины Ахилла размещались на отшибе от основного войска ахейцев. Мирмидонцы либо убили бы его, либо пленили, затребовав выкуп втрое больше, чем за тело Гектора (о чем ему сообщает Гермес). Приам это прекрасно понимает, но ему передает волю Зевса посланница Ирида.

Отсекая божественное вмешательство, мы можем быть уверенными, что требование выкупа Приаму передает вестник Ахилла. И, предполагая рассудительность Приама, он вряд ли пригласил его в свой стан. Место обмена назначается именно там, где Приам со своей повозкой встретится со слугой Ахилла, в облике которого в «Илиаде» выступает Гермес.

Театрализации «Илиады» способствует описание действий Ахилла. После убийства Гектора он поджигает огромный погребальный костер Патрокла, каковых не было ни для одного из многочисленных вождей, павших под Троей. И приносит в жертву 12 троянских пленников. Затем устраивает погребальные игры памяти Патрокла, что также было чем-то необычным — неслучайно эти игры описываются с детальной тщательностью. На играх алчный Ахилл не скупится выставлять в качестве призов драгоценную утварь и оружие из своих трофейных запасов. Причем, выставляются как награды победителям и трофеи Патрокла — в частности, добытые им доспехи Сарпедона. Этими наградами и театральными приемами Ахилл добивается того, что теперь он, а не Агамемнон, определяет, когда и каким образом войско ахейцев вновь вступит в сражение.

Агамемнон на играх уподобляется остальным героям: он вызывается участвовать в соревновании, но получает приз без борьбы. Снисходительность Ахилла понижает статус Агамемнона среди ахейцев, которые и без того знают, что Агамемнон не раз готов был все бросить и отплыть на кораблях, прекратив войну. Возвышение авторитета Ахилла позволяет ему также получить за тело Гектора огромный выкуп, не делясь им ни с кем.

О том, что цена выкупа была точно назначена, говорит тот факт, что Приам отмеряет ровно десять талантов золота, которые прибавляет к другим сокровищам. Кстати, одного воза ему явно не хватит, потому что одного золота он привез больше двухсот килограмм.

Что же касается возможности обмена тела, то здесь мы снова можем заметить уловку Ахилла. Чтобы тело Гектора было возможно обменять на выкуп, он должен быть опознан. Если в горячке битвы поверженному противнику ахейцы отрубали головы, демонстрируя пренебрежение к обогащению от возможного выкупа, то здесь, несмотря на всю ярость, Ахилл воздерживается от такого поступка с самого начала. Он волочит тело Гектора в свой лагерь, но так, чтобы лицо не было обезображено.

В «Илиаде» описывается несколько подобных случаев — когда поверженного противника пытаются вытащить из битвы, не ограничиваясь лишь совлечением с него доспехов. Это действие имеет целью именно завладеть телом, чтобы потребовать выкуп у родственников. Или осквернить труп — либо в случае отказа предоставить выкуп, либо с целью оскорбить и унизить противника.

Приам

Вместе с тем, Ахилл демонстративно бросает тело Гектора ниц у погребального костра, а после игр в честь Патрокла каждое утро волочит тело Гектора вокруг огромного кострища, уродуя его. Этот ритуал ненависти воздействует на все ахейское войско и возвышает Ахилла как непримиримого вождя, достойного руководить грядущими сражениями. И, соответственно, получать особую долю трофейных богатств.

Как же удалось в таком случае передать тело Гектора Приаму, если лицо Гектора было обезображено? Мы можем предположить, что для ритуала ненависти было использовано тело другого воина, а тело Гектора, напротив, было тщательно сохранено и предприняты меры против тления. Именно потому, что Ахилл изначально намеревался получить огромный выкуп за полководца и лучшего воина Трои.

Песни Демодока

В «Одиссее» имеется прообраз Гомера — слепой рапсод Демодок, который услаждает феаков пением популярных песен-сказаний.

Первая его песня посвящена тому, чего мы не находим в «Илиаде» — ссоре межу Одиссеем и Ахиллом, которая произошла на каком-то масштабном пиршестве. При ссоре присутствовал Агамемнон и радовался раздору, потому что он был добрым знамением, предсказанным Дельфийским оракулом Агамемнону перед Троянской войной.

Что послужило поводом для раздора, чем этот раздор закончился, что предвещало знамение — все это осталось неизвестным, и мы можем лишь строить гипотезы.

В «Илиаде» мы знаем лишь одно всеобщее пиршество — трапезу ахейцев при погребении Патрокла. Не менее масштабным наверняка был и пир в память Ахилла. Между первым и вторым пиром — «белое пятно». Кто из ахейских героев мог погибнуть, чтобы его погребение было сравнимо по масштабам мероприятий с погребением Патрокла и Ахилла? Отметим, что отношения Одиссея и Ахилла в конце «Илиады» вполне дружелюбные: Ахилл отмечает призом победу Одиссея в беге во время игр по Патроклу. Что же касается знамения, то вряд ли оно могло означать что-либо иное, кроме взятия Трои.

Единственный персонаж, значимый для «Илиады» и погибший за пределами ее повествования (помимо Ахилла), это Махаон — знаменитый лекарь, убитый амазонкой Пенфесилеей (или мисийским вождем Еврипилом). После того как Ахилл убил Пенфесилею, мог состояться погребальный пир по Махаону, где отмститель погибшего врача и воина Ахилл вступил в спор с Одиссеем. Скорее всего — по самому животрепещущему поводу, который то и дело возникал у ахейцев, — отплыть ли от Трои или продолжать воевать.

Интересным моментом является известность песни Демодока — «вознесенной до небес». Это наверняка некая изначальная «Илиада», но почему-то в «Одиссее» нет ни разъяснения сюжета, ни совпадения с известной нам «Илиадой». Этот сюжет опущен. Почему? Наверняка именно в этот момент происходит разделение сюжета «Ахиллеады» (в которую превращена «Илиада» путем целенаправленного отбора известных песен эпического цикла) и «Одиссеи»: Афина свою милость переносит с Ахилла на Одиссея. Звезда Ахилла закатывается (поэтому в «Ахиллеаде» этому и последующим сюжетам места нет), а звезда Одиссея восходит.

Переход инициативы от Ахилла к Одиссею мог быть в мифологическом сознании связан с солидарностью Афины с убитой воительницей. Но этому противоречит мифологическое свидетельство о том, что амазонки происходят от Ареса — врага Афины по сюжету «Илиады». Впрочем, происхождение от Ареса может быть всего лишь метафорой воинственности. Убийство некоего человеческого подобия Афины могло быть воспринято ахейцами как дурной знак. Кроме того, могло сыграть свою роль и убийство Ахиллом Терсита, который начал издевательски упрекать Ахилла в том, что он влюбился в Пенфесилею. Само убийство Терсита (дерзкого критика ахейских вождей) также могло быть негативно воспринято ахейцами, а претензии могли быть предъявлены на пиру Одиссеем.

Отвращение богов от ахейцев может быть обусловлено также убийством царя эфиопов Мемнона. Именно по этой причине Посейдон мог быть враждебен Одиссею (по вине Ахилла). Никакой другой причины ему сменить милость на гнев в отношении ахейцев нет. Именно у эфиопов боги, в частности Посейдон, предпочитают гостить, спускаясь с Олимпа. И этот дурной знак мог повлиять на отношение ахейцев к Ахиллу.

Боевой топор в руках амазонки, как мы видим, не имет ничего общего с «лабрисом»

В завершение Троянской войны именно Одиссей пытается сохранить единство между ахейцами, которые после взятия Трои разделились — одни немедленно отплыли с Нестором, другие остались с Агамемноном. И Одиссей, отплыв было с Нестором, все же вернулся к Агамемнону. На пиру памяти Махаона, наблюдая его ссору с Ахиллом, Агамемнон, скорее всего, предвкушал нечто подобное: в неизбежной ссоре с братом Менелаем Агамемнон рассчитывал на поддержку Одиссея. И такая поддержка была оказана. Правда, мы не знаем деталей происшедшего, включая причину последующего отделения кораблей Одиссея от остальной эскадры Агамемнона. Но можно сказать, что Одиссей до последнего пытался удержать Нестора, и даже отплыл с его сторонниками к близкому Тенедосу. Но потом все-таки вернулся в ахейский лагерь. Тем временем, флот Нестора, остановившийся на Лесбосе, нагнал Менелай со своими кораблями.

Заметим, что стоянка в Тенедосе и на Лесбосе физически не может вместить сотен кораблей. Это лишь десятки кораблей. Что и означает: ахейская армия практически погибла. Что же касается упрямства Агамемнона, который не хотел отплывать из Троады, то он находился в плену пророчества: «Троя падет после ссоры лучших из ахеян». Когда ссорились Одиссей с Ахиллом, Агамемнон надеялся на то, что сбывается пророчество. И оно сбылось, но лишь частично. Кроме того, Агамемнон считал именно себя лучшим. Поэтому его ссора с Менелаем стала для него предвестником окончательного падения Трои. Именно поэтому он решил, что после ссоры осталось принести гекатомбу Афине, и пророчество свершится.

Менелай, ратовавший за отплытие и оставивший берег Троады вслед за Нестором, в итоге вернулся домой только на восьмой год, а Агамемнон — в минимальные сроки. Одиссей на Тенедосе насмерть разругался с Нестором (по поводу чего? необходимости восстановить отношения с Агамемноном?) и вернулся в ахейский лагерь. Но по прошествии многих лет в рассказе самого Нестора нет ни тени памяти о былой обиде, ни слова о причине состоявшейся распри. Вполне возможно, что Одиссей до ахейского лагеря на обратном пути не доплыл — либо был отнесен бурей к городу киконов Истмару, либо намеренно избрал свой собственный путь домой, чтобы перед возвращением пополнить богатствами корабли и как-то оправдаться за то, что в Трое толком обогатиться так и не получилось.

Вторая песнь Демодока — это испытание, которое происходит под надзором Одиссея, контролирующего, все ли верно излагает рапсод в сюжете о Троянской войне. И эпизод, который отражается в песне, — это история с Троянским конем. Предыдущий сюжет (весьма смутный и недосказанный) Одиссей оценивает как истинный — в пении распода все изображено так, будто Демодок был свидетелем событий или точно передает сведения от очевидцев.

В предварительных словах Одиссея и в песне Демодока мы не видим никакого ахейского войска — речь идет только об отряде, который был спрятан в Троянском коне и проник с его помощью в акрополь, а не просто за городскую стену Трои. Ахейцы, отплыв, подожгли свой лагерь и оставили «коня» с Одиссеем и другими героями внутри него. При этом троянцы, вероятно, были очень близко — прямо за частоколом. Не успели ахейцы отплыть, как троянцы оказались у оставленного им «коня». Коня втащили в акрополь, решая, разрушить ли «дар данайцев», разрубив его на куски, сбросить ли со скалы или оставить как приношение богам.

Последнее, по словам Демодока, должно было свершиться по пророчеству, означавшему и гибель Илиона. Но нигде более о таком пророчестве не говорится. Похоже, что это своеобразный эпический прием, — придумывать пророчества постфактум. Что придает событиям характер управляемого богами процесса или неотвратимого действия судьбы, отраженной в знамениях и священных прорицаниях.

Ахейцы выходят из засады. Одиссей с Менелаем отправляются к дому Деифоба, где в тот момент должна находиться Елена, объявленная женой последнего полководца Трои. Пока главные герои ахейцев громят акрополь, остальные отправляются «по различным местам» и поджигают город. Дальнейшего развития песня Демодока не имеет. Мы можем лишь предполагать, что город горел, а Одиссей с Менелаем перебили множество врагов и увели с собой Елену. Явления ахейского войска и штурма города мы не видим.

Лишь последующая традиция говорит о том, что Деифоб был убит Менелаем. К этому добавляется деталь, что коварная Елена спрятала меч навязанного ей мужа. По Вергилию, труп Деифоба был обезображен — с ним в Аиде встречается Эней, и лицо Деифоба лишено носа и ушей. Поздняя поэма Арктея сообщает о том, что двоюродный брат Одиссея Синон сдался в плен троянцам именно для того, чтобы убедить их втащить Троянского коня в город, а потом с помощью факела подал знак ахейскому флоту, оставшемуся в Тенедосе, а также открыл люк в Троянском коне.

Все эти детали вполне правдоподобны. Кроме факела, который увидеть из Тенедоса было невозможно, а также различить — тот ли это факел или какой-то другой. Напомним, что для подачи сигналов кораблям ахейцы вынуждены были построить маяк в своем лагере — настолько непросто было ориентироваться в ночи. При всей правдоподобности, упомянутые детали, скорее всего, придуманы. Если автор «Илиады» уже знал, что Троя падет, вряд ли он умолчал бы о столь важном персонаже, как Синон. То же можно сказать и про «Одиссею», где Синон мог бы появиться в связи с прямым обращением к истории с Троянским конем.

Наше предположение состоит в том, что никакого штурма города не было. Ахейцы вернулись в свой лагерь, но к стенам города не подошли. Менелай и Одиссей убили Деифоба и вывели из города Елену. Неоптолем убил Приама, пленил Андромаху и Поликсену, Аякс Ойлид захватил Кассандру. Другие лазутчики подожгли город в нескольких местах и в суматохе увели пленниц.

Логично, что Менелай, получив Елену, предпочел считать войну законченной. Но Троянский конь вместе с огромными сокровищами остался у троянцев, которые были обезглавлены — потеряли своих вождей, но нашли в себе силы мобилизоваться (возможно, с помощью прибывших союзников) и вновь осадить ахейцев за их частоколом. Агамемнон хочет продолжить войну. Менелай отказывается, понимая, что сокровища Трои все равно будут присвоены братом. Для него же смысл Троянской войны уже исчерпан. Одиссей поддерживает Менелая, но он накрепко связан с Агамемноном и лишь пытается использовать шанс уговорить Менелая вернуться.

Так ахейская коалиция распадается, против союзников Трои они уже воевать не могут. Одни вожди ахейцев следуют прямо на родину, и там вступают в борьбу за власть — всюду безуспешно. Другие ищут обогащения в новых приключениях, чтобы оправдать свое участие в войне перед соотечественниками. К последним относятся Одиссей и Менелай.

Рассказы Елены и Менелая

«Одиссея» представляет нам подробные рассказы Елены и Менелая о сюжетах Троянской войны, не вошедших в «Илиаду». Это свидетельствует о том, что автор (авторы) получил дополнительные сведения, которые при создании песен «Илиады» еще не были известны.

Елена рассказывает Телемаху и другим участникам пира в доме Менелая, как узнала Одиссея, переодетого в невольника. И приняла его у себя в доме, отмыв и обласкав. Якобы, Одиссей под видом бродяги проник в Трою, разузнал там что-то (что?), убил несколько троянцев и ретировался невредимым.

Елена обуславливает свою услугу Одиссею тем, что ее душа давно рвалась на родину. Это через 20 лет замужества за Парисом, которое, конечно, не было безоблачным, поскольку супруги превратились в «козлов отпущения», которых троянцы постоянно попрекали за войну. Скорее всего, желание вернуться к Менелаю — это трансформированное переживание своего изгойства в Трое, сглаженного высоким статусом жены троянского принца.

Тут же Менелай рассказывает историю о Троянском коне, в котором он сидел вместе с Одиссеем и Диомедом. И тогда Елена подошла к коню в сопровождении Деифоба. Все остальные герои-троянцы, включая Париса, уже погибли, а Деифоб был назначен мужем Елены — назло ахейцам. Елена «ощупала ребра» коня, что означает вовсе невеликие размеры сооружения — не выше, чем может достать женская рука. И почему-то начала выкликать имена ахейских героев, имитируя голоса их жен. Но Одиссей не дал своим сподвижникам откликнуться.

Менелай иронично повторят довод Елены, которая сказала, что была увлечена в Трою по воле Афродиты, помутившей ей разум. В данном случае помутнение Менелай списывает на бога (демона — без имени), замыслившего славу троянцам.

Мы должны отметить, что по рассказу Менелая в чреве Троянского коня нет больше никого, кроме нескольких героев — «избранных ахейцев», включая трех названных героев, а также Антиклеса, которому пришлось зажать рот (это единственное явление данного героя в эпосе). В смертельно опасное предприятие могли включиться лишь самые отчаянные — точно так же Одиссей и Диомед ходили на разведку в лагерь троянцев, где убили много спящих врагов, включая фракийского царя Реса.

Поглаживая бока Троянскому коню, Елена могла называть имена ахейских вождей и героев, только если ей что-то эти имена напомнило. Это «что-то», как мы уже упоминали, могло быть только украшением коня. Логично предположить, что это именные щиты или другие доспехи, которыми в знак прекращения войны и отступного дара ахейцы украсили «ребра» своего сооружения, изготовленного нехитрым способом из корабля.

По воле автора «Одиссеи» на этом повествование прерывается: Телемах, вместо того, чтобы проявить живейший интерес к деяниям своего отца, предлагает поспать. И только на следующее утро он провозглашает, что его интересуют вовсе не события Троянской войны, а жив ли или мертв его отец. Потому что только это определяет дальнейшую жизнь Телемаха. Но вместо рассказа об Одиссее Менелай начинает свое сказочное повествование и ссылается на морского бога Протея, который ему нечто поведал. И этот рассказ — отдельное произведение, которое к Троянскому эпосу не имеет никакого отношения.

Единственный фрагмент, не связанный со сказочным сюжетом, — свидетельство морского старца о судьбе ахейцев, отплывших от Трои. Он повествует о гибели в кораблекрушении Аякса Ойлида, чье судно было разбито о скалу. Причем поначалу он спасся «вопреки раздраженной Афине». (Почему Афина была раздражена?) Но Посейдон, заслышав торжествующие вопли Аякса в насмешку над богами, обрушил скалу, за которую уцепился герой, и утопил его.

Затем Менелай пересказывает историю о гибели Агамемнона, которая перед этим в беседе с Телемахом им же была определена как общеизвестная. Масштабы резни на пиру, где был убит Агамемнон, определяются числом убийц, которых приготовил Эгисф — двадцать «отважных мужей», которые все погибли в схватке с людьми Агамемнона. Можно предположить, что прямо на пиру и возник скандал по поводу дележа власти, который закончился резней, где участвовало несколько десятков человек. Это говорит о том, что пир Агамемнона явно не был рассчитан на многочисленное войско. Велика вероятность, что он прибыл на единственном корабле, и его сподвижники оказались малочисленными — «люди, с Атридом пришедшие, все до единого пали». Вряд ли их было больше, чем экипаж одного корабля (120 человек для одного аргосского корабля). Можно предположить, что были и те, кого на пир не пригласили, но о них не сказано ни слова. Поэтому гипотеза о том, что Агамемнон прибыл на родину с одним кораблем, имеет право на существование.

Что же касается Одиссея, то его Протей рисует одиноко лиющим слезы на острове Каллипсо. То есть, без сподвижников и без кораблей. С чем же было Одиссею стремиться домой? Ему остаются только рубища и роль нищего путника, которую он в итоге и сыграл перед женихами Пенелопы. Разумеется, явление такого царя — без богатств и без войска — никак не было по душе жителями Итаки, а тем более знати, которая не верила в подвиги ахейцев, не представивших зримо результатов победной войны — богатств, пленников, торжествующих сподвижников.

Лукавый Одиссей

Повествование Одиссея — рассказ в рассказе. Гомер передает длинную историю Одиссея, рассказанную им самим. Причем состоящую как из реалистичных эпизодов, так и из сказочных выдумок, которые порой совершенно наивны. Как наивен сам автор, не замечающий накладок во всей этой «развесистой клюкве».

Сказочные рассказы «Одиссея» помимо его воли раскрывают нам его тревоги и переживания. Он рисует причудливые картины, но эмоции в них идентичны тем, которые волновали Одиссея в реальной жизни. Фактически мы видим историю, в которой реальный сюжет подменен сказочным, но попутные переживания остались теми же.

Если «Илиада» — это собрание отдельных песен об одних и тех же событиях (отсюда повторы и нестыковки, связанные с различными версиями), то «Одиссея» — это целостный текст. «Илиада» стала «Ахиллеадой» лишь путем отбора материала из эпического наследия. А «Одиссея» — это авторское произведение, причем автор весьма заинтересован в самом позитивном представлении главного героя.

В «Одиссее» есть лишь один эпизод, представляющий главного героя воителем — он связан с Троянским конем. Но, собственно, никаких подвигов Одиссея там не описывается. Не такие они масштабные, чтобы их упоминать. А любая фальсификация может быть разоблачена. Что говорит о том, что живая традиция была незыблемой, и особой славы Одиссей в этой традиции не имел. Да, это один из главных героев «Илиады», но в «Илиаде» нет триумфа, и Одиссей прославляется только своим хитроумием. Сказки о хитроумном Одиссее — это уже не эпос, а авантюрный роман по его мотивам. Где не хватало эпического пафоса, недостаток славных дел пополнялтся занимательными историями, в которые никто не обязан верить.

Фантазии начинаются сразу после истории с захватом Истмара — города киконов, который подвернулся на пути кораблей Одиссея. Напомним, что их было 12. Причем, корабли могли быть совсем маленькие. По крайней мере, мы знаем, что с Итаки до Пилоса Телемах плывет всего с 20 гребцами. Такой же корабль и у женихов Пенелопы, которые пытаются подстеречь сына Одиссея и убить. Можно предположить, что и у самого Одиссея весьма скромные корабли по сравнению с аргосскими и беотийскими.

После киконов повествование построено так, будто у Одиссея уже не много кораблей, а только один. К лотофагам он отправляет на разведку не сильный отряд, а всего четырех сподвижников, которых потом пинками надо загонять обратно на корабль. Когда же происходит высадка на остров Кирки, в разведку отправляется половина экипажа единственного корабля — 22 человека (из чего следует, что у Одиссея 50-весельный корабль). У циклопов (из которых Одиссей и его спутники могли видеть только одного Полифема) действует шлюпка с 12 гребцами, из которых 4 погибают. Остальные, якобы, ждут на соседнем острове. С какой же целью? Неясно. Может быть, никого на этом острове в действительности не было? По крайней мере, Одиссей начинает называть имена своих спутников, только когда у него остается один корабль.

Повествование о пребывании на острове Эола таково, что в нем заметен только один корабль. И тут наивный рассказ местному царю и о битвах ахейцев, и о их возвращении… Откуда бы Одиссею знать о возвращении ахейцев, если ему никто об этом рассказать не мог? Выходит, что знал Гомер и приписал свое знание Одиссею.

Реалистичный сюжет с высадкой Одиссея сотоварищи в стране киконов после отплытия из Троады в свернутой форме отражает то, что случается чаще всего с пиратами, грабящими прибрежные города: внезапное нападение — нажива — торжество — явление войска противника — битва — поражение — стремительное бегство. Именно таков в общих чертах и сюжет Троянской войны, которая была расширенной пиратской экспедицией.

Сюжет с лотофагами содержит лишь тревогу сгинуть на чужбине — пропасть для своих родных и близких без вести. Торопливое отплытие — средство не остаться в стране забвения.

В стране циклопов переживание возможного забвения сопровождается уже вполне ясной картиной: пропасть Одиссей и его спутники могут в пещере Полифема, где их должны были просто сожрать. Но в результате хитроумия Одиссея удалось разграбить хозяйство циклопа, торопливо отплыть и еще посмеяться над ослепленным гигантом с безопасного расстояния.

На острове Эола достаточно теплый прием, но когда ветры вторично заносят Одиссея и его спутников на ту же землю, Эол изгоняет их с позором как неугодных богам. Снова торопливое, но на этот раз еще и позорное отплытие.

У лестригонов история с позорным бегством повторяется: большинство спутников Одиссея погибает, а он, не попытавшись оказать им помощи, стремительно отплывает от враждебного берега. Одиссей каким-то образом знает имя их царя Антифата, хотя все, кто мог его услышать, погибли. А Одиссей предпочел быстро перерубить канат, удерживающий его корабль, и бежать, несмотря на картину уничтожения всех остальных кораблей. Чьи экипажи, как и ранее, остаются безымянными. Скорее всего, этот эпизод полностью выдуман.

Вполне возможно, эпизоды попутаны местами. Но еще более логично предположение, что Одиссей из-под Трои ретировался лишь с одним кораблем. И потерял часть своих воинов при попытках пограбить прибрежные селения, а потом всех остальных — во время бури. После чего он, разумеется, оказывается вовсе не в сказочных странах, где проявляет чудеса хитроумия, а в весьма плачевном положении, которое потом излагает на Итаке, прикидываясь дряхлым странником.

Далее следует история на острове Кирки, где половина оставшихся в живых спутников Одиссея обращаются в свиней, и вернуть их в человеческий образ стоит Одиссею целого года забвения — сытного и уютного пребывания в гостях у Кирки. И затем вновь стремительное отплытие — настолько стремительное, что ахейцы просто бросают случайно погибшего Эльпинора, который спьяну упал с крыши дворца Кирки и сломал себе шею.

При посещении Аида Одиссей обязывается душе Эльпинора непременно вернуться на остров Кирки и похоронить тело с почестями. Следующая длительная остановка ждет морских странников на острове, где пасутся стада Гелиоса. Здесь главное — муки голода, заставившие посягнуть на эти стада. И выход в море с первым попутным ветром. После чего гнев Гелиоса, переданный Зевсу, убивает всех оставшихся спутников Одиссея молнией.

Итак, мы видим несколько повторяющихся мотивов: забвения-смерти, голода-насыщения, обогащения и торопливого бегства. Многократные повторы одних и тех же мотивов позволяют воспроизвести основной сюжет Троянской войны, исходом которой является именно бегство, а не триумф, а основными переживаниями — страсть к обогащению и голод осажденного за частоколом ахейского войска.

Впечатление Троянской войны отпечатались в сознании рассказчика и воплотились в сказочных мотивах «Одиссеи». Что позволяет нам утверждать вполне однозначно: никакого переживания военного триумфа после Трои у Одиссея не было. Зато было острое переживание голода, гибели соратников, постыдного бегства с земли, которую ахейцы пытались завоевать.

Где Одиссей рассказывает небылицы, Гомер предлагает ему верить. Любители сказок, конечно же, верят. Но, как только рассказчик умолк, они переходят к своим бытовым проблемам, в которых нет и не предвидится ничего сказочного. И так происходит во все времена. Наши современники, правда, начинают искать в сказках сложный символизм, иносказание. В то время как здесь можно разве что сделать предположения о психологическом портрете лукавца Одиссея.

В сказки мы верим, а вот вполне реалистичные сюжеты, которые Одиссей рассказывает на Итаке, почему-то отвергаем, считая их пустой выдумкой. Но зачем тогда Гомеру понадобилось их так подробно пересказывать? Логично предположить, что таким наивным образом за неправду выдается действительная история приключений Одиссей, сохраненная не менее лукавым рапсодом — его родственником, возможно, внуком.

Возвращение ахейцев

Завершение Троянской войны и возвращение ахейцев домой проливает свет на ход и исход этой войны. Мы в состоянии реконструировать некоторые страницы истории, которые просто не попали в канонический корпус «Илиады» и не сохранились в эпическом наследии.

Зададимся вопросом: почему у Гомера ахейцы постоянно называются несчастными и много претерпевшими под Троей? Они победители, но главным их качеством почему-то считается не слава, а страдания.

У Гомера и в последующей эпической традиции мы не видим никакого триумфа по поводу взятия Трои. Казалось бы, насыщенный пафосными картинами эпос должен был бы включать масштабную картину торжества победителей. Ее нет. Может быть, тогда и победы не было? Да, Троя была на какое-то время захвачена и сожжена. Но была ли победа?

Формально цель войны достигнута — Троя разрушена, символический трофей в виде Елены взят, другие трофеи в виде пленниц — тоже. Троянские герои практически все перебиты. Почему же в стане ахейцев разлад? Почему они буквально разбегаются в разные стороны?

В «Одиссее» Нестор повествует о фактической стороне дела, рассказывая Телемаху без всяких оценок и определения причин, как ахейцы бежали из-под Трои.

Все начинается с разлада между Атридами — ранее действовавшие всегда заодно Агамемнон и Менелай на этот раз разругались напрочь. Можно ли считать, что их разлад связан только с вопросом, необходимо ли отплыть немедленно или все же немного задержаться, чтобы принести гекатомбу Афине? Вряд ли. Скорее всего, причина определялась тем, что Агамемнон окончательно утратил свой авторитет в ахейском войске. Мы помним, что этот авторитет уже на погребальных играх по Патроклу был явно не на высоте. И вот Менелай, который всегда следовал за своим братом, на этот раз решительно настаивает на немедленном отплытии. Почему? В чем принципиальность его позиции? Скорее всего, она была вызвана вовсе не ритуальными задачами, а прямой военной необходимостью.

Среди тех, кто игнорировал волю Агамемнона и устремился в плавание, были именно те, кто прежде дважды останавливали его намерение прекратить войну и отплыть домой — Диомед и Одиссей. К ним присоединился и Нестор. Правда, Одиссей на полпути повернул и возвратился к Агамемнону. По какой причине, трудно сказать. Но причина должна была быть веской. Как и причина того, что потом Менелай не последовал за Нестором.

Нестор объявляет причиной отделения кораблей с войском Менелая — необходимость похоронить внезапно скончавшегося кормчего. Но эта причина лукавая. День пути — и кормчий мог быть похоронен на родине, в Лакедемоне. Но Менелай останавливается и, якобы, эта остановка оказывается для него фатальной — он вернется на родину только через 7 или 8 лет, оказавшись в Египте. Где он занимался тем же, чем и под Троей — воевал и добывал богатство. И вернулся в Спарту аккурат в тот момент, когда сын Агамемнона Орест расправился с убийцей отца Эгисфом и своей матерью, соучаствовавшей в убийстве мужа.

Рассказ Менелая о том, как его корабли ветрами были отнесли к Египту — столько же сказочен и наивен, как и истории Одиссея. В действительности, дома Менелая ожидало то же, что и других ахейских вождей — возмущение сограждан и претензии на власть со стороны сильных конкурентов. Отчего же могли возникнуть претензии? А как же им не возникнуть, если царь забрал с собой лучших юношей и вернулся, потеряв большую часть кораблей и войска, не имея при себе богатств, которыми он мог бы одарить подданных и загладить вину перед родителями погибших воинов? Менелаю пришлось ожидать, когда ситуация сложится в его пользу — произойдет расправа со сторонниками переворотов, которую подготовила месть Ореста. И награбить в Египте достаточно, чтобы задобрить свой народ. Именно это, а не ветры, были причиной, по которой Менелай не торопился домой.

Точно такая же, но еще более трагичная ситуация, сложилась у Одиссея. Он, как помнят все читатели «Одиссеи», расправился с женихами Пенелопы. Но это вовсе не означало, что его власть была признана. Даже при условии, что он привез с острова феаков (а на самом деле — с Крита, где долго воевал) немалые богатства. Эпическая традиция говорит о том, что Одиссею, как и остальным ахейским вождям, пришлось отбыть в изгнание. Так определил суд, возбужденный родственниками убитых женихов. И Одиссей после Троянской войны не стал править Итакой так же благостно, как и до войны.

Фактически только Нестор смог сохранить власть. Что было обусловлено длительностью его правления, сохранением власти тремя его сыновьями, которые не поехали с ним под Трою, а также (скорее всего) ограниченностью власти. Нестор оставался номинальным правителем — старейшиной и жрецом. Но вряд ли его власть была столь же прочной, как и до Троянской войны.

У всех без исключения ахейских вождей возникли серьезнейшие проблемы с восстановлением своих властных полномочий. Их союз под властью Агамемнона распался еще на берегах Троады. До такой степени, что вожди отправились домой порознь, и никакого общего триумфа, который представил бы их победителями ахейским народам, не предполагалось. Из чего следует, что победы как таковой не было. И торопливое отплытие большей части ахейцев домой — тому свидетельство.

Мы добавим к этому факт пешего возвращения на родину Неоптолема, сына Ахилла. Это может быть объяснено только отсутствием у него кораблей. Ведь возвращаться пришлось через земли враждебно настроенных фракийцев и по труднопроходимым местам.

В «Илиаде» мы знаем только один факт принесения гекатомбы — ублажение Аполлона, которому приписывалось возбуждение эпидемии в рядах ахейцев. Нестор рассказывает, что Агамемнон требовал участия ахейцев в принесении гекатомбы Афине. Мы можем предположить, что Афина, по мнению ахейцев, отвернулась от них и больше не способствовала их победам. О чем также свидетельствует и смерть Ахилла — героя, ради которого Афина не раз спускалась с Олимпа.

Итак, мы видим следующую картину. Ахейцы вновь в своем лагере, у них не хватает кораблей, у них нет трофеев, которыми они могли бы оправдать войну в глазах своих соотечественников. У них полный разлад между вождями. Они считают, что богиня Афина оставила их. Большинство хочет немедленно отплыть. Каждый плывет по своему маршруту. Никакого общего триумфа не предвидится. На родине практически всех ахейских вождей ждет изгнание — соотечественники не приемлют их, а власть захватывают те, кто не принимал участия в Троянской войне.

Что демонстрирует эта картина? Все признаки поражения. Взятие и сожжение Трои, как оказывается, — не последний эпизод войны. Последний эпизод — это хаотическое бегство ахейцев.

Использование Троянского коня позволило проникнуть в троянский акрополь, убить Приама, пленить родню троянской знати. Но Троя Шлимана — это не весь город Троя. Он наверняка был значительнее — стены города очерчивали куда большую территорию, чем те, что найдены Шлиманом. И вот на этой территории было кому мобилизоваться и дать отпор ахейцам — наверняка достаточно небольшому отряду, который прорвался в акрополь.

Мертвые беседуют с живыми

Мотив смерти, разумеется, не может не присутствовать в Аиде, где Одиссей со своим кораблем оказывается уж слишком легко — без всяких проблем достигая берегов, которые никому более недоступны. Скорее всего, это ментальное достижение, и рассказ Одиссея о беседах с душами умерших — это его внутренний диалог, бережно сохраненный его потомком-рапсодом.

Заметим, что и здесь присутствует суетливое бегство. Общение Одиссея с душами прерывается невероятным наплывом этих душ и опасениями героя, что царица загробного мира Персефона может выпустить против него Медузу Горгону. Поэтому он спешно отплывает от берегов Аида и очень быстро оказывается снова на острове Кирки, где на этот раз он задерживается лишь на день, чтобы послушать ее наставления. Среди которых снова мотив смерти и бегства — прежде всего, в грядущем и неизбежном эпизоде со Сциллой. Сражаться с ней бесполезно, и лучшее средство — смириться с неизбежной потерей шести спутников, которых Сцилла непременно пожрет. Чтобы она в следующий момент не скушала еще шестерых, следует бежать (грести) от нее как можно быстрее.

Мы видим здесь снова перекличку с Троянской войной, а также с позорным эпизодом битвы с киконами. По утверждению Одиссея, в той битве у Истмара на каждом его корабле недосчитались шестерых воинов, которых потом безрезультатно окликали, отплыв на безопасное расстояние. Точно так же с последнего корабля Одиссея в пастях многоглавой Сциллы сгинули еще шестеро.

Но вернемся снова в Аид, где Одиссей беседует с тенями, алчущими крови, которые таким образом на некоторое время могут вернуть себе рассудок и что-то поведать живым.

Логично, что первая душа, с которой Одиссей вступает в беседу — недавно погибший Эльпинор, который просит похоронить его с почестями. И Одиссей потом совершает полный обряд, положенный для героя — когда ненадолго вновь оказывается на острове Кирки. Правда, непонятно, почему именно Эльпинор, погибший по дурости, пользуется такой привилегией — сжиганием на костре в полной боевой амуниции, а потом насыпанием кургана. Обычно этот ритуал полагался только великим воинам и вождям. Но почему-то Одиссею было очень жалко юного Эльпинора, и он в своих мечтах похоронил его как героя.

Второе переживание Одиссея — о родителях, и он встречается с душой умершей матери, которая свидетельствует о том, что отец Одиссея Лаэрт бедствует и даже вынужден спать вместе с рабами. А также о том, что Пенелопа стойко переносит притязания женихов. Тоска по родителям, жене и сыну терзает душу Одиссея, и он именно в Аиде получает сведения о них.

Наконец, наступает момент общения с героями Троянской войны. Тень Агамемнона ничего не говорит о триумфе этой войны и не проявляет гордости за победы в сражениях. Она стенает, страдая от предательства неверной жены Клитемнестры, которая равнодушно взирала на умирающего мужа, убитого заговорщиками. И тут же ревнивая Клитемнестра на глазах испускающего дух Агамемнона убивает его прекрасную пленницу — Кассандру, привезенную из Трои как трофей. Ничего кроме стенаний и предупреждений Одиссею, чтобы он не доверялся полностью своей жене, от Агамемнона не исходит. Его тень переживает только обстоятельства смерти, но не жизни и каких-то славных дел, присущих вождю ахейского войска.

Вторым из участников Троянской войны, с кем Одиссею удается поговорить в Аиде, оказывается тень Ахилла. Тень героя заботит только сын Неоптолем. Он вопрошает, а Одиссей рассказывает благостную историю о том, что Неоптолем совершил множество подвигов на полях сражений под Троей, был в Троянском коне и невредимым отплыл от берегов Троады. Ахилл, получив эти сведение и не сообщив сам ничего, удаляется в полном удовлетворении. При этом Одиссей почему-то ничего конкретного о подвигах Неоптолема не говорит — не упоминает даже, что именно сын Ахилла убил Приама, царя троянцев. А это существеннейший эпизод Троянской войны. Ничего не говорит Одиссей о судьбе главного врага Ахилла — убившего его Париса. А Ахилла судьба врага совершенно не интересует. Как и вопрос о том, что стало с Троей и ахейским войском.

Наконец, третьим персонажем, который мог бы пролить свет на какие-то эпизоды Троянской войны, оказывается тень Аякса Великого. Но он остается безмолвным, укоряя тем самым Одиссея — виновника его смерти, наступившей после спора о том, кому достанутся доспехи погибшего Ахилла. Душу Одиссея терзает чувство вины за то, что он не уступил великому воину, который был почти вровень с Ахиллом.

Остальные встречи Одиссея с тенями героев прежних времен и их женами для реконструкции Троянской войны совершенно бесполезны. Здесь всего лишь какие-то обломки генеалогических сведений и пересказ известных сюжетов о Тантале, Сизифе и других.

Подводя итог общения Одиссея с мертвыми, мы можем заключить, что в нем нет никаких отрадных картин, касающихся Троянской войны. Напротив, участники похода ахейцев глубоко несчастны в переживаниях собственной смерти. Впрочем, Ахилл к ней совершенно равнодушен, что, может быть, еще хуже, чем стенания Агамемнона или молчание Аякса.

Мы можем вывести лишь одно: для ахейских вождей исход Троянской войны трагичен. И каждый из них озабочен личными переживаниями, а не успехом общего дела. Именно так видит своих сподвижников Одиссей в исходе их жизни.

Рассказы Одиссея

Деталей судьбы ахейских вождей, возвратившихся после Троянской войны, мы не знаем. И только «Одиссея» дает нам развернутый очерк об одном герое, да и то — пересыпанный небылицами.

Откуда, собственно, взялись все эти небылицы? Были ли они уловкой самого Гомера, который тем самым прославил на тысячелетия своего предка, или это был способ оживить стародавние предания в новую эпоху, когда имена героев Троянской войны уже ничего не сообщали слушателям бродячих певцов? Наверняка мы не знаем, но для целей реконструкции событий, нам стоит весь занимательный фон отложить в сторону и предоставить в распоряжение литературоведов и психоаналитиков, которые найдут там много интересного. Нас же интересуют факты, которые изложены весьма замысловато — так, чтобы скрыть за ложью правду.

Одиссей рассказывает наивным феакам о своих фантастических похождениях, но, вернувшись на Итаку, не рискует испытывать своих слушателей небывальщиной. Поэтому его рассказы реалистичны, а местами наверняка и правдивы, поскольку он называет имена людей, которые могли быть случайно известны его собеседникам. Не называть имен — означало бы возможное недоверие, ибо путника озадачивают подробными расспросами — не только о его имени и месте рождения, но и о его родителях и обстоятельствах его путешествий. Здесь надо быть конкретным, поскольку только в сказке может быть безымянный правитель-благодетель или неназванная земля. В рассказе путника все должно быть конкретным, иначе ему поверят разве что сказочные феаки. А реальные слушатели могут основательно поколотить празднословца, если уличат во лжи. Что это происходило не раз, неузнанному Одиссею напоминает пастух Евмей.

Что же рассказывает Одиссей, и как его рассказы могут помочь выяснить судьбу ахейцев после Троянской войны?

Первый рассказ Одиссея, который он поведал сразу по прибытии на Итаку Афине, принявшей облик пастуха, был краток: после Троянской войны он прибыл на Крит, где Орсилох, сын царя Идоменея, пытался принудить его к соучастию в военных делах, а за отказ — отнять все богатства, добытые в Трое. Отметим, что Одиссей здесь почти ничего очевидно ложного не сообщил. Он лишь сказал, что захватил с собой только половину своих богатств, оставив вторую половину детям. Вполне возможно, что у Одиссея на Крите образовалась другая семья, и малолетним детям он оставил что-то в наследство, отправляясь на Итаку. Одиссей не назвал своего имени, поэтому не ввел в заблуждение ни своего собеседника, ни нас — читателей поэмы Гомера.

Одиссей

Мы знаем, что обстановка на Крите после Троянской войны была непростая, и борьба за власть была нешуточная. Поэтому реальному Одиссею — вполне возможно — было предложено использовать свои боевые навыки, чтобы помочь Идоменею одолеть своих врагов. Но Одиссей предпочел бросить и богатства (унести он смог только то, что поместилось в его руках), и своих соратников (Одиссей говорит об отряде, который он поставил лагерем отдельно от войск Идоменея). Он убил навязчивого Орсилоха, который вполне мог расценить упрямство Одиссея как намерение перейти на сторону врагов Идоменея. Убил, организовав засаду. И отплыл на финикийском корабле, который ветры занесли на Итаку. Скорее всего, поспешное бегство было обусловлено не только убийством сына царя Идоменея, но и реальным соучастием в каких-то кознях против него.

Во избежание случайного разоблачения, Одиссей должен был наверняка знать, что Орсилох мертв. Даже если его убил кто-то другой. Одиссей специально подчеркивает, что убийство было совершено темной ночью, и никто видеть его не мог. Следовательно, Одиссей, несмотря на свои сказочные скитания (выдуманные!), знал свежую информацию о событиях на Крите. Или же ее знал автор поэмы, а потому не поставил своего героя в неловкое положение.

Если в этой истории есть хоть доля правды (а без этого рискованно было называть имена — Орсилох, действительно, должен был быть убит), то мы имеем очень реалистичную картину за исключением одного момента: со времени Троянской войны должно было пройти 8 лет. Чем занимался все это время Одиссей? Служил Идоменею или его противникам? Следующий рассказ говорит о том, что так и было.

Второй рассказ Одиссея — это выдуманная судьба престарелого странника (которым прикинулся Одиссей), рассказанная пастуху Евмею. Здесь сюжет уже несколько длиннее и, скорее всего, заимствует биографию кого-то из приближенных к царю Идоменею. Причем Одиссей вновь не называет своего имени, но называет своего отца — Кастор, сын Гилака. Повествуя о своей воинской доблести, Одиссей как будто рассказывает о тех битвах, которые происходили на Крите и во время морских экспедиций. Затем следует короткое свидетельство о трудной Троянской войне, которое быстро переходит в рассказ о гибельном походе на девяти кораблях в Египет. Как говорит Одиссей, всего через месяц после возвращения на Крит. Здесь выдуманный герой Одиссея наголову разбит и просит пощады у местного владыки. Тот, вместо жестокой казни, милует Одиссея и через семь лет отпускает его с миром и немалыми подарками.

Заметим, что в данном случае имеется серьезное совпадение с судьбой Менелая, который также после Троянской войны оказался в Египте и тоже прибыл на родину через много лет. Но богатство, которым одарили Менелая в Египте, сохранилось, а богатство Одиссея было утрачено.

Одиссей почему-то не торопится на Крит. Еще год он (или герой его повествования) живет в Финикии, потом со своим благодетелем отправляется в Ливию (подозревая, что его там хотят продать в рабство), но происходит кораблекрушение и Одиссей (прямо-таки как в сказочном рассказе о его появлении на острове феаков) девять дней обнимает обломок мачты, а на десятый оказывается в земле феспортов (Эпир), где радушно принят царем Федоном. Причем, Федон сообщает выдуманному Одиссеем герою, что Одиссей как раз тут гостил у него на пути домой и отправился на время к священному дубу в Додону (оракул Зевса в Эпире). Разумеется, с богатыми дарами царь отправляет Одиссея с попутным кораблем, идущим на соседний с Итакой остров Дулихий. Но здесь опять напасть — снова Одиссея хотят обратить рабство коварные моряки. И он лишь чудом вплавь ускользает от них — как раз у берегов Итаки.

Третий рассказа Одиссея — вновь о Крите — он рассказывает своей супруге Пенелопе — еще не будучи ею узнанным. Здесь он выдает себя за младшего брата Идоменея Эфона, который в силу молодых лет под Трою не отплыл, но принимал Одиссея, который догонял флот, ушедший к Трое уже 10 дней назад. Не особо изощряясь в новых выдумках, рассказчик сообщает о себе, что слышал, будто Одиссей находится на пути домой в крае феспортов. Далее следует предыстория про феаков — знакомая нам, а также про попутный корабль в Дулихий и паломничество в Додону. Фактически этот рассказ представляет собой компиляцию из фрагментов других рассказов.

В трех рассказах очевиден повторяющийся мотив — богатство, финикийский корабль, рабство, царство феспортов, попутный корабль в Дулихий. Все это позволяет восстановить реальную судьбу Одиссея за период, по которому он отчитался сказочными сюжетами, так хорошо нам известными.

После Троянской войны, когда буря разбросала суда ахейцев, Одиссей со своим кораблем (или оставшимися кораблями) прибыл на Крит и остался у царя Идоменея, помогая ему в борьбе за власть. В египетском сюжете он отдельно пересказывает судьбу Менелая. Сам же Одиссей продолжает воевать на Крите, но впадает в немилость и вынужден спасаться бегством. Возможно, перед этим Одиссей был обращен в раба или был брошен в тюрьму — за какие-то козни или связи с врагами Идоменея — может быть, вместе с братом Идоменея Эфоном. Его бегство состоялось вместе с убийством Орсилоха, который был тюремщиком Одиссея и требовал от него покорности Идоменею. Затем финикийский корабль доставляет Одиссея в Эпир, минуя Итаку. И здесь он получает теплый прием и подарки, с которыми и возвращается на родину, но изможденным и утратившим царственный вид. Несмотря на это, Одиссей отчаянно предъявляет свои права на имущество и собственную жену, и в схватке с непрошеными гостями — женихами — он из странника превращается вновь в царя.

Эпос Гомера — микенская архаика

Почему Гомер не мог сочинить свои поэмы в IX веке до н. э.? Потому что его язык в этом случае был его собственным — ионийским — диалектом. Но «Илиада» и «Одиссея» имеют множество архаизмов. Их использование через четыре века после событий Троянской войны было бы полной нелепостью.

К архаизмам относятся, прежде всего, имена героев, которые не встречаются у ионийского населения, среди которого — якобы — творил Гомер. Некоторые имена даже негреческие. Имя Ахилл не имеет греческой этимологии.

Архаизмом в поэмах Гомера являются устойчивые титулования героев, не принятые в эпоху классической античности. В ионийских поселениях не могло быть ни «быстроного Ахилла», ни «шлемоблещущего Гектора», ни «широкодержавного Агамемнона», ни «хитроумного Одиссея». Тем более, не сохранилось бы многословных титулований.

Тщательный учет кораблей ахейского флота — несомненная архаика, связанная с распределением добычи пропорционально вкладу в общее дело. В «Илиаде» возвращение к разделению войска по племенам (предложение Нестора, имевшего второй по численности флот после Агамемнона) направлено на то же самое. Точное определение: кто из ахейцев убил троянского героя, даже если этот герой вообще больше ничем не отмечен и нигде не упоминается, — несомненная архаика.

Неслучайно микенские глиняные таблички испещрены именами, многие из которых повторяют имена ахейских героев (или, по крайней мере, сходны с ними). Если бы Гомеру было мило только литературное сочинительство, он взял бы имена, которые были распространены в его время. Если время Гомера — ионийское, то и имена были бы ионийские. Но если время Гомера — микенское, то и имена соответствуют времени.

Скрупулезный учет разного рода заслуг — характерный признак глиняных табличек с линейным письмом Б. То же самое мы видим и в гомеровском эпосе — множество имен, которые имеют значение только в определенных обстоятельствах. В ионийский период перегрузка эпоса именами персонажей, которые не играют никакой роли в сюжете, не имеет никакого смысла. Напротив, в эпосе, который является не только летописью, но и своеобразной отчетной ведомостью, это возможно. И мы видим перекличку в скрупулезном сопоставлении имен с выполненными работами на микенских табличках и подробном учете имен и деяний героев в гомеровских поэмах.

Расшифровка линейного письма Б обусловлена не только успешным сопоставлением этого письма с кипрским письмом, но и с теми архаизмами, которые сохранились в неприкосновенности у Гомера. Считать, что Гомер жил в IX веке до н. э. и намеренно вставил эти архаизмы в свои поэмы, — нелепость. Если бы поэмы были пересказами устного предания с многовековой историей, то они непременно лишились бы архаизмов. Кроме того, за века, в течение которых реалии Троянской войны отступили в глухую древность, множественными напластованиями новых сюжетов и неизбежными искажениями исходный эпос был бы безнадежно испорчен.

Троянская война. Язык и письменность

Длительный бесписьменный период накануне расцвета древнегреческой архаики побуждает признать как очевидную истину, что и до этого периода также письменности не было там, где ее не нашли археологи.

Действительно, можно было полагать, что крито-микенская цивилизация была бесписьменной, пока на Крите, в Пилосе, в Микенах не были найдены глиняные таблички. Аргумент о том, что ненайденная письменность не существует, достаточно сильный. Но есть и обратный аргумент: если соседствующие цивилизации имели письменность (Египет, Вавилон), то почему бы достаточно крупной и культурной цивилизации что-то не заимствовать у соседей?

Если крито-микенская цивилизация охватывает приметно XIV–XIII вв. до н. э., то за столь обширный временной промежуток что-то заимствовать у соседей, конечно же, пришлось. Вряд ли микенские владыки исключали для себя возможность пользоваться папирусом, пергаментом, деревянными пластинами с нацарапанными на них знаками. Но все эти материалы подвластны времени. Что не начертано на вечном камне, превращается в пыль. Почему бы не предположить, что в Трое была письменность, но ее носители давно истлели?

Такое предположение входит в противоречие с установками тех, кому поручено представить Трою как межевую территорию — не Европу и не Азию, а какое-то периферийное захолустье, в котором почему-то оказались несметные богатства, разграбленные «по праву» пришедшими с Запада очень культурными ахейскими народами.

Глиняная табличка с микенской письменностью

Обнаружение, а потом и расшифровка глиняных табличек, прежде всего, на Крите в Кносском дворце и в Пилосе — это огромная удача, подарок для тех, кто занимается предысторией европейских цивилизаций. В Трое такие таблички не найдены. И, якобы, это свидетельствует как о периферийности города, так и о низком уровне его культуры. Но посмотрим на Микены, которые в течение немалого времени были столицей ахейского мира. Там табличек в цитадели не найдено. Они обнаружены при раскопках большого дома, который был, скорее всего, складом и находился за пределами стен крепости. Именно там и велся учет хранящимся товарам. А в цитадели записи на сырой глине не обнаружены. Хотя там также был масштабный пожар, который мог обжечь сырую глину и дать нам письменные артефакты. Почему бы не предположить, что хранилище аналогичных табличек в Трое также оказалось за пределами крепости?

В Пилосе таблички были найдены в одном лишь месте — в своеобразной библиотеке при входе в пилосский дворец. Как и в Кноссе на Крите, дворец был одновременно и деловым центром, и крепостью. В Микенах мы видим разделение — деловой центр (или один из центров) оказался за пределами стен. Того же следует ожидать и в Трое.

Позволим себе гипотезу о том, что и дворцы троянской знати могли оказаться за пределами цитадели. Ведь до культуры, соответствующей археологическому слою Троя-6, крепость здесь была заселена совершенно другим народом. Пришельцы не имели привычки бросать себе под ноги обглоданные кости, умели разводить лошадей, пользовались боевыми колесницами, имели более совершенную и совершенно другую по форме керамику. Троя была застроена этим народом по единому плану: дома имеют трапецивидную форму, сужаясь к центру крепости, чтобы сохранить неизменной ширину улиц. Тем не менее, малая площадь за крепостными стенами не позволяла возвести более просторные помещения для знати. Вполне возможно, крепость использовалась только на случай крайней опасности. Именно поэтому население Трои-6 не погибло при разрушении города землетрясением, а тут же восстановило его, впрочем, еще более уплотнив застройку — о чем свидетельствует археологический слой Трои-7а, который следует отнести к периоду Троянской войны (этот город был разрушен масштабным пожаром).

Искать троянские дворцы и деловой центр, конечно, стоит за пределами Илиона — скорее всего, в Нижнем городе, который был прикрыт от грабительских набегов менее масштабными стенами, но позволял жить более просторно, а главное — иметь возможность строить обширные помещения для товаров, которые следовали с запада на восток и в обратном направлении. Подобных складов за стенами крепости разместить было негде. Здесь был своего рода «спальный район». Поэтому археологические открытия в Трое, как мы предполагаем, еще впереди.

Гомеровские поэмы, как мы знаем, написаны на ионийском и эолийском диалектах, а не на архаическом языке, который существовал до разделения протоязыка. Это объясняется тем, что протоязык был уже невозможен для понимания, и поэмы были отредактированы — что было весьма важно для странствующих певцов, рассказывающих о подвигах героев.

Само разделение на диалекты — прямое следствие глубокого упадка, резко сократившего общение между территориально разделенными группами. Именно поэтому язык микенских греков распался на группы, соотнесенные с обособленными территориями — включая фракийский диалект, который прижился не только на побережье от Халкидики до Геллеспонта и прилежащих островов, но и в Троаде. И это подтверждает фракийскую гегемонию над этой территорией после Троянской войны.

В посттроянские времена фракийцы осваивают южный берег Мраморного моря и пролива Геллеспонт

Ионийский диалект, близкий к аттическому, хорошо воспринимался в большей части греческого мира — на пространстве прежней микенской цивилизации. И это давало рапсодам заработок. Сведения же о Троянской войне они могли черпать и из письменных источников, ибо проще носить при себе свиток папируса, чем хранить в голове тысячи строк песен.

Мы, конечно, надеемся, что когда-нибудь обнаруженные глиняные таблички или надписи на керамике или камне, что-то скажут нам о Троянской войне. Какие-либо односложные цитаты на глине, прошедшей затем случайный или осознанный обжиг, вполне могли быть оставлены в какой-нибудь школе для обедневшей знати. Но обнаружение таких записей возможно только при масштабнейших археологических раскопках во всех центрах микенской цивилизации, включая не самые крупные, а также при определенной удаче. Ведь письменность основной массой населения Греции «темных веков» была не востребована в течение многих поколений.

Эпитеты для народов и героев

Различные характеристики, которыми Гомер снабжает не только героев, но и народы, участвующие в Троянской войне, позволяют пролить свет на их особые качества.

Эпитеты для троянцев в основном отражают их высокий статус как жителей доминирующей в регионе державы. Благородная гордость коневодов и воинов — вот образ троянского народа, троянской знати.

Характеристики троянцев

Если с троянцами все более или менее ясно, то противостоящее им войско Гомер относит то к народу ахейцев, то называет их данаями, то аргивянами. Вместе с производными ахейцы упоминаются в «Илиаде» 629 раз, аргивяне — 192, данаи — 147. Хотя нет сомнений, что речь идет об одном и том же войске, исследователи эпоса направляют свои усилия на то, чтобы доказать, что речь идет о разных народах и даже о разных эпических пластах, искусственно соединенных в «Илиаде». При этом опираются на тот факт, что каждое из трех названий сопровождается особым набором эпитетов.

Нетрудно заметить, что наименование «ахейцы» имеет самое широкое применение. Поэтому для него имеется множество характеристик. «Аргивяне» — именование, которое строго связано с городом Аргос и может быть отнесено не ко всему войску, а к его части, находящейся непосредственно под руководством Агамемнона (аргивяне — жители не только Аргоса, но и всей Арголиды, включая Микены). Хотя Аргос по праву является столицей Диомеда, он все-таки находится в подчиненном положении, и его власть в Аргосе условна — дозволена Агамемноном после изгнания и лишь накануне похода. Наконец, «данаи» — это потомки легендарного Даная (или потомки подданных, ближайших сподвижников).

Характеристики ахейцев

Характеристики аргивян

Характеристики данаев

Египетское происхождение Даная разумно связывать именно с войском: правление основано воинственным пришельцем, и «данаи» — это те, кто владеет страной по праву завоевателя. Аргивяне же — это все жители восточного Пелопоннесса, ахейцы — обобщенное наименование всех народов, принявших участие в экспедиции против Трои, в узком смысле — пришедшего с севера народа-завоевателя, некогда покорившего Пелопоннес (а затем — господствующей аристократии).

Эпитеты, действительно разные: у данаев и аргивян — исключительно военные, у ахейцев — не только военные. Можно трактовать это обстоятельство двояко: либо считать, что в составе ахейской экспедиции есть воины и обслуживающий их невоенный контингент, либо что употребление того или иного названия как раз связано с определенной характеристикой: если речь идет о невоенных делах — говорится об ахейцах, но не о данайцах и аргивянах. Но есть еще и третий подход — мол, разноименность связана с метрическими потребностями, законами гомеровского гекзаметра. То или иное название подстраивается под ритмику стиха. Но искажение смысла вряд ли было бы допустимо с целью сохранения этой ритмики. По крайней мере, применение иного термина взамен наиболее частому («ахейцы») должно быть принято как допустимое.

Эпитеты также служат исследователям в качестве повода, чтобы распределить термины по древности. Если «ахейцы» сопровождаются эпитетами примерно в третьей части случаев, то «данаи» имеют эпитеты вдвое реже, а для «аргивян» имеются лишь единичные случаи употребления эпитетов (4 случая). Выходит, что ахейцы — наидревнешее наименование. Но в «Одиссее» «аргивяне» и «данаи» отнесены только к героям минувших эпох, но никогда — к действующим лицам поэмы. Получается, что «ахейцы» — это современники Гомера, а «аргивяне» и «данаи» — народы героического минувшего.

Аналитическое расчленение «Илиады», полезное в других случаях, в данном случае приводило исследователей к тому, что наименование для пришедшего под Трою войска обусловлено различными по времени создания пластами эпоса. В обоснование приводят позднейшее развитие эпической традиции, в которой у Квинта Смирнского наименования по частоте употребления практически сравнялись. Что означает, якобы, что «данаи» и «аргивяне» появились у Гомера из более поздних источников. Тем не менее, у самого Гомера употребление термина «данаи» в явно более поздней «Одиссее» заметно ниже, чем в «Илиаде». Кроме того, более поздний эпос реагировал на реалии своего времени: крах династий, отправивших экспедицию в Трою и возвышение Аргоса приводило к снижению частоты употребления термина «ахейцы» и укреплению ранее нейтрального термина «аргивяне» применительно ко всем грекам.

Дальнейшее развитие этой идеи препарирования «Илиады» предполагает учет разделения поэмы на книги, в которых соотношение частот этих терминов резко различается. Действительно, в некоторых частях поэмы «данаи» порой просто отсутствуют, а вот «аргивяне» никогда не пропадают и не демонстрируют резкого провала по частоте употребления. Тем не менее, разделение «Илиады» на «книги» — чисто условное, и попытка иного деления (по сюжетным блокам) может кардинально изменить соотношение частот.

Следует заключить: при всем различии происхождения терминов «ахейцы», «аргивяне», «данаи», у Гомера они используются практически как равнозначные и взаимозаменяемые, изредка передающие какие-то оттенки смысла. Все попытки расчленить эпос на основании различия происхождения терминов, относимых к войску Агамемнона, выглядят сомнительными и опровергаются контраргументами.

Что же касается эпитетов, то они дают вполне однозначное различие между ахейским и троянским войском.

Троянцы гораздо чаще определяются как пылкие и гордые (11 раз против 2 у ахейцев). Этот термин также применен к Тидею (отец Диомеда) 4 раза, к Антилоху (сын Нестора) 5 раз. В данном случае Тидей — герой прошлого, а Антилох — ахеец, действующее лицо «Илиады». Фактически частота применения эпитета уравновешена между троянцами и ахейцами.

Ахейцы — божественные (5 упоминаний в «Илиаде», 2 в «Одиссее», 1 раз в «Одиссее» божественными названы пеласги). Этот термин к другим участникам Троянской войны не относится ни разу. Также только ахейцы определяются как «любимцы Ареса» (4 раза). Этот эпитет многократно характеризует Менелая (19 раз, по 1 разу применятеся в отношении еще двух героев). Внешность ахейцев описана строго специфическими характеристиками — длинноволосые и пышнопоножные. Эти черты сохраняются за ахейцами и в «Одиссее». Героями в «Илиаде» называются только ахейцы и данайцы, но не другие народы. Хотя эта характеристика дается многим отдельным персонажам, но аномально много — Патроклу (6 раз).

Проблема возникает с эпитетом έλίκωπες, который у античных авторов интерпретировался как «черноглазые». Весьма странный термин, поскольку идеал красоты у Гомера — белокурый герой. Правда, этим качеством обладают всего два конкретных героя — Менелай и Мелеагр. Сомнителен и перевод «быстровзорные». Он ничем не подкреплен. Скорее всего, речь идет все же о «дырооких» или «дугооких» шлемах, а не о глазах.

Специфика данайцев — «быстроконные» и «слуги Ареса». То есть, воинственные обладатели коней. Что данайцы относятся к ахейским «верхам» указывает тот факт, что «слугами Ареса» Гомер называет только их и еще Одиссея, Диомеда и Аяксов. Этот термин менее подходит для владетельных вождей войска — Агамемнона, Ахилла, Менелая, Нестора. Они, скорее, — любимцы Зевса. Судя по эпитетам, ахейцы в общем и целом не являются конниками, а владельцы коней связываются с аргосскими династиями — эпитет 'Άργος ίππόβοτον («питающий коней Аргос») используется 7 раз в «Илиаде», 5 раз в «Одиссее». Законный царь Аргоса Диомед имеет специфический эпитет ίππόδαμος («укротитель коней»), который употреблен 6 раз. Кроме того, тот же эпитет 2 раза отнесен к его отцу Тидею. Данный эпитет изредка относится и к другим героям, но не является для них специфическим. Среди них Атрей, родитель Агамемнона — тоже относящийся к Арголиде (2 случая). Диомед имеет в «Илиаде» аномально большое число эпизодов с конями, которых он отбивает у врага. Кроме того, бесспорным конником является и Нестор — «конник геренский», правящий в Пилосе.

Мы видим, что ахейская знать — данаи — имеют примерно те же характеристики, что и троянцы в целом. Это воинственные конники. Им, правда, принадлежит гораздо меньшая частота эпитетов, чем троянцам. Но это и понятно: часть эпитетов перенимает на себя все ахейское войско, где отличительная черта — длинные волосы и блестящие доспехи. Очевидно, что не только знать снабжена добротным воинским снаряжением. Иначе соответствующие эпитеты были бы у данаев. Видимо, у троянцев снаряжение обычного воина было куда скромнее, чем у знатного. Что отчасти связано и с обычаем: ахейцы всюду стремились захватить доспехи противника — даже такого неказистого, как Долон. У троянцев же боевые доспехи могут отсутствовать даже у царевича — Парис носит шкуру, и лишь перед схваткой с Менелаем заимствует доспехи у своего брата.

Эней и дарданцы

Гомер, собирая свидетельства о Троянской войне, наверняка столкнулся с противоречиями в описаниях событий, которые очевидцы запомнили по-разному или же их по-разному поняли те, кто представил Гомеру свой пересказ. Эпический подход позволяет, не потревожив сами свидетельства, снять противоречия сказочным мотивом. Поэтому тяжелораненый Эней остается на поле боя в виде собственной реплики и одновременно Аполлон врачует его в своем храме в Пергаме.

Гомер точно описывает ранение Энея — камнем в коленную чашечку. Возможно, Эней на какое-то время от боли потерял сознание — «и взор его черная ночь осенила». И многим показалось, что он умер. Даже Арес провозглашает, что «пал воевода, почтенный для нас как божественный Гектор!». Впрочем, он мог иметь в виду именно падение, а не гибель. Сказочный мотив в этом месте потребовался, чтобы заполнить лакуну: вопрос о том, как Эней смог выйти из боя. А что Энею это удалось, очевидно из дальнейших событий, которые не обошлись без него.

Предположение о том, что авторы «Илиады» намеренно пошли на подтасовку, и на самом деле Эней погиб, не выдерживают критики. При необходимости, «Илиаду» можно было бы избавить от сказочного мотива и все противоречия убрать. Как раз наличие противоречий говорит о неповрежденности текста поправками. Если герой пал на колено, это вовсе не означает смерть, которая часто определяется у Гомера выражением «сломить колена» (γούναθ' έλυσεν). Эней возвращается в битву не потому что это уже полностью выдуманный персонаж, продолжающий судьбу убитого прототипа, а потому что он мужественный воин и сражается, даже будучи ранен. Получив болезеннный удар камнем в колено, он через какое-то время пришел в себя и вновь оказывается в гуще сражения.

Среди троянцев после Гектора самый дееспособный герой — Эней, к которому судьба более милостива, чем к другим троянцам. Эней покидает Трою вместе со своим отцом до пожара и разрушения (излюбленный сюжет у скульпторов и живописцев — Эней выносит немощного Анхиса на своих плечах). Разумеется, Эней не мог предвидеть будущее, и его бегство было связано не с тем, что он разгадал тайну Троянского коня. Причины — в недооценке его подвигов: после смерти Гектора руководят троянцами сыновья Приама, хотя все они уступают Энею в доблести. Возможно, исход Энея из Трои объясняется также значительными потерями дарданцев.

Эней с семьей покидает Трою

Эней — предводитель дарданцев, жителей области к югу от Троады в районе горы Иды. При этом статус дарданцев отличен от статуса союзников — обращение к войску предполагает упоминание отдельно троянцев и дарданцев, а всех остальных совместно — «союзники». Это объясняется тем, что вожди Трои принадлежат к потомкам Дардана. Эней, таким образом, является представителем одной из ветвей Дарданидов, которые получили в управление родовую вотчину, впоследствии оказавшуюся менее престижной, чем бурно развивающаяся Троя. Не имея перспектив получить троянский престол, Эней невольно противопоставлен всем многочисленным сыновьям Приама. Тем не менее, он сражается под Троей вовсе не потому, что ожидает, что сыновья Приама и сам царь падут, а он получит престол. Версии измены Энея существуют, но все они — довольно смутные. В них роль Энея второстепенна и неясна. У Гомера о предательстве Энея речи нет. Скорее всего, соответствующая версия принадлежит тем, кто пытался оспорить первенство Энея в наследовании прав не только на Дарданию, но и на Троаду. И вынудил-таки его покинуть родину и стать родоначальником новой государственности в Италии.

У Гомера троянцы никогда не смешиваются с дарданцами, но и с другими союзниками тоже. В чем же причина разницы в статусе? Даже если дарданцы — ближайшие родственники троян, их следовало бы называть хотя бы иногда либо союзниками, либо троянцами — при близком родстве. Но нет, обособленность дадранцев у Гомера последовательна. Это можно объяснить только тем, что дарданцы имели право рассчитывать на свою долю военной добычи, но воевали не за плату, а союзники, напротив, привлекались скорее как наемники.

На тесную связь Приама с дарданцами указывает тот факт, что в «Илиаде» он 10 раз поименован как Дарданид (потомок Дардана), а по отцу — Лаомедонтид — назван лишь однажды. Лаомедонт имеет все основания считаться исторической личностью, поскольку в греческом предании он описан достаточно подробно — тесно связан с Гераклом и его подвигом захвата Трои на поколение раньше Троянской войны (что может быть сопряжено с частичным разрушением стен Трои в результате землетрясения).

Нещадный анализ, которому привержены многие исследователи, в подобном случае соблазняется исправлением Гомера: мол, Дардан был отцом Приама, а Лаомедонт — вымышленная фигура. Или даже, что Приам — вымышленная фигура, встроенная в генеалогию Дардана. К этим экстравагантным гипотезам добавляется еще одна: почему-то древним надо было еще и придумать генеалогию от Дардана до Приама, и до нашего времени сохранилась именно эта ложная версия.

Мы не можем принять такого подхода, поскольку он напоминает действия ленивого археолога, который вместо того, чтобы кропотливо соединять найденные черепки и реконструировать амфору по ее обломкам, предполагает, что черепки — это просто разрозненный мусор, обломки многих амфор. Если считать, что Гомер коллекционировал всякого рода ложь, а рапсоды произвольно его дополняли, то придется отречься от какой-либо возможности реконструкции: каждый повод будет использован для разрушения целостной картины.

Изощрения в духе «ленивого археолога» используют любые несуразицы в предании не для того, чтобы постараться найти недостающее звено, снимающее противоречие, а для того, чтобы объявить целостную картину невозможной, а источники — состоящими из материала, возникшего в разные времена и у разных народов.

Казалось бы, все логично: Дардан — эпоним Дардании, Трой — эпоним Трои, Ил — эпоним Илиона. Но если намеренно отказываться от этой логичной схемы, то в реальности Гомера остается только Илион, а Троя и Дардания — это лишь воспоминания о давно минувших эпохах, которые приплетены к Троянской войне и к самой Трое по воле недобросовестных рапсодов.

Еще один прием «ленивых археологов», копающимся в гомеровском эпосе, — это объявление противоречием любого расхождения в источниках, хотя бы эти источники и были разнесены во времени на века. Так, гомеровские дарданы живут в Троаде и южнее, а по Страбону они оказываются на севере Балкан и соседствуют с пеонами — фракийским племенем, известным и Гомеру. Что народы и названия могут мигрировать — не новость. Но если эта банальность попадает в ненадлежащие руки, они разрывают Гомера на части.

О том, что дадранцы мигрировали, с очевидностью следует из наличия города Дардан на берегу Геллеспонта, где такое же название имел мыс (Дардания или Дарданиды), а позднее название закрепилось и за проливом. Археология датирует город VII в. до н. э. Разумеется, появление города связано с миграцией дарданцев или их правящей династии. И если во времена Гомера дарданский воин при высадке ахейцев на берег убивает Протесилая, то речь идет именно о дарданском воине, а не о городе Дардан, который появился на том же берегу через столетия.

Разрушающий анализ непременно объявит, что существование фракийского племени энеев достоверно свидетельствует: дарданцы — это фракийское племя, а вовсе не родственники троянцев. Но если учесть, что именно Эней как герой Троянской войны мог стать эпонимом для его соратников из фракийских воинов, все встает на свои места, и не нужно потрошить Гомера. Если Страбон упоминает о конкуренции между потомками Энея и потомками Гектора за право владеть Троадой, то это вовсе не означает, что те и другие придумали для себя генеалогию именно для целей конкуренции. Подобная конкуренция вполне правдоподобна. Также нет ничего странного в том, что Энеиды у Страбона правят из Скепсиса, а Эней у Гомера ассоциируется с Лирнессом и Педассом. Со временем значимость тех или иных центров, разумеется, может меняться. При этом в Дардании на склонах Иды дарданов уже нет — так, по крайней мере, думает Страбон. Они к тому времени размещены на севере Балкан. Но во времена Троянской войны они были там, где их размещает Гомер, и иной информации мы просто не имеем.

Хотя у Гомера не назван ни один город дарданцев, в «Илиаде» дарданцы упомянуты не только как народ (Δάρδανοι 10 раз), но и как жители Дардана (Δαρδανίωνες 2 раза), и как жители Дардании (Δαρδανίοι 1 раз). Что это означает? Что Дардания и дарданцы для Гомера — реальность. Но если придать редкостному характеру упоминания Драдании и Дардана особую значимость, то можно представить себе, что дарданцы еще есть, а вот Дардан уже исчез с лица земли. Но такую операцию следует признать необоснованной, поскольку частота упоминаний того или иного объекта может быть обусловлена не только степенью сохранности памяти о нем, но и степенью значимости данного объекта для повествования. Поэтому нет необходиомсти придумывать дарданцев без Дардана и Дардании. Для Троянской войны важны именно дарданцы.

Дальнейшее переселение дарданцев на побережье Геллеспонта и на северные Балканы можно считать достоверно установленным и связанным с хаосом междоусобиц, которые охватили не только Пелопоннес, но и Азию — все пространство микенской цивилизации.

Точно также можно проследить и путь Энея, который претерпел то же, что и ахейские вожди. На какое-то время он получил в правление разоренную Троаду — как последний из Дарданидов. Но удержать власть не смог — ее оспаривали, вероятно, еще во время войны в самой Дардании — иначе трудно понять незначительность дарданского отряда в троянском войске. Мы не знаем дарданских героев, кроме Энея. Отдельно от остального войска действия дарданцев не описываются. Скорее всего, Эней не получал подкреплений, как ликийцы или фракийцы.

Удаленная часть Дардании (скорее всего, на южных склонах Иды) не была разорена, и там в период войны могло сложиться суверенное правление конкурентов Энея. Именно поэтому Эней остался в Троаде, но по той же причине он был и изгнан. Конкуренты с юга, конкуренты с севера (фракийцы), недовольство троянцев (все же Эней бросил их перед тягчайшим испытанием) — все это ослабило его власть.

Согласно Вергилию, Эней последовательно пытается найти прибежище во Фракии, на Крите, в Карфагене, на Сицилии. В Италии (Лаций), по преданию, его потомки основали Рим. Перемещение в Эпир (или в Фессалию) наверняка столкнуло его с потомками Неоптолема и другими фессалийскими родами, которые бежали от гражданской войны. По преданию, ему даже удалось заполучить доспехи Неоптолема (возможно — унаследованные от Ахилла). На Крите он не мог не столкнуться с Идоменеем, и, возможно, поддерживал противников критского царя. Общее время скитаний Энея — 3–4 года. И затем он правил в Лации. Хотя можно предположить также, что Эней умер или погиб во время одной из стоянок своего флота, а в дальнейшем предание приписало ему скитания его сподвижников. Ясно одно: для этрусков Эней был любимейшим героем, о чем свидетельствует большое число его изображений на этрусских вазах, что вряд ли можно объяснить простым копированием греческих образцов.

Связь между Энеем и Этрурией несомненна, как и переселение этрусков из Восточного Средиземноморья. Геродот полагает, что это произошло сразу после Троянской войны. И это разумное предположение, поскольку повсюду шла разорительная война между династиями и племенам. Куда было переселяться племенам, ищущим покоя? Египет и Хатусса (соответственно на юге и на востоке) были также охвачены войнами, фракийские племена (север) также постоянно враждовали между собой. Оставалось бежать на запад, минуя Балканы и Крит, где также не прекращались войны. Может быть, Лаций оказался самой дальней окраиной, известной будущим этрускам (тирсенам или турша — одним из «народов моря», известным египтянам), бежавшим от войны из района переднеазиатской Лидии.

Ликийцы: Пандар, Сарпедон, Главк

В сравнении с дарданцами, имевшими незначительный отряд под Троей и упоминаемыми скорее по-родственному — в порядке уважения, ликийцы — это значительная сила, на протяжении всей войны серьезно влиявшая на исход сражений и составлявшая не менее пятой части всего войска, защищавшего Трою. Земли ликийцев локализуются, прежде всего, на юге Малой Азии, а также в троянской Зелии, которая была выделена союзникам как своего рода перевалочная база (Малая Ликия) — как для размещения войска, так и, возможно, для торговли.

Если среди дарданцев мы знаем только имя Энея, то значимость ликийского войска отражена в именах трех его вождей — царя Сарпедона (54 упоминания), его двоюродного брата Главка (23 упоминания), и вождя отряда из Зелии лучника Пандара (22 упоминания). Вожди и герои остальных союзников троянцев и дарданцев лишены собственной истории подвигов и упоминаются поименно лишь в момент их гибели — для отражения подвигов ахейских героев.

Наличие двух ликийских центров позволяет некоторым исследователям сделать предположение, что у Гомера имеется наслоение двух эпических пластов. Но для подобных выводов нет никаких оснований: не только в эпоху Гомера государства зачастую имели владения в различных территориях.

При страстном желании расчленить эпос Гомера, можно объявить ликийца Пандара, который живет в Троаде и действует вместе с Энеем, и ликийцев Сарпедона и Главка — персонажами разных преданий. Просто потому, что, по мысли расчленителя, все ликийцы должны действовать вместе. Между тем, Пандар вместе с троянцами из Зелии именно по географической близости вливается в войско Энея (или действует с ним сообща), а войско Сарпедона и Главка представляет отдельную силу. Никакой надобности отправлять Пандара к остальным ликийцам просто нет.

Малая Ликия — ликийский анклав в Троаде. Ее население называют «троянцами» по имени страны, но правит ею ликиец Пандар, и, по всей видимости, там проживает немало ликийцев. Да, это небольшой город, и после Гомера о нем сведений не осталось. Но это вовсе не повод сказать, что Ликия и Ликаония были, а Зелия и ее ликийцы — придуманы или вписаны в эпос из какого-то другого предания. После Троянской войны и «темных веков» множество городов исчезло с лица земли и не упоминаются в античных источниках. Считать, что Зелия — «литературная фикция», таким образом, нет никаких оснований. Надежды найти в Троаде «ликийское присутствие» весьма проблематичны, поскольку Ликия — достаточно удаленная территория, а цитадель Илион, как уже говорилось, не являлась торговой площадкой, и сохраняла ритуальную чистоту от предметов чуждого культа и быта.

Страбон пишет о культе Пандара — его героон (святилище в честь героя) существовал в ликийском Пинаре, куда культ был перенесен переселенцами из Ксанфоса, сожженного в V в. до н. э. Этот культ может быть связан только с существенной ролью Пандара в сюжете Гомера, где герой становится инструментом в руках богов, заставляющих его нарушить клятвы троянцев и пустить стрелу в Менелая. Что и послужило причиной дальнейшей войны. Фактически Пандар играет одну из ключевых ролей, которая воспринимается преданием как важнейший поступок, свидетельствующий о близости к богам и совершении по их воле великого деяния. Фактически культ Пандара является продолжением культа Аполлона — божественного стреловержца. Почему же его культа не образовалось в Троаде? По простой причине: у троянцев не было недостатка в собственных героях, находящихся под покровительством Аполлона. Кроме того, имя Аполлона было дано греческими колонистами исконному божеству ликийцев Натри («вождь»). Ту же операцию проделал и Гомер — в духе его эпохи приписав имя известного ему божества сходному по атрибутам божеству ликийцев. Подобные переименования богов других народов греки в античную эпоху совершали, почти не замечая этой процедуры — настолько она была естественной.

Пандар — сын Ликаона, что означает «житель Ликии» или «правитель Ликии» (Lukkawana). Эпонимы такого рода встречаются в греческих источниках постоянно, что говорит либо об отсутствии знания имени отца героя, либо о ритуальном имени царя, замещающем в отчестве его исходное имя и отражающем статус героя — его принадлежность к царскому роду. Покровитель Пандара — именно Аполлон Ликийский (Λύκειος, Ликей, Ликимний — «волчий»). Эпиклеза (постоянный эпитет) после Гомера перешла к грекам, скорее всего, по созвучию, но смысловой привязки к Ликии уже не имела. Хотя Аполлона иногда считали рожденным в Ликии, но все же эпитет «ликей» связывается в защитой от волков и способностью быть в волчьем обличье. При этом к ликийской истории привязывается греческая мифология, включающей и Зевса Ликейского, присутствующего в аркадском предании.

Ликаон — также имя одного из сыновей Приама. Что подтверждает тесную связь с Ликией. Возможно, мать этого Ликаона — наложница Лаофоя — была родом из Ликии. При этом статус Ликаона Приамида достаточно высок — он упомянут в «Илиаде» не только как пленник (а потом и жертва) Ахилла, но и как воин, чьи доспехи одевает Парис перед поединком с Менелаем. Совпадение имен не должно вызывать удивления или попытки объявить о раздвоении одной и той же личности — совпадающих имен в эпосе достаточно много. Как и ликийского Сарпедона не следует совмещать с критским Сарпедоном. И уж совсем нелепо привязывать к Пандару совсем других героев — Пандарея или Пандиона. Подобное смешение всего со всем может только препятствовать исторической реконструкции и усиливать ту путаницу, которую по созвучию допустили древние греки с Аполлоном Ликийским.

Ликийцы имели плотные связи с хеттами и участвовали в их долговременной конкуренции с Египтом. Они известны египтянам, как и троянцы, которые выступают у них под именем «труша» и захватывают дельту Нила. Можно предположить, что ликийское войско прибыло для поддержки Трои как союзника, ориентированного на Хеттскую империю в противостоянии с Египтом. Ахейцы — скорее союзники Египта, и вся Троянская война может иметь как раз характер союзнической экспедиции, направленной по воле фараонов.

Особый статус Сарпедона у Гомера определяется существенностью участия Ликии в Троянской войне — полномасштабным присутствием в течение всей войны ликийского войска во главе с царем, а потом — его преемником Главком. Сарпедон в «Илиаде» повергает в поединке вождя родосцев Тлиполема и обращает ахейцев в бегство, получая при этом тяжелое ранение. Сарпедон подменяет Гектора в сложных ситуациях и даже укоряет его за трусость! Одолеть его в бою удалось только Патроклу, который сразил множество троянских героев и едва не захватил Трою.

Царь Сарпедон — персонаж одного из самых излюбленных сюжетов греческой вазописи. Танатос и Гипнос поднимают тело Сарпедона, убитого Патроклом, чтобы перенести на родину в Ликию. Сарпедон — единственный из героев «Илиады», который считается сыном Зевса, и по велению Зевса (у Гомера) перенесен в Ликию прямо с поля боя.

При достаточно скупых сведениях о Сарпедоне, можно сделать вывод, что среди троянских героев он, конечно, входит в тройку самых отважных: Гектор, Эней, Сарпедон.

Недостаточная проработка сюжетов с ликийскими героями создает для расчленителей эпоса большое поле деятельности, которое образуется объявлением практически всех этих сюжетов вставными. Как будто над «Илиадой» работала целая армия редакторов, каждый из которых вставлял в нее что-то свое, чтобы прославить своего царя или героя, а то и дважды скопировать один и тот же эпизод под любым предлогом. В таком случае эпос просто разрушается и вместо исторической реконструкции деконструируется сам эпос и подрывается основа всех изысканий по этому эпосу, раздробленному на множество разнородных эпизодов с сомнительным авторством и историчностью описанных событий.

Тяжелое ранение Сарпедона и его участие в последующих событиях трактуется либо как выдумка (будто, на самом деле, Сарпедон был убит), либо как набор сочиненных вставных эпизодов. Реконструкция же предполагает совсем другую операцию: либо временной промежуток между ранением Сарпедона и его появлением на поле боя значительно больше, чем кажется по изложению в «Илиаде», либо эпизоды просто поменялись местами в силу непоследовательности воспроизведения эпоса заучившими их рапсодами. Мы склоняемся к первому варианту — пропуску значительного промежутка времени.

Двоюродный брат Сарпедона Главк тоже весьма заметен в «Илиаде», в особенности — эпизодом беседы с Аяксом, которая в летописном ключе излагает генеалогию ликийских царей. При этом оказывается, что Главк мог бы стать царем, если бы наследование престола шло по мужской линии: Сизиф — Главк (старший) — Беллерофонт — Гипполох — Главк (младший). И только статус сына Зевса, определенный Сарпедону, возносит его над Главком, несмотря на наследование по материнской линии — от дочери Беллерофонта Лаодамии. Скорее всего, это было выражением воли Беллерофонта, который по каким-то причинам предпочел Сарпедона Главку. Вполне возможно, просто по старшинству.

Соблазн изобличить «Илиаду» в подтасовке возникает в связи со смешением Сарпедона ликийского и его деда — Сарпедона критского, который затем обосновался в Милете. Его сын стал мужем Лаодамии. Если проигнорировать обычную для генеалогий микенских времен повторяемость имен через поколение, тогда можно «опровергнуть» множество эпизодов «Илиады» и других эпических источников.

Захват Милета хеттами, видимо, не позволил Сарпедону-старшему стать заметной фигурой в эпических преданиях, но его внук оставил после себя множество топонимов — могила Сарпедона в Ликии, Сарпедоновы скалы в Киликии и во Фракии, оракул и культ Артемиды Сарпедонской в Киликии, святилище во Фракии, остров Сарпедония близ Кипра. Присутствие Сарпедона в Троянской войне, таким образом, оправдано — локальный гегемон не мог остаться в стороне от масштабных событий, в особенности учитывая связи с хеттами и длительное противостояние с Родосом, союзным ахейцам.

Боги микенцев и троянцев

Одним из аргументов против того, чтобы всерьез воспринимать «Илиаду» и «Одиссею», является утверждение, что в поэмах Гомера действуют боги, которых не знали микенские греки. При этом ссылаются на очень узкий круг находок, сделанных в основном на Крите.

Действительно, в древнем искусстве Крита женские изображения кажутся доминирующими, а мужские — второстепенными. Тем не менее, на аналогичных печатях, найденных в микенских гробницах, есть и чисто мужские сюжеты, связанные с войной. Скорее всего, уже в период расцвета Микен, под влиянием материковых новаций, происходил переход к доминированию мужских божеств, а Крит все более становился периферией цивилизации, где долгое время олимпийский культ был — уважаемым наравне с более древним культом Матери-Богини.

Крит, по мысли критиков Гомера, должен олицетворять всю микенскую религию, и отличается от классической эпохи Древней Греции культом Богини-Матери. Что находится в разительном противоречии с олимпийской иерархией богов, которая отражена в «Илиаде» и «Одиссее».

Между тем, в гомеровских поэмах роль Зевса почти всегда — это роль спящего Бога. Им манипулируют как раз женские божества — Гера и Афина. Богиням принадлежат не только инициативы, которые поддерживает Зевс, но и различные козни, которые они плетут втайне от верховного бога.

Микенская золотая печатка. Воин добивает своего противника мечом, другой воин спасается бегством, прикрыв спину баншнеподобным щитом

Еще раз следует вспомнить, что Троянская война происходила на переломе эпох, когда и религиозные культы наверняка претерпевали изменения. Культы периода расцвета Микен и крито-микенской цивилизации очевидным образом оказываются в состоянии упадка, потому что и сама цивилизация клонится к закату. Неслучайно Геркал испытывает ненависть Геры, хотя и носит ее имя. Совершая свои подвиги, он творит новую мифологию. Она складывается из пересказов подвигов реального исторического лица в форме мифа — священного предания, которое выходит на первый план в сравнении с довольно смутной и разноречивой теогонией микенских богов, о которых мы почти ничего не знаем. Именно поэтому уже Гомер предпочитал имена олимпийцев древним минойским богам.

Можно предположить, что именно предания о подвигах Геракла были поворотной точкой, в которой произошел переход от культа поклонения древним богам к культу антропоморфных местных богов, выстроенных в пока еще зыбкую иерархию. Посейдон у Гомера вовсе не является исполнителем воли Зевса и даже грозит ему противостоянием, от которого Зевс предпочитает уклониться. Месть Посейдона настигает фаеков — исполнителей воли Зевса, который согласился на возвращение Одиссея домой. То же можно сказать и о Гере, которая рискует даже обмануть Зевса, и тот напоминает о страшной истории, когда она за подобный обман была подвешена с гирями на ногах, и никто из богов не смел перечить Зевсу. В то же время, Гера напоминает, что некоторые решения Зевса боги могут не одобрить, и этот аргумент звучит достаточно веско.

В пантеоне богов Гомера мы видим очевидную борьбу мужского и женского начала на Олимпе. И верховенство Зевса совсем не является бесспорным. Более того, пророчество сообщает, что может родиться сын Зевса от Фетиды, который его победит. Сама возможность такой победы означает конкуренцию женского начала с мужским в борьбе за власть и влияние на Олимпе. И только в классическую эпоху, когда все эти сюжеты уже мыслились как занимательные сказки, культ приобрел завершенную (и одновременно омертвелую) форму. В нем важно было почитание богов, а вовсе не ориентация на какие-то прежние или новые теогонические идеи.

Крестовидные «идолы»: слева — бронзовая отливка из Трои, справа — кермические фигурки из Олимпии

Судя по эпосу микенской эпохи, роль женщины была весьма велика. Сама Троянская война оказалась связанной с похищением Елены Прекрасной, что произошло по воле Афродиты — женского божества. Весь сюжет «Одиссеи» сопровождается присутствием Афины, которая, правда, непосредственно не вмешивается в события, в основном помогает советом и лишь в сюжете с убийством женихов способствует победе над ними. Не забудем также существенную роль Кирки и Калипсо в судьбе Одиссея.

Гомера и богов крайне заботит история с убийством Клитемнестрой своего мужа Агамемнона. В противовес ее коварству выводится образ страдающей и вечно ожидающей возвращения мужа Пенелопы.

Таким образом, поэмы Гомера и другие эпические произведения с участием героев Троянской войны насыщены влиятельными женскими персонажами. Они и представляют увядающую тенденцию женского доминирования в пантеоне богов, которое охватывало практически всю микенскую эпоху. В последующую эпоху утрачивается интерес к матримониальным линиям родства, и верховенство мужских богов становится бесспорным, но при этом скорее формальным, лишенным жизни. Формальный ритуал исключает «демоний» — рассуждение о богах, а также о сюжетах божественной истории.

Погребения микенских времен

Одним из доводов поздней датировки создания поэм Гомера служит соображение о том, что для ахейцев не было свойственно трупосожжение — микенская археология обнаруживает захоронения знати (или царей) в могилах. В Микенах обнаружены два некрополя, относящихся к разным историческим периодам. В могильном круге А было раскопано 6 шахтовых гробниц, датированные 1600–1450 гг. до н. э. В гробницах найдены останки 9 мужчин, 8 женщин и 2 детей, керамика, изделия из слоновой кости, бронзы, серебра, золотые украшения и погребальные маски, одну из которых Шлиман (как считают, ошибочно) назвал «маской Агамемнона». Могильный круг Б оказался за пределами микенской крепости. Это 24 захоронения, включая 14 шахтных. Датировка наиболее ранних из них совпадает с датировкой могильного круга А. Эти гробницы по сопутствующим предметам гораздо скромнее. Здесь найдена лишь одна погребальная маска из электра.

В «Илиаде» даются подробные описания погребальных ритуалов: тело героя вместе с принесенными жертвами сжигают на костре, затем собирают кости и хоронят их в насыпном кургане. В «Илиаде» описывается захоронение Патрокла, которое сопровождается многочисленными жертвами — не только животных, но и пленников. Другие источники представляют аналогичный ритуал с закланием пленников для погребального костра Ахилла. При сожжении тела Гектора о подробностях ритуала не упоминается. Ясно лишь, что человеческих жертвоприношений не было.

Кроме захоронения самоубийцы Аякса (то ли позорного, поскольку он не был убит в бою, то ли естественного для длительного периода перемирия) источники не дают нам примеров ингумации в Троянской войне. Из этого делается вывод, что на Троянскую войну перенесены реалии другой эпохи, когда кремация стала всеобщей традицией.

Здесь мы видим логику, подобную той, что применяется в отношении письменности: раз письменность не найдена, значит, ее и не было. То есть, если могилы (гробницы) не найдены, значит, их и не было. Между тем, вокруг Трои Шлиман безуспешно раскапывал явно насыпные курганы. К какому времени они относятся, сказать невозможно. Исследователь предполагал, что в них можно найти подтверждение того, что это захоронения Ахилла, Патрокла, Ила. К сожалению, эти предположения были тщетными.

Достаточно поверить Гомеру, чтобы все встало на свои места. Микенские ингумации говорят лишь о захоронении высшей знати. Причем не в походных условиях. Кроме того, гробницы относятся к периоду расцвета Микен, а не к периоду всеобщего упадка, отмеченного как раз войной с Троей.

Трудно представить себе, что ахейцы в условиях беспрерывных сражений пользовались ингумацией микенского типа — сооружали бы шахтные могилы или рукотворные пещеры-толосы. В лучшем случае можно себе представить какие-то братские могилы. Между тем, Гомер прямо говорит именно о кремации. Каковы же причины ему не верить? Никаких захоронений ахейцев в Троаде не обнаружено. Как и самого лагеря ахейцев. Если уж искать торопливо изготовленные толосы, то, скорее, на склонах близлежащих гор — и для ахейцев, и для троянцев. Но до таких поисков дело еще не дошло.

Необходимо понять, что Троянская война происходила на переломе времен. Возможно, события этой войны и ахейских междоусобиц как раз и стали причиной перехода к кремации — слишком большое число погибших просто невозможно было захоронить по старинному обряду. Скорее всего, те же причины обусловили реформу погребального ритуала, проведенного Ликургом (об упрощении похорон пишет Плутарх в «Древних обычаях спартанцев»).

Если, как мы предполагаем, похороны Аякса были вовсе не «позорными» и связанными не с самоубийством, а с распрей, и как раз в данном случае ингумация сообщает нам о том, что одновременно сосуществовали разные ритуалы (как и в современных условиях). Погибших в битве было много, и устроить для каждого из них погребение было делом невозможным. Поэтому погибшие торжественно кремировались. Аякс же погиб не в битве, и у ахейцев было достаточно времени и сил, чтобы во время перемирия построить гробницу для своего прославленного воина.

Кстати, традиции похорон микенских владык связаны с размещением рядом с ними драгоценного оружия и прочих ритуальных предметов. И хотя здесь встречаются золотые нагрудники и маски (а при похоронах детей даже несколько пластин, покрывающих все части тела), не обнаруживается никаких доспехов. Доспехи Ахилла также не отправляются на погребальный костер, а сначала достаются Одиссею (что крайне возмутило Аякса), а потом сыну героя — Неоптолему.

Поверим Гомеру как свидетелю от имени очевидцев, и все встанет на свои места. Стоит представить Гомера только как сочинителя, свалившего в кучу события и признаки разных эпох, и само понимание этих эпох рассыпается и история исчезает.

Троянская археология и покушение на Гомера

Научный подвиг Генриха Шлимана невозможно переоценить: он открыл нам древнейшую историю народов, до сих пор оказывающих на нас свое культурное влияние, не как сказку, а как реальность. Он увидел в эпосе не фантазию, а отражение исторических фактов.

Значение Гомера было понято именно Шлиманом — впервые за тысячелетия. Оно не было доступно даже древним грекам, которые воспринимали «Илиаду» и «Одиссею» примерно так, как мы, русские, воспринимаем былины — как слабый отсвет давно ушедших эпох.

Что Троя Шлимана — это «та самая Троя», было известно еще римлянам, но у них в руках не было никаких подтверждений того, что поэмы Гомера отражают реальную историю, происходившую вокруг этого города, а не являются просто литературным вымыслом. Шлиман поверил в «Илиаду» как в историческую хронику, записанную сообразно правилам той эпохи — в соответствующей ей форме. И решился на масштабные раскопки, затратив на них собственные сбережения.

Да, археология в конце XIX века делала только первые шаги, и многие методики были разработаны позднее. Поэтому теперь Шлиману бросают упреки в том, что он вел раскопки немногим лучше, чем искатели кладов и «черные копатели». Тем не менее, отсутствие многих умозрений, который отягощают современную науку, позволило Шлиману сделать именно открытие, не увязнув в технических мелочах, которые он оставил последующим исследователям.

Рядом с именем Шлимана следует поставить имя его сподвижника и продолжателя Вильгельма Дёрпфельда, который продолжил дело великого археолога и придал открытиям Шлимана научно выверенную форму.

Шлиман раскопал скорее не город, а крепость, где отчетливо просматриваются слои как догомеровской, так и послегомеровской Трои. Собственно гомеровская отличается микенской керамикой (которой в более ранних культурных слоях обнаружено не было), новыми формами сосудов (из 96 форм 90 оказалось новыми) и элементами конской сбруи (догомеровская Троя, скорее всего, не знала коневодства). Эти подробности открылись в 30-х годах в масштабных раскопках, осуществленных экспедицией университета г. Цинциннати во главе с Карлом Блегеном. Довольно скучный, почти заунывный текст его книги, тем не менее, скрупулезно перечисляет наиболее существенные детали археологических исследований и рисует общую картину по весьма скупым данным. Последующая плотная застройка Трои-7 — прямое следствие упадка могущества, связанного с послевоенной конкуренцией племен, участвовавших в защите города. Царская резиденция именно поэтому была не здесь. Троя-7, скорее всего, — перенаселенная торговая фактория.

Карл Блеген решил, что разрушение Трои-6 произошло вовсе не в результате военного вторжения, в чем был уверен Дёрпфельд, а в результате землетрясения. Между тем, разрушение построек из саманного кирпича — это прямое следствие пожара, который выжигает деревянные скрепы, без которых такие строения в принципе обходиться не могут. И если даже после пожара они могли устоять, то дело довершают осадки, которые превращают необожженный кирпич в жидкую глину. Все эти соображения отражают попытки представить Трою-7 городом гомеровского эпоса, а Трою-6 — поселением, предшествовавшим событиям Троянской войны.

Результаты раскопок в Нижнем городе в 2010 году. Выводы делать рано

Исследования последних лет ХХ века, которые начались после огромного перерыва, имеют весьма незначительный размах, но почти сразу стали претендовать на скандальный пересмотр всего, что мы знаем о Трое Гомера. Связано это, скорее всего, с личными амбициями ученых, которым не терпится встать вровень не столько со Шлиманом, сколько с популярными персонами, превозносимыми средствами информации. Не удалось ни того, ни другого.

Стремление к славе и к продолжению финансирования раскопок, как оказывается, вполне может отбить способность к элементарной логике. Так, микроэлементный анализ микенской керамики показал, что ее изготавливали в Трое, а не завозили с Пелопоннеса. На этом основании делается вывод, что это было копирование чужой культуры. Иначе, мол, имелись бы образцы, завезенные непосредственно из Микен. В то же время, совершенно очевидно, что культура — это и есть подражание образцам, а не заимствование готовых изделий. Вот если бы анализ показал, что микенская керамика в Трое была завозной, а свои мастера изготавливали бы какие-то иные образцы керамики, тогда и можно было бы говорить об иной культуре.

Прорисовка той самой бляхи из слоя, соответствующего Трое-7б — якобы с лувийской надписью

Столь же нелепы и выводы, которые, по крайне скупым данным о расселении троянцев не только в крепости, но и в Нижнем городе, а также в связи с находкой бляхи с имитацией предположительно лувийского письма, уже готовые перевернуть традицию, идущую от Шлимана, и объявить Трою типично азиатским городом, да еще и говорящим на хетто-лувийском языке.

Ради сенсации современные историки не прочь вновь отбросить Гомера как сказку или литературную выдумку. При этом предлагают довериться весьма неточному во многих деталях Геродоту, который считал, что Гомер жил за четыре века до него. Это утверждение входит в противоречие со статусом поэм Гомера, представляющих вершину литературного совершенства, а не подножие, от которого к подобной вершине надо было бы подниматься после «темных веков», когда и сама письменность была утрачена.

Карта распространения лувийскогоя языка. Не затронуты ни Троада, ни Ликия

Если Гомер — «вершина», то вокруг него должна была существовать развитая культурная среда, а таковая могла быть создана только до Троянской войны и последующего разгрома греками своих собственных царств. Именно поэтому Гомер не может быть удален от Троянской войны на века. Если он не очевидец этой войны, то собеседник очевидцев, которые если что и приврали, то в целом оставили нам ясное описание событий. Стоит лишь поверить Гомеру, а не какой-то бляхе с невнятными царапинами, в которых стараются увидеть лувийское письмо.

Щиты Троянской войны

Гомер в основном уделяет внимание огромным щитам героев — от подбородка до земли. Обычно такие щиты круглые (может быть, овальные), и только у Аякса — башнеподобный, выгнутый как прямоугольный лист и напоминающий часть поверхности башни. Другой тип микенского щита — подобие «восьмерки» почти в рост человека. Возможно, такой щит возник путем соединения двух малых круглых щитов, скрепленных один с другим вертикально.

Мы видим изображение и башнеобразных и щитов-восьмерок на одном из клинков микенских захоронений.

Хотя все микенские находки датируются гораздо раньше Троянской войны, мы вправе предположить, что вооружения и сам стиль жизни не изменились. Мы не имеем более поздних изображений, поскольку старые захоронения ко временам войн, закончивших существование микенской цивлизации, были уже забыты, а более поздние — разграблены.

О щитах-восьмерках мы имеем представление также и по росписям Кносского дворца.

Микенские щиты обшиты медью (листом, полосами, бляхами) и составлены из нескольких слоев. Обычно это слои бычьей кожи, в которых вязнет копье, если оно пробивает внешний слой.

Щит Ахилла особенный, и ему Гомер уделяет очень большое внимание, полагая, что его изготовил Гермес — взамен того, который был утрачен героем во время гибели Патрокла, которому было позволено взять доспехи Ахилла. Нас мало интересует описание рисунка, которое явно придумано, причем настолько бесхитростно, что изображения различных бытовых и боевых сцен на нем начинают приобретать динамику — фигуры движутся, одна сцена сменяется другой. Что там было изображено, Гомер наверняка не знал. Как не знал он толком, какова конструкция щита, полагая, что два внешних слоя сделаны из меди, два внутренних — из олова, а срединный — из золота (в золоте, собственно, и застряло копье Энея).

Скорее всего, он судил по аналогии — по тем многослойным кожаным щитам, с которыми был знаком. Но в данном случае мы имеем дело с цельным бронзовым щитом — сплавом меди и олова, который, судя по описаниям Гомера, не был знаком ни ахейцам, ни троянцам. Щит этот Ахилл получил, конечно же, не от Гермеса, а заимствовал из своей богатой коллекции трофеев. Данный щит, изготовленный безвестным для нас мастером, был произведением искусства и не предназначался для боевых целей. Но, утратив свой щит, захваченный Гектором у Патрокла, Ахилл достал из запасов сравнительно легкий и удивительно прочный бронзовый щит.

Реконструкция критской росписи с изображением щитов-восьмерок

В этом щите явно не была использована кожа. Потому что от удара копья Энея ахиллов щит «взревел». Кожи погасили бы звук удара. Между делом, металлический звук от удара копья о щит Гомер упоминает и в других случаях, но это исключение из правила. Почти все щиты героев кожаные с обшивкой из меди. Они настолько тяжелы, что носят их на ремне через плечо, а не в руке. На груди образуется перекрестие ремней — от ножен меча и от щита. Это дополнительная защита в момент, когда щит отводится в сторону для броска копья. При отступлении такой щит забрасывают на спину, закрывая тыл, где доспехи либо слабы, либо вовсе отсутствуют.

Огромный щит предназначен для сражений в передних рядах войска и закрывает воина полностью — прежде всего, от стрел противника. Сражаться с таким щитом практически невозможно. Поэтому воины обмениваются мощными ударами, после чего щит приходится отбрасывать (часто в нем торчит застрявшее копье). Наиболее искусный удар — в край щита, где кожи и обшивка обычно тоньше. Если же воин оказался неповоротлив и вовремя не обратил щит в сторону врага, он получает удар копьем в бедро. И только искусный лучник способен поразить воина с таким щитом в лодыжку или стопу — во время движения. Такое искусство в «Илиаде» демонстрирует Парис.

От Гомера мы знаем, что помимо огромных щитов, которые под силу было носить только могучим героям, противостоящие войска использовали малые щиты, с которыми легче было передвигаться (в том числе и на колесницах), но одновременно воин с таким щитом был более уязвим. Физическая мощь героев при таком вооружении не могла быть нивелирована искусством владения оружием. Более мощный воин был лучше защищен и имел больше возможностей поразить противника.

Единственный щит, который был найден Шлиманом в Трое, сегодня считается своеобразной сковородкой. Хотя на поверхности «сковородки» не видно никаких признаков крепления ручки. Тем не менее, таковая, как считается, найдена и относится именно к этому предмету. На кухонную принадлежность предмета указывают его загнутые края, образующие емкость, а также аналогичные сосуды меньшего размера, которыми греки пользовались в классический период для возлияний богам. Назначение полусверы в центре емкости неясно.

Сковородка из троянского клада Шлимана Чаша для возлияний с сюжетами на мотив «Одиссеи»

Доспехи и шлемы

Медные доспехи участников Троянской войны, скорее всего, были односторонними — подобием нагрудников. Защищать спину, может быть, было даже постыдно. И мы знаем из «Илиады», что удар в спину практически всегда был смертельным.

Лучше всего доспех защищал живот воина, потому что здесь поверх медного нагрудника одевалась «юбка» — запон. Попадание летящего копья в латную «юбку» — в верхней ее части обычно не наносило ущерба, поскольку под нее был заправлен и нагрудник. Ранение в живот воины получали, когда им приходилось отбрасывать щит для того, чтобы атаковать противника мечом. И тогда удар копьем наносился с близкого расстояния обеими руками. При этом Гомер отмечает, что удары часто наносятся именно под запон — в нижнюю часть живота.

Медные шлемы также, скорее всего, были достоянием вождей и лучших воинов. Одни из них были «дыроокие» (или «дугоокие»), другие оставляли лицо открытым, что улучшало обзор. Простые воины имели самые разнообразные шлемы — в основном в виде кожаной шапки, обшитой медными или костяными бляхами. Вожди носили также «меднощечные» шлемы. Таким образом, шлемы Троянской войны были прообразами шлемов последующих эпох греческой истории — коринфского «дыроокого», афинского «меднощечного» и фракийского в виде простого колпака.

Большой интерес исследователей вызвало упоминение у Гомера шлема из клыков вепря, который по описанию совпадает с изображениями микенской эпохи. Правда мы видим, что этот шлем вряд ли пригоден для использования в бою. Он напоминает высокую тиару — своеобразную корону, которая должна увенчивать голову вождя.

Поскольку искусство лучников, прославленное в образе Геракла, который смел угрожать стрелой даже Небесам, было на высоком уровне, даже огромный щит мог не спасти от ранения в ногу. Поэтому в доспехе микенских времен широко использовались поножи — медные, оловянные или бронзовые. Гомер описывает, как такая поножь спасла Ахилла от тяжелого ранения — копье соскользнуло, не нанеся ему увечья.

Зачастую воины, участвующие в поединках перед битвой, брали в руки два копья, получая две попытки при столкновении с соперником, чтобы поразить его. Представим себе воина с огромным щитом, который метнул в противника одно копье и ждет от него ответного удара. У него лишь щит и короткий меч. Если же у противника копье, то он обладает серьезным преимуществом: может приблизиться, выбрать удобную позицию. А если противник отбросит щит и ринется вперед с мечом (со щитом огромного размера движение не будет стремительным), обладатель копья имеет решающее преимущество — метнуть копье или ударить им с дистанции, на которой он остается неуязвимым для меча. Мы помним это обстоятельство, в поединке Гектора с Ахиллом в финальной части «Илиады».

Троянские и микенские мечи

Шлиман был в отчаянии от того, что результаты его раскопок в Трое и реалии «Илиады» не совпадают. Он решил, что «факты войны» Гомер обрядил в одежды своего времени. При этом ему пришлось принять как истину утверждение Геродота, что Гомер и Гесиод жили до автора знаменитой «Истории» не раньше, чем за четыре века. То есть в середине IX века до н. э. К сожалению, Шлиман не сделал естественных предположений, чтобы спасти Гомера как современника микенской эпохи. А ведь факты, изложенные Гомером со слов очевидцев, прошли через многие века пересказов и поправок, которые отвечали запросам времени и должны были быть понятны слушателям, которые внимательны не только к фактам, но и к деталям, создававшим для них ощущение близости к Троянской войне и ее героям.

Путаница с оружием, тем не менее, минимальна. Оружие «Илиады» — медное, как и доспехи. При этом под «медью» могли пониматься и ее сплавы, включая бронзу. Хотя считается, что греки изобрели литье металла только в VIII веке до н. э., это умение было известно в Ассирии, и вполне возможно, что и участники Троянской войны не только знали сплавы, но и пользовались природной, а не чистой медью, — с сопутствующими элементами, создающими широкий набор прочностных свойств и цветовых оттенков.

Гомер мог просто не знать досконально технологии изготовления медного оружия. При этом в археологических находках Трои гомеровских времен формы для отливки встречаются достаточно часто. Мы тоже не знаем, как древние добывали медь из породы. Явно ни ахейцы, ни троянцы не ограничивались простой ковкой самородной меди.

Шокирующим для археологов стало отсутствие в Трое каких-либо железных изделий, хотя в «Илиаде» и «Одиссее» железо присутствует. Пусть и в небольшом числе упоминаний. И мы наверняка не знаем, что же имелось в виду под «цианус», «адамас», «халипс». Шлиман переводил «цианус» как «бронза». Вполне возможно, что речь могла идти и о других металлах или даже о минерале лазурите (из лазурита изготовлен один из ритуальных топоров в «кладе Приама»). Именно поэтому «черный (темно-синий) цианус» в «Илиаде» вполне мог быть материалом для каменного, а не железного топора. Древние вообще могли давать название по внешнему виду, а не по качеству материала, из которого изготавливалось оружие.

Когда Одиссей сотоварищи втыкают нагретый в костре кол в глаз циклопу, он шипит как при погружении горячего железа в воду. И это считается прямым доказательством того, что железо Гомеру было хорошо известно. Но тогда где же это железо среди вооружений Троянской войны? Его нет. Но при этом мы можем также сказать: «Его не сохранилось».

Так или иначе, медь доминирует как в археологии Трои, так и в сочинениях Гомера. Поэтому противоречием мы можем пренебречь — на фоне неполноты знания. Если бы железо было предпочтительным для оружейников, мы имели бы совершенно иную картину Троянской войны.

Гомеровские мечи именуются «халкос», «ксифос», «фасганон», «аор», «махера». Оружейниками всего этого богатства считаются фракийцы. Что заставляет предположить, что они же владели и медными рудниками.

Фракийский фасганон настолько хорош, что служит призом на погребальных играх по Патроклу. Ксифос с серебряным украшением — наиболее часто встречающееся в «Илиаде» оружие. Оно есть у Ахилла, Агамемнона, Париса, Патрокла.

Предположительно ксифос — длинный узкий меч, а фасганон — изогнутый кинжал (короткий меч) или же лепестковый обоюдоострый короткий меч (популярный позднее в Элладе), махера — кинжал, который крепился на ножнах меча и служил для жертвоприношений.

Аор — может быть, отличался шириной. С помощью аора Одиссей вырыл канаву шириной в локоть. Аором Гектор отсек наконечник у копья Аякса, аор был у Автомедона, аор есть у Нептуна и у Аполлона. Вполне возможно, что «аор» — это обобщенное наименование оружия. Тогда у Аполлона «аор» — это его золотой лук.

В целом наименование оружия и соотнесение с формой путается словообразованием: «сфагн» — разбить, «сфагеин» — сразить, и так далее. Поэтому точно установить, какой же формы оружие имеется в виду в каждом эпизоде «Илиады», мы не сможем. Да и сам Гомер, не будучи очевидцем, толком этого знать не мог. Во множестве случаев материал меча Гомером не упоминается.

Поскольку о железе говорится очень редко, и никогда по отношению к мечам, мы можем предположить, что железные изделия были крайне редки и завозились из каких-то отдаленных территорий, где его умели обрабатывать. «Серое железо» — это, может быть, и вовсе не железо, а какой-то природный сплав. Об употреблении железа может свидетельствовать изготовление каменных топоров со сквозной дырой под рукоять. Форма дыры обычно очень аккуратная, и пробить ее можно было только кропотливым выдалбливанием с помощью кернов из прочного металла.

Поскольку в Трое мечи обнаружить не удалось, придется опираться на предположение Шлимана о том, что найденное им в Микенах оружие — полностью аналогично тому, которое применяли и троянцы. В склепе № 1, который приписывают захоронению Агамемнона, имеются как сами мечи, так и перевязи. Интересно, что в захоронении наряду с 16 целыми мечами имеется и множество сломаных — они могли быть своего рода трофеями. Причем, сломанные имеют необычную форму, что и наводит на мысль, что это намеренно испорченные трофеи. И в этом случае мы имеем традицию, подобную более поздней у германских народов, — ломать оружие, отобранное у врага.

Микенские мечи — «рогатый» и «египетский тесак» (реконструкция)

В других склепах также имеются перевязи, мечи рапирного типа (узкие, с ребром жесткости), рукоятки из различных материалов. Железа здесь также нет, как и в Трое.

Если предположить, что троянцы и ахейцы не создавали изделий из железа, их мечи были также в основном фракийскими, то что же давало им возможность доминировать в обширном регионе Эгейского моря, материковой Греции и Малой Азии? Наиболее разумная гипотеза — это преимущество в морском деле, позволявшее контролировать всю морскую торговлю в регионе и все прибрежные города, которые вынуждены были платить дань под угрозой разорения.

Микенские мечи

Рукоятки микенских мечей и кинжалов

Вторым направлением, в котором доминировали микенские греки, можно считать керамику, третьим — изобразительное искусство и создание украшений. В Трое украшения — наиболее часто встречающиеся археологические находки. А вот с оружием — большие проблемы. Впрочем, в Трое еще не найдены захоронения вождей, аналогичные микенским. Вполне возможно, что открытие троянского кладбища прольет свет на уровень оружейного дела в Троаде.

Боевые топоры и лабрис

Археология немного дала для понимания Троянской войны. Шлиман показывает среди своих находок несколько обломков шлемов (возможно, это и не шлемы), один смятый щит-сковородку, наконечники копий и стрел — тоже несколько штук. Никаких признаков масштабных войн, зато немало хозяйственной утвари и украшений.

Наиболее интересные находки в Трое — это ритуальные «топоры», которые по недоразумению путают с критскими лабрисами (двусторонними «топорами»). Ритуальность «топоров» в том, что они обработаны весьма тщательно и явно не использовались как орудия или оружие. Кроме того, некогда они были покрыты слоем золота. Ну а «топорами» эти изделия названы явно по недоразумению.

Понятно, что таким «топором» невозможно обрабатывать даже дерево. Прообраз такого топора — это боевое оружие дробящего действия. На длинной рукоятке подобного рода каменная (а позднее бронзовая или железная) насадка вполне может превращаться в оружие. Других практических функций для каменного «топора» придумать невозможно.

Мы не встречаем у Гомера никаких упоминаний ритуальных предметов такого сорта. Тем не менее, мы можем предположить, что они никогда и не назывались «топорами». Фактически это навершие посоха — символа власти. Или скипетра, который в «Илиаде» и «Одиссее» встречается достаточно часто именно как символ власти. Скипетр получает в руки говорящий на собрании (Агамемнон перед ахейским войском, Телемах перед жителями Итаки), скипетром бьют тех, кто не подчиняется порядку (Одиссей бьет Терсита и других ахейцев, готовых бежать к родным берегам, прекратив войну).

Вазопись представляет нам нечто, напоминающее «боевой топор». Его можно спутать с «лабрисом», но лабрис — тонкий и плоский. Здесь же мы видим скорее молот — увесистый каменный «топор» с длинной рукояткой. За спиной Зевса, из чьей головы рождается Афина в полном вооружении, размещается Гефест — кузнец, а не дровосек. У него в руках, разумеется, не топор, а молот. Что именно Гефест раскроил голову Зевсу, чтобы родилась Афина, — позднее дополнение к мифу, о котором у Гомера нет никаких упоминаний. Молот Гефеста — лишь атрибут, позволяющий отличать его от всех прочих богов. Тем не менее, уже само представление о том, что подобным предметом можно раскроить череп, говорит о возможном боевом применении.

Гефест часто изображался с небольшим молотком (скорее предназначенным для чеканки, чем для ковки металла) или со щипцами, которым удерживали горячую заготовку. В поздней традиции молот изображался так, что его можно было спутать с лабрисом (например, по рельефу, найденному в Геркулануме).

В действительности, критские лабрисы, относимые к дотроянскому периоду, выглядят совсем иначе.

Длинные ручки на лабрисы были насажены современными реконструкторами. Для древних они играли совершенно иную роль. Возможно, они были навершиями посохов или каких-то предметов, которым надлежало поклоняться.

Есть гипотеза, что это изображение мотылька, который почему-то считался священным — быть может, отождествлялся с душой умершего. Крылатые рыбки в археологических находках на Крите соотносятся с широко распространенным в греческой мифологии сюжетом обращения умерших людей в птиц и рыб.

Мы предлагаем другую гипотезу — что это упрощенное изображение крылатой богини, которое позднее приобрело антропоморфные черты в многочисленных античных изображениях и соотносилось с Богиней-Матерью или Артемидой.

Лабрис при свободном креплении на древке мог вращаться и трепетать от ветра, и это также могло быть предусмотрено ритуальным значением предмета.

Путаница между легким лабрисом и тяжелым каменным топором могла возникнуть еще в древности — вследствие смешения и деградации культур перестали различать тяжелый «топор» и легкий ритуальный предмет, напоминающий крылья мотылька или рыбки. По крайней мере, в Трое найден был двойной топор, напоминающий именно лабрис. Но одновременно — множество каменных «топоров» примитивной выделки.

Каменный топор имеет северное происхождение. Предметы, очень напоминающие троянские обнаружены и в других местах — например, в Бессарабском кладе или в Краснодарском крае.

Повторимся, что единственным ритуальным применением каменного топора видится только навершие посоха, булавы, скипетра. В Трое обнаружено множество костяных наверший к посохам, что означает значительную распространенность подобных предметов, которые могли означать статус владельца. Современные архиерейсие посохи своим навершием вполне напоминают каменные топоры, несколько выгнутые вверх.

Лабрис также мог быть навершием посоха и с течением времени трансформироваться в имеющий боевое применение шестопер. Или в ритуальный скипетр «с крышышками» — как у Гермеса (жезл, оплетенный змеями). Но вот как двусторонний топор он явно непригоден к какому-либо практическому применению, поскольку представляет опасность в случае применения: одно из лезвий направлено в сторону рубящего.

Кони и колесницы

Самый распространенный эпитет, который в «Илиаде» относится к троянцам, — конеборцы. То есть, укротители коней. К иным народам этот термин не применяется, что определяет исключительность троянцев среди множества народов, принимавших участие в Троянской войне.

В то же время мы видим, что далеко не только троянцы используют коней. Колесницы имеются и у их противников, и у их союзников, и все герои используют колесницы как для поединков, так (гораздо реже) и для атаки строя противника. Можно предположить, что троянцы поставляли коней окружающим их народам, но не создавали больших отрядов колесниц, полагая, что колесницы могут быть в распоряжении только у знати, и каждый герой должен действовать на свое усмотрение, а не в составе отряда.

Возникает вопрос, почему ахейцы действуют точно так же? Ведь они могли реквизировать большое число лошадей в покоренных городах. Но даже если это так, то у ахейцев могла быть такая же традиция, и лошади поступали в резерв.

Итак, колесницы в Троянской войне — это почти всегда лишь транспорт для героев, которые прибывают на поле боя, сходят с колесницы, сражаются, а потом отбывают с поля боя снова на колеснице. Иногда они бросают копья прямо с колесницы. Конями при этом управляет возничий, который в сражении не участвует, но зачастую становится жертвой противника.

Микенские печати

У Гомера мы не видим синхронного использования даже двух колесниц. В то же время из рассказа Нестора мы знаем, что для ахейцев были приняты и другие формы применения колесниц — некогда случилась даже атака тысячи колесниц. Почему же они не использовали атаки хотя бы нескольких десятков колесниц?

Надо сказать, что Троянская война происходила вскоре после сражения тысяч колесниц при Кадеше между египетской и хеттской армиями (1284 г. до н. э.). Это было действительно масштабное сражение (в общей сложности было задействовано 4,5 тыс. колесниц), и оно продемонстрировало тактику, которая не могла быть неизвестной ахейцам и троянцам. В то же время, именно в этой битве массовое применение тяжелых колесниц (два воина и один возничий) на пересеченной местности показало свою несостоятельность. Атака хеттских колесниц оказалась неудачной, поскольку значительная их часть сломалась, а экипажи были расстреляны египетскими лучниками. Скорее всего, именно это предопределило в последующие годы более скромное применение колесниц. А рассказ Нестора — либо сильно преувеличенная легенда, либо однократный случай успешного применения массы колесниц на удобной для этого местности.

Колесницы на микенской керамике

Ряд других исключительных для троянцев характеристик говорит о том, что они воспринимались Гомером как некий образец аристократии. В отличие от ахейцев, которым присущи в основном внешние эпитеты — пышнопоножные (в отличных от других народов поножах), длинноволосые, меднохитонные (в медных доспехах). Только у данайцев есть специфический эпитет — быстроконные, который характеризует также применение колесниц (другого способа применения коней в «Илиаде» практически нет, исключая эпизод «Долония»). Но поскольку этого эпитета нет у ахейцев, речь может идти только о высшей аристократии.

Всадники без седла и стремян — не лучший способ передвижения воина

Использование конницы относится к более поздним эпохам. Прежде всего, потому что верховая езда была высоким искусством, больше присущим степным народам, которые принесли в Европу сначала седло, а потом стремена. До этого момента конница была вспомогательной силой, и только римлянину Сципиону удалось использовать конницу так, чтобы добиваться с ее помощью побед над прежде непобедимыми армиями Карфагена. Почетный статус сословия всадников был, скорее всего, воспоминанием о каких-то отдаленных временах, когда предки римлян пришли из степных районов, где владели искусством выездки и верховой езды. Что касается древних греков, то у них наиболее достойным местом в бою считалось место в пешей фаланге.

Часть 3

Герои

Троянский Парис и хеттский Алаксандус

Хотя Париса считают второстепенным героем «Илиады», он создает главный повод Троянской войны — похищение Елены. А также убивает главного героя «Илиады» (в афинской версии) — Ахилла. Он вступает в поединок с одним из главных героев — Менелаем, ранит одного из самых деятельных ахейских героев — Диомеда, а также Махаона и Еврипила. Кроме того, по оракулу война не могла закончиться, пока Парис не погибнет. Без Париса нет «Илиады». Но в Троянской войне его роль скорее эпизодична. Он лишь после гибели Гектора выдвигается в лидеры троянского войска, но о какой-либо существенной его роли нам неизвестно — эта тема в эпическом цикле не сохранилась.

Парис — персонаж не только «Илиады», но и сюжетно более ранних «Киприй», где описывается так называемый «суд Париса», затеянный богинями в весьма странном соревновании, которое должно выявить наипрекраснейшую. Хотя божественная красота не может быть более или менее прекрасной: она уже обладает высшей степенью красоты. Почему юному пастуху Парису вдруг предание назначает решить, какая из богинь прекраснее? Это предание — просто красивая сказка, сопровождающая сюжет с похищением Елены. Иначе объяснить вдруг вспыхнувшую любовь между нею и Парисом греки, видимо, не могли. Именно поэтому сказка стала простонародным дополнением к летописному сюжету — чтобы объяснить божественными причинами вполне человеческие чувства и поступки.

Принято считать, что «суд Париса» — это отражение традиций греков, которые знали праздники Каллистеи с выбором прекраснейшей. Такие праздники известны на Лесбосе и в Эолии. Но они — периферийно сохранившиеся более ранние традиции, забытые после «темных веков» и связанные с Троянской войной. Как, впрочем, и похищение невест. Скорее всего, «суд Париса» — некое сказочное обобщение древнего обычая, который во времена собирания текста Илиады уже отсутствовал и сохранился лишь в преданиях и на периферии греческой цивилизации.

В «Илиаде» нет ни тени тех характеристик, которые Парису навязывает последующая традиция. Даже в классической греческой вазописи на «суде» Парис зачастую выступает уже зрелым бородатым мужчиной. Лишь позднее Парису стали приписывать какую-то изнеженность и даже трусливость. Это совершенно не вяжется с боевыми эпизодами «Илиады» и характеристикой, которую Парису дает Гектор. Сказочный сюжет «суда» сделал из Париса пасторальную фигуру, которая которая в последующие эпохи воспринимается как изначально существовавшая. Если же следовать Гомеру, то Парис — один из самых умелых и мужественных воинов Трои, обладающий древним искусством стрельбы из лука, которое, напомним, свойственно Гераклу и Одиссею, а также второстепенным героям Троянской войны — Пандару, Тевкру и Филоктету.

В Троянской войне совместились две этические нормы в отношении к оружию — более древняя и более современная. Лук стал оружием распространенным и использовался легкой пехотой, а потому считался недостойным вождей и героев, которые сражались с противником с расстояние броска копья или удара мечом. В то же время, более древняя традиция, отражена в вооружении божественных лучников — Аполлона и Артемиды, а также главного героя греческой мифологии — Геракла. Поэтому уничижительные характеристики Париса — это след враждебности ахейцев, а также троянских недоброжелателей лучника-Париса. Этот негатив отражен в посттроянских временах — в довольно смутных сообщениях Страбона и Плутарха о войне за Лелантскую равнину на о. Эвбея, которую относят к VII–VI вв. до н. э. и связывают со столкновением двух коалиций греческих государств. В этой войне, как считается, стороны конфликта договорились решать спорные вопросы без использования лука и вообще метательного оружия — только копьем и мечом.

Неприязнь к Парису возникла не потому что он похитил Елену, а потому что это похищение стало поводом для изнурительной войны. Геродот весьма скептически оценивал такой повод, полагая, что это разве что предлог. Само же похищение невест и даже цариц не было предосудительным, и Елена была похищена не впервые: Тесея, прославленного в мифологии, за ее похищение, никто не осуждал. Собственно, Менелай, явившийся с ахейским войском за Еленой, фактически намеревался силой отнять ее у Париса, за которым она была замужем уже более 10 лет.

В фигуре Париса мы видим отдельно существующие исторический, эпический и мифологический пласты. Причем, исторический — наидревнейший, мифологический — наипозднейший. Но «аналитики» стремятся разрушить именно историчность Париса, привлекая для этого очень смутные источники, пользуясь их смутностью по собственному произволу.

Прежде всего, Париса «ловят» за его прозвище — Александр, которое употребляется Гомером гораздо чаще, чем собственное имя. Вместо того, чтобы подумать, почему это так, «аналитики» провозглашают имя «Парис» «более поздним» — раз уж оно реже употребляется. И таким образом Парис становится собирательным персонажем, а не реальным. Используется также довольно примитивное размышление: у Гомера имя «Парис» используется редко, у более поздних античных авторов — примерно в равной мере, как и имя Александр, а за пределами античности прозвище Александр практически не встречается. Из этой тенденции делается вывод, что до Гомера имя «Парис» вообще не существовало, а был только «Александр».

Конечно, такой оборот мысли совершенно не основателен. Александр — это прозвище, которое Парис получил за подвиг в юном возрасте — «отражатель мужей» (или «спаситель от мужей» — разбойников). И это прозвище его характеризовало гораздо ярче, чем имя. Имя было прославлено от прозвища, поэтому позднее и стало употребляться чаще. Притом что прозвище могло становиться все более популярным, Париса приходилось называть по имени.

Еще одним методом отделения прозвища Александр от имени Парис является попытка приписать большую древность тем словам, которые снабжаются устойчивыми эпитетами. Если Александр имеет эпитеты почти в половине употреблений в «Илиаде», то Парис вообще не имеет эпитетов. Разумеется, из неверной посылки тут же следует, что это вообще разные люди, которые жили в разные эпохи. Хотя куда проще заметить, что прозвище не является уникальным, и именно поэтому требует эпитета, а имя «Парис» — уникально и безошибочно определяет героя, а потому эпитета не требует. По той же причине и другие имена героев, которые редко встречаются, редко снабжаются эпитетами — Эней, Патрокл, а также практически все второстепенные герои «Илиады», которым не требуется точного соотнесения имени с персонажем.

Следующая попытка посягательства на Париса состоит в том, что его имя объявляется «негреческим». А прозвище «Александр» — вполне греческое. Но ведь не только имя Парис, но и все имена Троянского цикла в классической Греции не употреблялись вне эпоса. Это было бы святотатством — назвать кого-то именем героя. Одни имена героев Троянской войны могут иметь какие-то признаки этимологии, другие ее утратили еще в древние времена. Но почему-то Париса надо сделать непременно происходящим не из Трои — выдуманным персонажем, коль скоро его имя не расшифровывается греческими корнями.

Корни имени Парис находят в санскрите («парос», санскр. — лучший), во фракийском языке («порис» — юноша), да и в греческом («порис» — звереныш, детеныш). Попытки делать из этого какие-то глубокомысленные выводы — заведомо порочны. Потому что тогда в современной России живут сплошные наследники греческой знати — подавляющее большинство имен заимствовано у греков.

С нашей точки зрения, этимология имени Парис — та же, что и у Перс, Персей, парсы, персы. От тех же корней — название о. Парос — Πάρος (Киклады) и колонии Парион (север Троады), основанной жителями острова. Возможно, кельтское племя паризиев, от имени которых образовано название Парижа, также имеет отношение к тем же корням.

Если следовать доходящей до абсудрда «аналитике», то Парис включен в «Илиаду» только для того, чтобы найти эпоним для Париона. Но вот странность: этруски полагали все-таки, что Александр и Парис — два разных человека! Поэтому воина Александра рисовали на погребальных урнах, а пастушка Париса — в сцене «суда» на медных зеркалах. Получается, что этруски не поверили эпосу, который в их времена был уже совершенно каноническим. Осталось и нам вспомнить, что Александр — отвратитель от разбойников, а вовсе не обязательно Парис. То есть, изображение обобщенного «Александра» — это оберег против разбойников. И надпись «Александр» в данном случае вовсе не имеет в виду Париса. Ну а на зеркалах с тремя грациями вполне можно было изображать того самого пастушка-Париса, который только своими именем как-то соотносился с Троянской войной, а в сказке становился дамским угодником.

Еще один плацдарм для атаки на Париса — хеттские таблички, где в троянские времена поминался Алаксандус. Это был договор между хеттским царем Муваталисом и царем города Вилуса Алаксандусом. Чтобы отождествить Алаксандуса с Александрусом-Парисом, быстро была придумана версия, что Илион и Вилуса — это одно и то же. Обращение «Вилиос» в «Илиос», а «Илиос» в «Илион» — простейшие операции для того, чтобы подгонку под ответ считать научной. И не беда, что в договоре вассальная зависимость Вилусы была обозначена вполне отчетливо, а в Илионе не найдено никаких признаков хеттского присутствия! Не беда даже, что вместо царственных предков Париса — Приама и Лаомедона — вдруг появляется некий Куккинис, а Алаксандус был вовсе не юным пастухом, который, как и другие дети Приама, пас скот на отрогах Иды, а политическим изгоем, которому Муваталис помог вернуть трон. Эти несоответствия легко отбрасывались «аналитиками». В особенности под предлогом, что клятва богом Апалиунасом с очевидностью относится к Аполлону.

Смехотворность этих умственных упражнений просто поражает. Вилусы нигде не найдено, а бог Аполлон имеет малоазиатское происхождение и вовсе не обязательно должен быть привязанным к одному лишь Илиону. Александр — прозвище, которым мог обладать не только Парис, но и царь неизвестной нам Вилусы, которая направляла своих воинов хеттам для ведения войн с Египтом. Илион-Троада тоже мог иметь обязательства перед хеттами, но о таковых свидетельств мы не имеем.

Да, в битве при Кадеше зафиксировано присутствие на стороне хеттов племени «дрдн» (в египетских надписях), и можно считать, что это дарданцы, но здесь нет никакого присутствия ни Илиона, ни троянцев, ни Париса.

Отделенный от событий Троянской войны почти двумя тысячами лет, Стефан Византийский в лексиконе «Этника» передал неизвестно откуда взявшуюся легенду о том, что Парис с Еленой по пути в Трою оказались в карийском городе Самилии, где их принимал царь Мотил. Конечно же, у «аналитиков» готово объяснение, что Мотил (он же Мотул) — это Муваталис. Что от Карии до ядра Хеттской империи — сотни километров, почему-то не смущает «аналитиков».

В том же духе происходит сопоставление предшественника Алаксандуса Куккуниса с Кикном — троянским воином, о котором в «Илиаде» нет ни слова, а в других источниках сведения о нем разнообразны и противоречивы. Страбон считает, что Кикн был фракийцем, Диодор Сицилийский объявляет его царем Колона в Троаде, Гигин видит его среди участников погребальных игр над кенотафом Париса, Квинт Смирнский полагает, что Кикн убил Протесилая (в другой версии его убил Гектор, в третьей — что он пережил Троянскую войну, и так далее). Овидий видит Кикна в схватке с Ахиллом, от руки которого он погибает (что противоречит версии об участии Кикна в погребальных играх по Парису). Таким образом, в этом персонаже соединено множество «Кикнов» — это имя часто встречается в греческой мифологии, и все противоречия связаны как со смутностью сведений, так и с различием судеб носителей этого имени. Один из Кикнов и Куккунис могут быть одним и тем же лицом, но никаких оснований для такого вывода просто не существует.

Лишение Париса историчности исходит из того, что Гомер жил и творил в IX–VIII вв. до н. э. Тогда всё, что считается его произведениями — только литература, созданная по мотивам превратившихся в предания смутных пересказов искусственно соединенных разнородных событий. Тогда Парис, как и другие персонажи «Илиады», — просто плод воображения. А реальность — это Вилуса, Киккунис, Алаксандус, которые зафиксированы в официальном документе. Правда, происходящем из совсем других мест. Если же полагать, что Гомер создавал свои поэмы со слов современников Троянской войны (как и другие авторы эпического цикла), то возникает другая картина — исторические личности, описанные «с натуры» живые участники самой отдаленной от нас истории европейских народов, которую мы можем знать. А хеттские документы свидетельствуют о других персонажах примерно того же периода. Либо мы хотим знать историю, и тогда верим Гомеру, либо мы отрекаемся от Гомера вместе с этой историей.

Гомер адаптировал события Троянской войны к VIII веку до н. э. или переписчики того времени и последующих веков адаптировали древний язык Гомера к своему времени? Мы останавливаемся на втором, поскольку первое разрушает гораздо больше исторических событий, чем может объяснить.

Прах Гектора

Литературная презентация «Илиады» — это противостояние Ахилла и Гектора. Это очень удобно для профанного пересказа. Точно так же за причину Троянской войны выдают «похищение» Елены Парисом, а за ее финал — падение Трои. И точно так же, как Парис не похищал, а увез Елену по ее согласию, как Троянская война закончилась не падением Трои, а бегством ахейцев, точно так же и Ахилл с Гектором не выступают антиподами. Потому что «Илиада» — это не литература, а летопись, засыпанная словесными украшениями.

Приведем поучительный мысленный эксперимент Уолтера Миллера, который в фантастическом романе «Песнь для Лейбовица» описывает, как бумага с электрической схемой через многие поколения после атомной катастрофы становится древней реликвией, которую копируют и украшают орнаментами и рисунками. Примерно так же украшали и «Илиаду» певцы, которые пытались приблизить летопись Гомера к потребностям восторженных греков, чутких ко всяким сказкам и чудесам.

Параллелизм в духе жизнеописаний Плутарха превращает историю в выдумку — что вполне на руку «аналитикам», которым по какой-то причине связанная история трех тысячелетий так не мила, что они все историческое наследие готовы воспринимать только как цепочку небылиц. Для этого придумываются литературные аналогии. Если Гектору противопоставляют не Ахилла, то тогда уж Агамемнона: два командующих противостоящими армиями должны непременно чем-то друг на друга походить. Увлекательный анализ воображаемых личностей оставляет в стороне саму историю, где действуют реальные личности. И тут очень удобно, что литературная сторона эпоса рассказывает о конфликте между братьями главнокомандующих двух армий — Менелаем и Парисом. Это огромная удача для литературоведов! От параллелей после этого уже не избавиться — они будут высасываться из пальца. Исторический персонаж превращается в литературный, черты личности вытесняются выдумками о «противоречивости». Вместо понимания тех или иных решений полководца и воина, его окутывают психологизмом, которого у Гомера просто нет. Поэтому Гектор оказывается уже точно выдуманным, и стоит лишь решить вопрос: специально для «Илиады» или это вообще популярный персонаж выдумок, которые по какому-то недоразумению слиплись в целостный эпос, не имеющий никакого отношения к реальности.

Очень удобно считать, что эпос — это такое место, где любой прохожий может приписать все, что его душе угодно. Поэтому, если Гектор нужен «аналитику» только для «Илиады», то он объявляет, что и «Киприи», которые описывают более ранние события, «подновлены». Наша точка зрения прямо противоположна: никаких «подновлений» быть не могло, поскольку за это можно было поплатиться жизнью. В эпосе возможны не «подновления», а лишь украшения — божественные сюжеты, чудеса, длинные пафосные речи.

В «Киприях» Гектор убивает первого из высадившихся в Троаде ахейцев — Протесилая, в «Илиаде» Протесилая убивает дарданец, имя которого не названо. «Аналитик» тут же делает вывод, что в «Киприях» допущена поздняя вставка. Другие версии не рассматриваются. Что между событиями «Киприй» (и, вероятно, их созданием) и «Илиадой» прошло лет 10 — в расчет не берется. Как и возможность разной информированности авторов эпических приданий. Уже не говоря о естественном забывании малосущественных эпизодов. Гомер мог просто не знать или забыть, кто убил Протесилая.

Поскольку аналитику весьма важно, чтобы Троя была именно восточным городом (в современном понимании), то и Гектор должен быть восточным человеком. А раз имя у него чисто греческое, а не восточное, то это должно указывать именно на «придуманность» Гектора. И тут опять кстати расшифровки имен: Гектор — «опора», а Протесилай — «стоящий впереди народа». В соответствии с функциями — имена. И удобно, что их в рассмотрение берется немного — только те, которые подходят хотя бы под какой-то элемент эпического сюжета. Если подходит, значит, герой выдуман. Это считается научным подходом. И, разумеется, если он научен, то Гектор — только литературный персонаж, а не исторический. Но где признаки этой научности? «Опора» — это «надежда и опора» Трои, «стоящий впереди народа» — это первый ахеец на троянском берегу. Все подходит. Но стоит нам взять Париса — ничего не подходит. Или Агамемнона. Или Приама. Или большую часть имен из Илиады. Они либо не имеют соответствующего этимологии сюжета, либо их имена не относятся к «говорящим», либо они говорят о чем-то другом — а не о своей роли в «Илиаде».

Литературная оценка эпоса подсказывает: вождя ахейцев непременно должен убить один из вождей троянцев. Если Протесилай убит, то пусть лучше Гектором, чем безымянным дарданцем. И поэтому «Илиада» объявляется неправильной — там литературно «неверный» оборот сюжета. Но для исторической оценки как раз верно иное: у героя нет обязанности погибнуть непременно от рук другого героя. Поэтому «Илиада» выглядит исторически более достоверной, чем вариации фантазий по ее поводу — именно потому, что литературное правило нарушено. Что касается упоминаний имен убитых героями воинов, то это своего рода калькуляция, а вовсе не следование привычным нам законам литературного жанра. Калькуляция ведется по учету именных доспехов и отмечает подвиг — поражение, нанесенное одному из героев противника. Но если героя убил простой воин, то Гомер так об этом и объявляет. И это говорит именно в пользу того, что это историческое сочинение, а не выдумка на потребу современным литературоведам.

Проблема установления места захоронения Гектора создает условия для разного рода инсинуаций. Действительно, согласно «Илиаде», тело Гектора было сожжено на погребальном костре, а останки захоронены в кургане. Но такого кургана нет близ шлимановской Трои. На роль такого кургана претендует гора Балидаг, удаленная от города примерно на восемь километров к югу. Это может быть объяснено тем, что леса вокруг Трои были изведены, и древесина заготавливалась на отрогах Иды. Именно поэтому для погребения Гектора троянцам понадобилось несколько дней. Вполне возможна и ошибка Гомера, который описал похороны Гектора по аналогии с похоронами Патрокла. По крайней мере, мы знаем, что под стенами Нижнего города троянцы разместили поле урновых захоронений, которое, к сожалению, дошло до нашего времени разоренным — большая часть урн оказалась разбитой. Сообщение Страбона о роще Гектора в Офринии невозможно связывать с его могилой. Офриния находится на берегу Геллеспонта к северу от Трои. Скорее всего, это место более позднего святилища, поскольку троянцы вряд ли стали бы сооружать курган вблизи ахейского лагеря.

Загадка захоронения Гектора — в локализации его могилы в Беотии, в Фивах. Поздние авторы даже передают какую-то надпись во славу Гектора от беотийских мужей. Параллельно существует несколько фиванских версий локализации могилы Гектора. Налицо смутность фиванского предания в сравнении с отчетливостью сведений Гомера. Но именно смутная версия становится отправной точкой для фантазирования «аналитиков», которые решаются представить Гектора исходно фиванским героем, который потом был искусственно включен в троянский эпос, не имея к нему никакого отношения. Как это произошло? Очень просто: по аналогии. Фивы были разрушены незадолго до Трои, поэтому, мол, перемещение эпического сюжета, происходит без особого труда.

Древние пытались разрешить загадку более рационально: античные авторы полагали, что перенесение праха Гектора в Фивы было сообразно воле богов — так повелел оракул. Для чего — это уже вопрос второго порядка важности. Либо это было условием преодоления чумы, либо средством отвращения нашествия врагов, либо в соответствии с какми-нибдуь пророчеством — чтобы избежать бед и сохранить богатства. Мифология разрешает противоречие, не акцентируясь на причинах: так надо — и все. Современная «аналитика» вместо признания неясности в данном историческом эпизоде ищет способ разрушить целостность эпоса. Древние с помощью мифологических объяснений интегрировали свою историю в связный сюжет, современные исследователи пытаются этот сюжет разобрать на обособленные и не имеющие исторической ценности детали, заменяя при этом смутные фрагменты эпоса своими еще более смутными гипотезами. Разумеется, объявляя при этом и вполне ясные эпические повествования выдумками.

В Троянской войне Гектор убил в битвах беотийских вождей — Лента, Аркосилая, Оресбия. Современному исследователю этот факт из «Илиады» кажется противоречащим переносу праха Гектора в Беотию. Но психология древних в подобных событиях противоречия не видит. Герой, убивший царя, занимает его место — это общее правило древних сказаний. Поэтому прославление победителя беотийских вождей в Беотии — естественно. Кроме того, убитые вожди — это цари соперничающих с Фивами беотийских городов Платеи, Лебадии и Гилы. Тогда перенос праха Гектора выглядит совершенно логичным. Не говоря уже о том, что Гектор был врагом войска, собранного покорителями Фив в войне, разразившейся накануне Троянской войны и известной как поход «Семеро против Фив» и «Поход эпигонов».

В помощь «фиванизации» Гектора — свидетельство Плутарха об участии троянского героя в походе на Трезен в Арголиде. Что ж, может быть, Гектор тоже умел плавать на кораблях и, бывало, союзничал с беотийцами. Что не может быть причиной для того, чтобы выбросить весь сюжет «Илиады», а весь вообще эпический цикл, посвященный Троянской войне, заменить одним лишь смутным сообщением из Плутарха, толкуя его в пользу фиванского происхождения Гектора. По крайней мере, надо обратить внимание, что никаких следов Гектора в фиванском цикле («Семеро против Фив» и «Поход эпигонов») не прослеживается. Каков же может быть фиванский герой, который не участвовал в ключевых событиях истории этого великого города?

Фантастические гипотезы «аналитиков», игнорируя вполне естественные причины переноса праха Гектора, предпочитают видеть героя в Беотии живым. И считать, что все его битвы были там — а потому и в перечне его противников на поле боя так много представителей Средней Греции. Гомер при этом становится просто фальсификатором, который втащил в троянский эпос сначала Гектора, а чтобы придать ему правдоподобие, — и поверженных или раненных им героев.

Если перенос Гектора в Фивы выглядит совсем уж абсурдным, то любителям деструкции эпоса легко воспользоваться одноименными городами, чтобы любой ценой оторвать Гектора от Трои и аннулировать ценность «Илиады». При этом из самой же «Илиады» берутся сведения о Фивах Гипоплакийских — размещенных у подножий лесистого Плака. Из этого города родом Андромаха — жена Гектора. И это впечатляет «аналитиков»: прах Гектора оказывается в Фивах и жена его родом из Фив. Отсюда выводят, что Фивы Гипоплакийские — это на самом деле просто выдумка или путаница, а речь идет о беотийских Фивах, откуда родом и Гектор, и Андромаха. Чтобы объявить Фивы Гипоплакийские выдумкой, очень подходит сведение Страбона о том, что он не нашел в Троаде ни города, ни места с именем Плак или Плакс, ни леса близ горы Ида. Проблема лишь в том, что со времен Гектора и Андромахи промелькнуло более тысячелетия. За это время мог исчезнуть и лес, и название местности, и народ, давший ей имя. И, разумеется, город.

Нет Фив Гипоплакийских в Троаде — их начинают искать где угодно. И находят еще одни Фивы во Фтии — как раз у подножья горы. Если уж Гектора так нужно убрать из Трои, то можно просто отбросить гипоплакийскую локализацию. Достаточно, что есть Фивы, и Андромаха превращается в жительницу Средней Греции. Ну а за ней, разумеется, из Троады переносят и Гектора. Мало того — и Ахилла тоже. Ведь Ахилл родом из Фтии. Зачем ему отправляться в Троаду и искать там какие-то местные Фивы, если рядом с ним есть другие Фивы, которые можно разгромить и разграбить?

Зацепка «аналитиков» — поиски прототипов для эпических героев. У самого раннего эпоса прототипов быть не может — они бытийствуют в самом эпосе. Поэтому эпос надо лишить древности. И Гомера переносят из VIII–VII вв. — во времена на полтысячелетия позднее. Тогда обнаруживается и прототип — царь Хиоса, где чудным образом живут и гомериды — хранители гомеровского эпоса. Хиосский Гектор ведет происхождение с о. Эвбея; именно он приобщил Хиос к Ионийскому союзу. Ничего особенного в деяниях этого царя нет, поэтому Гомеру отдают только его имя. Как будто у Гомера был дефицит имен. Обратное наименование тоже выглядит достаточно проблематичным: греки не давали своим детям имена героев. Это могло быть воспринято как кощунство. Откуда же Гектор на Хиосе? Пожалуй, эту проблему стоит оставить энтузиастам, твердо решив, что к гомеровскому Гектору он не имеет никакого отношения.

Самой фантастической ревизией Гомера у «аналитиков» является утверждение о том, что все достоинства гомеровского Гектора происходят оттого, что в реальности он был ахейцем или ионийцем, а потом, перекочевав в лагерь противника, сохранил свои позитивные характеристики.

Все эти изощрения, имеющие широкое хождение в научной литературе, означают только одно: вместо реконструкции исторических событий, свою славу исследователи ищут в похоронах всякой историчности в сочинениях Гомера. Они хотят похоронить вместе с эпосом всех его героев и заместить их вымышленными сказочными персонажами.

Имя Приама

Историчность Приама доказывает эпитет «копьеносец», который явно сформировался до Троянской войны, до «Илиады» — из неизвестных нам сюжетов троянской истории. Но подобные соображения не интересуют специалистов по расчленению Гомера.

Они пытаются зацепиться за имя «Приам», объявляя его «негреческим». Все дело в суффиксе «-ам», характерном для малоазийских имен. Что же это доказывает? Что Приам — не грек? Тогда в современной России большая часть населения, носящая греческие имена, должна считаться нерусской. Но такой нелепости никто не утверждает. Между тем, имя царя Трои сходно с греческим глаголом «приамай» — «покупать», «жертвовать». Это сходство, конечно, тоже ничего не доказывает, а древняя притча о пленении Приама и его сестры Гесионы Гераклом и выкупе Приама сестрой после своего освобождения может считаться выдумкой, специально предназначенной для объяснения имени. Тем не менее, это может быть и обычным совпадением, которое потом уже связали с именем — Приамос.

Приамос — звучит в языках, близких к Троаде народов, знаково. В хетто-лувийском языке оно означает «первый, лучший» (примерно то же означает и имя «Парис»). Трансформация этого прозвища (может быть, означающего «первенец») в имя также обозначено в имени Парийамувас. В греческом варианте оно превращалось в Прийамуас, Приамос. Однако, неясно, первично ли имя или прозвище. И нас это не особенно волнует. Ведь происхождение имени — это отдельная проблема. Что имя Приама могло иметь как греческие, так и хетто-лувийские истоки, ничего не говорит о его выдуманности, которую так страстно хотят доказать «аналитики», какого бы гомеровского героя они ни касались.

«Аналитический» подход, призванный разорить «Илиаду» до основания, предполагает однозначно установленным, что Парис — это тот самый Алаксандус, который упомянут в хеттских хрониках. Поскольку вся «Илиада» в этом подходе выглядит поздней поэтической фантазией, а других «фактов» в подтверждение этого домысла просто не существует, Парис становится ключевой фигурой, которой «аналитики» пользуются как инструментом для разрушения «Илиады».

Вырвать Париса из Троянской войны, будто бы, позволяет примитивный довод о том, что Алаксандус явно старше событий, описанных в «Илиаде». Поэтому вместо эпической последовательности наследования троянского престола Трос (Трой) — Ил — Лаомедонт — Приам, выдумывается совершенно абсурдная Александр — Гектор — Приам. При этом, разумеется, от «Илиады» не остается камня на камне, и все свидетельства Гомера представляются ничего не стоящими — в сравнении со смутным хеттским текстом и доводами «аналитиков».

Казалось бы, на этом можно было оставить в покое Приама, но нет, его фигура объявляется в целом «странной», поскольку он бездействует в течение большей части «Илиады». Фактически его роль — больше литературная: он известен разве что своей поездкой к Ахиллу и выкупом тела Гектора. Трагизм сцен, которые мы воспринимаем, исходя из собственного переживания художественных произведений, театрального пафоса, крупных планов кинематографа, на самом деле — выглядят достаточно сдержанно, если учесть, что похищение тел поверженных героев и выкуп их родственниками был сложившимся обычаем для ахейцев, а троянцам пришлось его принять и привыкнуть к нему за десятилетие войны. Нам чудится милосердие там, где налицо хладнокровный расчет. И мы воспринимаем ритуальные рыдания как острый психологизм.

Приам считается «странным», потому что на десятом году войны просит Елену представить ему ахейских вождей, за которыми он наблюдает с башни. Простейшее понимание того, что сцена относится к началу войны, а в «Илиаде» она заняла свое место в результате перестановки незатронутых исправлениями блоков, как-то не укладывается в головы «аналитиков», и они начинают размышлять о каких-то сознательных подтасовках, которые были предприняты древними певцами. По крайней мере, этот фрагмент «Илиады» считают недостоверным.

Чтобы совсем убрать Приама из гомеровского эпоса, под сомнение ставится и сцена выкупа тела Гектора. Потому что Ахилл обещал выбросить его на съедение псам — без погребения. Без этой сцены Приам оказывается фиктивным персонажем, а реальным царем Трои в этом случае объявляется Гектор. В то же время, «аналитикам» почему-то не приходит в голову, что психологизм последнего фрагмента «Илиады» исходит вовсе не от Гомера, а от его восприятия современным человеком, привычно сострадающим подобным сценам. Что Ахилл в порыве ярости обещал осквернить тело Гектора, не противоречит его расчету получить за тело выкуп. Причем Ахилл не отказал себе в надругательстве над телом поверженного троянского героя. И здесь нам стоило бы согласиться с нелицеприятными оценками Гомера, а не выдумывать обстоятельства, которые вовсе отменяют «Илиаду», убирая из нее одного персонажа за другим.

Отрицая Гомера, «аналитики» усматривают в «Илиаде» литературную неуместность Приама. Коль скоро в эпосе множество симметричных ситуаций, то Приам из симметрии выпадает. На стороне ахейцев — два брата Агамемнон и Менелай. Первый — главнокомандующий, второй — инициатор войны. У троянцев тоже два брата — Гектор и Парис. Тоже один главнокомандующий, другой — инициатор раздора. Где параллель для Приама? Старцы Нестор и Феникс не годятся. Приам в троянской иерархии выше своих сыновей, а в ахейской сыновья Нестора — третьестепенные фигуры, сам же он — подчинен Агамемнону и лишь дает ему советы. Феникс и вовсе эпизодическая фигура. Какой вывод? «Аналитики» просто выбрасывают Приама из «Илиады», считая его вставной фигурой.

Если все же уклониться от литературщины, то надо признать, что у троянцев однозначно прослеживается разделение царской власти и власти главнокомандующего. Приам безраздельно правит в городе, Гектор — на поле боя. Приам своей волей решает не уступать Елену ахейцем — вопреки желанию троянцев. Приам выполняет роль верховного жреца — о чем свидетельствует его участие в принесении взаимных клятв перед поединком Париса и Менелая. Не Гектор, а Приам является гарантом исполнения клятвы со стороны троянцев. Со стороны ахейцев в той же роли выступает Агамемнон.

Приам не командует войсками Трои не потому что стар, а потому что такова традиция — старший сын является военачальником, а царь решает вопросы войны и мира. Совершеннейшим безумием следует считать, что такое положение происходит не из традиции, а из литературной выдумки: мол, Приам введен в эпос, когда там уже есть Гектор, и роль главнокомандующего уже занята. При всей «симметричности», свойственной «Илиаде», летописец не мог пойти против правды и устроить симметрию там, где ее не было. Поэтому фигура Приама доказывает именно историчность эпоса — Приаму среди ахейцев нет «симметричного» персонажа.

Удаление Приама из троянской истории обосновывается не только литературными «законами» (симметрией персонажей), но филологическими изысками. Так, исследователи заметили, что Ахилл постоянно именуется по своему патрониму (по отцу) — Приамид (104 употребления из 304 упоминаний). А вот сыновья Приама патронима удостаиваются гораздо реже (Гектор — 26 раз из 444, Александр (Парис) — 1 из 45). Какой же из этого делается вывод? Что патроним «не прирос» к сыновьям Приама! Между тем, совершенно очевидно, что Ахилл — единственный сын Пелея, и замена его имени на патроним — обычное и распространенное до сих пор средство снизить повторяемость одного и того же слова путем замены на равнозначное. При этом использование патронима Приамид может просто запутать читателя: он не поймет, о котором из десятков сыновей Приама идет речь. Замена имени на патроним будет приемлемой, если из контекста ясно, о ком идет речь.

У «аналитиков» бытует теория о том, что оснащенность имени героя или томонима эпитетами является показателем: чем чаще встречаются эпитеты, тем древнее их носитель. Более того, равная оснащенность, будто бы, означает одновременность возникновения нросителя. Так, если Александр и Илион оснащены эпитетами в равной мере — на 47 %, то и образовались в одно время. То же для Приама и Трои, но в 32 % случаях; и это, будто бы, отражает не только одновременность Приама и Трои, но и их позднее включение в эпос, в сравнении с Александром и Илионом. Совершенно нелепая идея становится причиной разделения Трои и Илиона, а также наследования престола от Александра к Приаму (через Гектора).

Другая выдумка «аналитиков» — очевидная для них искусственность языка Гомера. Они исследуют этот язык по поздним диалектам, не допуская, что эти диалекты как раз образовались в постгомеровские времена — за те сотни лет, что прошли после событий Троянской войны. Поэтому вместо изначальности языка Гомера предпочитают брать диалектные формы и сравнивать эпос с этими формами. Тогда имя «Приам» начинает напоминать поэтическую форму имени VII века до н. э., присущую лесбийской поэзии — Перам или Перрам. Источником этой формы считается не удлиненное (ради поддержания ритмики гекзаметра) звучание первого слога в имени Приам, а древнейшая традиция. Откуда эта древность, если не от Гомера? Этот вопрос опускается, а Гомеру приписывается искаженная форма лейсбийского «Перрам».

Наконец, поздняя форма ликийского «труели» («по-троянски») превращается в исходную, и тогда не Ликия заимствует традицию от Трои, а наоборот — Троя от Ликии. А коль скоро Ликии приписывается хетто-лувийская речь (без серьезных оснований), то и Троя становится хетто-лувийской, что закрепляет имя Приама не как заимствованное у сопредельных народов, а как коренное. И Приам из грека превращается в азиата, сама Троя — в азиатскую твердыню, которую протоевропейцы низвергли — к радости современных евроцентристов.

Род Агамемнона

Привычка к литературному психологизму побуждает современного исследователя считать вождя ахейского войска Агамемнона фигурой «противоречивой». И полагать, что вся эта противоречивость — это литературные изыски, измышленные певцами, которые на все лады перевирали древнее предание. И почему-то им вздумалось эпическую фигуру Агамемнона представлять то великим воином, то готовым сбежать трусом. Он никак не подходит под облик героя, который годился бы для греческой мифологии периода классики. Но именно это и является обстоятельством для современных «аналитиков», чтобы расчленить образ Агамемнона и выбросить из «Илиады». Мол, образ так часто переделывали, что он утратил изначальную чистоту. Одним был угоден великий воин и полководец, другим — алчный трус и вздорный правитель.

Все это, конечно, чепуха. Агамемнон нарисован Гомером не теми приемами, которыми пользуется современная литература. Он очерчен фактически. И фактология свидетельствует о противоречивости его фигуры. Реальность ее именно в противоречивости и несоответствии позднее сложившимся стандартам эпического героя. Как и сказочному стандарту глупого, жесткого и одновременно трусливого царя.

Действия Агамемнона современный «аналитик» сочтет трусостью, потому что ждет от эпоса именно сложившегося в его представлении стандарта. При этом опыт истории знает не столько трусливых, сколько неудачливых или осторожных полководцев. Призывы Агамемнона к отступлению вовсе не были связаны с опасениями за свою жизнь. Скорее — с недооценкой способности своего войска к сопротивлению. Предложения к отплытию из Троады в начале «Илиады» связано с плачевным состоянием разложившегося войска и эпидемией, а также с отказом значительной части войска (под руководством Ахилла) от участия в боевых действиях. В остальных случаях отступление было естественным действием — попыткой спасти хотя бы часть войска перед лицом очевидного поражения. Заметим: у Гомера Агамемнон нигде не осуждается, и его никто из ахейских вождей не обвиняет в трусости.

Мы видим реальную личность, а не подправленный эпический образ. Что еще раз подчеркивает бережное отношение греческих певцов и переписчиков к изначальной «Илиаде», к которой можно было делать украшающие дополнения, но никак не искажающие исправления.

Как и в отношении других героев Троянской эпопеи, приходится защищать имя Агамемнона, которому пытаются найти первоистоки и привязать его судьбу к созвучным именам.

Очевидность созвучия имени вождя ахейцев Агамемнона с именем вождя союзных троянцам эфиопов Мемнона побуждает «аналитиков» не только сопоставлять эти персонажи, но и сближать их происхождение. Поскольку первое имя кажется производным от второго, то «аналитику» мерещится и соответствующее происхождение: Мемнон — противник Ахилла — изначальный персонаж, а Агамемнон — тоже вступивший в конфликт с Ахиллом — подставной, придуманный на основе ранее существовавшего прообраза. Приставка «Ага-» означает превосходство (по аналогии: Меда — Агамеда, Мемнон — Агамемнон). Получается, что «Эфиопида», в которой Мемнон появляется на короткий период, чтобы быть убитым Ахиллом, наверняка старше «Илиады», и тогда «Илиада» — это сплошная выдумка. И даже отсутствие самого текста «Эфиопиды» ничего не значит: из пересказа в схолиях «аналитики» делают вывод, что в «Илиаде» имеются немотивированные сюжетом моменты, перекликающиеся с «Эфиопидой», где они вполне уместны.

Поскольку и Мемнон не принимается «аналитиками» как реальное лицо, и одного свидетельства того, что он — сын богини Эос и юноши Тифона, достаточно, чтобы признать его персонажем неисторическим, то уж для Агамемнона совершенно точно не может быть места в истории Троянской войны. Да и сама Троянская война, полностью освобожденная от каких-либо персонажей, оказывается просто вымыслом, над которым непонятно ради чего трудились многие поколения рапсодов.

Не лучше и обратная процедура — выведение образа Мемнона из вымышленных сюжетов эпического цикла с Агамемноном. Раз Агамемнон присутствует во всем цикле, то Мемнону достается только эпизодическая роль. И он — «позднейшая вставка», усиленная мифологизацией.

Еще одна попытка исходить из созвучия — подтягивание к «Илиаде» хеттских текстов, где фигурирует Акагамунас, царь Ахийявы. Его правление датируется XIV веком до н. э. Вроде бы близость времени и имени, а также названия страны по имени народа — ахейцев — позволяет радостно всплеснуть руками: все подтверждается! Но при этом стоит сдержать эмоции, поскольку первая буква в хеттской надписи сомнительна — можно сказать, что она подгоняет задачку под ответ. Да и вековой разрыв в датировках стоит принять во внимание. Впрочем, подобрать в микенских генеалогиях какое-либо еще созвучное к (А)кагамунас имя не удается.

Еще раз обратим внимание на период мифологизации предания — классическая Эллада. Мифология в эпосе — только украшательство, возникшее гораздо позднее летописного свода — Троянского эпоса. Что не делает Мемнона фиктивной фигурой. Она лишь украшена фантазиями певцов, но историчность ее этими украшениями не отменяется. Как и, разумеется, фигуры Агамемнона, которая прорисована в «Илиаде» настолько ясно, что места для украшательств остается немного.

Против историчности Агамемнона и Мемнона, якобы, свидетельствует множественность форм написания их имен в поздней вазописи: «Агамеммон», «Агаменон», «Агамесмон». Тут же начинаются поиски исходной формы — лишь бы она не совпадала с гомеровской. Предположить поздние диалектные искажения или даже ошибки вазописцев — оказывается для «аналитиков» делом немыслимым, поскольку целостность «Илиады» для них непереносима, и считать ее первоисточником они не желают.

Тупик возникает от датировки «Илиады» периодом греческой архаики, а не периодом заката микенской цивилизации. Поэтому Агамемнон для «Илиады» «слишком древен» — искажения имени должно было какое-то время накапливаться, и поэтому прототип как-то уж очень удаляется от архаической датировки и приближается к Троянской войне. Что неприятно «аналитикам», ибо это противоречит их схеме: Агамемнон тоже должен быть придуманным персонажем, а его прототип — жить не ранее VIII в. до н. э., а вовсе не в XIII в. до н. э.

Поскольку прототип не обнаруживается, Агамемнона объявляют богом — изначально вымышленным персонажем. Раз уж грамматик Александрийской школы Ликофрон, живший тысячелетие спустя после Троянской войны, поминает некий культ Зевса Агамемнона в Спарте, то удобно считать, что это не переплетение культа бога и героя, а отзвук божественного статуса Агамемнона. Но в «Илиаде» в Агамемноне нет ничего божественного. Напротив, очень много от вполне земного персонажа. Ошибался Гомер или толкователи Ликофрона? Скорее всего, мы имеем дело со святилищем Зевса, основанным Агамемноном. Именно поэтому, а не по какой-то иной причине, эпитет «Агамемнон» пристал к имени бога.

Как и в случае Гектора, у Агамемнона находится поздний прообраз. Аристотель упоминает о царе Агамемноне, правившем в VIII веке до н. э. в Киме — греческой колонии в Эолии. «Аналитик» недоумевает, как может царь получить имя бога или героя? Но если отбросить сам метод «аналитиков», то все встает на свои места. Мифологизация Троянской войны началась в период греческой архаики, а развилась уже в классический период. На периферии Греческого мира летопись Троянской войны еще не приобрела священного характера, и поэтому имена давались в прежней микенской традиции. А в те времена, как мы теперь знаем из расшифровки кносских и пилосских табличек, имена, звучащие в Троянском эпическом цикле, были распространены и давались обычным людям. Последующая традиция заставляла греков строго следовать правилу: никаких священных имен своим детям они не давали (не говоря уже об именах богов). Именно это и свидетельствует о периферийном расположении города Кима, а вовсе не о заимствовании имени Агамемнона из «Илиады». Единственное разумное предположение — что царь Кимы получил свое имя по имени своего отдаленного предка, возможно — участника Троянской войны. Это предположение принадлежит Страбону. Но обосновать его нет никакой возможности. Одинаковость имен еще не значит, что они принадлежат одному родовому стволу. И даже если догадка верна, она ничего не дает для понимания истории Троянской войны или истории Древней Греции. Ясно только одно: царь Кимы не был прототипом ахейского царя Агамемнона. И противоречивость образа Агамемнона связана не с разнородностью отношения расподов, выдумывающих эпос, к прототипу, а с достоверностью исторического облика реально существовавшего царя — одной из ключевых фигур Троянской войны.

Попытки критики Гомера исходят из уловок, которые легко разбиваются, поскольку исходят из неменяющихся взаимоотношений между людьми и стабильных статусов правителей. Что совершенно не соответствует временам перемен. Мы прекрасно видим судьбу ахейских вождей, которые в большинстве своем лишились своих царств. Но то же самое происходило не только после, но и до Троянской войны: ахейцы находились в состоянии постоянных междоусобиц. Поэтому кто-то сохранял свой статус лишь формально, кто-то был реальным правителем. Именно поэтому гегемония Агамемнона над всем Пелопоннесом и Центральной Грецией сочеталась правлением в ядре его империи — в «Илиаде» он представлен как правитель всего Аргоса и многих островов.

Попытка использовать для дискредитации «Илиады» и историчности Троянской войны то обстоятельство, что в «Каталоге кораблей» сам Аргос, Арголида и многие острова, включая Эгину, принадлежат Диомеду, терпит крах, поскольку в данном случае мы сталкиваемся с прошлым статусом — уже серьезно ослабленным владычеством Агамемнона. Последний правит, разумеется, из своей резиденции — златообильных Микен, но Арголида уже подчинена ему, хотя это подчинение и оспаривает Диомед. Само участие Диомеда в Троянском походе говорит именно об этом: он лишь формально сохраняет царский статус. И мы видим, что он действует постоянно заодно с худородным царем Одиссеем, который имеет в подчинении всего 12 кораблей. А у Диомеда их 80 — немногим меньше, чем у Агамемнона. Отсюда мы можем вывести только наличие определенной иерархии: власть Диомеда над Арголидой условна, хотя и власть Агамемнона не абсолютна. Поздний греческий историк Эфор сообщает, что Аргос был захвачен Агамемноном во время отлучки Диомеда в Этолию. При этом формальный статус царя за Диомедом сохранился, и об этом свидетельствует его участие в войске ахейцев.

Почему же в «Илиаде» так слабо выражена локализация Агамемнона в Микенах, почему он возвращается после Троянской войны не в Аргос, а в Лаконию — к мысу Малея? Или даже высаживается в Амиклах близ Спарты? «Аналитик» тут же делает вывод: на самом деле Агамемнон был царем Спарты, а его скромный брат Менелай был ему подчинен. В таком случе эпос Гомера просто отбрасывается без всяких на то оснований.

Мы следуем другому объяснению. История Микен сохранилась слабо, поскольку в классические времена город был полностью разрушен — аргосцы отомстили за свое подчиненное положение. Предания Микен сохранились гораздо хуже, чем в других городах. Кроме того, династия Пелопидов, которую представлял Агамемнон, потеряла влиятельность в борьбе с гераклидами, ее преемники закрепились в периферийных городах или даже бежали на чужбину. Поэтому о Микенах в целом очень мало свидетельств. А у Гомера не было повода расписывать Микены, которые в его время были центром междоусобиц, и в них Гомер, скорее всего, не бывал.

Что касается возвращения Агамемнона на родину через Спарту, а не через Аргос, то в этом обстоятельстве отражена нестабильность его статуса — неполная подчиненность Аргоса Микенам, не самые теплые отношения с Диомедом, возможные вести о заговоре в родовом гнезде. Поэтому Агамемнон отправился в Спарту, где ожидал встретить своего брата Менелая, но тот на годы задержался в Египте. Наверняка Агамемнона в Спарте встречали с великими почестями — как брата царя, как гегемона Пелопоннеса. Чего не могло быть в недавно подчиненном Аргосе. От этого времени происходит и культ Зевса Агамемнона, и предание о могиле Агамемнона близ Амикл, и спартанский род Талфибиадов (Геродот, Павсаний), происходящий от Талфибия — вестника Агамемнона. Собственно, после убийства Агамемнона в результате заговора его жены Клитемнестры и двоюродного брата Эгисфа, его тело, действительно, могло быть доставлено в Спарту. И Спарта вряд ли признала власть Эгисфа, прославляя Агамемнона и ожидая возвращения Менелая, символизирующего права на гегемонию во всем Пелопоннесе.

Тот же принцип нестабильных статусов мы можем применить и при анализе странного обещания Агамемнона подарить Ахиллу семь городов в Мессении, хотя там правит Нестор. Власть подчиненных Агамемнону царей, скорее всего, касалось в основном их резиденций, а прочие территории не были в их безраздельном владении. Нестор правил в Пилосе, остальная же Мессения лишь формально числилась за ним. Агамемнон предлагает Ахиллу встать с ним вровень — иметь в подчинении земли других царей, наряду со своими собственными.

Разумеется, подобное положение касалось лишь очень короткого периода гегемонии Агамемнона, а потому и не сложилось в традицию. Обычно каждый ахейский царь числился сувереном и никому не подчинялся. В условиях Троянской войны мы видим, что Агамемнон зачастую не командует, а уговаривает. Тем не менее, во время конфликта с Ахиллом он ведет себя высокомерно и рассматривает других ахейских вождей как своих вассалов.

Таким образом, статус Агамемнона, действительно, нестабилен. Но это не дает никакого повода считать его царем Спарты, а не Микен и Аргоса. А тем более, относить его правление к VIII–VII вв. до н. э., когда земли Мессении были подчинены Спарте. А заодно — относить создание «Илиады» к этому периоду, представляя певцов, передававших обстоятельства Троянской войны уже полными идиотами — которые забыли, что произошло у них перед глазами, и стали приписывать обстоятельства Первой Мессенской войны периоду Троянского похода.

Род Агамемнона прописан в предании самым подробным образом и охватывает семь поколений — от Тантала до сыновей Тисамена. Но сына Тантала Пелопа (Пелопса) предпочитают считать мифической фигурой — только на том основании, что его имя дало название всему Пелопоннесу — Пелопснесос, остров Пелопа. Но имя Пелопа происходит от племени пелопов, и потому Пелопоннес — это остров пелопов, которые некогда главенствовали над другими народами. Прозвище Пелоп, скорее всего, замещает имя, данное при рождении, и означает признание величия и власти над всем полуостровом. Происхождение деда Агамемнона — фригийское, что подтверждает тесные связи Пелопоннеса и Малой Азии, общую культурную основу всей микенской цивилизации, включая Троаду и сопредельные ей земли. Это совершенно ясно Гомеру, но теперь активно оспаривается.

Отец Агамемнона Атрей также представляется как выдуманная фигура, поскольку особенности написания его имени свидетельствуют, что это скорее родовое имя, чем принадлежащее отдельному человеку. Гесиод и Стесихор в качестве отца Агамемнона называют Плейсфена, который по преданию является одним из братьев Атрея. Плейсфен также — имя племянника Атрея. Таким образом, имя Плейсфен, действительно, распространено в родовом древе Пелопидов. Но Менелай и Агамемнон называются Атридами (Атреидами), а не Плейсфенидами. Мог ли летописец запамятовать или по каким-то причинам игнорировать имя отца Агамемнона? Нет, в таких случаях «отчество» всегда сопровождало имя и упоминалось в уместных случаях. Что касается особенностей написания имени Атрея в патрониме (Атреид — короткое «е» вместо длинного), то причины его отклонения от нормы могут следовать каким-то неизвестным нам поэтическим мотивам. Останемся верными версии Гомера: Плейсфен является дядей Атридов — Агамемнона и Менелая.

Нестор из Пилоса

Историчность Нестора не вызывает никаких сомнений, поскольку его потомки выстроены в длинные цепочки родовых ветвей. Нестор имел множество детей, и все они оказались достаточно деятельными людьми. Родовая связь с Нестором и его отцом Нелеем была настолько почетна, что о ней предпочитали не забывать даже после захвата Пилоса дорийцами и бегства Несторидов в Афины и Ионию. Афинская аристократия знает потомков Нестора — Алкмеониды, Писистратиды, Пеониды, Кодриды. Не в последнюю очередь слава Нестора была сохранена благодаря захвату Милета его потомками. При этом Нестор — единственный из сыновей Нелея, который выжил в битвах, которые предание в основном связывает с местью Геракла. Именно от Нестора идет множество побегов родового древа, составившего значительную часть греческой аристократии.

Конечно, утверждение влиятельных Несторидов в Афинах может выглядеть малореальным, а связь афинской аристократии с Нестором — просто придуманной. Но уж самозванцы-то в древности точно были бы изобличены. Или им бы пришлось придумывать свое родство от Зевса и утверждать в этом случае свое влияния силой. Пилосцам просто некуда было бежать от нашествия дорийцев — только в ахейские Афины, которые сохранили свою самостоятельность став союзниками дорийцев в их захвате Пелопоннеса.

Более сложной выглядит проблема связи основателей ионийских городов не с Нестором, а с Нелеем. Включая милетского Нелея, которого называют сыном Кодра, царя Аттики, — потомком пилосского Нелея в обход Нестора. К сожалению, до нашего времени не дошли генеалогии Нелеидов, и после Нестора зафиксированы лишь некоторые его дети в «Илиаде», а в предании названы некоторые его внуки. Лишь один из сыновей Нестора — Антилох — имеет более или менее внятную биографию, которая связана с событиями Троянской войны и гибелью Мемнона. То ли Антилох убил Мемнона и тут же погиб от рук Гектора (сомнительная версия, ибо Гектор к прибытию войска Мемнона уже мертв), то ли Мемнон его убил и тут же погиб от рук Ахилла.

В «Одиссее» появляется сын Нестора Писистрат, сопровождающий Телемаха из Пилоса в Спарту. Но «аналитики» пытаются представить его «репликой» с более поздних Писистратидов, полагая, что «Одиссея» была радикально исправлена в Афинах. Настолько радикально, что Писистратидам понадобилось заиметь одноименного предка почему-то именно в роду Нестора. В помощь такому обороту мысли — отсутствие Писистрата в «Илиаде». Почему-то простая мысль о том, что Писистрат был оставлен дома и не поехал на Троянскую войну в силу юного возраста, «аналитикам» недоступа. Также молоды могли быть и другие сыновья Нестора, оставленные «на хозяйстве». Это троянским царевичам приходилось в полном составе вступать в войну. У ахейских такой необходимости не было, и разумный правитель непременно оставил бы на родине одного из старших сыновей — чтобы царство его во время похода не было захвачено. Как мы видим по итогам Троянской войны, эти опасения были вполне обоснованными.

Микенский аналог «кубка Нестора»

Чаша с надписью «Я кубок Нестора…» — одна из первых надписей на греческом алфавите

Династические связи ионийских греков выводились, как известно, не от Нестора, а от Нелея — то есть, от других его сыновей, перебитых Гераклом. Мы не можем наверняка сказать, есть ли реальная основа у ионийских генеалогий, восходящих к Нелею. Да и сами эти генеалогии нам толком не известны. Можно лишь предположить, что переселение в Ионию сопровождалось конфликтами, в которых имя Нестора могло быть раздражающим фактором: жители Анатолии могли еще помнить участие Нестора в разорении Троады, и «Илиада» не позволила этого забыть. Или же Нелеиды начали исход из Пилоса под давлением Несторидов, которые продолжали править, не давая своим родственникам шансов разделить власть.

Еще одна проблема, связанная с переселением потомков Нестора, состоит в том, что ионийцы предпочитали прославлять Посейдона, которого особо почитали и в Пилосе, но почему-то не Пилосского, а Геликонского. Считается, что название общеионийскому святилищу дано по горе Геликон в Беотии. И, действительно, среди ионийских колонистов были и беотийцы. Но эпитет для Посейдона может быть взят совсем из другого источника и никак не связан с Геликоном. Посейдон Геликоний может означать заимствование культа из Гелики — города близ Коринфского перешейка. Но и эта версия выглядит сомнительно. Эпитеты Посейдона чаще всего смысловые и не связаны с местностью: конный, черновласый (кудри цвета морской волны), разрушитель, земли колебатель, владелец источника, морской, водитель нимф, раститель, отец отцов. Другие эпитеты имеют неясное происхождение. «Геликоний» может иметь происхождение от бога Гелиоса, или же от города с подобным названием, где имелось святилище Посейдона. Почему не Пилосский? Скорее всего, пилоссикое святилище просто было разрушено дорийцами, как и сам Пилос.

Имя «Нестор» не имеет однозначных расшифровок. Они исходят скорее из сюжета — «ностеос» означает «путешествие», глагол «ностео» — «спасаться, возвращаться». Мы видим и спасение от Геракла, и спасение от погибели в Трое, и участие в Троянском походе (путешествии). Чтобы мифологизировать Нестора, его имя вполне можно счесть эпитетом Посейдона, которому поклонялись в Пилосе. Но такого эпитета нигде в источниках нет, а потому подобная вольность непозволительна. Хотя и запретить ее невозможно.

Нестор однозначно определяется в «Илиаде» как Нелеид (9 упоминаний), но чаще его отчество опускается. Это служит поводом для инсинуаций: мол, Нелей — придуманный для Нестора отец, являющийся мифической фигурой. Имя Нелея, якобы, именно мифическое — потому что означает «безжалостный». Что в свою очередь единит его с Аидом, для которого это культовый эпитет. Говорящее имя жены Нестора Евридики («широкоправная») интерпретируется как указание на врата в царство мертвых. И сам Пилос — это «врата». Но почему-то не в Пелопоннес, а в подземный мир. И даже имя тестя Нестора Климена («славный», «знаменитый») выдается за эвфемизм Аида, хотя как эпитет вполне подходит любому богу или герою. Имя брата Нестора Периклимена выглядит еще более высокопарно — к имени прибавляется возвышающая приставка «сверх-».

Подобные домыслы выглядят совершенно неубедительно. Это, можно сказать, вторичная мифологизация предания, уже и без того мифологизированного в классические времена Древней Греции. Матерью большинства сыновей Нестора предание называет не Евридику, а Анаксибию. Кроме того, имя «Евридика» опирается на корень «Евр-», который может служить просто указанием на восточное происхождение, а «дике» — просто «справедливость». Имя «Евридика» носит, по крайней мере, полдюжины достаточно известных персонажей мифологии и летописания Древней Греции. Существуют различные интерпретации буквального значения этого женского имени. Климен и Евридика — достаточно распространенные имена в древнегреческих генеалогиях. Их родство — под вопросом. «Климен» — то же, что и «Клеомен» — от «клеос» (слава) и «менос» (сила). «Периклимен» — почти то же, что и «Перикл», — «пери» (ради), «клеос» (слава).

В Несторе исследователь «Илиады», склонный видеть в ней литературу, получает замечательного персонажа, который очень много говорит. При этом Нестор — не немощный старик. Он не сражается, но хорошо знает военное дело, чтобы давать умные советы. И он в курсе событий, происходящих на поле боя. Он командует войсками через своих сыновей. Он даже выезжает на поле боя и правит колесницей. То есть, он стар, но не дряхл. Многоречив, но не глуп.

Поверхностный взгляд видит в Несторе лишь комментатора событий, которые происходят вне зависимости от его советов. Он просто сопровождает сюжет своими пояснениями. Но если мы полагаем, что Нестор — реальное лицо, то его слова означают активное участие в принятии решений, прежде всего, Агамемноном. Даже если часть войска непослушна приказам вождя ахейцев, решения он все-таки принимает. Нестор же при нем — главный советник. Причем, порой действующий вразрез с волей Агамемнона, которая не всегда направлена на пользу дела. Это мы видим в эпизоде отправления Диомеда и Одиссея в разведку: здесь Нестор тонкой игрой разрушает недобрые планы Агамемнона в отношении своих строптивых соратников.

Мы должны понимать, что Троянский цикл — это не прямая запись очевидцем того, что он видел собственными глазами, а свод воспоминаний очевидцев или пересказов этих воспоминаний. Ни один из них не видел картины сражений или военных советов в целом. Гомер сложил для нас вместе рассказы, либо бытовавшие в семейных преданиях, либо рассказанные уже престарелыми воинами, которые некоторые детали могли помнить очень плохо, а некоторые эпизоды войны вообще прошли мимо их глаз. Образ Нестора — это следствие передачи определенной традиции, которая пришла в «Илиаду», скорее всего, из рассказов сыновей и внуков Нестора — сверстников или старших современников Гомера. Только в семейном предании могли сохраниться сведения о многоречивости Нестора, и его рассказы о Троянской войне, которые могли начинаться так: «И вот я сказал тогда…»

Целостность образа Нестора, проходящая через всю «Илиаду», свидетельствует также о целостности задачи, которую решал автор: его волей Нестор зафиксирован во всем его своеобразии, и сложить такой образ не под силу разрозненным рапсодам, каждый из которых добавил бы в речи Нестора что-то свое.

Поскольку современные исследователи видят в Несторе только комментатора, им кажется, что Нестором «Илиада» нашпигована после того, как основной корпус поэмы уже сформировался. И поэтому, якобы, Нестор хоть и обсуждает с Агамемноном проблему примирения с Ахиллом, но не включается в посольство, которое направляется к обиженному герою. Объяснить это можно тем, что Нестор в ссоре сразу и однозначно принял сторону Агамемнона, а потому в переговорах участвовать не мог: часть обиды Ахилл перенес и на него. Но кому нужно выделить Нестора как фигуру искусственно включенную в эпос, тот говорит, что в исходном тексте роли посланников Агамемнона к Ахиллу уже были расписаны, и Нестору просто не осталось места. При этом возникает вопрос: если Нестора втиснули в «Илиаду», то что мешало втиснуть туда же и несколько строк, которые бы обеспечивали Нестору какую-либо роль в переговорах с Ахиллом?

Литературоведам Нестор нужен только как комментатор, а его включение в «Илиаду» в этом случае просто объяснить тем, что у ничтожного участника Троянской войны оказываются влиятельные потомки, которых надо ублажать рапсодам.

У «аналитиков» одна гипотеза цепляет другую — из предположения о том, что «Илиада» сложилась из многократных исправлений и дополнений разных авторов, в разные эпохи и с разными целями, может следовать все, что угодно. Поэтому Нестор становится «затычкой» в якобы имеющей место «дыре» между сценами, предшествующими «Патроклии» (XVI песня), и самой «Патроклией». Сам Патрокл оказывается совершенно излишним — тоже «затычкой», чтобы как-то оправдать невступление Ахилла в битву, когда она уже идет у ахейских кораблей. Но если авторы «Илиады» были столь свободны в выборе средств для своих целей, то почему бы им не отправить Ахилла на войну без посредства Патрокла? Подумаешь — сложившийся текст! Если в него можно вставить все, что угодно, то и убрать тоже можно все, что угодно. Но почему-то считается, что среди авторов «Илиады» были сплошь очень скромные люди. Чтобы обосновать, а не устранить из поэмы неучастие Ахилла в битве, они вводят фрагмент с Патроклом, который замещает Ахилла как командующий мирмидонцами, а также надевает доспехи Ахилла. А чтобы появилось все повествование с Патроклом, нужен Нестор, которого вставляют лишь ради того, чтобы он поуговаривал Патрокла — предложил ему именно то, что Патрокл и сделает в следующей вставке.

Нелепость подобных гипотез совершенно очевидна. Для того чтобы переписать «Илиаду» на свой манер, нужно отбросить все традиции трепетного отношения к летописанию. И тогда нет предела для фантазирования. Но древние таким свободомыслием не обладали.

Любители разоблачения «Илиады» как подделки под историю часто приводят строку с «Чаши Нестора», обнаруженной на о. Исихия близ западного побережья Италии. Автор, живший в VIII веке до н. э., пишет гекзаметром три строки о полезности сосуда Нестора для питья, после которого пьющего охватывает «страсть прекрасноувенчанной Афродиты». Скромная глиняная чашка к золотому кубку Нестора, из которого он попивает вино в сообществе Махаона, конечно, отношения не имеет. И эпитет Афродиты — необычный, не свойственный эпосу. Получается еще один «прототип» — «настоящий Нестор»? Этот вывод напрашивается из методики «аналитиков». Но логичнее считать, что в VIII веке до н. э. герои Илиады уже были общегреческими, и даже на периферии разделенного войнами и пришедшего в упадок греческого мира имя Нестора было известно, и сочетание гекзаметра с этим именем явно имеет отношение к «Илиаде». Поэтому и создание «Илиады» явно произошло задолго до появления «Чаши Нестора». Должно было пройти немало времени, чтобы «Илиада» стала общеизвестной настолько, чтобы иметь хождение вдали от главных культурных центров погибшей микенской цивилизации и поднимающейся Эллады.

«Аналитики» недоумевают, почему самые знаменитые герои в «Илиаде» не удостоились развернутого представления, и только Нестор снискал такую честь? Разрешается это недоумение у них единственным способом: Нестор — вставная фигура. Потому что, якобы, остальные «примелькались», и когда слушатели внимали рапсодам, они уже знали героев «Илиады». А вот Нестор был для всех «новичком». И, надо понимать, остался на века.

Если бы представление Нестора было вставкой, то она оказалась бы ненужной столь же быстро, как и представление других героев. Сотни лет повторять представление Нестора — это вовсе не причина его «вставленности» и необходимости в обновленной версии эпоса рассказывать слушателям о новых персонажах. Подобное представление могло быть только частью целостного текста, который был включен в свод «Илиады». Но это вовсе не что-то значительное, чтобы делать глобальные выводы об эпосе в целом. Речь идет всего о семи строках. Это слишком шаткое основание, чтобы строить на нем концепцию особости Нестора в сравнении с другими героями, которые могли иметь подобные представления в «Киприях» или других фрагментах эпического цикла, не дошедших до нас.

Ужасным для Нестора обстоятельством является домысел «аналитиков», относящих его только к афинским генеалогиям, а его отца Нелея — только к ионийским. Разумеется, «аналитики» не собираются верить ни единому слову Гомера. А коль так, то у Нестора не остается своей истории. И он лишается отца, ибо Нелей ориентирован на символику Аида и Ионию, а Нестор — на Посейдона, коней и Афины. Все это, собранное в кучу, приводит «аналитиков» к выводу, что в Ионии не знали никакого Нестора. И даже убийство Нелея с сыновьями обходится без Нестора! Потому что его Геракл почему-то не убил. Почему? Потому что «его не было», «он был вставлен потом». И даже когда истории о былых битвах рассказывает определенно Нестор, «аналитики» стремятся у него всю славу отнять и объявить, что изначально все это были легенды о подвигах Нелея! Откуда следует такое немилосердное отношение к Нестору? Ниоткуда. Разве что из ненависти к Гомеру. Которая выглядит совершенно иррационально и походит на что-то некрофильское.

Историчность Нестора подтверждается тем, что его предыстория лишь обозначается в эпосе. То есть, как историческая личность он сформирован не эпосом, а реальными событиями, о которых сам рассказывает в «Илиаде» довольно подробно. Нестор — «конник геренский». Славу искусного конника Нестор не раз подтверждает и в «Илиаде». Он вывозит с поля боя раненного Махаона, он берет на себя роль возницы, спасая раненного Диомеда, он дает советы по управлению колесницами на состязаниях во время погребальных игр по Патроклу. И при этом главное божество Пилоса, вотчины Нестора, — Посейдон, чья мифологическая роль предполагает укрощение коней и покровительство конникам.

Что же значит эпитет в целом — «конник геренский»? Он явно связан с подвигами, которые совершены задолго до Троянской войны. Что же это были за подвиги, и где находятся Герены, давшие устойчивый и многократно повторенный эпитет Нестору? Гесиод полагает, что в мессенской Герении Нестор скрылся от гнева Геракла, убившего его отца и братьев. Страбон также упоминает Герены Мессенские, но также и Элидские. Стефан Византийский знает Герен на Лесбосе. Ионийские «герены» (дары) мы должны отставить, поскольку Нестор — персонаж истории, проходившей задолго до переселения ахейцев в Ионию. «Гиппота герениос» не стоит считать эолийским диалектом — этот диалект сохранил древнюю форму слов, тем и отличаясь от других диалектов, возникших через века после Троянской войны. К большому сожалению, язык Гомера стараются подверстать под диалекты, хотя язык гомеровского эпоса явно до-диалектный и содержит в себе элементы всех диалектов. Микенские таблички свидетельствуют о близости эолийского диалекта к языку микенских греков.

В рассказах Нестора звучит история Пелопоннеса, упоминаются многие реально существовавшие топонимы, реалистично и без прикрас описываются события войн и мирной жизни. Но «аналитики» умудряются даже пилосское происхождение Нестора поставить под вопрос. Потому что известны три Пилоса, в которых путались сами древние греки. Вот только в каком Пилосе правил Нестор, для греков было совершенно ясно. Во-первых, он находится в Мессении; во-вторых, — на берегу моря. Этого достаточно, потому что из других Пилосов один находился в Трифилии — у моря в южной части Элиды, а другой в Элиде и вдали от моря.

Не оставляет никаких сомнений расположение Пилоса Нестора, поскольку в «Одиссее» Телемах едет в Спарту и обратно, затрачивая в одну сторону менее дня пути. Археология также подтвердила, что «классический» Пилос размещен на месте Пилоса микенских времен — дворец Нестора раскопан вблизи известного классическим грекам Пилоса. Что касается прибрежной встречи Нестора и Телемаха, то здесь вполне могла быть портовая резиденция царя — как для встреч гостей, так и для принесения жертв Посейдону, которые увидел сын Одиссея.

При полной ясности вопроса о Пилосе, «аналитики» берут в помощники Страбона, но тот как раз противился тому, чтобы несторов Пилос размещать в Трифилии. При этом им приводится маршрут плавания Телемаха на Итаку и делается вывод, что несторов Пилос никак не мог быть в Элиде. Современным аналитикам кажется, что перечисляются «не те» населенные пункты, если бы Телемах плыл из Мессении. Но в Трифилии нет никакого дворца, никаких признаков царской власти. Археология дает однозначный ответ. Что же касается изысков современных исследователей, то их размышления — только догадки, которые разбиваются их же оружием. Если Пилосов несколько, то и другие населенные пункты, о которых писано в «Одиссее», могли менять места, путая историков и даже современников. Если может быть путаница с Пилосами, множество повторов в названиях других городов тоже не исключено.

Подобным же образом «расшиваются» проблемы и с рассказами Нестора в «Илиаде». Река Иордан у Нестора течет у крепости Феи, где происходит битва, а у Страбона эта река оказывается севернее Трифилии. Где проблема? Или пилосцы до Элиды дойти не смогли? Конечно, смогли: мессенские пилосцы наверняка пытались закрепиться именно в одноименных городах в Элиде, с которыми имели какое-то родство.

Нестор рассказывает о войне с Элидой на реке Алфей, которая считается строго принадлежащей Элиде. Алфей, согласно «Илиаде» течет по пилоской земле. И что тогда? Стремление опровергнуть Гомера подсказывает: тогда Пилос находится в Элиде, в ее южной провинции. А что подсказывает сам Гомер? Что земли мессенского Пилоса простирались до Элиды, и Трифилия была спорной областью, за которую и воевал отец Нестора Нелей.

Границы царства Нестора неясны, и даже контроль за своими землями у него неполный — Агамемнон готов уступить часть из них Ахиллу, не спрашивая Нестора. Шесть городов, включая Феру, расположены на берегу Мессенского залива. Разумно предполагать, что Пилос находился неподалеку, а не в Элиде. Фера — как раз тот самый город, через который лежал путь Телемаха из Пилоса в Спарту и обратно. При этом ко времени его поездки Фера уже определенно обособилась от Пилоса, и в ней правит Диокл — возможно, зависимый от Нестора. Также имя Диокла мельком касается Троянской войны, где упомянуты ее участники — сыновья Диокла.

В «Одиссее» Телемах последовательно миновал Круны, Халкис, мыс Феи и прибыл на Итаку. Почему же не перечислены другие прибрежные города? «Аналитики» отвечают: потому что он плыл из Трифилии, которая ближе к Итаке. Но можно утверждать и иное: учету подлежат только те местечки, которые Телемах минует в прямой видимости, когда проплывает вдоль побережья Элиды. Страбон прямо указывает, что плавание от Пилоса Элейского должно было иметь иное описание: перечисленные местечки должны были следовать в обратном порядке. Также Страбон отвергает Пилос в Элиде как резиденцию Нестора, когда анализирует войну с эпеянами. Не получается «аналитикам» взять себе в помощники Страбона!

Нам осталось разбить последний довод «аналитиков» — о том, что Нелей, отец Нестора, тоже привязан не к Мессении, а к Трифилии. Нелей числится сыном бога реки Энипея, а река эта — северный приток Алфея. Мать же Нелея — Тиро — по легенде связана с Олимпией, что в Элиде. Что же здесь противоречит существованию царского города в Пилосе Мессенском? Ничего. Нелей считается как раз основателем этого города. И, может быть, Элейские «пилосы» старше Мессенского, но царский дом все же в период Троянской войны и событий «Одиссеи» оказался в Пилосе на побережье, а не в Трифилиии.

Мы вновь сталкиваемся с противоречием между статичным и динамичным видением древней истории. «Аналитика», при всей ее страсти к новациям, предполагает мир древних застывшим — как будто в нем не происходит никаких движений. Отсюда и кажущиеся противоречия: происходящее в разное время будто бы происходит одновременно, происходящее в разных местах — совмещается в одной точке пространства.

Ахилл реальный и обожествленный

«Илиада» знает Ахилла как главного героя. Но деятельность Ахилла продолжается и после финальных эпизодов, и значительное число связанных с ним событий Гомером проигнорировано. Почему же Гомер не продолжил свое повествование до смерти героя, когда ему и следовало бы воздать посмертную славу, к которой он так стремился? Если наше предположение о том, что «гнев Ахилла» последующими составителями песен Гомера переставлен из середины в начало поэмы при сшивании разрозненных песен, то становится понятным, что Ахилл вовсе не был предметом первоочередного внимания автора «Илиады». Завершение поэмы похоронами Гектора указывает именно на него как на главного героя.

Но это все — литературная сторона эпоса. История Ахиллом не начинается и им не заканчивается. При главенстве фигуры Гектора и нравоучении на фоне исторических событий все же фигура Ахилла оказывается при реконструкции Троянской войны не менее существенной. Да, Ахилл не снискал себе славы в глазах поэта, пока разорял острова и малые города Троады. Но он был прославлен этим в ахейском войске — до такой степени, что значительная его часть фактически вышла из подчинения верховного вождя Агамемнона и вступила в битву только по приказу Ахилла. В троянском войске мы не видим ничего подобного. С самого начала войны и до своей смерти Гектор играет роль полководца. Встречаются и упреки в его адрес (например, со стороны ликийского царя Сарпедона, чей статус вне поля боя выше, чем у Гектора), но никакой оппозиции ему в троянском войске нет, и сам он не вступает в какой-либо конфликт со своим отцом Приамом. Ахилл же не имеет изначально, а приобретает роль полководца, переняв у Агамемнона неформальное лидерство и изменив тем самым исторический сюжет. Если бы не это, ахейское войско давно бы покинуло Троаду.

Ахилл командует лишь частью ахейского войска, но постепенно отстраняет Агамемнона от ведущей роли, и поэтому по статусу он ниже Гектора, чье лидерство в ахейском войске неоспоримо. Но Ахилл — царь, правитель своего народа, а Гектор — царевич, которому не очень охотно подчиняются цари союзных троянцам народов. При этом Ахилл меняет течение войны своими решениями — сначала не участвовать в битвах, а потом смирить свою обиду и вернуться к общему делу ахейцев. С точки зрения литературы, Ахилл интересен как причина поворотов сюжета «Илиады». Гектор же в сюжете менее ярок, но его нравственная позиция, намного выше и интереснее сюжетной линии. Историческая реконструкция фактически уравнивает героев, но не устраняет существенной разницы в мотивах их поведения, влияющих на ход Троянской войны.

Как и почти для всех героев «Илиады», для имени «Ахилл» найдена греческая этимология. Считается, что «Ахилл» происходит от «ахос» — горе, страдание. Этот домысел подкрепляется также происхождением названия царства Ахилла — Фтии. Греческий глагол «фтио» означает «гибну». Якобы, от «ахос» произошло и имя племени ахейцев. Мы же предполагаем, что имя Ахилла — не «горемыка» (а то и «неудачник»), а, напротив, — нечто угрожающее. Ахиллеус-Ахиллеос означает ахослаос. «Лаос» — народ. То есть Ахиллес — губитель народов, несущий им горе? Почему не «демос» и не «этнос»? «Демос» — это понятие политическое. Не все население — демос. Только то, которое обладает политическими правами, не всегда следующими законам родства (как и было в классической Греции). «Этнос» — это термин, применимый ко всем народам или к народу во всех его поколениях. А «лаос», скорее всего, означает население данной страны в данное время. Таким образом, Ахиллес — гроза для своего народа, народа своего царства. Что соответствует его судьбе: унаследуй он царство от отца (если бы он предпочел отплыть домой из-под Трои) — мог бы стать грозой для своего народа и для соседей.

Кстати, это соображение разрешает соотнесение имени Ахиллеус со старшим поколением участников Троянской войны или их отцов (Одиссеус, Идоменеус, Нелеус и так далее). В данном случае совпадение окончания с присущим поколению отцов связано просто с созвучием «лаос» с соответствующим окончанием. И тогда нет оснований домысливать какое-то дотроянское происхождение славы Ахилла, который, якобы, гораздо старше, чем гомеровский Ахилл.

Попытки представить Ахилла деятелем каких-то неведомых времен, которого просто использовали для выдумывания эпоса, не имевшего ничего общего с Троянской войной, основаны всего лишь на присутствии в кносских и пилосских табличках микенского имени А-ки-ре-у. Причем, это имя, распространенное вовсе не среди царей и аристократии, а вполне обычное. Причем же здесь былинный богатырь Ахиллес? Из какой он былины? Кроме Троянской войны, нам не известно никаких событий, откуда мог быть почерпнут миф, чтобы вставить его в эпос. Почему же Ахилл неисторичен? Только потому, что известна не одна, а несколько могил? Так ведь древние зачастую производили перезахоронение праха (обугленных на погребальном костре костей) или вовсе сооружали кенотаф — пустую могилу в честь героя. Поэтому множественность могил Ахилла — его курган под Троей и могилы на Балканском полуострове — никак не могут разрушить образ реального воина и вождя.

Столь же нелепо считать включение фессалийских племен в Каталог кораблей подложным — будто бы, приписанным к остальному списку, придерживающегося правила «с севера на юг». Ахилл и все фессалийцы по сюжету «Илиады» состоят в ахейском войске несколько обособленно. И это — одна из причин того что Ахилл мог уклоняться от участия в сражениях. Его лидерство среди племен Фессалии давало ему статус более высокий, чем у остальных вождей, подчиненных Агамемнону. Вполне возможно, перечень кораблей составлялся не сразу, а по мере присоединения племен к ахейскому войску. И образование флотилии произошло в два этапа. Именно это предопределило особенность Каталога, а вовсе не примитивный подлог, который был бы разоблачен любым певцом, оказавшимся в курсе событий Троянской войны и зарабатывавшим себе на жизнь поэтизированными рассказами о них.

Вопрос о том, почему культ Ахилла не был распространен в его родной Фтии, решается также без труда. Ахилл сгинул на чужбине, а на родине не совершил ничего заметного. Собственно, вся его жизнь с ранней юности прошла под Троей. И славу Ахиллу могли принести в ахейский мир только рассказы воинов. Фессалийские вожди почти сплошь погибли, поэтому культа Ахилла в Фессалии и не могло быть. С некоторыми ахейскими вождями он был в ссоре, и они вряд ли могли быть основателями его культа. Поэтому культ Ахилла возник не в привязке к Фессалии и учрежден участниками Троянской войны из разных земель.

Где же был культ Ахилла? Разумеется, в Эпире, где правил после Троянской войны его сын Неоптолем. Разумеется, в Спарте, куда невредимым вернулся Менелай. Конечно, у мыса Сигей при входе в Геллеспонт, где был размещен курган Ахилла — первое место упокоения его останков. В ионийских Эрифрах культ Ахилла связан с выходцами с Крита, и его там мог основать Идоменей или его воины.

В «Илиаде» Ахилл не выступает как вождь фтиян. Его отряд собран из другого народа — из мирмидонян, которые локализуются в мифах на о. Эгина. В то же время, мирмидоняне — скорее всего — даже и не народ, а некое обозначение отряда профессиональных воинов — пиратов и наемников. Разумеется, во Фтии никто не прославил бы Ахилла — ведь оттуда и воинов-то под Трою не направили.

Изощренная мысль «аналитиков» ищет лишь предлога, чтобы расчленить историю и дематериализовать героя. Раз Ахилл связан с мирмидонцами, то, якобы, должен жить с ними на Эгине. Если же его там не обнаруживается, значит, герой выдуман. Тем более, он нереален, потому что в мифе говорится о его рождении от морской богини Фетиды. Если там так говорится, то ничего реального в Ахилле быть не может. Как будто миф — это ложь, а не зашифрованная реальность!

Столь же нелепа и логика дематериализации отца Ахилла Пелея, царя Фтии. Раз предание его встречает в разных местах, то во Фтии он может появиться только после некоего переселения. В то же время, логика мифа такова: не рассказывать о нереальном. В мифе не может быть придуманного. Но может быть иносказательное — зашифровка реальности, которую мы теперь вынуждены расшифровывать, но не отбрасывать.

Если Пелей встречается в Этолии, Фарсале и Иолке, то миф об этом говорит. Если во Фтии с Пелеем не происходит ничего примечательного, то миф об этом молчит, ибо непримечательное для мифа несущественно. Но «аналитика» выводит из этого умолчания очередной «прототип», который никак не связан с периодом Троянской войны. Переселение Пелея относится к возвышению Фессалии в более поздние времена.

Устойчивый эпитет Ахилла — «быстроногий». Но в Троянской войне Ахилл никакой быстроногости не демонстрирует. В качестве иронии над Ахиллом известен парадокс Зенона Элейского (V в. до н. э): Ахилл не может догнать черепаху, потому что пока он пробегает разделяющее их расстояние, черепаха проползает еще немного. Затем умозаключение повторяется относительно новой ситуации, полностью идентичной предыдущей. Таким образом, черепаху догнать невозможно. На месте Ахилла в этом парадоксе мог быть кто угодно, в том числе и безымянный человек. Но Зенон назвал именно Ахилла, иронизируя над эпитетом «быстроногий». В реальности Ахилл совсем не быстроног. Откуда же его эпитет? Нас это не может озадачивать, коль скоро информации об этом нет. Эпитет мог сложиться еще в самом начале войны, когда юный Ахилл победил на каких-нибудь состязаниях в беге. Поскольку ничего более заметного и славного за ним не числилось, старый эпитет ничем не был вытеснен и достался Гомеру. Также Ахилл «быстроногий», потому что его надо отличать от других Ахиллов микенских времен, которые могли быть известны тогдашним слушателям и читателям (подчеркнем: и читателям!) «Илиады».

Древние тоже были поставлены в тупик эпитетом, которому нет подтверждения. Отсюда — последующий миф о том, что воспитатель Ахилла кентавр Хирон научил его охотиться без оружия, догоняя дичь, хватая ее точно как хищник. Именно так и складываются мифы — чтобы объяснить непонятную реальность. А вовсе не для того, чтобы ее заместить. Это современные «аналитические» мифы подменяют реальность, в том числе и мифологическую.

Мифологизация в «Илиаде» довольно очевидна — как украшение на фоне реальных событий и обстоятельств. Неуязвимость Ахилла объясняется тем, что он выкупан матерью в подземной реке Стикс. Межу тем, другие боги тоже могли бы сотворить подобное, но почему-то подобных купаний дети богов не удостоились. Почему? Миф не отвечает — он не чувствителен к противоречиям. Мифу надо лишь объяснить, почему Ахилл погиб от ранения стрелой в ногу. И почему его не удавалось поразить в другие части тела. Хотя и здесь видим противоречия: Ахилл не раз был ранен на поле боя. Может быть, другие воины, получив такие ранения, умирали? Ведь в ту пору медицина и дезинфекция не были развиты. Ахилл неуязвим, потому что оказался живым после получения множества ранений.

Божественное происхождение миф приписывает и доспехам Ахилла. Это было единственным способом объяснить их особую прочность. Реальность же такова: Ахилл владел бронзовыми доспехами, в то время как подавляющее большинство воинов были облачены в медь.

Утверждая свою божественность, Ахилл сражается с богом реки Ксанфом. На самом деле паводок тащит его и может утопить. Ахилл спасается. На языке мифа — побеждает бога реки. То есть, саму реку.

Глас Ахилла настолько мощен, что сравнится только с криком богов, которым те потрясают пространство. И это объяснение того, почему троянцы не штурмуют частокол ахейцев. Гомер это может объяснить только вмешательством божественной мощи героя, выраженной в его крике. Реально же троянцы измождены битвой и должны остановиться, чтобы собраться с силами. Тем более, что день завершен, и наступают сумерки.

Наконец, в мифе объясняется, куда девался прах Ахилла. Он не мог просто исчезнуть, потеряться. Если его тела нет в многочисленных могилах, то остается обнаружить Ахилла в царстве мертвых. О чем и сообщается в «Одиссее». Там и его могила. Не в Аиде, разумеется, а на острове Левка (Белый) в устье Истра (Дуная). Там же миф дает ему в жены Ифигению, дочь Агамемнона, которая вроде бы принесена в жертву перед Троянской войной, но чудом перенесена в Тавриду. Два неизвестно куда пропавших персонажа после смерти образовали супружескую пару. Это вполне логично для мифа.

По другой версии Ахиллу посмертно досталась в жены Поликсена — принесенная в жертву ахейская пленница, дочь Приама. Почему-то ее имя переводят как «приемлющая многих», что заставляет подозревать ее в «легком поведении». Конечно, «ксенические связи» — это свидетельство о контактах с чужаками, которым оказывается гостеприимство. Но все-таки «ксен» — это чужой. Поэтому казненная девственницей Поликсена — скорее, именована как «отвергнувшая многих», отказавшая чужакам. Или же, если это не прозвище, а имя от рождения, то «многогостеприимная», иначе говоря, хлебосольная.

«Аналитика» все переворачивает вверх дном. Ахилла объявляют богом, потом низводят до героя в Троянской войне, а потом обнаруживают культ, якобы имеющий отношение не к реальному герою Троянской войны, а к выдуманному богу. Если кто-то из древних (Дион Хрисостом) услышал фразу, что богом Ольвии был Понтарх Ахилл, то «аналитик» считает, что непременно и тринадцать веков до того Ахилл — только морской бог, а вовсе не исторический персонаж. Микенские таблички — предположительно — содержат имя Ахилла, но это имя обычных людей. Значит, не богов. Скорее всего, богом в Причерноморье Ахилла назвали по недоразумению или в память о древнем Ахилле, помянутом в сильно искаженном предании.

В Греции был культ героя Ахилла, но не бога. И существовал он только там, где сохранилась преемственность предания о Троянской войне, идущая от ее участников. Учитывая очевидность героического, а не божественного культа, «аналитика» пытается придумать «бесплотного героя» — некоего полубога, которому нет никакого аналога среди действующих лиц земной истории. Мол, был некий герой, культ которого в Троаду завезли эолийские колонисты, а там он перекочевал в эпос, где нашел своего противника — никак не связанного с ним в жизни Агамемнона. При этом эпос уже был готов, и Ахилла туда впихивали так, чтобы не повредить уже разработанные части. И для этого придумали «гнев Ахилла», объясняющий, почему героя нет в большей части повествования.

Такие смехотворные гипотезы почему-то считаются научными и всерьез излагаются и обсуждаются. На самом деле естественным является мифологизация образа реального человека, а не приобщение к реальному историческому лицу некоего заранее существовавшего мифического содержания. Сначала эпос, а потом миф, а не наоборот!

Аякс Великий

Аякс предстает в «Илиаде» не только в качестве воина. Привычная литературная форма восприятия гомеровского эпоса преподносит нам его как не слишком умного великана — второго по воинской доблести после Ахилла. В то же время, Аякс постоянно руководит флангом ахейского войска, и почти всегда на этом фланге ахейцы имеют успех. Ахилл же прославляется грабежами малых городов Троады, а в большую битву включается только в финале «Илиады». Аякс выносит тело погибшего Ахилла из битвы и — как его друг и первенствующий в доблести — претендует на его доспехи. Проиграв тяжбу с Одиссеем, Аякс — по не очень внятной древней версии — впадает в ярость и убивает себя, бросившись на меч. При этом его хоронят не на погребальном костре, а в саркофаге (деревянном гробу), в земляной могиле — возможно, в гробнице, которую удалось соорудить во время перемирия. Обычно же в условиях войны на чужбине ахейцы используют кремацию — сооружать гробницы в обстановке войны просто невозможно. Тем более, в чужой земле, где гробница может быть разграблена вчерашними врагами.

Аякс руководит значительной частью войска ахейцев, выдвинувшись в полководцы в течение войны. Его собственные воины уместились всего в 12 кораблях. О его саламинском отряде или каких-то сподвижниках в эпосе нет сведений. Видимо, роль Аякса оказалась гораздо выше, чем его статус в начале Троянской войны.

Одной из загадок Аякса является отсутствие у него колесницы — неизменного атрибута для всех остальных героев сражений под Троей. Эта загадка разрешается просто: Аякс получает преимущество над противником за счет огромного щита, который не может быть транспортирован колесницей. Видимо, Аякс также отличался могучим телосложением, и в стандартной колеснице ему было не развернуться. В целом колесница при сражении в стесненном пространстве — скорее демонстрация статуса и дань традиции. То и другое для Аякса оказывается неважным, и он просто избавляется от того, что мешает его победам в бою.

Щит Аякса, скорее не носился, а переставлялся с места на место. Но это обстоятельство совершенно напрасно приобщают к отчеству Аякса — Теламонид, которое уже у древних интерпретировалось как указание на деталь щита, его ременную перевязь. Сын же героя Эврисак вполне логично назван по признакам, характеризующим его отца — «широкий щит» (но также, вполне возможно, и «восточный щит»). А «теламон» — это не только «перевязь», но и «опора», «держатель». Тelamones — это мужские кариатиды, атланты. Из греческого этот архитектурный термин перекочевал в латынь.

Род Аякса происходит c соседнего с Саламином о. Эгина. Эгина — имя его прабабки, сына которой Аяка (Эака) считали сыном Зевса. Известен культ Аяка по берегам и островам Саронического залива. Созвучие с именем прадеда для Аякса не является случайным. Это Аяк-младший — подобнен своему предку и назван тем же именем, но в уменьшительно-ласкательном звучании. Желание совместить два родовых имени и выдать его одному носителю может только спутать все на свете, и эта вольность не решит ни одной проблемы — ни хронографической, ни династической. Напротив, устранение Теломона из генеалогии убивает также родовую историю Ахилла. Тем не менее, подобные операции очень популярны среди «аналитиков» — соединение несоединимого и разъединение неразъединимого. От этого на месте истории, которая подлежит реконструкции, остаются только разрозненные черепки недостоверного знания.

Тот же результат будет и от «догадки», что отчество Аякса — вовсе не отчество, а эпитет, превратившийся в отчество. Все обоснование в данном случае покоится на неразрывной связи имени и отчества с именем Аякса. Считается, что это и есть доказательство указанного превращения. Действительно, отдельно «Теламонид» в отношении Аякса не употребляется (как, к примеру, для Ахилла — Пелид). Но это потому что при таком наименовании (только по отчеству) в контексте можно спутать Аякса с его единокровным братом Тевкром, который тоже Теламонид.

Фантазийное объединение Аякса Великого и Аякса Малого Ойлида, которое допускают некоторые «аналитики», ничем не обосновано. Ссылка есть лишь на употребление в «Илиаде» имени Аякса без уточнения, о каком Аяксе идет речь. Но это вполне ясно из контекста. Вводить в литературное произведение двух одноименных героев было бы странной затеей. Скорее существование двух одноименных персонажей подтверждает историчность событий «Илиады», а не попытки каких-то выживших из ума рапсодов разделить надвое некогда единый образ, придав обрубкам противоположные свойства. Если даже у каких-то греческих племен были культы одноименных героев, то они уж точно не позволили бы им соединиться в один культ, где неясно, велик ли ростом культовый герой или мал, орудует ли копьем или предпочитает лук, имеет огромный щит или лишен его, имел одних родителей или других.

В преданиях множество одноименных героев (и в микенских табличках — тоже), и в древности иногда возникала путаница — события жизни одного приписывали другому. Но почти все ошибки можно исправить и составить непротиворечивые генеалогии. При этом надо отметить, что древние тоже стремились вовсе не к смешению одноименных персонажей, если знали, что они происходят из разных местностей и имели разных родителей.

Текмесса с телом Аякса

Перед поединком с Гектором ахейские герои бросают жребий, и среди них — оба Аякса. Ахейцы молятся, чтобы жребий выпал на Аякса. На какого — не сказано. И это становится поводом, чтобы «аналитики» соединяли несоединимое: мол, изначально существовал лишь один Аякс. На самом деле контекст говорит о том, что ахейцы могли желать именно выпадения жребия Аякса Теламонида. Только он мог противостоять Гектору. Все остальные герои (в отсутствие Ахилла) были просто обречены на поражение. Поэтому ахейцы молились о победе, а не о некоем двуликом Аяксе, которым иногда пытаются заменить персонажей «Илиады».

Противостояние Гектора и Аякса в «Илиаде» происходит многократно. Они видят друг друга в битве восемь раз. Что дает основание «аналитикам» считать, что это повторяющийся сюжет, основанный на каком-то фольклорном предании о соперничестве двух героев. Почему к факту «Илиады» надо присовокупить некий фольклорный подтекст — неясно. Многолетняя война сталкивала полководцев с одной и с другой стороны. Гектор имел обыкновение обходить все войска троянцев и союзников, а Аякс командовал одним из флангов ахейцев. Поэтому они не могли не встречаться. А встречаясь — не вступать в битву. Потому что обычай войны тех времен требовал от полководца не только руководства войсками, но и участия в битве в первых рядах. Даже если Гектор уклонялся от столкновения с сильнейшими воинами врага, он понимал, что постоянно делать это он не может. Слава воина была основанием для руководства другими воинами, и без нее слушаться полководца не стали бы.

Ритуальный поединок между Гектором и Аяксом был прерван наступлением сумерек и отмечен к этому моменту существенным преимуществом Аякса. Понятно, что в данном случае сражение до смерти могло быть не в интересах той и другой стороны, поскольку это возобновило бы войну, а не обеспечило перемирие. И тогда множество павших до этого воинов невозможно было бы захоронить. Поэтому поединок прекращается, может быть, и с целью не дать Аяксу развить преимущество и добить Гектора. Преимущество интерпретируется как окончательная победа, поэтому поединок и не возобновляется на следующий день.

Кстати, ранение колен Гектора после поражения его щита камнем, пущенным Аяксом, говорит о том, что Гектор тоже пользовался огромным щитом, который закрывал его от шеи до лодыжек. Может быть, ранение было связано с ударом нижнего края щита о колена воина, а вовсе не проникновением камня сквозь щит, что в реальности просто невозможно. И в другой раз камень Аякса пробивает щит Гектора и ранит его в грудь. И если считать, что камнем можно пробить щит, который пробьет не всякое копье, то это тоже невероятно. Кроме того в этом случае скорее поражена должна быть рука, удерживающая щит. Возможно, и тут камень, который не может соревноваться с пробивающей способностью копья, только разворачивает щит — так, что его край ударяет воина в грудь.

После ритуальной схватки герои обмениваются дарами: между ними нет ненависти. Это разительно контрастирует с отношением Ахилла к Гектору. Ахилл на естественную в битве гибель своего друга Патрокла отвечает таким взрывом мстительного гнева, который невозможно совместить ни с какими обычаями войны. Поэтому Аякс и Гектор — это эпические герои в полном смысле слова, а Ахилл — скорее утверждает новый облик героя, соответствующий периоду затяжных войн, в которых обычаи прежних времен рушатся, и взаимные зверства очень быстро истребляют цивилизацию.

Аякс — один из самых популярных персонажей греческой вазописи. Пока первенство в искусстве вазописи было за Пелопоннесом, его изображения привязаны к полуострову. Доминирование Афин привело к массовому производству керамики с изображением Аякса в Аттике. Из этого можно было бы сделать вывод, что Аякс стал для афинян политической фигурой в борьбе с Мегарами за право владения Саламином, но скорее здесь налицо лишь переход первенства от Пелопоннеса (в архаике) к Афинам (в классический период).

Отметим, что вазопись классического периода не дает нам представлений ни о каких-то исключительных физических качествах Аякса, ни о его огромном щите. Изображение воинов достаточно стандартные — и по вооружению, и по телесным габаритам. Заметно отличаются только изображения союзников троянцев — ликийцев, фракийцев, у которых характерные головные уборы и доспехи.

Недоумения возникают по поводу большого щита «сакос», под которым понимают то щит «башенного типа» (у Аякса), то беотийский щит — изначально круглый, но с выбранными по сторонам фрагментами, делающими его подобными «восьмерке». И такой беотийский щит напоминает микенские «восьмерки» в рост человека. Понятно, что все эти щиты имеют не какое-то региональное происхождение (даже если в «Илиаде» сообщается о беотийском происхождении щита Ахилла), а общемикенское. Более позднее изображение беотийского щита на эллинистических монетах (как символа Беотийского союза), конечно, дань традиции, а вовсе не память об Аяксе. Аякс имел щит другой формы — башенной.

Беотийская монета с изображением щита

Во многом восприятие Аякса у древних греков сложилось случайно — в связи с морским сражением у о. Саламин в 480 г. до н. э., когда греки разгромили персидский флот. Аякса вспоминали как местночтимого героя и победу связывали с его помощью. Также культ Аякса был известен у локров в Италии. Но во всем этом нет ничего необычного: обожествление гомеровских героев в классическую эпоху было повсеместным. Впрочем, здесь мы имеем культ Аякса Локрийского, который как раз в позднем времена смешал двух Аяксов — в меру забвения эпоса, которое сегодня пытаются повторить «аналитики», доказывая, что такое смешение было изначально.

Греческие трагики домысливали Гомера — так занимательно, что сегодняшние «аналитики» считают эти домыслы совершенно точным знанием. А именно, например, что Аякс покончил с собой тем самым мечом, который как дар был вручен ему Гектором. Ну а труп Гектора, разумеется, волочился за колесницей Ахилла, привязанный поясом, подаренным Аяксом. «Аналитики» свято верят Софоклу, но наотрез отказываются верить Гомеру, у которого ничего подобного не упоминается. Мы же предпочитаем не путать историю и литературу и продолжаем верить Гомеру.

Одиссей многострадальный

Одиссею досталось не только от богов, но и от последующих эпох. Как звучало его имя во времена Гомера, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Привычное для Гомера «Одусеус» может происходить от указательного местоимения «этот» или «вот этот» — о-де или э-де. Или от «одитас» — путник, путешественник («одос» — дорога, путешествие). Это вполне соответствует литературному образу. Что не спасло имя Одиссея от диалектных искажений, которые могли возникать также и из-за неправильного чтения. В Средней Греции бытовало «Олуттеус», на Пелопоннесе — Олиссеус (фратрия олиссеидов), у этрусков — «Утусе», у италийцев — «Уликсес». От латыни к русскому звучит уже «Улисс». Все эти искажения могли возникнуть только в течение длительного времени, что подтверждает древность гомеровского эпоса, далеко отстоящего от классических времен Древней Греции.

Трагедии классического периода Древней Греции — неисчерпаемый источник для «опровержений» Гомера. Литературу, которая использовала эпос Гомера и добавляла отсутствующие в нем фрагменты для реализации художественного замысла, направляют против истории. Укоризна Аякса в отношении Одиссея во время суда по поводу доспехов Ахилла в обрывке не дошедшего до наших дней произведения Еврипида содержит утверждение-вопрос: «Но Антиклея уступила Сизифу / А не она ли мать, тебя родившая?» Подобные же намеки, что Антиклея вступила в связь с Сизифом незадолго до брака с Лаэртом, имеются также у Софокла. Никаких свидетельств подобного рода вне литературного творчества не существует — разве что упоминание этой версии у Гигина. Но даже Нестору Сизиф приходится дедом. Или речь идет вообще о другом Сизифе, о котором нам ничего не известно. Впрочем, официальное родословие Одиссея в любом случае следует от Лаэрта, а отчаянные попытки уязвить его со стороны литературных героев не имеют отношения к исторической правде. У Гомера и Гесиода Одиссей называется только сыном Лаэрта.

Нас больше интересует другое: почему Одиссей считался царем Итаки при живом Лаэрте? И почему Лаэрт оказывается в столь бедственном положении в отсутствие Одиссея — работает в саду вместе со своими рабами. При этом толком неясно, кто осуществляет власть на Итаке. Телемах может собрать народное собрание, но оно бессильно перед наглостью группировки женихов Пенелопы, чей новый муж, надо полагать, должен унаследовать царские полномочия, обойдя при этом Телемаха.

По первой проблеме мы можем лишь высказать предположение, что Лаэрт оставался царем, но не Итаки, а «не только Итаки» — формально подчинял себе группу территорий, определил сыну в удел Итаку, но был низложен и оказался при сыне — на подконтрольном ему острове. Поскольку зачастую наследование в эпоху Троянской войны шло не к сыну, а к более старшему и славному зятю, то предполагаемая гибель Одиссея открывала возможность женихам Пенелопы претендовать на царство Лаэрта — вместе с Итакой. Таким образом, Телемах лишался одновременно и отцовского, и дедовского наследия.

Правда, следуя логике наследования от зятя, Одиссей должен был стать царем, женившись на Пенелопе, дочери Икария. К Итаке Икарий точно не имеет отношения. Но где же тогда наследство Одиссея в Аркадии или в Лаконии — в землях Икария? Икарий — единоутробный брат Тиндарея, тестя Агамемнона и Менелая. И это значит, что его династический статус в Пелопоннесе очень высок. Неслучайно к нему возводятся спартанские геналогии. Аполлодор определяет царство Икария в Акарнании — материковой части Греции как раз напротив Итаки, где он оказался как колонист после изгнания из Спарты Гиппокоонтом. Таким образом, даже при наличии у Икария сыновей, Одиссей мог претендовать на его престол. Но он уже был царем, и поэтому его претензии не могли играть никакой роли — фаворитом при живом царе он не был также и по причине своего долгого отсутствия на войне. Икарию, скорее всего, наследовал его сын Левкадий, получивший имя как эпоним о. Левкады близ Акарнании.

Догадки о том, что Икарий и Икар — это одно лицо, а о. Икария и омывающее его Икарийское море близ малоазиатского побережья, мы оставим «аналитикам». Здесь налицо явное совмещение двух не связанных между собой сюжетов — эпического и мифического. Также, как не связаны между собой Левкадий и о. Левка, где предание размещает души умерших. И тем более, все это не имеет отношения к Одиссею, и никакие спекуляции с созвучными или даже тождественными именами и топонимами не прибавляют к образу Одиссея ровным счетом ничего.

Соблазн «аналитика» состоит в том, что ему хочется не столько приобщиться к древнему эпосу, но и возвыситься над его автором, уличив его в противоречиях. Не объяснив непонятное, а сделав непонятное абсурдным. Мы не только не будем следовать такому подходу, но и намерены считать его антинаучным и даже безнравственным.

Одиссей стал самым популярным персонажем Троянской войны только потому, что о нем сложена «Одиссея», в которой гораздо больше литературного, чем летописного жанра. И этим «Одиссея» отличается от «Илиады». Занимательность «Одиссеи» очевидна и в наши времена — сказочный мотив в ней знаком каждому, кто хотя бы слышал имя Гомера. И для аналитика исключительность Одиссея — очень удобное обстоятельство, чтобы забрать его из «Илиады» — якобы, как инородное тело, как отблеск литературного сюжета, которые запечатлен в эпосе о Троянской войне. Мол, это результат популярности литературного героя — скорее всего, просто выдуманного ради развлечения публики.

Если считать, что «Одиссея» — просто любопытная выдумка, и что все упоминания Одиссея в «Илиаде» оттуда нужно удалить, — вся история рассыпается. К чему тогда деятельность «аналитика»? Мы уже предлагали представить себе археолога, который вместо того, чтобы тщательно склеивать обнаруженные черепки древних керамических сосудов, начинает разбивать вдребезги даже относительно целые их части. Это выглядит абсурдным. Но столь же абсурден и подход «аналитиков», которые не могут себе представить, что помимо «Одиссеи» могли существовать эпические повествования и о других героях Троянской войны. Одни значительными фрагментами вошли в «Илиаду» и произведения эпического цикла, другие оказались просто утраченными в тот период времени, когда микенская цивилизация исчезла, а на ее месте мучительно рождалась античная цивилизация.

«Аналитик» не прочь уличить Одиссея в самозванстве. Действительно, про него в «Илиаде» не сложено отдельной песни — чего удостоены многие герои. Правда, эти песни демонстрируют каждый раз попытку частного успеха отдельного от остального войска — именно поэтому герой как будто специально прославляется. Одиссей же всегда с войском. Ведь его собственный отряд крайне малочисленен. И поэтому он именно руководит войском, наряду с другими героями и царями. Хотя может показаться, что его роль второстепенна, и все его действия происходят в присутствии других героев. Но именно таков должен быть разумный полководец, который никогда не бросает сподвижников ради личной славы.

Для авторов эпического цикла было бы безумием вдаваться в подробности об Одиссее, если они знали, что о нем сложена целая поэма! Это современный «аналитик» недоумевает: герою Гомера посвящено столько внимания в «Одиссее», что в «Илиаде» он должен быть чуть ли ни главным! И у него в этом случае должна быть своя аристия — описание подвигов. Если ее нет, то удобнее всего считать, что в двух гомеровских поэмах «разные Одиссеи». И разные авторы создавали разные литературные образы. До такой степени разные, что у них нет ничего общего, кроме каких-то признаков исторического фона.

Действительно, почему бы Одиссею в «Одиссее» не упомянуть хотя бы одним словом те сюжеты, которые связаны с ним в «Илиаде»? Хотя бы о своей поездке к жрецу Аполлона Хрису. Или о том, как он огрел скипетром Терсита. Или как с Диомедом вместе они захватили и убили троянского лазутчика Долона. Или хотя бы отразить свой успех в беге на погребальных играх по Патроклу. На острове феаков он, напротив, говорит, что неискусен в беге, зато в любом другом виде состязания готов показать себя. И тут же забросил камень в форме диска дальше, чем все юноши, которые бросали диски до него.

Эти вопросы наивны. Потому что между событиями «Илиады» и «Одиссеи» проходит немало лет и событий. Одиссей после Трои не прекращал воевать. И рассказывать о том, что уже рассказано в «Илиаде», Гомеру было ни к чему. Одиссей у феаков не рискнул состязаться в беге не только потому, что мог получить ранение (например, на Крите, где он служил царю Идоменею), но и просто потому, что уже постарел и утратил легкость в ногах.

Можно задать столь же наивные вопросы и по поводу отсутствия общей с «Одиссеей» информации в «Илиаде». Почему, к примеру, в «Илиаде» не упоминаются спутники Одиссея, которые сопровождают его в скитаниях и приключениях после Троянской войны? Потому что масштаб событий в «Одиссее» — камерный. Фактически Одиссей остается в сопровождении экипажа лишь одного корабля. В «Илиаде» масштаб событий таков, что столь малая группа не могла быть замечена. К тому же, спутники Одиссея, в силу своей малочисленности, занимались, скорее всего, охраной кораблей. Именно поэтому Одиссей до отплытия из-под Трои не потерял своих воинов и мог дальше воевать — например, напасть на город киконов.

В «Илиаде» мы ни разу не видим Одиссея с луком. А в «Одиссее» он говорит о своих исключительных способностях во владении «полированным луком» и даже о своих победах во время игр ахейцев. В состязаниях побеждал его лишь один Филоктет, а в бою Одиссей, по его словам, мог уметить врага даже в гуще сражения. Обучиться стрельбе из лука Одиссей мог на Крите, где это искусство было особо развито. До этого в стрельбе из лука Одиссей явно не был искусен, иначе не оставил бы на Итаке перед Троянской войной знаменитый подарок Ифита — лук его отца, царя Еврита — знаменитого лучника.

В «Одиссее» поминается некая ссора Одиссея с Ахиллом, которой радовался Агамемнон (как воплощению предсказания оракула о ссоре между лучшими, сулившей победу), но в «Илиаде» о ней нет ни слова. Почему? Потому что для «Илиады» гораздо важнее ссора Ахилла с Агамемноном. Демодок в «Одиссее» поет песнь о начальном периоде войны, который в «Илиаде» не освещен, и эта песнь могла существовать до «Илиады». Или же Гомер не счел нужным повторять эту песнь, акцентируя внимание на эпизодах последнего года войны.

Еще одна претензия к многострадальному Одиссею — что как «градоразрушитель» он хорошо известен в «Одиссее», а в «Илиаде» этот эпитет упоминается лишь два раза. При этом один раз — в Каталоге кораблей. Если Каталог был составлен в ходе Троянской войны для учета вклада различных племен в общую победу, то Одиссей вполне мог получить эпитет за участие в штурме островных или прибрежных городов (чем больше прославился Ахилл). Но устойчивый эпитет возникает позднее — опять же, скорее всего, на Крите, где Одиссею пришлось повоевать несколько лет. Да и сразу после отплытия из Троады Одиссей сотоварищи захватывает и разрушает город киконов. Этим и рассеивается мнимое противоречие.

Попытка разделить Одиссея на два разных литературных персонажа проваливается окончательно, если вспомнить, что в обеих поэмах действует речистый хитроумец, царь Итаки с 12 кораблями, отец Телемаха и любимец Афины. Считать, что в период Троянской войны или даже во всю древнюю историю было два персонажа, с такими признаками, совершенно невозможно. Но «аналитик», отрицая очевидность, будет придумывать некий сверхдревний фольклорный фон, который прилип к различным персонажам, введенным разными авторами в две эпические поэмы, приписанные Гомеру. Мы с такими фантастическими предположениями соглашаться не должны.

Одиссей прочно размещен в эпосе за счет множества сюжетных связей с другими героями. Но ближайшим к нему является Диомед, и они вместе действуют неразлучно, сражаясь бок о бок и руководя одним и тем же войском. Причем Агамемнон — их непосредственный начальник. Оба героя находятся в зависимости от вождя всего ахейского войска: Одиссей — в силу слабости своего отряда, Диомед — в силу сомнительности своего царского статуса, который фактически уже утрачен. Поэтому Агамемнон может стыдить их за нерасторопность в подготовке войска к сражению и посылать вместе на разведку в стан троянцев — что можно было бы поручить и обычным воинам. В «Киприях» они убивают Паламеда — конкурента Агамемнона в командовании войском ахейцев (возможно, по приказу самого Агамемнона), в «Малой Илиаде» привозят в стан ахейцев лучника Филоктета, без которого Троя оставалась неприступной. Вместе Одиссей и Диомед проникают в Трою, чтобы украсть священный Палладий (древнее изваяние Афины), что также является условием взятия твердыни. И вместе же сидят в Троянском коне.

Антагонист Одиссея — Аякс, друг Ахилла. Оба они возглавляют небольшие отряды, но командуют значительными силами — Одиссей чаще всего в центре, Аякс — всегда на фланге. Аякс ближе к Ахиллу, чем к Агамемнону. Наконец, антагонисты вступают в спор за доспехи Ахилла, который кончается самоубийством Аякса — от обиды за присуждение наследства Одиссею. Хотя, по нашему мнению, Аякс скорее мог впасть в бешенство и наброситься на судей с оружием. И был убит в результате схватки. Версия о самоубийстве должна была лишь успокоить войско.

Одиссей и Диомед похищают Палладий

В «Одиссее» очень ясно проявляется связь Одиссея с Менелаем. Возможно, она укрепилась уже после Троянской войны — во время войн Идоменея за свое царство на Крите и походов в Египет. В Троянский период мы знаем лишь о посольстве в Трою, когда Менелай и Одиссей от имени ахейцев пытаются решить спор о Елене и ее приданом полюбовно. Здесь Менелай явно старший — замещает Агамемнона. Нет иной причины, почему Нестор рекомендует Телемаху ехать за сведениями о своем отце именно к Менелаю, чем критские и египетские события, которые нам в деталях неизвестны.

Посмертная слава, которую принес Одиссею Гомер, была настолько велика, что от его имени пошли не только топонимы, но и героические культы. Причерноморская Одесса, существующая доныне, — от Одиссея. Страбон пишет о речке Одиссий у города киконов Истмары, где Одиссей отметился грабежами. Плутарх свидетельствует о герооне Одиссея в Спарте, а также о Палладии, украденном из Трои. В Аркадии, как рассказывается у Пасания, Одиссей считается основателем святилищ Посейдона, Афины и Артемиды. В аркадской Мантинее чеканились монеты с изображением Одиссея. Это может быть связано с аркадийским происхождением Пенелопы и ее отца Икария. Павсанию показывали в Аркадии могилу Пенелопы. Ликофрон сообщает, что в горах Этолии был оракул Одиссея. Этолийские и эпирские династии выводили свой род от Одиссея. Что означает: приключения Одиссея с возвращением на Итаку не закончились. Последующие бурные времена не оставили его в стороне от сражений и не избавили от скитаний.

Пенфесилея — царица амазонок

После тяжелых поражений в сражениях и гибели Гектора троянцы находились на грани катастрофы, и прибытие к ним в помощь войска амазонок было спасительным. Мы почти ничего не знаем о царице-воительнице Пенфесилее (Пентесилее), но можем сделать обоснованные предположения о том, откуда она привела свое войско, и кем являлись амазонки, которых до сих пор продолжают считать плодом воображения древних греков.

Происхождение имени Пенфесилея довольно смутно, хотя оно и имеет достаточно очевидные расшифровки. В древнегреческом языке «пента» — уникальное сочетание звуков. Нет сомнений, что оно отражает цифру «пять». Корневое имя царицы амазонок вполне созвучно именам Силан, Сильван, Силен. Все они сопряжены с существительным «селас» — свет, сияние, молния, огонь, факел. При этом Селена — богиня Луны. Ее образ у древних греков сопряжен с ночным светом, с факелом, горящим в ночи. Другое имя Селены — Мена (Мене), которое можно понять как «наивеличайшая» или даже «истинная». Это божество матриархальное. (Как, впрочем, и богини-воительницы Афина и Гера, которые отражают древнейший пантеон еще микенских времен. Мегера — это наиужаснейшая из богинь мщения Эриний[2].) Отсюда следует: Пентаселена — пятилунная или пятифакельная. Почему именно «пяти»? Возможно, это связано с пятью провинциями, подчиненными царице амазонок. Может быть, она — пятый ребенок или пятая по счету правительница от основания царства. Однозначно определить истоки этого образа невозможно.

Нет сомнений, что женское правление у амазонок было образцом матриархата, переустроенного на военный лад. Поэтому происхождение Пенфесилеи ведется не по отцу (которым назначается бог Арес), а по матери. Ее мать — царица Отрера, известная лишь тем, что построила храм Артемиды в Эфесе. Большой храм на этом месте, возведенный столетия спустя, был признан одним из семи чудес света и сожжен мечтавшим прославиться Геростратом в IV в. до н. э. Его тут же восстановили и еще через шесть веков он был разграблен готами, а затем разрушен христианскими сектантами.

Пенфесилея прибыла к Приаму не только для военной поддержки троянцев, но также для осуществления очистительных ритуалов после случайного убийства своей сестры. Это немаловажный аргумент в пользу религиозного значения Илиона — цитадели над большим микенским городом Троей.

Блестящие военные способности амазонок в подробностях зафиксированы в исторической традиции Афин, которую пересказал Плутарх. Мифология свидетельствует об агрессивных действиях Геракла и Тесея в царстве амазонок. И неудивительно, что войско амазонок появилось в Афинах, и тогда афинское государство находилось на грани крушения. После кровопролитной битвы только переговоры позволили афинянам спастись от истребления или порабощения. Плутарх отмечает, что часть города с тех пор носит название «Амазония», а могилы амазонок указывают не только в Аттике, но и в Фессалии — по пути следования войска, которое и в этой земле сражалось, надо полагать, очень успешно.

Диодор Сицилийский, основываясь на древних сказаниях, писал об обычае, принятом в государстве амазонок: именно женщинам там положено было служить в войске определенное время, и выходить замуж только после окончания службы. Фантазии о том, что амазонки убивали мужчин, включая рожденных ими мальчиков (или же отсылали их к отцам), являются лишь мифологическим (или этнографическим) усугублением сведений о более здраво устроенном реальном порядке матриархального правления. Близкое по содержанию свидетельство об амазонках имеется в Повести временных лет, авторы которой наверняка воспользовались одним из греческих или римских источников.

Утверждение, что слово «амазонка» происходит от «а-масос» (безгрудые) и означает, что воительницы выжигали себе одну грудь, чтобы удобнее стрелять из лука, также следует считать фантазийным преувеличением. Имеются иные версии: иранская — от «ha-mazan» (женщина-воин) или «a masso» — неприкосновенные (для мужчин, девственницы). В то же время на древнегреческом «а-мазо» тождественно слову «варвар» — живущий без хлеба, не выпекающий хлебных лепешек. Что корреспондируется с «а-мафэс» — непросвещенный.

Предположение о фракийском происхождении амазонок недостаточно обосновано. Более разумная версия размещения их государства — южное Причерноморье. Гомер упоминает о войнах фригийцев и ликийцев (Беллерофонт) с амазонками. Вероятно, амазонки не раз совершали походы на запад — к побережью Эгейского моря, где создавали свои форпосты. Последнее упоминание об амазонках относится к периоду походов Александра Македонского.

Вполне разумной выглядит гипотеза о том, что наиболее ранние свидетельства об амазонках связаны с походами Диониса, который прибыл со своими менадами из Фригии в Фивы. Аналогично аргосское предание — о прибытии Диониса из-за моря. Вполне возможно, что и в более поздние времена сообщества и государства женщин-воительниц существовали не только в Малой Азии, но и в Северном Причерноморье и в Поволжье. Средневековые историки замечают их в войске готов, где жены сражаются вместе с мужьями, а также мстят за смерть мужей.

Под Троей амазонки появляются не в первый раз. Гомер упоминает о кургане царицы амазонок Мирины у стен Трои. Мифическая часть предания о Мирине говорит о ее успешных походах против атлантов и Горгон, а также о завоевании Ливии. Возможно, Мирину смешивают с другой воительницей, чье войско было разгромлено скифом Сипилом, объединившимся с фракийским царем Мопсом. Город Мирина в Мисии упоминают Геродот и Страбон.

О замечательной выучке амазонок говорит свидетельство о том, что Пенфесилея убила немало опытных ахейских воинов, и справиться с ней довелось только Ахиллу. Можно сказать, что Пенфесилея оказалась в этом сражении второй по воинскому мастерству после Ахилла. Среди побежденных Пенфесилеей числится знаменитый воин и врач Махаон, а также фессалиец Подарк, командир 10 ахейских кораблей.

Успешность амазонок может быть обусловлена только коллективным действием и многолетней подготовкой воительниц. Именно так они могли достигнуть превосходства над предпочитающими индивидуальный героизм ахейскими героями. А также над простыми воинами, которые были обычными пахарями и искусство войны постигали только на поле сражения. К тому же амазонки лучше умели использовать коней. Греки разве что могли выставить на сражение несколько колесниц, да и то лишь там, где они могли проехать. А амазонки имели конницу. И были обучены ездить без неизвестных в ту пору седла и стремян.

Последующее предание создало душещипательный сюжет о том, что Ахилл воспылал любовью к Пенфесилее и вовсе не хотел ее убивать. Здесь психологически точен момент узнавания: поверженный искусный воин оказывается женщиной-воительницей, и это изумляет Ахилла. И даже, как хочется древним авторам, возникает любовь к умирающей амазонке.

В сочетании со значимостью этого события, литературное украшение обеспечило данному сюжету Троянской войны прочность в веках: сцена схватки между Ахиллом и Пенфесилеей — излюбленный сюжет древнегреческой вазописи. Павсаний свидетельствует о картине Полигнота, где персонажи оказываются в Аиде, и среди них — Пенфесилея, презрительно взирающая на зовущего ее Париса.

Мемнон — царь эфиопов

Об участии Мемнона в Троянской войне известно совсем немного. Вместе с войском эфиопов он прибыл на помощь троянцам, храбро сражался, убил Антилоха, сына Нестора, но был сражен Ахиллом. Кто же этот Мемнон?

Египетские колоссы, получившие имя Мемнона, — это древнее недоразумение, которое связано с интерпретацией внешности царя в духе местных традиций. Облик великого царя египтяне видели именно так — колоссальные изваяния. Последующее мифическое оформление облика Мемнона и сказочный сюжет о его посмертной судьбе придали этим изваяниям особенную привлекательность — до такой степени, что император Адриан повелел реставрировать колоссы Мемнона, и они сохранились до наших дней.

Считается, что в древности колоссы на заре издавали жалобные звуки. Но уже тогда свидетельства очевидцев говорили о том, что эти звуки прекратились. Возможно, это было связано с реставрацией Адриана, устранившей пустоты в разрушающихся изваяниях.

Агамемнон и Мемнон имеют имена, происходящие от одного корня. Возникает гипотеза о том, что оба имени на самом деле не имена, а звания. Мемнон — царь, Агамемнон — царь царей или старший среди царей.

Приставка «ме» в древнегреческом языке все время подчеркивает превосходство — в силе, размерах и так далее. «Мега-» свидетельствует об огромной величине, «Мегера» (имя одной из эринний) — об охватывающем ужасе, «мегал-» — о чрезмерности или величественности, могуществе, «меме» говорит о тщательности, аккуратности, соразмерности. «Мнема» — память, воспоминание, но также и памятник, могила. Таким образом, расшифровка буквального значения имени «Мемнон» — многознающий, многопомнящий. Это скорее все же имя, чем царское звание.

«Агафос» — благой, благородный, доблестный, «ага-» — приставка, означающая превосходство, великолепие. Таким образом, «ага» может быть дополнением ко все тому же имени — Мемнон. Скорее всего, это именно царская приставка, которая превращает имя обычного человека в царское. И это было необходимо, чтобы статус царя царей отразился в имени.

Мемнон со своими воинами

В мифологии Мемнон — сын Эос, богини зари. Мифологическое начало исторической фигуры эфиопского царя связано с легендой о том, что Эос выпросила у Зевса бессмертие для своего сына. По другой версии, Эос плачет над своим сыном, и ее слезы — это утренняя роса. А бессмертными стали его сестры — Мемнониды, которые превращены в птиц, обязанных каждое утро сражаться над могилой брата и проливать на нее свою кровь (или слезы). Вариант предания говорит, что в птиц превращены его воины. Земное же родство Мемнона объясняет его появление под стенами Трои: он был племянником Приама, сыном его брата Титона (Тифона).

В фигуре и судьбе Мемнона присутствуют черты героев «Илиады»: его доспехи, выкованы Гефестом — как у Ахилла (то есть, особо прочные по тем временам, бронзовые), его судьба подобна судьбе Гектора, он прибыл из отдаленных территорий — как Сарпедон.

Если колоссы в Египте локализуют место, где было царство Мемнона (по Диодору Сицилийскому, Титон совершил поход в эти земли и захватил их), то его могила древними авторами указывается в разных места. В пересказе римлян Гесиод сообщал, что дядя Мемнона воздвиг ему памятник во Фригии. Вряд ли это был Приам, дядя Мемнона по отцу. Другие браться Титона уже были мертвы. Скорее всего, это был его дядя по матери, имени которого мы не знаем, поскольку у Эос предание числит в братьях только мифологического Гелиоса.

Павсанию во Фригии показывали дорогу, по которой Мемнон вел свои войска. Таким образом «фригийский» след в судьбе Мемнона в римской традиции был основательно укоренен. Но Фригия все-таки для его войска могла быть лишь промежуточным этапом по пути в Трою. И неясно, вел ли он их с юга или с востока.

Гибель Мемнона

Страбону показывали гробницу Мемнон в устье реки Эсеп в предгорьях Иды. В то же время он ссылается на Симонида и его дифирамб «Мемнон», где утверждается, что Мемнон похоронен в Сирии (у реки Бада близ Пальта). И это согласуется с другими свидетельствами, собранными Страбоном: основателем Суз считается Тифон, а акрополь Суз называется Мнемоний. При этом матерью Мемнона жители Суз считают Киссию — возможно, царицу кассийцев в стране Киссии, упоминаемой Геродотом. Исходя из этих сведений, Мемнон должен был прибыть под Трою из Элама.

Временное владычество Мемнона над Сузами представить можно, хотя основателем Суз он явно не мог быть. Но и это предположение выглядит сомнительным. Поскольку именно период, на который приходится Троянская война, связан с освобождением Элама от подчинения Вавилону и даже с попытками завоевания Вавилонии. Позднее эти попытки привели к полному разорению Вавилона и прекращению правления там кассийской династии.

Если следовать восточному происхождению Мемнона, то он мог быть только вавилонским или ассирийским полководцем, который принял участие в походе на Сузы. А потом со своей армией оказался под Троей. И все же эта гипотеза подкреплена довольно слабо. С тем же успехом можно утверждать, что Мемнон был египетским полководцем. В то же время его связь с микенской цивилизацией несомненна. Поздние изображения Мемнона не придают ему негроидных черт, хотя его воины интерпретируются как негроиды. Эламиты тоже имеют негроидные черты, что не позволяет исключить ни «восточную», ни «южную» гипотезы происхождения войска Мемнона. В то же время, эпос не знает никаких негроидных черт у участников Троянской войны. Нет ни одного свидетельства о том, что в армии Мемнона были чернокожие или как-то особенно выглядящие воины. Вазопись показывает нам Мемнона наравне с другими героями — без каких-либо особых черт. Соответственно, «эфиопами» в пору Гомера называли вовсе не африканских негров, а выходцев из Эфиопии, которую мы все же склонны видеть в египетских владениях, а не в Сузах, куда миф о Мемноне в весьма искаженном виде переместился значительно позднее.

Эфиопы у Гомера — это физически совершенные люди. Как впрочем, и все остальные, кого описывает Гомер. Если уж он дает кому-то эпитет, то он превозносит их совершенство. Эфиопы оказались достойны эпитета άμύμονες. Их красота сочетается с привычкой богов то и дело отправляться к эфиопам в гости. Это мифическое обстоятельство свидетельствует о реальности, в которой Эфиопия воспринималась как удаленная территория, где все прекрасно — и люди, и их отношения, и природа. Все здесь должно быть богоугодно. В «Одиссее» Мемнон описывается как самый красивый человек. Это упоминание вскользь: Гомер говорит об убитом Еврипиле: «Я не видел никого красивее после божественного Мемнона».

Что Гомер был способен отличить негроида от европеоида, говорит его описание сподвижника Одиссея Еврибата: он чернокож и курчавоволос. Гомер специально подчеркивает непривлекательность Еврибата и противопоставляет его внешность его уму.

К «южной» гипотезе нас склоняют свидетельства, что святилище Мемнона находилось на реке Оронт (протекает в Ливане и Сирии). Также «южную» гипотезу подкрепляет свидетельство Павсания, что в египетских Фивах имелась статуя Мемнона. Хотя фиванцы считали, что это его «соплеменник» (сподвижник? преемник?) Фаменоф.

Таким образом, мы можем считать относительно обоснованной версию о египетской локализации царства Мемнона, а его поход проследить через земли Палестины. Его могила была, скорее всего, именно на отрогах Иды, а на родине подданные создали его святилище — по канонам, принятым для египетских фараонов. Кстати, и древнейшие «дедалические» изваяния, найденные археологами на Пелопоннесе и на Крите, имеют облик, весьма напоминающий облик фараонов. Присутствие же Мемнона в Эламе может быть частью неизвестной нам истории — отдельного похода, предпринятого в период перемирия под Троей.

Часть 4

Второй круг реконструкции

Дополнение к эпосу

Гомер и его последователи превращали события истории в эпос, описывая Троянскую войну яркими образами и простыми сюжетными линиями. Реконструкция истории, напротив, требует извлечения событий из эпоса, отделения истории от эпических красот и упрощений. Проблему для реконструкции представляют поздние домысливания, превращающие хронику в подобие средневекового романа. Действительно, в Средневековье тексты античных авторов, посвященные Трое, зачастую становились основой литературных произведений. Причем поэзия пересказывалась прозой, а на основе прозы вновь возникали поэтические творения. Отчасти эти трансформации истории повторяли древнегреческие трагедии, серьезно исказившие историю, но и сохранившие ее. Нам лишь нужно видеть, что же сохранено, а что было средством сохранения.

Дарет Фригийский и Диктис Критский — условные авторы, именами которых подписаны наиболее древние тексты, которые ближе всего к хронике, но при этом во многих деталях дополняют эпос или иногда идут вразрез с ним. Многие столетия их тексты были популярнее, чем малоизвестные сочинения Гомера, которые знали лишь в Византии. И они, действительно, раскрывают сюжеты Троянской войны сложнее и одновременно реалистичнее, чем у Гомера. Большинство деталей, сохраненных Даретом и Диктисом, вполне могут быть встроены в реконструкцию, не потревожив стержневой линии, заданной Гомером. При этом основные разночтения сводятся к тому, какой из героев кого убил. Новых героев, которые не были бы отражены в эпическом цикле, при этом не возникает. Что касается последовательности событий, то у Гомера она создана искусственно — путем случайной или намеренной перестановки. Но и у Дарета с Диктисом такие перестановки тоже возможны. Поэтому методика работы с их текстами точно такая же, как и с текстами Гомера.

Множество вскользь упомянутых деталей, которые незначительны для повествования, подтверждают, что мы имеем дело именно с хроникальной записью — пусть и искаженной пересказами, но сохранившейся отдельно от Гомера и всего эпического цикла и без их влияния. Притом что Гомер Дарету и Диктису явно неизвестен, противоречия с текстами Гомера не являются фатальными: рассказывается история об одних и тех же героях, об одних и тех же событиях. Для нас важно, что Одиссей, действительно, оказывается на Крите, а не слоняется по морям от одного сказочного приключения к другому. Троя оказывается городом, у которого есть «кремль» или Верхний город. А совет старейшин проводится в Нижнем городе — именно сюда (по Диктису) спускаются свидетели гибели сыновей Александра-Париса от Елены, на которых обрушилась часть стены.

У Диктиса и Дарета мы видим вполне успешную попытку реконструкции по отрывочным сведениям. При этом авторам явно не известны ни Гомер, ни «Киприи», ни другие сочинения эпического цикла. Но совпадения с Гомером очень существенные. В особенности в перечнях вождей и племен. Они лишь немного разнятся с гомеровскими. У Диктиса более подробно указаны фракийские вожди.

Тексты Дарета и Диктиса похожи на неточный пересказ, искаженный дополнениями, сходными с теми, что позднее придумали авторы древнегреческих трагедий по мотивам эпоса. Но в них есть много совпадений и деталей, которые хоть и не зафиксированы в других источниках, но и не противоречат им. Для реконструкции это годится. То есть, годится всё, что не противоречит общей картине и уже встроенных в нее фрагментов. Вероятность ошибки, разумеется, остается. Но она есть и при реконструкции на основе любого источника.

Гомер все конфликты в ахейском войске свел к «гневу Ахилла», а в Трое — к негативному отношению к Парису. Но историки нам сообщили, что все было гораздо сложнее — и конфликты были жестокие, вплоть до убийств оппонентов (Паламеда, Терсита, Аякса), и причины — не романтические, а связанные с борьбой за власть. И это — самое существенное, что вносит в реконструкцию Троянской войны анализ сочинений Дарета и Диктиса.

Если Гомер имел причины сознательно перемещать события и расставлять их на временной шкале в соответствии с литературным замыслом, то Дарет и Диктис такой необходимости не имели. Хотя не имели и точных данных о последовательности событий. В этом смысле они предоставляют нам ничуть не менее ценную информацию, чем авторы эпического цикла.

Различие между Гомером, Даретом и Диктисом, конечно, имеются. Гомер — явный апологет Одиссея. Переписчики, шлифовавшие эпос, вполне могли убрать особенно нелестные характеристики в отношении многих других героев, придав «Илиаде» великолепную литературную форму, но устранив из нее некоторые детали. Дарет — на стороне троянцев, хотя и не очень жалует их, поскольку Фригия пострадала не только от нашествия ахейцев, но и от высокомерия троянцев. Он — сторонник миротворца (или изменника) Антенора, но не Приама и его сыновей. Диктис — сподвижник критянина Идоменея — однозначно на стороне ахейцев, но в большей степени на стороне одной из «партий», которые борются за власть в ахейском войске. Он не жалует Агамемнона и крайне негативно характеризует Ахилла и Диомеда с Одиссеем, которые не хотят мира. Ахилл зверствует, Агамемнон думает только о власти, Диомед с Одиссеем устраивают страшную резню в Трое, нарушая священные клятвы.

У Гомера Диомед и Главк прекращают сражаться, обнаружив, что связаны узами гостеприимства. И обмениваются доспехами. А Аякс с Гектором по завершении ритуального поединка обмениваются дарами. У Дарета Аякс и Гектор в момент схватки обнаруживают, что они — родственники. Якобы, Аякс — сын Гесионы, сестры Приама. Хотя сыном Гесионы традиция называет Тевкра — сводного брата Аякса Теламонида, чьей матерью была Перибея. Дарет придает особую значимость отношениям Аякса и Гектора, объясняя их родством и обменом дарами, и отступление Гектора от кораблей ахейцев и отказ поджигать их. У Гомера Аякс спасает корабли ахейцев, нанеся ранение Гектору в поединке и вынудив троянцев по этой причине отступить.

У Гомера Парис сражается с Менелаем в ритуальной схватке и, проиграв, спасается от смерти в результате вмешательства богов. Дарет описывает более реалистичную схватку — в битве, когда противники встречаются лицом к лицу, Александр-Парис обращается в бегство, но, обернувшись, ранит Менелая стрелой. При помощи Аякса Локрийского Менелай продолжает преследование, но им мешают убить Париса Гектор с Энеем. У Диктиса Александра-Париса спасает от смерти стрела Пандара, которой он ранит Менелая. И это очень близко к сюжету, представленному Гомером, если из него исключить божественные мотивы.

Гомер представляет в качестве повода для вступления Ахилла в битву смерть Патрокла. У Дарета Патрокл погибает в самом начале войны, и отказ от участия в битве у Ахилла обусловлен только борьбой за власть. У Диктиса смерть Патрокла не вызывает каких-то особенных изменений в поведении Ахилла. Разве что еще больше ожесточает его.

У Гомера поединок Ахилла и Гектора происходит отдельно от общей битвы. У Дарета они встречаются посреди битвы. Прежде чем пасть от руки Ахилла, Гектор успевает ранить его в бедро. У Диктиса Ахилл убивает Гектора из засады. Дарет и Диктис свидетельствуют о многочисленных ранениях Ахилла. И мы можем понять, что его неуязвимость — это способность переносить раны, от которых другие воины умирали. Миф выстраивается только после смерти Ахилла от ранения в лодыжку — именно это место миф и объявляет уязвимым.

Гомер не называет место захоронения Гектора. Диктис сообщает, что Гектор был похоронен недалеко от могилы Ила (то есть — у слияния Скамандра и Симоиса), а Дарет — что его похоронили напротив ворот. Каких именно? Явно не Скейских, напротив которых все время завязывались битвы. Скорее всего, у южных — в Нижнем городе, которые могли называться Дарданскими. Именно там археологи обнаружили поле погребальных урн.

В эпическом цикле Пенфесилея погибает от рук Ахилла. У Дарета она ранит Неоптолема и погибает от его руки. У Диктиса ее «без труда» убивает Ахилл. Мемнон в эпическом цикле (в «Эфиопиде») появляется после разгрома Пенфесилеи. У Дарета Мемнон участвует в войне с самого начала. У Диктиса Мемнон появляется со своим войском у стен Трои на следующий день после гибели Пенфесилеи и погибает от рук Неоптолема. Возможно, он является с новым войском после перемирия, а до того командовал лишь малым отрядом, не игравшим заметной роли в войне.

Дарет и Диктис объясняют затяжной характер войны — длительные перемирия и переговоры о мире, зимние затруднения для ведения войны. Все это в эпическом цикле практически отсутствует.

Считается, что физиогномика — это увлечение эллинов, но оно никак не могло существовать у троянцев или ахейцев. Следовательно, краткие портреты у Дарета — это либо поздняя выдумка, либо поздняя вставка — в духе аналогичных зарисовок Аристотеля. Но у Гомера также есть физиогномические характеристики, хотя их немного и они несистематичны. Возможно, некоторые портреты выдуманы Даретом. Но это связано с попыткой полной реконструкции и страстью к катологизации, которая выражена также и у Гомера в перечне кораблей, который взят Даретом из того же источника — разница в перечнях незначительна.

Дарет и особенно Диктис подробно (пусть и путано) описывают, что сталось с ахейскими вождями после войны. Отчасти они подтверждают то, что может быть только догадкой, выделенной из гомеровского эпоса. Или является вариациями на темы из неизвестных источников, которые также отражали соответствующие сюжеты смутно и противоречиво.

Если оставить от «Илиады» только повествовательную часть, то она не будет выглядеть более основательным источником, чем сочинения Дарета и Диктиса. И это также является причиной, по которой соответствующие прозаические реконструкции для нас важны — в особенности в деталях.

Истоки ахейско-троянской распри

Современные фальсификации истории побуждают по аналогии переносить подозрения в достоверности многих исторических сведений на древние источники. Но необходимо понимать, что история самоочищается от фальсификаций, потому что наряду с ложью в ней присутствует правда. И правда всегда выглядит привлекательнее. Научный подход к анализу источников позволяет отделять достоверные сведения от недостоверных, хотя грань между ними не всегда бывает ясна. Одни эпохи превращают древние тексты в священные (так в античности священными стали тексты Гомера), другие — уничтожают эти тексты под предлогом противоречия религиозных догм. При этом считать, что история вся состоит из фальшивок, а циклы мировой истории и сходства различных исторических сюжетов — это следствие хронологической путаницы, в высшей степени нелепо. История познаваема, хотя знание о ней никогда не могут быть полными. В том числе, она может использовать не только сомнительные источники, но и ложные, которые порой сами себя разоблачают и тем самым открывают правду.

Считается, что у истории Троянской войны тоже есть фальсификаторы. Или, точнее, выдуманные источники более позднего происхождения. Одним из таких источников считается «Повесть о разрушении Трои» Дарета Фригийского, дошедшая до наших дней на латинском языке. Автором в предисловии объявлен Корнелий Непот, который каким-то образом обнаружил греческий текст, но не сохранил его, и проверить корректность перевода мы не можем.

Дарет Фригийский упоминается Гомером в качестве жреца в храме Гефеста в Трое. Но это незначительный персонаж, который может носить имя, идентичное с именем другого лица. Поэтому нас может интересовать не личность, о которой мы не знаем практически ничего, а только текст, который можно анализировать на предмет достоверности или недостоверности приводимых сведений. При этом мы учитываем, что сочинение Дарета может иметь весьма причудливое происхождение — быть переписанным, исправленным, искаженным при переводе и так далее. Нам нужно выделить лишь то, что может быть полезно для реконструкции Троянской войны.

Лаомедонт

Из повествования Дарета нам интересна завязка конфликта ахейцев с Троей. Он пишет, что спутники Ясона, аргонавты, высадились во Фригии (Троаде) по пути в Колхиду. И царь Лаомедонт был встревожен этим, потребовав от непрошеных гостей покинуть его земли. Ясон не имел достаточно сил, чтобы вступить в противостояние, и выполнил требование.

Недружелюбие Лаомедонта стало поводом для захвата Трои Гераклом, который пытался организовать общий поход, обращаясь к Теламону, Пелею, Нестору, Кастору и Поллуксу (Полидевку). Они собрали войска и прибыли к Сигею. Лаомедонт с войском направился им навстречу и начал сражение. Но Геракл в это время нападает на оставленную неприкрытой крепость. Леомедонт, получив известие об осаде Трои, бросается назад, но Геракл вновь его опережает — неожиданно встречает его по пути к городу. Троянцы разбиты, Лаомедонт и его сыновья погибли, крепость взята штурмом. Геракл захватывает дочь Лаомедонта Гесиону и как трофей вручает ее Теламону, первому ворвавшемуся в Трою. Разграбив город, Геракл и его спутники возвращаются домой. Правителем Трои становится единственный уцелевший сын Лаомедонта Приам, который начальствовал над войсками, оставшимися во Фригии и не участвовавшими в сражениях.

Вся эта история не противоречит традиции истрических источников. Отдельные неточности малозначительны. Дарет пишет о высадке Ясона в порту Симоиса — притока Скамандра. Комментаторы считают, что это свидетельство о незнании Даретом Троады: якобы, он путает Скамандр и Симоис. Но вполне можно предположить, что Симоис при слиянии со Скамандром был достаточно полноводным, и порт был организован троянцами именно там, а не при впадении Скамандра в море.

Поход Геракла против Трои обычно не связывается с аргонавтами. Но такая связь вполне могла быть, поскольку Геракл был причастен к походу аргонавтов, хотя и покинул «Арго», не вернувшись вовремя на корабль после стоянки. Дарет дополняет список участников похода Геракла новыми персонажами, которые в других источниках не значатся. Это не является противоречием. Только Теламон среди спутников Геракла оказывается заметной фигурой. Свидетельства о роли остальных участников похода не сохранились.

Геракл спасает Гесиону от чудовища

Избегая мифологических трактовок, Дарет исключает из своего повествования историю о борьбе Геракла с морским чудовищем, которому, якобы, Лаомедонт отдал свою дочь Гесиону на съедение. Этот сюжет очень популярен у склонных к мифологизации истории античных писателей. Но он не содержит в себе ничего исторического.

По версии Дарета, Приам выжил только потому, что был в отъезде. Версия Псевдо-Аполлодора и Гигина иная — что Приам был пленен Гераклом и выкуплен Гесионой, ставшей женой Теламона. Диодор Сицилийский предлагает еще одну версию — что Геракл передал власть Приаму за то, что тот рассказал ему о планах Лаомедонта убить Теламона. Все три версии едины в одном: Приам выжил и стал царем. Почему и как он выжил — неясно, версии противоречивы. Но версия Дарета выглядит наиболее реалистичной.

Естественным для предыстории Троянской войны являются действия Приама по восстановлению разрушенных стен и направление к ахейским владыкам Антенора — свояка (мужа сестры жены), одного из самых авторитетных троянцев. Происхождение Антенора неясно, но его посредничество с ахейцами и склонность поддерживать их требования говорят о том, что он близок к ахейским генеалогиям.

Задача Антенора — возвратить Гесиону. Он обращается к Пелею, Теламону, Кастору и Поллуксу, Нестору. Но не к Гераклу, который к тому времени, вероятно, либо как отверженный удалился в глухую провинцию, либо уже умер. Все участники похода Геракла против Трои отвергли требование Антенора и изгнали его. Причиной отказа выполнить требование была прежняя обида — возможно, недружелюбие к Ясону и его спутникам, а также иные подобные события.

Дарет — единственный источник, упоминающий о посольстве Антенора. Косвенные сведения о посольстве без упоминания Антенора вскользь упомянуты в других источниках. Информация Дарета вполне правдоподобна. Именно Антенор, близкий к ахейцам, мог быть направлен Приамом в качестве посла. И его миротворческие усилия на этом посольстве не закончились. Мы вполне можем считать, что эти сведения достоверны.

Столь же логичным является свидетельство Дарета о последующем совете в Трое, куда Приам собрал своих ближайших друзей (старейшин) и сыновей, обсуждая с ними возможность военного похода. Во время совета Гектор выражает опасение, что сил у троянцев будет недостаточно, и подготовка войска не столь хороша, чтобы противостоять многочисленным союзникам ахейцев. Парис-Александр, напротив, готов возглавить поход, в котором ему будет способствовать Афродита (здесь приводится распространенный миф о суде Париса). Париса поддерживают братья Деифоб и Троил, а брат Гелен, напротив, пророчествовует о гибели Трои. О тех же пророчествах упомянуто в «Киприях» и у более поздних авторов.

На народном собрании троянцы поддержали поход против ахейцев и не приняли доводов Панфа (сына Эвфорба, отца названного тем же именем сына, который в Троянской войне был убит Менелаем — по свидетельству Гомера). Панф и Гелен ссылались на желание Париса привезти жену из Греции, и, вероятно, это было частью его плана — не разорять противника войной, на которую не было сил, а компенсировать захват Гесионы.

Получив одобрение народа, Приам начал строить корабли, послал для набора воинов Александра и Деифоба в Пеонию, а Гектора во Фригию. Тем временем решение о войне оставалось для троянцев неоднозначным. О чем свидетельствуют пророчества Кассандры о гибели Трои (мотив «Киприй») — вслед за предостережениями Гелена и Панфа.

Через какое-то время корабли были построены, войска набраны в Пеонии (Гектор, видимо, собирал войска для прикрытия Трои), и Парис был направлен сначала в Спарту, чтобы потребовать возвращения Гесионы у Кастора и Поллукса. Почему не у Теламона? Скорее всего, Теламон был уже мертв. По одной из версий, принадлежащей Павсанию, он погиб в Аркадии при походе на Элиду. Скорее всего, этот поход проходил при участии союзников — удобнее всего Теламону было высадиться именно в Спарте. Где, вероятно, вместе с ним оказалась и Гесиона. Там же она осталась и после его смерти. Именно поэтому Парис был направлен не на Саламин, а в Спарту. С ним (согласно Дарету) отправились также Деифоб, Эней и Полидамант. В других источниках из спутников Париса указывается только Эней, но более поздние источники упоминают и других спутников — возможно, пользуясь не дошедшими до нас свидетельствами.

При подходе к острову Кифера (перед мысом Малея) флот Александра (именно флот, а не отдельный корабль) видит Менелай, который направляется в Пилос — надо полагать, перед общим для многих царей путешествием на Крит за наследством Катрея. В то же время, по словам Диктиса, войско должно было быть отправлено в поход лишь после известия Париса об отказе вернуть Гесиону. Что означает: флот Александра был невелик, и в нем было немного воинов.

Узнав о присутствии Елены, жены Менелая, в прибрежном святилище в Гелосе, Парис с воинами нападает на святилище и похищает Елену «не против ее воли». Ему пришлось вступить в схватку с горожанами, и он смог разбить их. И как военную добычу забрал себе сокровища святилища Аполлона и пленных. Существует также версия о похищении Елены из такого же святилища на Кипре. Но большинство источников свидетельствуют о похищении Елены из Спарты.

Здесь мы сталкиваемся с рядом неточностей. В «Киприях» упоминается, что Парис успел повстречаться с Диоскурами (Кастором и Полидевком), но ничего от них не добился. У Дарета говорится, что братья узнают о похищении сестры и бросаются в погоню на кораблях. И, как намекает Дарет, погибают во время бури у Лесбоса. Что является вполне реалистичной версией. Но более распространенная — о гибели Диоскуров в схватке с сыновьями Афарея. В «Киприях» и «Илиаде» отмечено, что это произошло после похищения Елены.

Версия о том, что Менелай, получив известие о похищении жены, возвращается в Спарту из Пилоса от Нестора, выглядит неправдоподобной. Скорее всего, это возвращение произошло с Крита, где делили наследство Катрея. Также Дарет исключает имеющийся в источниках сюжет довольно длительного возвращения Париса в Трою. Кроме того, в отличие от других источников, сбор войска и кораблей перед походом в Трою объявляется в афинской гавани, а не в Авлиде. Хотя первоначально сбор, согласно Дарету, происходит в Спарте.

Во всех этих версиях для нас важно, что у Троянской войны есть предыстория — вторжение Геракла в Троаду, убийство царя и похищение царевны Гесионы. Ответный ход троянцев — экспедиция Париса с похищением Елены. Таким образом, Дарет Фригийский сохранил для нас сведения о причинах Троянской войны, которые вовсе не сводились к недостойному поступку Париса. Действия троянского царевича носили ответный характер и были совершены не по произволу, а по прямому поручению Приама и при поддержке народного собрания.

Накануне войны: стратегическая нестабильность

На любом артефакте или документе древности оставлены отпечатки последующих эпох. Поэтому историческое наследие, поступающее нам для исследования, не является идеальным: в нем нужно видеть поздние напластования. Не говоря уже о том, что до нашего времени дошли порой случайные, а не типичные или лучшие произведения.

Нет сомнений, что фальсификации исторических свидетельств встречаются. До сих пор желающие прославить свое произведение пользуются именами известных лиц, которыми подписывают собственные сочинения. Но чтобы уверенно говорить о фальсификациях, нужны существенные аргументы. Кроме того, фальсификация авторства вовсе не свидетельствует о фальсификации содержания.

«Дневник Троянской войны» Диктиса Критского считается фальсификацией во всех отношениях. Тем не менее, в Средние века это произведение не раз издавалось и считалось более достоверным свидетельством о Троянской войне, чем поэзия Гомера. Действительно, у Диктиса — сухое, конспективное изложение, у Гомера — множество украшений и пафос, которые отодвигают содержание на второй план.

История обнаружения «Дневника» выглядит правдоподобно — он найден в гробнице, которая была разрушена землетрясением. Об этом свидетельствует автор предисловия — некий римлянин Луций Септимий, направивший переведенный им с греческого текст своему приятелю Квинту Арадию Руфину. Якобы, пастухи, обнаружившие гробницу, оказались настолько просвещенными, что не выбросили дощечки с текстом, а преподнесли их местному критскому правителю Праксиду (Евпраксиду), а тот — императору Цезарю Нерону, который приказал перевести текст, написанный финикийским письмом, на греческий. Потом греческий текст каким-то образом попал к Луцию Септимию, и он перевел его на латынь. Греческий оригинал, действительно, существовал — из него сохранились два папирусных отрывка, подтверждающие, что перевод на латынь сделан достаточно точно. Греческие отрывки датируются I–II вв. н. э., римский перевод — III–IV вв.

Кто были римские аристократы, принявшие участие в сохранении «Дневника», сказать невозможно. Подобные имена носили многие римляне. Да и вообще, вся история с обретением «Дневников» может быть литературной выдумкой. По крайней мере, предисловие Луция Септимия присутствует не во всех списках «Дневников», дошедших до наших времен. Само имя «Диктис» могло быть выдумано Нероном или же иметь неизвестное нам значение — от слова «диктант», которое поздними переписчиками было искажено и превратилось в имя собственное.

Нас интересует совсем другое: есть ли в безусловно древнем тексте что-либо, способное уточнить или дополнить реконструкцию Троянской войны? При этом неважно, был ли «Дневник» действительно «подневной записью» очевидца или автор приписал себе (или воображаемому очевидцу) непосредственное участие в событиях.

Диктис, будь он очевидцем, не описывал бы события за крепостными стенами Трои, куда он попасть не мог. Поэтому мы будем считать его «Дневник» просто литературной формой, не предъявляя претензий ровно на тех же основаниях, как и Гомеру. Диктис описал то, что знал. Или записал со слов тех, кто передал ему свидетельства о Троянской войне — в меру своего понимания происшедшего.

В сочинении Диктиса привлекает отсутствие сказочного пласта, столь сильно отвлекающего внимание исследователей гомеровского эпоса. У Диктиса боги практически не вмешиваются в течение событий. Боги не способствуют героям, и даже суд Париса (выбор достойнешей из богинь), столь милый любителям аллегорий, исключен из повествования. «Дневник» больше похож на хронологию — в нем нравственные оценки даны скупо и лишь в связи с нарушением традиций, а литературный психологизм в нем вовсе отсутствует.

Если бы Диктис хотел добиться популярности «Дневника», он наверняка бы добавил к нему красивостей и каких-либо душещипательных подробностей. Мы же видим короткие заметки, которые в значительной степени можно принять как дополнение к реконструкции войны, а большинство противоречий с Гомером и киклическими поэмами можно объяснить либо ошибками, либо скудностью источников, которыми пользовался Диктис.

Диктис представляет две альтернативные генеалогии.

Агамемнона и Менелая он рассматривает не как детей, а как внуков Атрея. Их отец, согласно «Дневнику», был царь Плисфен, который прожил недолго и ничем себя не прославил. От дочери Атрея Аэропы у него родились сыновья Агамемнон и Менелай, а также дочь Анаксибия, ставшая женой Нестора. Видимо, Анаксибия считается старшей, раз Нестор двум братьям годится в отцы или даже в деды. Поскольку Плисфен умер, Атрей воспитывал братьев как своих детей. И это вполне разумное объяснение генеалогической версии Диктиса.

И все же генеалогия Диктиса в данном случае ошибочна. Он спутал Атрея и Катрея, чье имущество было поделено его внуками Паламедом и Эаком (сыновьями Климены и Навплия), Агамемноном с Менелаем (сыновьями Аэропы и Атрея) и внуками Миноса — Идоменеем (сын Девкалиона) и Мерионом (сын Мола, знаменитый своим шлемом из клыков вепря). Причем Диктис всех наследников считает внуками Катрея, а того — потомком Миноса. Здесь сказывается древнее заблуждение, отождествлявшее Миноса-младшего с Миносом-старшим.

Наследники Катрея собрались на Крите, чем и воспользовался Парис-Александр, чтобы похитить Елену и богатства из дома Менелая. Это объяснение поездки Менелая на Крит соответствует традиции. Разумеется, для похищения Елены не нужен никакой суд Париса, который был так любим восторженными эллинами.

Диктис также перепутал Анаксибию, дочь Аэропы, и Анаксибию, дочь Бианта. Отчего Нестор становится — не по возрасту — зятем Агамемнона и Менелая, которые моложе его более чем на поколение.

Вторая важная генеалогия Диктиса связана с доказательством родства Елены с троянскими владыками, а также родства с Гекубой, женой Приама. Это родство стало причиной того, почему Приам не выдал Елену ахейцам. Согласно Диктису, именно Гекуба при поддержке детей Приама (которых в «Дневнике» определяют как варваров, не желающих упускать выгоду от привезенных Парисом богатств) убедила Приама не выдавать Елену, несмотря на возмущение среди троянцев.

Тем не менее, и эта генеалогия не находит никаких подтверждений. Происхождение Троса, основателя троянской династии, от Даная в генеалогии Диктиса явно надумано. Но даже если представить себе, что такое родство имелось, в доводах Елены, приводимых Диктисом, отсутствует связь между данаидами и генеалогией самой Елены — от Агенора, которому приписано явно мифологическое древо потомков: Тайгета — Лакедемон — Амикл — Аргал. Возможно, здесь путаница также связана с реальным родством с другим Агенором по линии: Агенор — Фестий — Леда — Елена. Но в этом случае также никакого родства с троянскими генеалогиями не прослеживается.

Между троянской генеалогией и древом потомков Агенора присутствует достаточно слабая связь — через дочь Электры (прабабки Троса) Гармонию, ставшую невесткой Агенора (женой Кадма), а также через внука Электры Корибанта, женившегося на внучке Агенора Фиве. Но об этой генеалогии Диктису явно неизвестно. Может быть, им кое-как оформлены смутные воспоминания о таком родстве.

Родственная связь Елены с Гекубой также не прослеживается ни в одном источнике. Хотя, надо отметить, происхождение Гекубы достаточно смутно — ее родовое древо не сохранилось.

Гораздо важнее всех этих сложностей и интерпретации генеалогий, что у троянцев понимание даже отдаленного родства — весомый аргумент для принятия решений. Оно, как мы видим, обязывает Приама не выдавать Елену ахейцам. При этом существенным обстоятельством являются конфликты в двух предыдущих поколениях — Ила с Пелопом, Лаомедонта с Гераклом. Поэтому Троянская война является продолжением сложившегося в нескольких поколениях противостояния.

Диктис излагает предысторию Троянской войны, концентрируя внимания на Крите и его владыках. Наследство Катрея собирает на Крите многих владык. Это своего рода большой дипломатический прием, где оглашаются существенные решения не только для Крита, но и для Пелопоннеса. Этот момент нестабильности как раз и использовал Парис. И здесь неслучайно упоминание о волнениях в Спарте, где полагали, что царская власть пала. Фактически Парис прибыл во владения Менелая не только в его отсутствие, но и в момент, когда царский статус Менелая был поставлен под сомнение. Возможно, и сама Елена считала, что муж уже лишен престола, и ей приглянулся заморский царевич, который мог избавить ее от опасной роли супруги низверженного царя. Можно также предположить, что свой статус царя царей Агамемнон получил именно там — на Крите. Как потомок Миноса и Пелопа. И этот статус принизал роль его младшего брата Менелая, переставшего быть суверенным владыкой.

Весьма странно выглядит отъезд Менелая на Крит именно в тот момент, когда у него гостят Парис-Александр, Эней и другие троянцы. Вспомним, что этот визит также был недружественным. Гости заявляли претензии на похищенную троянскую царевну Гесиону, которая была отдана Гераклом в жены Теламону. И, не получив удовлетворения, воспользовались моментом — разладом власти в Спарте и благосклонностью Елены к Парису. Все встает на свои места, если учесть, что Менелай завидел корабли Париса уже в море и не придал им значения — флот был незначительным.

Получив известие о том, что в Спарте беспорядок, Елена бежала, богатства из дворца похищены, Менелай впал в растерянность. Преодолеть душевные волнения ему помог Паламед, снарядивший корабли для возвращения с Крита. Это участие Паламеда в делах Менелая больше нигде в источниках не значится, но и не противоречит им. При этом возникает важная деталь: в Спарте к тому времени порядок наводили пелопиды — Агамемнон, Нестор и другие. Фактически Агамемнон восстанавливает контроль над владениями своего брата-вассала. И тут же принимает решение по поводу Елены и увезенных Парисом богатств — по общему согласию в Трою направляются послы — Паламед, Одиссей и Менелай.

Паламед числится в исторической традиции как очень активный сторонник войны с Троей, который в какой-то момент стал претендовать на лидерство в ахейском войске, за что был либо убит Одиссеем и Диомедом, либо побит камнями — по ложному обвинению в измене. Поэтому его ключевая роль при Менелае и участие в первом посольстве в Трою видится вполне реальным событием. При этом надо полагать, что данное посольство не имеет отношения к известному из «Илиады» посольству Одиссея и Менелая, которое непосредственно перед вооруженным столкновением формально ставило ту же задачу — вернуть Елену и богатства.

Редкое для греческой вазописи изображение лица в анфас

Известный из традиции повод для формирования антитроянской коалиции (Гесиод) выглядит слишком романтично: якобы, Агамемнон собирал всех, кто принес клятву при сватовстве к Елене всячески поддержать ее будущего супруга, если его права будут кем-то поколеблены. Женихов у Елены было множество — сватовство было своего рода «олимпиадой» для всех более или менее известных владык и героев. Поэтому, мол, и образовалась коалиция. На самом деле, более реалистичной выглядит версия, которая следует из «Дневника» Диктиса: коалиция начала формироваться при разделе наследства Катрея — великого критского царя, где Агамемнон получил главенство, а множество съехавшихся владык подхватили идею похода на Трою в порядке продолжения давней распри. Действия Париса и Энея в Спарте, скорее всего, упредили уже спланированную войну.

Гекуба

Далее следуют подробности предвоенной ситуации — история ахейского посольства. Оно прибывает в Трою, но не находит там Александра. Который отнесен ветрами на Кипр, а потом в Финикию, где он захватывает Сидон и его богатства, пользуясь беспечностью царя Феникса. Сидоняне бросаются к ахейским кораблям, пытаясь отбить сокровища своего царя, в ожесточенной схватке троянцы жертвуют двумя кораблями, которые придают огню, и с остальными отплывают домой. Этот сюжет наполнен подробностями, которых не хватает в «Киприях», где упоминается о захвате Парисом Сидона. Одновременно мы видим, что плавание Париса больше похоже на военный поход, чем на посольство. Возможно, и Спарта находилась какое-то время под его контролем. Но жители Спарты, в отличие от сидонян, были успокоены дипломатическими ритуалами и поведением Елены — гостеприимным к пришельцам, и поэтому не оказали сопротивления.

Ахейское посольство во главе с Паламедом (именно он ведет переговоры с Приамом) дожидается Париса, чтобы предъявить претензии в его присутствии. Приам распускает совет старейшин до этого момента, замечая, что большинство настроено против Париса. Послы отправляются гостить к Антенору, который явно на их стороне. По сути дела, это союзник ахейцев в Трое — один из ближайших сподвижников Приама, но одновременно и конкурент. Антенор — деверь Приама. Его многочисленные сыновья были конкурентами многочисленным сыновьям Приама, которые делили власть в Трое, когда Приам слабел и уже не так прочно удерживал бразды правления. Антенор был первым послом на Пелопоннес, пытавшимся миром уговорить царей вернуть Гесиону в Трою. И только после провала его миссии, туда отправился Парис с несколькими военными кораблями. Возможно, ревность к успешному Парису сыграла свою роль в том, что Антенор стал оказывать гостеприимство ахейским послам.

Диктис пишет о волнениях народа Трои, который был возмущен поступком Париса и недружелюбно встретил его возвращение. Скорее всего, речь могла идти о возмущении народа конкурирующей партией — сыновьями Антенора, а вовсе не о нравственной оценке итогов экспедиции на Пелопоннес. Все-таки Парис каким-то образом восстановил справедливость — ответил подобным на похищение Гесионы и разграбление Трои Гераклом. Троянцы в своей массе такое могли только приветствовать. Сыновья Приама, разумеется, в один голос говорят отцу, что возвращать Елену не следует. И хотя Диктис считает, что их позиция мотивирована только стремлением обладать сокровищами и привезенными Парисом красавицами, на деле их позиция просто противоположна позиции противостоящей им партии. Успех Париса царевичи считают своим успехом.

В совете старейшин царит другая обстановка — там Приамиды не имеют решающего влияния. Диктис пишет о том, что царевичи врываются на совет и грозят всем, кто занимает неприемлемую для них позицию. Дело доходит до вооруженного столкновения, которое удалось прекратить только Антенору (вероятно, с сыновьями).

Все эти события отсутствуют в других источниках, но и не противоречат им. Напротив, внутренняя борьба в Трое выглядит очень правдоподобно, и роль в этих и последующих событиях Приама, Париса, Антенора только подтверждается. Мы вполне можем считать, что имеем дело с достоверным описанием. Очевидный для посольства Паламеда раскол троянцев на враждующие партии — один из соблазнов для ахейцев начать войну.

Позиция Елены также совпадает с представленной у Гомера. Она просит не отдавать ее Менелаю — разве что вернуть ему ее собственные сокровища. Ясно, что возвращение в Лакедемон не сулило Елене ничего хорошего. Ее вина приобрела совершенно другую трактовку только после большой войны и утверждения легенды о том, что влюбленность в Париса была внушена ей Афродитой.

Романтичный момент в изложении Диктиса связан с тем, что именно Гекуба убедила всех не удовлетворять требования ахейского посольства, когда на стороне Париса остался только его брат Деифоб, а остальные Приамиды опасались волнений и склонялись к уступкам. «Общее благо было разрушено материнской любовью» — это явно нравоучительный комментарий, а не воссоздание реального положения дел.

Мы видим нестабильность в микенских царствах, соответствующую начавшейся переломной эпохе. Менелай без всякой санкции троянских властей (возможно не без участия Антенора и его сыновей) получает возможность напрямую обратиться к народному собранию и потребовать возвращения Елены и похищенных с нею богатств. Приам вынужден обратиться к Елене и предложить ей выбор: остаться или вернуться. Елена заявляет, что находится в Трое по своей воле, и под охраной царевичей покидает собрание. Одиссей в пространной речи перечисляет прегрешения Париса и угрожает местью. Менелай грозит троянцам гибелью.

Баланс сил в народном собрании явно не в пользу Приамидов, и те решаются убить послов, которые явно будут склонять ахейцев к войне, в которой они получат многочисленных союзников в самой Трое. Антенор предотвращает заговор и снабжает послов охраной. Те отплывают домой. И в таких обстоятельствах война для ахейцев сулит большую наживу — они начинают готовиться.

Таким образом, из источника с неясным происхождением мы получили очень разумное описание сиутации. В предвоенной ситуации в Трое назрела распря, и послы донесли до ахейцев это обстоятельство. При этом пространные генеалогические штудии Диктиса мы можем уверенно отбросить как недостоверые. Но это вовсе не сказывается на прочей информации, которая достраивает для нас общую картину.

Приготовление к войне

События, предшествовавшие Троянской войне, у Дарета и Диктиса добавляют некоторые детали, сам же ход войны изложен сумбурно. Даже имеющиеся в этом изложении крупицы достоверности перепутаны и смазаны: Дарет растягивает повествование безумными по длительности перемириями, Диктис, напротив, сжимает всю войну в беспрерывно происходящие сражения. Явно поздними являются у Диктиса наименования троянцев «варварами» (каковыми они не были) и описание их военных позиций как построенных хаотически в сравнении с ахейскими.

Свидетельство Дарета о том, что ахейцы первоначально собирались в Афинах, может не противоречить последующему собиранию флота в Авлиде. Тем более что в бухте Авлиды огромный флот в принципе не мог уместиться. Мы можем предположить, что флот отчасти накапливался в разных бухтах, отчасти присоединялся к эскадре ахейцев в процессе плавания или уже на троянском берегу. А Каталог кораблей — это полный учет всех кораблей, прибывших в Троаду из разных мест за всю войну.

Не противоречит общему течению дел и свидетельство Диктиса о собрании ахейских вождей в Аргосе. Вполне правдоподобно выглядит и гостеприимство Диомеда, и роль золота, которое Агамемнон пожертвовал на подготовку к войне и раздал другим вождям. Разумеется, именно его ахейцы избирают своим предводителем, используя таблички для голсования. Хотя в других источниках какого-либо «выбора» не встречается. Вероятно, таблички — это более поздний вариант пересказа сюжета, в котором Агамемнон утверждается верховным вождем без всяких табличек. Вот принесение взаимных клятв о том, что вражда с Приамом будет продолжаться до разорения Илиона, действительно, не только правдоподобно, но и обязательно для составления союза царей. Правда, при этом все посольства ахейцев с предложением мира в обмен на Елену и ее приданое выглядят только уловкой с разведывательной функцией.

Действительно, ли имел место ритуал Калханта, описанный Даретом, сказать невозможно. Некие клятвы на кусках разрубенной туши встречаются в древней мифологии, но существовали ли подобные ритуалы перед Троянской войной, наверняка утверждать нельзя. В данном случае Калхант разрубил тушу кабана, разложил ее на восток и запад и заставил всех царей пройти между кусками туши, омочив мечи в ее крови. Такой же ритуал Диктис описывает при заключении мира между троянцам и ахейцами на исходе Троянской войны, который последние вероломно нарушили.

Некоторым анахронизмом у Диктиса выглядит распределение обязанностей между командованием кораблями и командованием пехотой. Такое распределение более логично перед началом экспедиции, а не перед началом ее подготовки. Так или иначе, Диктис указывает на флотоводцев — Ахилла, Аякса и Феникса, полководцев — Паламеда, Диомеда и Одиссея. При этом единоначалия нет по простой причине: в течение ночи кто-то из вождей обязан бодрствовать, и поэтому их должно быть несколько. Выделение главенствующих над флотом и пехотой достаточно странное. Феникс — вряд ли мог быть наравне с Ахиллом и Аяксом в силу своего возраста. Но, возможно, он и был назначен в дополнение к двум близким друзьям, которые могли обойтись без него, но для соблюдения ночного порядка призвали к себе престарелого наставника. Довольно странно выглядит назначение Одиссея, который ничем себя не прославил, кроме красноречия. Но, в данном случае, может быть, именно это и было причиной назначения — худородный царь, зато хороший советник в дополнение к царям.

Нет сомнений, что войну предваряли посольства, а также жертвоприношения и паломничества к оракулам. Действительно, война должна была быть нешуточная: решался вопрос о гегемонии во всей Эгеиде. Поэтому немудрено, что у Диктиса повествуется о встрече Ахилла с прорицателем Калхантом в Дельфах. И это не противоречит сюжету, описанному у Дарета, когда Калхант пророчествует для всех ахейских вождей в Аргосе. Встреча царя с прорицателем могла произойти несколько ранее. И поэтому именно Калхант, подтвердивший пророчество о взятии Трои на десятый год, прибыл для клятвенных ритуалов в Аргос. А также получил от оракула требование отправиться вместе со всеми в поход против троянцев. В последующей истории отправление флота из Афин задерживается, и Калхант советует переждать непогоду в Авлиде. Речь наверняка идет лишь о части флота, который мог укрыться там от шторма.

Аполлодор (или Псевдо-Аполлодор) сообщает, что Калхант выводит из своего предсказания требование участия в походе тогда еще 10-летнего Ахилла. Но и этот необязательный эпизод может быть вставлен в реконструкцию без противоречия. Мы лишь должны помнить, что падение Трои связано с участием в ней сына Ахилла Неоптолема, который уже к тому времени по возрасту не мальчик, а взрослый — умелый воин. Поэтому Ахилл мог еще по малолетству не участвовать в собрании союзников Атридов сразу после похищения Елены, а к совещаниям в Аргосе, Афинах и Авлиде он уже должен быть отцом сына, которому через десяток лет придется выйти на поле боя. Поэтому Ахиллу в момент похищения Елены может быть не 10, а примерно 15 лет. Перед отплытием в Трою — примерно 25.

Калхант мог быть троянским изгнанником, и это еще одна из причин, почему к нему проявляется особое внимение. Даже если эта версия присутствует лишь у Дарета, а у Гомера происхождение Калханта остается невыясненным, она вполне имеет право на существование и ничему не противоречит. Поскольку, как мы уже знаем, обстановка в Трое перед войной была неспокойная, и различные партии боролись за власть вокруг ослабевшего Приама. К тому же мы видим неприязнь Приама к прорицателям — Гелену и Кассандре. Да и Гектор у Гомера весьма скептически относится ко всякого рода пророческим знакам.

Не противоречит троянскому происхождению Калханта упоминение у Павсания о проживании прорицателя в Мегарах, куда к нему прибыл Агамемнон, чтобы пригласить к участию в войне. Калхант мог быть родом откуда угодно, но побывать и в Трое, и в Мегарах, а его предки могли быть из Аргоса или Фессалии (по схолиям к Аполлонию Родосскому). Умер же Калхант после возвращения из Трои в Колофоне, что подтверждает его склонность к перемене мест. А также, что его пророчества для ахейцев не слишком удачно сбылись.

Еще один яркий эпизод подготовки ахейцев к войне — история с жертвоприношением Ифигении. Дарет ограничивается мимолетным упоминанием о жертве Диане (Артемиде), не останавливаясь на причинах, приведших к необходимости такой жертвы. Зато об этом крайне подробно рассказывает Диктис. И пусть его рассказ больше совпадает с сюжетами поздних греческих трагедий, возможно, именно под его именем сохранены сведения из первоисточника.

Жертвоприношения перед походом

Ко всем проволочкам перед отплытием в Трою, у ахейского войска возникла еще одна серьезная проблема — моровая язва, которая поражала и скот, и воинов. Диктис рисует ужасную картину — умерших было так много, что невозможно было организовать достойное погребение. И трупы лежали там, где их застигла смерть. Это бедствие было отнесено на счет Агамемнона, убившего козу в роще Дианы (Артемиды), которая ничем не отличалась от других рощ, а царь не ведал о ее священном статусе.

В других версиях говорится не о моровой язве, а о безветрии, которое мешало флоту ахейцев отправиться под Трою.

Так или иначе, Диану-Артемиду надо было как-то задобрить. Святотатство Агамемнона и необходимость жертвоприношения отражено в традиции вполне однозначно. Но не вполне ясно, почему царю надо было принести в жертву именно свою старшую дочь? У Диктиса смутно упоминается «некая жена, одержимая богом». Но, скорее всего, именно старшая дочь оказалась объектом внимания по той причине, что она была для Агамемнона и Клитемнестры приемной — ребенком Елены от Тесея. Эта версия содержится в нескольких источниках. Клитемнестра — сестра Елены и расположена к ней, а потому и забирает ребенка перед замужеством Елены с Менелаем. Теперь же жертвоприношение было формой мести за бегство Елены с Парисом.

Разумеется, запрос на жертвоприношение связан со святотатцем — он, а не кто-либо другой, должен пострадать и искупить вину. Но Агамемнон решительно отказывается отдать в жертву приемную дочь Ифигению. Диктис считает, что за это ахейцы отказываются воздавать ему царствие почести и ставят во главе войска Паламеда, Диомеда, Аякса и Идоменея. Отзвуки этого конфликта угадываются в источниках, но только Диктис пишет о назначении новых командиров взамен Агамемнона. Возможно, это не соответствует действительности: формального отрешения Агамемнона от должности главнокомандующего не было.

Разброд в ахейском войске своей уловкой пытается разрешить Одиссей (откуда у него и слава — одновременно хитроумного и лживого). Он отправляется в Микены с ложным письмом для Клитемнестры, супруги Агамемнона. Будто бы от царя. В письме объявлено о сватовстве Ифигении за Ахилла и сообщено требование прислать ее для бракосочетания. Этот же сюжет упомянут и в «Киприях».

Так Ифигения обманом оказывается в ахейском лагере. Агамемнон готов бросить все и бежать, поскольку не может предотвратить убийства приемной дочери. Только Нестору своими увещеваниями удалось его удержать. Одиссей, Менелай и Калхант уже готовы осуществить заклание молодой девушки, но этому мешает ужасная гроза: божеству такая жертва неугодна. Почему-то всем становится ясно, что Агамемнон пострадает каким-то другим образом — после войны с Троей. То есть, по известной впоследствии трагедии: через убийство Агамемнона собственной женой.

Скорее всего, жертвоприношение было отменено вовсе не потому, что божество сообщило свою волю. Просто лживый замысел Одиссея был раскрыт — Ахилл получил письмо от Клитемнестры с напутствиями будущему зятю. Ахилл останавливает жертвоприношение и отнимает Ифигению у Менелая. Взамен для жертвоприношения у алтаря — откуда ни возьмись — объявляется лань, которую и используют вместо Ифигении. Но опасность для Ифигении от Менелая не исчезает, поэтому Ахилл передает ее скифскому царю. А, надо сказать, скифы (условное название отдаленных народов) у Диктиса то и дело шныряют в прибрежных территориях. Отсюда и последующий сказочный сюжет «Ифигения в Тавриде». Принесена ли она все-таки в жертву или спасена на каком-то торговом или пиратском корабле — сказать наверняка нельзя. Важно, что для последующих веков образовался один из самых излюбленных трагических сюжетов.

Хотя девушка считается спасенной, Агамемнон все же опечален ее потерей. Но тут ему возвращают верховенство в войске. К счастью и моровая язва улеглась (или безветрие прекратилось), и перед отплытием затевается пир всех вождей. После чего войско грузится на корабли и отплывает из Авлиды.

Мы видим, сколь непросты отношение в ахейском войске: здесь, как и в Трое, налицо стратегическая нестабильность, свойственная всему микенскому миру. Подтверждается и шаткость лидерства Агамемнона. А также ахейский обычай приносить человеческие жертвы, которых в Трое не наблюдается.

Нелепая война в Мисии

Первая попытка атаковать Трою закончилась для ахейцев плачевно — нежданным жестоким сражением в Мисии, куда их занесло, скорее всего, случайно. Устремление в Трою через Мисию нигде не утверждается, нигде не обозначен смысл высадки в Мисии и ввязывания в схватку вовсе не с троянцами.

Версия Дарета о появлении ахейцев в Мисии недостаточно обоснована. Якобы, вместо наступления на Трою, Ахилла и Телефа Агамемнон отправляет туда ради грабежа. И это в то время, когда перед глазами главный приз этого похода — Троя? В рассказе Дарета смутное воспоминение о том, что Ахилл оказался в Мисии, произошла битва, страна была разграблена, но по воле царя Тевфранта возникли союзнические отношения с узнавшими друг друга гостеприимцами. В данном случае дыра в повествовании закрывается сюжетом о том, что Тевфрант в битве был ранен Ахиллом, но Телеф не дал его добить, вспомнив, что мальчиком жил при дворе царя. И прикрыл его щитом. Тевфрант же, умирая, передал царство Телефу.

Этот сказочный сюжет не соответствует, прежде всего, «Киприям», где сказано, что ахейцы попали в Мисию по ошибке, и Телефа нашли именно там — уже правившим после Тевфранта. Телеф прибыл в Мисию со своей матерью Авгой из Аркадии, где он провинился убийством своих дядей — сыновей Алея. В Мисии Телеф помог Тевфранту удержать власть в брьбе с Идасом, а Авга стала женой царя. После смерти Тевфранта Телеф унаследовал царскую власть по материнской линии.

Гораздо более внятная и реалистичная версия в подробностях развернута у Диктиса. Воины с занесенных ветром в Мисию кораблей хотели сойти на незнакомый берег, но мисийская стража им не позволила. Тогда ахейцы прорываются на берег силой. Стража уничтожается или рассеивается. Узнав о нападении, Телеф со свитой и другими воинами бросается на врага. Телеф убивает одного из славных героев — участника похода против Фив Ферсандра. Передовой отряд ахейцев разбит.

Не желая уступать, Ахилл и Аякс ведут свои отряды на берег и вступают в бой. Сами они сражаются в первых рядах. От копья Аякса погибает решивший схватиться с ним единокровный брат царя Тевфраний. Телеф тем временем теснит и гонит Одиссея, загнав его в виноградник. Здесь он запутывается в зарослях и падает, а Ахилл, заметив это, издали бросает в него копье и ранит в бедро. Телефа от гибели спасают его воины. И к вечеру битва затихает.

На следующий день состоялись переговоры о перемирии, чтобы собрать трупы и похоронить воинов. И тут совершилось чудо узнавания: внуки Геракла узнали в Телефе сына Геракла! Тлептолем, Фидипп и Антиф торопятся к своему дяде и упрекают его во враждебности к родственникам. Раненый Телеф отвечал, что они сами виноваты — следовало направить послов и сообщить о прибытии друзей и родственников. И отказался принимать участие в походе на Трою, потому что является зятем Приама — женат на его дочери Астиохе (в другой версии Астиоха — сестра Приама). Тем не менее, мир с Телефом ахейцы заключают. И даже Ахилл с Аяксом приходят утешить терзаемого раной Телефа. За ними приходят Агамемнон с Менелаем. И приводят с собой сыновей Эскулапа (Асклепия) Махаона и Подалирия с лечебными снадобьями.

И все бы хорошо, но Телеф сообщает, что в Трою плыть с благоприятным ветром можно только весной. А в другое время море очень опасно. Пришлось ахейцам сворачивать экспедицию и отправляться домой. Да и потери у них были от нелепой войны с Телефом существенные. Кроме того, Диктис отмечает, что зимовка дома позволила преодолеть разлад между Атридами по поводу то ли умерщвленной, то ли бежавшей Ифигении.

Попытка вновь собрать экспедицию против Трои наталкивается на мрачность Агамемнона, который не может пережить того, что лишился Ифигении. Ахилл негодует, что это может быть причиной затяжки похода. Аякс, Ахилл и Диомед вынуждены заниматься подготовкой флота без верховного главнокомандующего. Одиссей старательно втолковывает Агамемнону, что Ифигения не погибла, но тот, видимо, до конца не верит.

Только на девятый год от начала похода корабли оснащены и готовы к плаванию. И тут вовремя в Аргосе оказывается Телеф, который не может вылечиться от раны. Лекари снова принимаются за врачевание. Вероятно, это лечение успешно, и Телеф служит проводником, когда флот отплывает от Авиды.

Если отбросить историю с узнаванием и примирением, которая свойственна более позднему искусству трагедии (Эдип узнает мать, на которой женился, и подобные ситуации), а также сказочное исцеление Телефа по предсказанию — от ржавчины, которая должна покрыть ранившее его копье Ахилла, то реконструкция выглядит вполне разумно.

Высадка в Миссии была, действительно, ошибочной. Но схватка была нешуточной, и поражение мисийцев обошлось им дорого: их не только ограбили (на это указывает мимолетное свидетельство об обогащении ахейских героев в этой войне), но и пленили их царя Телефа, раненным погрузив его на корабль и привезя в Аргос. Ахейцам эта война тоже обошлась дорого. И они вернулись домой, не потому что ветры не способствовали плаванию вдоль побережья до Троады. Их потери были существенными.

Заложничество Телефа и угроза новой войной побудило мисийцев поставлять ахейской армии продовольствие, а самого Телефа выступить в роли лоцмана, который проведет ахейские корабли к берегу Троады. После исполнения этой миссии Телефа отпускают. Мисийцы, не смирившись с поражением, участвуют в войне на стороне троянцев. Сын Телефа Еврипил возглавляет мисийское войско и погибает в сражении под Троей.

Не вполне ясна последовательность действий ахейцев между первым и вторым походами. По логике вещей, вести корабли должен Калхант — он на вершине авторитета. И к тому же знает пути до Трои. Такова версия «Илиады». У Дарета корабли ведет Филоктет, бывавший в Трое с аргонавтами. У Диктиса, Гигина и в «Киприях» корабли ведет Телеф. Но с Телефом не все ясно. Скорее всего, это второй поход. Калхант и Филоктет к тому времени свой авторитет флотоводцев уже потеряли. А Телеф как раз из Мисии, куда завели ахейцев незадачливые лоцманы. Он-то уж точно знает, как снова не попасть в Мисию.

Скорее всего, ко второму походу относится и захват троянской крепости (неизвестно где), о чем пишет Дарет. И оккупация Тенедоса с истреблением там троянского гарнизона. Если ахейцы уже на Тенедосе, то им никак не ошибиться — факелы, освещающие Трою, по ночам должны быть видны невооруженным взглядом. О разорении Тенедоса Ахиллом упомянуто и у Гомера.

Высадка ахейцев в Троаде

Если считать, что крошечный остров Тенедос был захвачен непосредственно перед высадкой ахейской армии в устье Скамандра, то странным было бы направление послов к Приаму. Война фактически началась, и послы скорее вскрыли бы диспозицию. О том, что послы все-таки были отправлены с Тенедоса, говорится в «Киприях» и схолиях к «Илиаде». Скорее всего, здесь смешиваются два события: посольство, отправленное еще из Авлиды и едва не кончившееся убийством представителей ахейцев, и высадка десанта на Тенедос, а вослед — сразу и на побережье.

Дарет Фригийский описывает не столько претензии ахейцев, сколько ответ Приама: царь напоминает о наглом поведении аргонавтов, об убийстве Лаомедонта и похищении Гесионы, об оскорблении посольства Антенора. Этот ответ, скорее всего, также относится к более раннему периоду. На Тенедосе флоту ахейцев разместиться негде, да и дать троянцам понять, что штурм состоится на днях, они явно не намеревались. Следующее посольство к Приаму могло быть отправлено, только когда ахейцы уже закрепились на побережье.

Диктис прямо описывает неожиданную высадку ахейцев, которая не оказалась беспрепятственной только благодаря случайности: ликийское войско Сарпедона как раз приближалось к Трое. Сарпедон завидел огромный флот и принял решение о нападении на врага. Затем ему на поддержку выступили сыновья Приама. В схватке погибает Протесилай, первым приставший к берегу со своим кораблем. По разным версиям его убил либо Эней (Диктис), либо Гектор (Гомер, Псевдо-Аполлодор, Гигин, Дарет). Со стороны троянцев погибли два сына Приама.

Возникает соблазн уличить автора этого эпизода в несообразности. Ликийское войско двигалось по пути с юга, а противника обнаружило севернее Трои. Так что же, в Трое сами не могли его увидеть? Тем более, троянцы могли наблюдать за морем с высот своей цитадели. Проблема разрешается вполне естественно: войско Сарпедона было достаточно многочисленным, и наверняка не могло поместиться ни в цитадели, ни за городской стеной. Поэтому оно разумно разместилось там, где удобно и безопасно: на возвышенности севернее Трои, над северным берегом Симоиса, притока Скамандра. Разумеется, ближе к месту высадки ахейцев, чем троянские стражи.

Дарет сообщает, что ахейские вожди совещались, следует ли им ночью втайне совершить высадку на берег. Но всех убедил Паламед, предложивший высадиться на берег днем, и при этом отвлечь вражеское войско. К сожалению, об отвлекающем маневре больше ничего не сообщается. В то же время, достаточно и внезапной высадки — если бы ее не заметил Сарпедон. Возможно, появление войска Сарпедона сорвало план отвлечь троянцев от обороны города и взять его, обойдя противника частью сил, повторив маневр Геракла. Неудача этой затеи, видимо, отвлекла от нее и внимание летописцев.

Согласно Диктису, только вступление в битву основных сил во главе с Ахиллом и Аяксом позволило отбросить троянцев и во время передышки в битве вытащить корабли на сушу. Дарет поминает в этой роли лишь Ахилла.

В состоявшейся битве или в следующем набеге троянцев на лагерь ахейцев произошла схватка между довольно смутно прорисованным персонажем эпоса Кикном и Ахиллом. Диктис пишет про Кикна, что он имел царство недалеко от Трои. Диодор Сицилиайский, Павсаний, Страбон называют город, где он правил, — Колоны в Троаде. Трудно понять, была ли его вылазка самостоятельной или Кикн участвовал в попытке общего отражения высадки ахейцев на берег. Так или иначе, он был убит Ахиллом (брошенным камнем или же был задушен ремнем от шлема — как пытался задушить Париса Менелай). Судя по сохранившимся сведениям, Кикн убил немало ахейцев и был побежден Ахиллом в упорном поединке.

Кикна часто отождествляют с хеттским Куккунисом, предшественником Алаксандуса. Оба имени — довольно распространенные, и совпадение можно считать случайным. Но даже если хеттские источники имеют отношение к Кикну и Парису-Александру, то речь идет об удельном правлении в Колонах, а не в Трое-Илионе. Парис вполне мог получить правление в ином месте — куда его назначил Приам. А Кикн стал преемником. Попытки пристроить хеттские тексты для троянской генеалогии явно не годятся.

Далее мы находим еще один фрагмент, указывающий на затяжной характер начавшейся войны. Штурм Трои невозможен: это было ясно с первого взгляда. Действительно, даже чтобы атаковать Нижний город, надо пройти мимо цитадели, где-то выше по течению Скамандра переправиться через реку и атаковать крепостную стену на узком пространстве между гористой и лесистой местностью и болотистой поймой. В случае неудачи отступать было некуда, и бежать можно было вплоть до отрогов Иды. Именно поэтому ахейцы принимаются грабить малые города Троады. Это была тактика экономической блокады и изматывания противника.

Диктис пишет о нападении на город Неоандрия, указывая на его подчиненность сыновьям Кикна. Это свидетельство уникально, и больше нигде не встречается. Между тем, здесь отражен механизм приведения союзников и соседей Трои к покорности: город жгут до тех пор, пока граждане не клянутся, что во искупление вреда, нанесенного Кикном, они готовы выдать царевичей Кобиса и Кориана и их сестру Главку. Главка становится трофеем Аякса, воины делят меж собой добычу, горожане лишь просят о мире. При этом столицу провинции Карену ахейцы не трогают, поскольку им было достаточно ее добровольного подчинения.

Мы видим любопытную конструкцию власти. Карены — подчиненная Трое провинция, но обладающая собственным вождем и самостоятельностью. Неоандрия — город этой провинции, который отдан «в кормление» сыновьям Кикна — главы другой провинции со столицей в Колонах. Таким образом, налицо «межвассальные» отношения, в которые суверенная Троя не вмешивается. Провинции враждуют между собой, и этим пользуются ахейские интервенты, силой склоняя на свою сторону неоандрийцев и всю провинцию Карены.

В затяжной войне ахейцы предпочитают все же не разорять города Троады дотла, а склонять их к союзу и поставкам всего необходимого для их армии. Ахейцы не трогают Карену, но разоряют Киллу, а потом и другие города, оказывающие сопротивление.

Заметим, что в карательных экспедициях в данном случае присутствует Аякс, в других случаях — Ахилл. Остальные вожди, надо полагать, размещаются в ахейском лагере с основными силами, чтобы связывать союзные Трое войска и ее гарнизон.

Забытый Паламед

Паламед — довольно загадочная фигура. Это один из инициаторов Троянского похода, которому приписывают вовлечение в него даже Одиссея, пытавшегося прикинуться сумасшедшим. Его тезке (возможно, предку или потомку) приписывают изобретение греческого алфавита (или его части), мер и весов, игры в шашки и кости.

В лагере ахейцев Паламед отвечал за содержание кораблей, построил маяк (надо полагать, для судов, снабжающих войско), обеспечивал поставки продовольствия и лечение раненых. В «Киприях» описывается убийство Паламеда Одиссеем и Диомедом. Одной из причин источники называют его измену: в шатре Паламеда, якобы, был обнаружен мешок золота от Приама. Псевдо-Аполлодор пишет, что Паламед был осужден судом за попытку уговорить ахейцев прекратить войну и отправиться домой, а затем побит камнями. Похоронен он был вопреки воле Агамемнона Аяксом (что позднее послужило причиной убийства последнего).

Понятно, что Паламед — один из ключевых вождей в ахейском войске. Но Гомер его вовсе не упоминает. И эта «фигура умолчания» проясняет для нас авторский замысел: Паламед лишается бессмертной славы, которой Гомер наделяет других героев. Кого же он возвышает, унижая Паламеда? Конечно, Одиссея! Именно Одиссей и является, таким образом, главным источником сведений Гомера о Троянской войне. О своем преступлении он, разумеется, не стал бы рассказывать (если оно вообще было) и прославлять подвиги своего врага — тоже.

Убийство Паламеда Одиссеем и Диомедом более всего похоже на выдумку. Потому что даже убийство Ахиллом Терсита — не самого привлекательного персонажа — повлекло необходимость очистительных ритуалов, и было встречено в ахейском войске крайне отрицательно. Здесь же речь шла об одном из вождей, имевшем значительные заслуги и в подготовке похода, и в обеспечении войска.

В «Киприях» Паламед был утоплен во время рыбной ловли, а обоснование его предательства было ложным — якобы, Одиссей подбросил в шатер Паламеда мешок с золотом Приама и подложным письмом (это явное измышление принадлежит Еврипиду, его фантазиям — для ублажения очарованных жанром трагедии греков). Скорее всего, соответствующий рассказ был выдан за правду каким-либо недоброжелателем Одиссея и Диомеда. В то же время подложное письмо, как мы знаем из злоключений ахейцев в Авлиде, вполне могло быть уловкой Одиссея. Но даже это не означало, что Паламеда можно было убить без суда — утопить или сбросить в яму и забросать камнями (как это описывается у Диктиса).

Дарет и Диктис вполне отчетливо показывают оппозицию между Паламедом и Агамемноном. Диктис осуждает Одиссея и Диомеда в весьма резких выражениях. Также он повествует об опасениях Агамемнона, что войско, любящее Паламеда, вполне может назначить его командующим вместо царя царей. Якобы, это и было причиной убийства Паламеда, каким-либо образом (неясно каким) сокрытой.

Дарет, напротив, оценивает Паламеда негативно, полагая, что он намеренно вносил смуту в войско. Фактически Паламед руководил обороной лагеря в тяжелый для ахейцев момент: он организует вылазки, укрепляет частокол башнями, расставляет ночные караулы и обучает войско (может быть, вновь прибывшие пополнения). Действительно, эта роль у Гомера и других авторов не закреплена ни за одним из героев. Поэтому нам следует считать Паламеда реальным и влиятельным лидером ахейцев, а исключение его подвигов из «Илиады» — вполне закономерным и связанным с борьбой за власть, в которой за Паламеда было войско, за Агамемнона — многие цари и их свиты.

Мы также можем заметить, что в «Илиаде» Агамемнон и некоторые вожди порой вовсе исчезают из повествования и не упоминаются в битвах. Поэтому утверждение Дарета о том, что на какой-то период Паламед все-таки становился командующим, вполне реалистично.

В начальных сценах «Илиады» мы видим, как нестабильно общее собрание ахейцев и как невелик авторитет Агамемнона. Только усилиями Одиссея и других героев он может поставить народное собрание под контроль. Одно из таких собраний вполне могло закончиться смещением Агамемнона. Против, разумеется, выступали Диомед и Одиссей — постоянные союзники Агамемнона — и, как это ни удивительно, Ахилл, который порицал смену власти — так утверждает Дарет.

Несколько ниже по тексту своего сочинения Дарет расшифровывает причину этого порицания: Ахилл сам рассчитывал на пост главнокомандующего, но ему войско предпочло Паламеда. Здесь раскрывается и истинная причина «гнева Ахилла» — претензии на главенство в ахейском войске, которому способствовал конфликт Агамемнона и Паламеда. Но этим претензиям до времени не суждено было оказаться удовлетворенными.

Заняв пост главнокомандующего, Паламед участвует в битвах и руководит войсками, заключает перемирие, а Агамемнону поручает свои прежние функции — заготовку провианта. Дарет приписывает Паламеду победы в битве над Деифобом и Сарпедоном и гибель от стрелы Париса. После ранения Паламеда троянцы забрасывают его дротиками. Подробности похорон Паламеда неизвестны, но Диктис сообщает, что тело было сожжено на погребальном костре, а прах помещен в золотой ковчег.

В «Киприях» сообщается об убийства Паламеда в самом конце — то есть, накануне событий «Илиады». Если так, то Паламед вполне мог побывать в роли командующего. Ведь считается, что «Илиада» описывает лишь последний год осады Трои. Поэтому и для Гомера было удобно исключить Паламеда: его уже нет в живых. Между тем, «Илиада» отражает все течение Троянской войны, а вовсе не только последний год до гибели Гектора. Поэтому Паламед исключен из «Илиады» искусственно.

Умолчание о Паламеде у Гомера отмечено в древних источниках. Филострат полагал, что это был запрет явившегося Гомеру духа Одиссея. Более поздние авторы полагали, что имела место ревность: якобы, Паламед тоже написал поэму о Троянской войне. Все эти соображения нельзя считать серьезными. Разумным будет наиболее простое предположение: текст «Илиады» основан на рассказах самого Одиссея.

Паламед известен как влиятельный персонаж еще в Авлиде, когда Агамемнон первый раз был дискредитирован в глазах войска, ждавшего жертвы для прекращения чумы. Именно тогда Паламед разделил власть с Диомедом, Аяксом и Идоменеем. Филострат отмечает его заслуги в противодействии чуме и смягчении ее последствий (рекомендация жить на кораблях подальше от берега — естественный карантин). Также Филострат называет Паламеда другом Ахилла и соучастником его походов против малых троянских городов. Скорее всего, это была не дружба, а своего рода союз против Агамемнона, в котором первенство получил Паламед. Но до тех пор, пока он не погиб, — либо в бою, либо в результате заговора. Смерть Паламеда вполне могла быть причиной «гнева Ахилла» и вообще нестроений в ахейском войске.

Можно предположить и более радикальный сценарий борьбы за власть в ахейском войске: главенство Паламеда при поддержке Ахилла, Аякса и Идоменея — до заговора, вернувшего власть Агамемнону при поддержке Диомеда и Одиссея.

Паламед был сыном эвбейского царя Навплия, который после убийства героя стал требовать от ахейцев удовлетворения. Но ничего не добился. Заговор Клитемнестры против Агамемнона считается его отмщением. Кроме того, Навплий зажег факел на горе Кафрее, направляя возвращающиеся из-под Трои ахейские корабли на скалы. Доплывших до берега он, как утверждает Гигин, убивал.

Все эти леденящие душу подробности — скорее всего, выдумка в духе греческой трагедии. Ясно только одно: Навплий продолжил дело Паламеда в противостоянии Агамемнону. И гибель Агамемнона по возвращении в Микены была следствием гибели Паламеда, отмщением за него. Кроме того, сюжеты с участием Навплия подтверждают, что Паламед был явно убит не в начале Троянского похода, а в конце.

Таким образом, мы имеем дело с одним из главных вождей ахейцев, который погиб в конце Троянского похода и был намеренно исключен из эпоса Гомером. Поэт таким образом отводил от Одиссея подозрение в убийстве.

Мы наверняка не можем знать, погиб ли Паламед в битве или в результате заговора. Но мы должны быть совершенно уверены, что это важнейший персонаж Троянской войны. Настолько важный, что совершенно определенное обвинение Одиссея в его убийстве сохранилось в предании, несмотря на популярность Одиссея, которую придал ему Гомер.

Долон — лазутчик или парламентер?

У Гомера совершенно непонятны избыточные подробности «Долонии» — случайного перехвата Одиссеем и Диомедом троянского лазутчика Долона, которого они допрашивают и убивают, а его оружие приносят в лагерь ахейцев — как будто они уничтожили очень важного врага. Никаких признаков важности в описании действий Долона, между тем, незаметно: напротив, он кажется черезчур осторожным и даже трусливым, и соглашается отправитья на разведку только после обещания значительной награды. Впрочем, на высокий статус Долона указывает атрибут его одежды — волчья шкура. В шкуры животных в «Илиаде» облекаются только высшие вожди.

Диктис конспективно передает те же сведения, которые отличаются лишь тем, что данный эпизод не связан с ночным рейдом Одиссея и Диомеда в лагерь фиакийцев и убийством царя Реса. А вот Дарет представляет Долона в другой роли: он сталкивается с ахейскими героями ночью, но те объявляют себя парламентерами, предлагающими от имени Агамемнона длительное перемирие. Долон, видимо, становится их проводником к Приаму, и может хотя бы отчасти быть прославлен тем, что послужил делу мира и большому перерыву в истомившей всех войне. Может быть, он просто передал Приаму предложение ахейцев. Сомнительно, чтобы своих злейших врагов троянцы допустили на совет троянских вождей. В этом случае роль Долона может быть значительной: его красноречие должно было повлиять на троянскую верхушку, для которой большое перемирие выглядело подозрительно. Дарет упоминает о скептическом отношении Гектора к предложению ахейцев.

При реконструкции мы должны стремиться к тому, чтобы не заместить один эпизод другим, а попытаться использовать их совестно. Поэтому Долона в «Илиаде» мы можем рассматривать как лицо известное, но его роль по какой-то причине не была отражена Гомером в полной мере. Эпизод с перемирием, приведенный Даретом, наполняет биографию Долона. Но не объясняет значимости для ахейцев убийства Долона.

По Гомеру Долон — сын богатого троянца Евмела, видом своим «непригож», но быстр ногами. И за разведку ахейского стана из конца в конец он просит коней Ахилла. Но для получения такой щедрой награды потребовалось бы сначала разбить ахейцев и умертвить самого Ахилла. Поэтому плата за осуществление крайне опасного предприятия и выяснение стратегической информации — будут ли ахейцы сражаться или отплывут — выглядит странно. Тем более, если Ахилл покинет троянский берег. Тогда Долону точно не видать его коней.

Намерения Долона рушатся в самом начале: он еще не успел подойти к стану ахейцев, как наталкивается на Диомеда и Одиссея, которые угрозами смерти выпытывают у него расположение войск в троянском стане, а затем убивают. Весьма самонадеянный план, который почему-то осторожный Долон решился осуществить в одиночку, а разумный Гектор предоставил ему возможность ввязаться в смертельно опасную авантюру, выглядит скорее выдумкой Гомера, чем описанием реальных событий.

Две случайные встречи в ночи — слишком много для одних и тех же персонажей. Либо мы должны оставить один прозаический эпизод, почерпнутый от Дарета, рассматривая «Долонию» Гомера как искажение и приукрашенную выдумку, либо нам надо согласиться с тем, что вторая встреча не была случайной. Если мы попытаемся реконструировать события более полно, то следует предположить, что встреча Долона с Одиссеем и Диомедом была назначена.

Заметим, что у Дарета Одиссей не является ключевой фигурой Троянской войны: он упомянут трижды вместе с Диомедом, а также в перечне кораблей и характеристиках ахейских героев. То есть, самостоятельной роли у него нет. Поэтому эпизод с Долоном в изложении Дарета выглядит для Одиссея весьма существенным: он реализует свои таланты переговорщика. Гомер, вознося Одиссея, не мог пренебречь этим эпизодом, видимо, в силу его общеизвестности и значимости: Одиссею удалось добиться длительного мира. А в другой раз — выведать всю диспозицию расположения троянского войска. И это позволило нанести удар в слабое звено — в построение плохо вооруженных, уставших от похода и лишившихся вождя фракийцев.

У Диктиса Долон попадает в засаду, когда в ахейском стане царит раздор: Ахилл пытается совершить переворот и взять власть, а Одиссей вовремя предупреждает вождей, чтобы они после битвы (в которой Ахилл и мирмидонцы не участвовали) не торопились разоружаться. Судя по описанию Гомера, Агамемнон, провожая Одиссея и Диомеда в разведку, тоже замышлял недоброе против «партии войны» — своих ближайший соподвижников, которые мешали ему вернуться с войском домой.

Мы можем предположить, что Одиссей с Диомедом и Долон — это канал взаимоотношений между враждующими армиями, по которому происходило общение по поводу сепаратного мира. Первый раз Долон встретился с ахейскими героями как с миротворцами, а второй раз ожидал переговоров о сепаратном мире с Агамемноном, но оказался в западне: Одиссей и Диомед были уже не посланниками мира, а представителями «партии войны».

У Дарета нет эпизода с гибелью Долона. Напротив, Долон до конца реализует свою миссию переговорщика, которая доходит до предательства: Долон входит в состав заговорщиков, открывших ворота ахейцам и получивших за это их милость — сохранение жизни и имущества. Самостоятельной роли в этом заговоре у Долона нет, но он перечислен среди таких заговорщиков, как Антенор, Эней, Полидамант, — лиц весьма влиятельных в Трое.

Важность Долона в «Илиаде» обусловлена параллелью его с Одиссеем — главным героем. Долон — тоже переговорщик, как и Одиссей. Но подробности его миссий из описаний Троянской войны выпали. Осталось лишь упоминание у Дарета и торжество Одиссея, который в дипломатической игре выведал важную информацию и решительно оборвал канал возможных сепаратных переговоров с троянцами. При этом убил беззащитного Долона жестокий Диомед. Правда, может быть, не в ночной засаде, а после разорения Трои и разлада между заговорщиками, открывшими ворота, и победителями.

Троил в тени Гектора

Гомер создавал свои эпические поэмы по неким неписаным или не дошедшим до нас законам, близким к жанру трагедии более поздней эпохи. В них очевидно распределение ролей на первостепенные и второстепенные, а также эпизодические. Мы видим, что главными героями «Илиады» являются Ахилл и Гектор, а Одиссей поднимается из эпизодических ролей, чтобы в «Одиссее» не быть случайным персонажем, непонятно почему ставшим главным действующим лицом. За этими тремя фигурами следуют фигуры второго плана, порой выходящие на первые роли — вожди ахейцев и троянцев.

Вся эта конструкция не может обойтись без умолчания. И мы хорошо видели причины такого умолчания на примере Паламеда. Наверняка есть «фигуры умолчания» и в лагере троянцев. Одной из таких фигур является Троил, который у Гомера упоминается среди погибших сыновей Приама.

Гибель Троила обычно связывают с началом Троянской войны. Псевдо-Аполлодор описывает этот эпизод как коварное нападение Ахилла на юного Троила из засады близ храма Аполлона Фимбрейского (по версии «Киприй» и вазописи — когда тот поил коня у источника). Приам сетует, что после смерти Гектора и Троила с Местором у него больше не осталось храбрых сыновей. И это говорит о том, что Троил стоит в одном ряду с фигурами первого плана. Почему же Приам оплакивает его только вместе с Гектором? Почему в предании для Троила почти не осталось места, если он — из самых доблестных троянских царевичей?

Позднейшие сочинения, принижающие Ахилла, представляют Троила еще ребенком, которого ахейский герой безжалостно убивает. Дело доходит даже до выдумки любви Ахилла к юному Троилу, который бежит от него и прячется в святилище, где заколот, отказавшись ответить взаимностью навязчивому герою. У Диктиса юный Троил попадает в плен, и в порядке устрашения Ахилл обезглавливает его перед стенами Трои. После чего троянцы терпят поражение.

Совершенно иной образ Троила мы имеем у Дарета. Здесь Троил действительно ровня Гектору. Фактически Троил становится военным вождем ахейцев после смерти любимого героя Гомера.

Можно с уверенностью сказать, что налицо два разных персонажа, которые оказываются близки лишь в некоторых описаниях. Можно предположить, что это действительно два разных человека. Одна линия предания — это преступление Ахилла, убившего юношу из засады и получившего за это месть Аполлона (Троил, по версии, — сын Аполлона), направившего стрелу Париса. Другая линия — это образ Троила как доблестного воина, который был исключен Гомером из повествования, поскольку оно должно было быть сконцентрировано на Гекторе и его противостоянии с Ахиллом. Троила-воеводы нет в «Илиаде», потому что повествование закончено похоронами Гектора. Прочие авторы, описывающие последующие события, концентрируют внимание на Парисе, на Мемноне. А Троил оказывается замеченным лишь у Дарета, который, как следует предположить, пользовался утраченным эпосом или летописью.

Можем ли мы говорить о двух Троилах? Вполне. Повторные имена встречаются в генеалогиях достаточно часто. А имя Троил, очевидно, образовано от соединения эпонимов Троса и Ила — имен основателей Трои-Илиона. Среди царевичей такое имя должно было быть заметно популярнее, чем другие. Или же служить прозвищем, которое дается по каким-то признакам. При огромном количестве сыновей у Приама, он вполне мог иметь двух сыновей с идентичными прозвищами. Тем более что по возрасту их было нетрудно различить.

О роли Троила в описаниях Дарета можно судить по оппозициям в битвах (перечислениях военачальников в каждой из них):

Очевидно, что Троил, будучи долго на вторых ролях, после гибели Гектора становится первым воеводой троянцев. Парис-Александр упоминается в качестве вождя всего однажды (под именем Александр, а под именем Парис — скорее в роли обычного воина), Мемнон — лишь вместе с Троилом (как союзник он не мог руководить всем троянским войском).

Надо отметить особенность: у Дарета среди вождей, строивших ахейские войска, нет ни Одиссея, ни Нестора, Аякс появляется эпизодически и как воин, а не как военачальник. Мы также можем видеть, что у троянцев всегда есть главный военачальник: Гектор (за исключением случая, когда Приам пытается не пустить его в битву, но Гектор все-таки сражается и погибает), Деифоб, Троил. У ахейцев Агамемнон далеко не всегда участвует в битвах. На время его заменяет Паламед. Но Ахилл с мирмидонцами зачастую сражается отдельно от основных сил. С Паламедом вместе он не выходит на битву. Дважды мирмидонцы сражаются отдельно от основных сил (в первом случае во главе с Ахиллом и Диомедом, во втором — в присутствии Аякса, но без Ахилла).

У Дарета, действительно много деталей, не совпадающих с эпическим циклом — в особенности в вопросе «кто кого убил». Но есть множество деталей, которые указывают на летописный, а не эпический характер его хроники. Если Гомер стремился к литературной цельности произведения, то Дарету не было нужды выдвигать вперед одни фигуры и затушевывать другие. У него нет нравственных оценок, нет божественного присутствия, нет торжественности и величия. Но все-таки Дарет оставил, скорее, соединенные вместе отрывочные записки: в них почти нет деталей. И мы можем предположить, что он реконструировал события по отрывочным источникам, не установив точно порядок событий. Отсюда и противоречия с Гомером, который тоже мог толком не знать последовательности и обстоятельств гибели того или иного героя.

Исключение Троила-старшего из «Илиады» оправдано тем, что на фоне Гектора он почти незаметен. И, пока на него не возлагается руководство войсками, он не выходит на передний план. Троил появляется рядом с Гектором наряду с Энеем. Для Гомера Эней и Парис занимают позиции второго плана. И Троил рядом с ними менее заметен. Он становится лишней фигурой, которая в рамках «Илиады» не представляет какого-то существенного эпизода, чтобы ввести в повествование новую линию. В «Эфиопиде» Троила нет, потому что его присутствие затенило бы главного героя, ради которого было составлено это произведение — Мемнона. У Дарета мы видим Мемнона лишь дважды — каждый раз на мгновение: в первый раз он выстраивает войска, но ахейцы уклоняются от битвы, во второй раз он является в помощь Троилу и тут же погибает.

Фигура Троила, описанная у Дарета, не создает существенных противоречий при реконструкции Троянской войны. Напротив, она позволяет восстановить устраченный фрагмент: между гибелью Гектора и гибелью Мемнона. Сомнительным в этом фрагменте является лишь история с Деифобом и Сарпедоном, гибель которых в эпическом цикле выглядит совершенно иначе.

У Дарета Троил достигает решительных побед над ахейцами — побеждает в трех битвах подряд. Если бы не его смерть, то можно было рассчитывать на перелом в войне. Это одна из причин, почему он устранен из «Илиады»: в этом случае он затмил бы Гектора, у которого соотношение побед и поражений вдвое хуже.

Почему же Гомер взял в главные герои не Троила, а Гектора? Ведь их судьбы сходны: главным оппонентом на поле сражения для каждого из них был Ахилл, и от руки Ахилла оба приняли смерть. Скорее всего, дело тут в том, что именно Гектор убивает Патрокла. И это становится отправной точкой для сюжета «Илиады».

Поликсена — невинная жертва войны

Поликсена не уместилась в «Илиаду» по той же причине, что и Паламед и Троил. У красавицы Поликсены был более проработанный литературно и мифологически прототип — Ифигения. А потом — Елена.

Греческая вазопись поминает сюжет, вскользь отраженный в «Киприях» — убийство Троила-младшего у источника, куда за водой пришла Поликсена в сопровождении брата. И в этот момент убийца Ахилл будто бы влюбился в сестру убитого.

В иных источниках знакомство Ахилла с Поликсеной происходит во время перемирия. У Дарета — когда Приам и троянцы приходят через год на могилу Гектора, у Диктиса — еще при жизни Гектора, в других источниках — во время похорон Гектора, а то и при попытке Поликсены выкупить его тело, когда Ахилл объезжает с ним стены Трои (Поликсена бросает со стены свои драгоценности).

Очень сомнительно, что Ахилл мог бы попросить у Приама и Гекубы в жены Поликсену после убийства их сына и ее брата. Но при жизни Гектора и в условиях длительного перемирия — вполне. Скорее всего, согласие было получено в обмен на обещание сепаратного мира. Но мир не состоялся, и свадьба с Ахиллом — тоже.

Дарет пишет, что посланец Ахилла приходит к Гекубе, а не к Приаму. И пытается заручиться ее поддержкой. Расчет на то, что прекращение войны спасет детей Гекубы, а убитых сыновей ей уже не вернуть. Приам же будет жаждать мести за погибших, и без воздействия Гекубы на мир не согласится. Ахилл обещает после породнения с Приамидами отплыть вместе со своими мирмидонцами, и вслед за этим отплывут и другие вожди.

Приам поначалу отвергает предложение Гекубы отдать Поликсену Ахиллу: хотя родство и достойное, но врагу отдавать дочь невозможно. Только если будет установлен вечный мир, и вражда прекращена, можно будет заключить брачный союз.

У Диктиса этот момент изложен иначе: главным действующим лицом в переговорах оказывается Гектор, который требует не просто мира, а капитуляции ахейского войска и казни Атридов и Аякса Теламонида. Это невыполнимое условие, вызывает гнев Ахилла, который грозится убить Гектора в первой же битве. Но еще менее реальным выглядит утверждение Диктиса, что Приам позднее готов был отдать Поликсену Ахиллу за тело Гектора, хотя ранее не соглашался уступить даже в надежде на прекращение войны. Ахилл, приняв делегацию просителей во главе с Приамом, откладывает этот вопрос. Но не в силах устоять перед мольбами Поликсены.

Все эти элементы сюжета непротиворечивы, но выбрать из них более разумный вариант реконструкции затруднительно. Мы можем сказать лишь, что Поликсена стала предметом торга. Ахилл, десять лет не видевший семью (возможно, жена его уже умерла), во время длительного перемирия мог увлечься Поликсеной. Или вполне прагматично придумать брачный союз с целью заключения сепаратного мира и перехвата власти над ахейским войском у Агамемнона и Паламеда. Признаки такого намерения видны в «гневе Ахилла», а также в ревности к Паламеду, которого предпочли ему, когда войско отстранило Агамемнона от командования.

Поликсена оказалась за пределами «Илиады», потому что не сложился сюжет, который оттенял бы образ Елены. Если бы мир был установлен, то Елена оказалась бы причиной раздора, а Поликсена — причиной мира. Но этого не произошло, и Поликсена оказалась лишней фигурой для повествования Гомера.

Поскольку судьба Поликсены завершилась самым трагическим образом, летописцы не могли пройти мимо этого сюжета. Если для Гомера он должен был остаться в стороне по хронологическим причинам, то для тех, кто описывал последующие события, Поликсена оказывается даже важнее Елены. Потому что не только характеризует Ахилла, продолжая линию его героического сюжета, но и раскрывает детали раздора в ахейском лагере, а также поиск Ахиллом мира с Троей.

Ахилл обосновывает свое нежелание сражаться тем, что он намерен жениться на Поликсене и заключить вечный мир. По Дарету, он открыто говорит об этом посланникам Агамемнона. Тем самым, Ахилл оказывается самым решительным противником «партии войны». В данном случае его влюбленность в Поликсену выглядит куда более прагматично, чем влюбленность в Брисеиду, которую в «Илиаде» он требует вернуть ему.

Смерть Ахилла выглядит у Дарета более сложно, чем в «Киприях», где ахейский герой просто погибает в битве (что могло произойти в любое время). Дарет предлагает сюжет гибели Ахилла, прямо относящийся к его «гневу» и попытке заключить мир (то есть, жениться на Поликсене). Война заставляет его сражаться, и он убивает Гектора и Троила. При этом продолжает надеяться, что мир можно заключить, и еще живые сыновья Гекубы ей дороже, чем уже погибшие. Тем более что у Приама все меньше шансов сохранить не только жизнь своим детям, но и Трою.

Жертвоприношение Поликсены

Расчет Ахилла оказывается опрометчивым. Вместо продолжения переговоров о мире, Гекуба просит Александра-Париса организовать засаду на Ахилла. Ахилл вместе с сыном Нестора Антилохом пришел за ответом Приама в святилище Аполлона, но был убит вместе со спутником. Надругательство над телами (в отместку за надругательство над телом Гектора) останавливает Гелен, и погибших героев передают ахейцам для погребения.

Все версии гибели Ахилла (включая общеизвестную — из «Одиссеи») связаны с Парисом. Но поздние авторы предпочитают рассказывать про смерть Ахилла не в бою, а в святилище Аполлона. Антилох во всех версиях связан с Ахиллом, но у Дарета они принимают смерть одновременно, а у других авторов Антилох погибает раньше — от рук Мемнона, и Ахилл мстит за него.

Финальная часть Троянской войны в разных источниках в том или ином виде представляет Поликсену в качестве ритуальной жертвы, завершающей войну. У Дарета этот сюжет наиболее подробный: Эней прячет Поликсену от ворвавшихся в Трою ахейцев у своего отца Анхиза, затем буря мешает ахейцам отплыть домой, и Калхант-предсказатель, сообщает, что требуется жертва подземным богам. Кого принести в жертву? Неоптолем почему-то вспоминает, что Поликсену, из-за которой погиб его отец Ахилл, не нашли. Как незамужняя дочь царя Приама, она, видимо, идеально подходит на роль жертвы. Антенор — лидер заговора против Приама, открывшего ворота ахейцам, приводит Поликсену к Агамемнону, а тот передает ее для жертвоприношения. Неоптолем хладнокровно убивает ее на могиле Ахилла. Да еще гневается на Энея за то, что тот спрятал Поликсену, и изгоняет его из Трои.

По источникам получается, что сюжет с жертвоприношением Поликсены известен как более ранний — по сравнению с сюжетом, который считается любовно-романтическим: стремлением Ахилла жениться на Поликсене. На самом деле, как мы видим, это стремление вполне вписывается в картину раздоров в стане ахейцев и борьбу за власть, в которой Ахилл пытается использовать возможности сепаратного мира с Троей. Поэтому позднее происхождение «романтических» деталей скрывает то, что подлежит реконструкции — важный момент Троянской войны, которая могла бы закончиться быстрее и не так трагично, если бы Приам и Гектор оказались более сговорчивыми.

Антенор — изменник или миротворец?

Финал Троянской войны остается неясен во многих источниках. И только у Диктиса Критского и Дарета Фригийского он описан весьма подробно. Дарет в деталях рассказывает о предательстве Антенора, Энея и других, которые открыли ворота города врагу. Диктис рисует картину всего переговорного процесса. Взамен легенде о Троянском коне Дарет упоминает, что над Скейскими воротами, через которые ахейцы проникли в город, было изображение конской головы. У Диктиса Троянский конь остается как некий дар в знак завершения войны и установления мира, который оказался уловкой, чтобы троянцы разрушили стену города и втащили деревянного коня в город. После чего ахейцы через пролом прорвались туда же.

Таким образом, из источников можно усматривать три версии завершения Троянской войны: либо Троя была подожжена спрятавшимися в «троянском коне», но не захвачена ахейцами; либо предатели открыли ворота и довольно мирно пограбили Трою (Дарет); либо ахейцы получили огромную контрибуцию и заключили вечный мир, но потом внезапно ворвались в Трою и устроили там ужасную резню и грабеж (Диктис).

Нас больше всего интересует переговорный процесс по поводу заключения мира, который мог бы произойти, если бы Ахилл и Приам нашли общий язык и сепаратно замирились между собой. Этому помешала не только горделивая непримиримость Приама, но и двуличие Ахилла, который использовал переговоры с троянцами, чтобы обосновать свой отказ от участия в битвах и подорвать могущество Агамемнона.

После разгрома армий союзников (Реса, Сарпедона, Мемнона, Пенфесилеи, Еврипила) и гибели всех более или менее значимых военачальников положение Трои таково, что она должна просить мира или погибнуть. Разумеется, в стенах Трои в этот момент «партия мира» получает преимущество. Не только потому, что большинство воинственных царевичей пали на поле брани, но и потому, что проахейская группа старейшин становится особенно популярной среди изнуренных войной граждан. Лидером этой группы может быть только Антенор — известный переговорщик, покровитель ахейских посольств и сторонник мира.

Дарет описывает совещание Антенора и других у Приама, где предлагается вернуть Елену и похищенные вместе с нею богатства и заключить мир. В ответ «партии мира» выступает сын Приама Антимах, который предлагает, напротив, напасть на лагерь ахейцев и биться до полной победы или до поражения. Эней и Полидамант пытаются уговорить его, склоняя к миру. На этот момент в троянском лагере сохраняется баланс сил. Но позднее старейшины просто изгоняют Антимаха и решение принимают без него — этот эпизод, правда, упомянут уже у Диктиса.

Если у Дарета Приам еще в силе и покидает совет старейшин во гневе, то у Диктиса Приам уже безволен и на все согласен. Вероятно, к этому моменту баланс сил склонился на сторону «партии мира». Антенор излагает ахейские условия и объявляет, что «родину надо выкупать», отдав победителям все — и похищенные с Еленой богатства, и личные достояния, и украшения храмов. Если же Приам не согласен, то пусть сам охраняет свои богатства. Приам уступает сразу и говорит, что готов был к переговорам еще при жизни Гектора и Париса. Поэтому готов отдать все, чем владеет. Фактически Приам в этот момент перестает быть троянским владыкой, и всем распоряжается Антенор.

Это вполне реалистичная картина: бедствия Трои таковы, что она готова на капитуляцию, а ахейцы, понимая, что им будет очень трудно штурмом взять стены, согласны прекратить войну в обмен на выкуп. И, разумеется, на Елену, которая остается символом раздора, а при передаче ахейцам становится символом победы. Диктис подтверждает это рассказом о том, как Елена умоляет Антенора просить за нее перед ахейцами — чтобы с ней не обошлись слишком сурово.

Ахейцы рассматривают Антенора как союзника, поскольку посольство Одиссея и Диомеда уже испытало его поддержку, и даже было спасено от гибели — не в меру рьяные троянские царевичи готовы были убить посланников врага. Диктис также упоминает, что Антенор прогнал с глаз долой своего сына Главка, который был соучастником похищения Елены и включен в свиту Александра-Париса. Этот же Главк пал в одном из последних сражений от удара копья Агамемнона, когда наступал на Диомеда. Антенор и после этого остался последовательным сторонником мира. Если бы Приам и другие вожди поддержали его, то многие из сыновей Антенора остались бы живы.

Вместе с вестником Агамемнона Талфибием Антенор убеждает своих сыновей в необходимости дружить с «греками», которых всячески превозносит за честность, верность и невинность. Эта картинка у Диктиса оправдывает ахейцев, ужасные деяния которых он затем описывает с детской непосредственностью.

Продолжение переговоров у Диктиса связано с изменой, которую затеяил Антенор, несмотря на то, что вся власть вроде бы уже была в его руках. Измена заключена в том, что Антенор прекрасно знает, что после выкупа наступает ложный мир, усыпляющий бдительность троянцев, а ахейцы готовятся к тому, чтобы взять Трою и все оставшиеся там богатства. Тем не менее, из повествования Диктиса следует, что Антенор вполне мог не знать о коварных планах ахейцев. Да и сами ахейцы могли нарушить клятвы о вечном мире в результате какой-то распри, неизбежной при дележе выкупа. Вроде той, что превратила Одиссея и Аякса во врагов, когда они заспорили по поводу судьбы доспехов Ахилла (или священного Палладия, полученного от троянцев).

Агамемнон пытается рассудить Одиссея и Аякса

Было ли предательство Антенора и других? В истории Древней Греции мы можем видеть множество подобных ситуаций, когда одна из партий входит в сношения с врагом и способствует его победе. Зачастую война заканчивается избиением враждебной партии и приходом к власти заговорщиков, которые устанавливают с прежними врагами дружественные отношения. По сути дела, одни расценивают это как измену, другие — как разумную политику, сохраняющую жизнь многим и прекращающую бедствия войны.

Дарет описывает складывание «партии мира» как заговор: все участники клянутся в верности Антенору. Затем к этой группе подключается Эней. От заговорщиков к Агамемнону отправляется Полидамант. На совете у Агамемнона Одиссей и Нестор сомневаются в возможности заключить тайную сделку, Неоптолем, напротив, выражает решимость пойти на соглашение с группой Антенора. Убедившись, что лукавства со стороны заговорщиков нет, ахейцы соглашаются на сепаратную сделку против Приама, гарантируя участникам группы Антенора сохранность жизни и имущества их родственников и друзей. Отряды Антенора и Анхиза, которые в ночь будут охранять Скейские ворота, откроют их и дадут сигнал к нападению, зажегши огонь.

Ахейские послы прибывает в Трою на совет старейшин, и те оправдывают действия Трои агрессивностью царевичей, которых они не могли удержать от войны. Наконец, Диомед излагает условие мира — выплату по пять тысяч талантов золота и серебра и по сто тысяч талантов пшеницы в течение 10 лет. (У Дарета требование ахейцев скромнее — половина богатств Приама и передача царственных полномочий одному из сыновей Антенора). Антенор объявляет, что столько золота и серебра в Трое не было даже до войны и до выплат союзникам за участие в битвах. Диомед непреклонен, и переговоры прерываются для консультаций послов.

Тем временем переметнувшийся к ахейцам предсказатель Гелен объявляет, что Трое все равно конец, коль скоро Палладий передан врагу. И советует ахейцам изготовить в качестве дара Афине (Минерве) огромного коня, «чтобы его размерами сокрушить стены» (их надо будет разрушить, чтобы доставить к храму Афины, находящемуся в Трое) и использовать предательство Антенора, который в мирных переговорах усыпляет бдительность троянцев. Из этого следует, что скорее Гелен способствует врагу, а Антенор лишь пытается спасти родной город от разграбления. Причем, в Трое Гелена считают пленником. Приам просит за него ахейских послов.

Вождей ахейцев во главе с Диомедом в Трое встречают чуть ли не ликованием — их появление обещает конец бедствиям войны. В их честь устраивается пир до утра. Эта деталь не соответствует обстановке. Появление десяти ахейских вождей (без Агамемнона и Менелая) в стенах Трои слишком рискованно. Ведь предыдущее посещение послов отмечено тем, что Эней удерживает от участия в посольстве Аякса, которого здесь многие ненавидят. А в составе большой делегации Аякс уже присутствует. Скорее всего, это более поздний эпизод. Но, вполне возможно, что «партия войны» в Трое к тому времени полностью подавлена, и ахейским вождям нечего бояться.

В храме Афины Антенор докладывает старейшинам, что контрибуция уменьшена до разумных пределов — по две тысячи талантов золота и серебра. Затем проводится ритуал клятвенных заверений в верности мирному соглашению. Диомед и Одиссей отдельно клянутся в верности договоренностям с Антенором (что частью этой договоренности является коварное нарушение мира — не оглашается). Антенора в Трое славят за прекращение войны. Союзники троянцев отправляются домой, а троянцы помогают ахейцам чинить корабли. Условия мира соблюдаются: никто не убит и не ранен, никаких подозрений во враждебности нет.

В это же время происходит строительство деревянного Троянского коня, создателем которого Диктис называет Эпия. Конструкция на колесах должна быть пожертвована в храм Афины. Нет сомнений, что ввести Троянского коня через ворота невозможно, и придется разбирать часть стены. Но где? Где находится храм Афины? В Нижнем или в Верхнем городе? Известно, что святилище Аполлона находилось даже не в черте города.

Диктис указывает, что храм Афины был местом сбора золота и серебра, которые были положены победителям. Разумно считать, что храм — под защитой стен. Что храм находится в черте города, говорит и свидетельство Дарета: в нем нашли убежище Андромаха и Кассандра. Но находится ли храм в цитадели? Если ввезти Троянского коня через Скейские ворота невозможно, то придется ввозить его через Нижний город — иного пути нет. Да и стены там не такие высокие, как в священном Илионе. Кроме того, храм Афины в Трое — явно второстепенный. Ее покровители — Аполлон и Артемида. Храм Афины избран как храм покровительницы ахейцев. Этот храм, скорее всего, был именно в Нижнем городе.

Ахейцы требуют свой выкуп прежде, чем Троянский конь будет введен в город через разобранную часть стены. Это говорит о том, что намерений нарушить мир у них нет. Получив золото и серебро, они отплывают.

Далее версии краха Трои рознятся. У Гомера (в «Одиссее») речи об измене Антенора нет. Захват Трои осуществляется с помощью спрятавшегося в чреве Троянского коня отряда. Версия Дарета: Антенор и Эней открывают Скейские ворота ахейцам (над воротами изображена голова коня — опознавательный знак именно этих ворот). Версия Диктиса: коварные ахейцы тайно возвращаются и внезапно прорываются в город через пролом в стене, устроенный для провоза Троянского коня. Действительно, если за основу конструкции Троянского коня был взят корабль, то в узкие ворота он мог не пройти.

Голова коня над Скейскими или каким-либо другими воротами вполне могла быть — в Трое это следствие развитого коневодства. Но у Дарета этот «опознавательный знак» явно введен с целью заменить рассказы о Троянском коне, в которые он не верит. Действительно, самым простым способом захватить город является измена, а самым простым действием изменников — открыть ворота города врагам. Тем не менее, история с Троянским конем — весьма устойчивый сюжет, и отбрасывать его было бы неразумно. А мы стараемся минимизировать «отброс», чтобы реконструкция была наиболее полной.

Разночтения в изображении финала Троянской войны связаны с тем, что раскол на «партию мира» и «партию войны» был не только среди троянцев, но и среди ахейцев. Ахилл был одним из тех, кто готов был заключить сепаратный мир. И пострадал от троянской «партии войны». В ахейском стане «партия мира» позднее сформировалась вокруг Агамемнона, который все больше утрачивал влияние. Логично, что после смерти (убийства) Аякса в «партии войны» лидерские позиции заняли Диомед и Одиссей, а также Неоптолем. У Диктиса мы видим приоритет именно этих персонажей в решении большинства вопросов финальной части Троянской войны. Но при этом изображение жесточайшего избиения троянцев ахейской «партией войны», описание всякого рода зверств указывает на принадлежность автора к ахейской «партии мира». Критское происхождение Диктиса и его близость к Идоменею подтверждают это. Идоменей традиционно близок Агамемнону, который именно на Крите получил признание как первенствующий царь ахейцев.

О расколе в ахейском стане хорошо известно — по той распре, которая возникла при отплытии ахейского флота от Троады. Мы можем предположить, что сепаратный мир с троянцами заключила «партия мира». И с достаточно скромным выкупом отправилась домой. А вот «партия войны», первоначально удовлетворившаяся выкупом, тайно вернулась и напала на Трою, где военное положение уже было снято и бдительность потеряна. Полной военной победы при этом добиться не удалось. Проникновение в город позволило лишь перебить последних Приамидов и захватить Елену, Поликсену, Кассандру, Андромаху и Гекубу.

Нижний город был подожжен и частично разграблен. Но нигде нет свидетельств того, что коварное предприятие Диомеда, Одиссея и Неоптолема их обогатило. Они не получили признания на родине, которое должно было бы следовать после военной победы и сопутствовать обогащению за счет Трои. Из этого мы делаем вывод, что в Трое ахейская «партия войны» не задержалась. Она вынуждена была отступить и ретироваться без какого-либо выкупа, прославившись не подвигами, а зверствами. (Диктис пишет, что грабежи и резня продолжались пять дней). Их проникновению в Нижний город, действительно, способствовал Троянский конь, перемещение которого в город потребовало разборки стены. В эту-то брешь и проникли ахейцы, застав врасплох троянцев, решивших, что война уже закончена.

Нет сомнений, что Антенор и в этом случае выступал как миротворец. А Эней сыграл роль военного вождя, который удержал за собой священный Илион и вытеснил ахейцев из Нижнего города. Вполне возможно, что именно это обусловило в дальнейшем противостояние Энея и Антенора. Антенор был изгнан Энеем, а через некоторое время и сам вынужден был покинуть Трою, поскольку был причастен к тем бедствиям, которые троянцы простить своим вождям не могли.

Исходя из сказанного, мы должны согласиться с тем, что Гомер наиболее правильно отразил роль Антенора как миротворца, но не передал детали падения Трои.

Критская реконструкция

Диктис Критский — сподвижник Идоменея, чье сочинение наверняка очень сильно искажено последующими переписками. В нем ахейцы именуются как «греки», Афина называется Минервой, троянцы и их союзники определяются как «варвары», в битвах упоминается конница, которой нет больше ни в одном источнике. Все это — признаки «перелицовки» его текста применительно к более поздним эпохам и более непритязательной публике.

Сама запись Диктиса страдает противоречиями, но они не более масштабны, чем в эпическом цикле. Так, Диктис знает о том, что Филоктета укусила змея, и лечился он на острове Лемнос. Но он не знает, когда это произошло. «Киприи» свидетельствуют, что это было еще до высадки ахейцев под Троей, а Диктис утверждает, что это произошло около храма Аполлона, где Хрис приносил жертвоприношения, и где ахейцы столкнулись с отрядом Александра-Париса. Возможно, Диктис имел какие-то данные об эпизоде и о том, что Хрис старался держать нейтралитет. И по какой-то причине решил, что именно в этот момент Филоктета ужалила змея, а Одиссей ее убил. Соединяя во времени два эпизода, он тем самым создавал вариант реконструкции, не имея точной информации. Но при этом не находясь под впечатлением от эпических произведений. Что говорит в пользу достоверности сведений Диктиса.

Диктис не знает о гибели Кастора и Полидевка. И в разговоре Ахилла с Приамом упоминает об их нежелании участвовать в Троянской войне, поскольку они не хотели возвращения Елены на родину — настолько считали позорным ее поступок. Очевидно, Диктис не знаком с эпосом, где существовали разные версии гибели братьев Елены, но нигде не представлена версия об их отсутствии в ахейском войске по причине отказа участвовать в войне.

Согласно Диктису Ахилл в начальной фазе войны организует блокаду Трои — разгром соседствующих с ней союзных городов и островных царств. Он нападает на Лесбос и убивает царя Форбанда, затем — на богатые города Скир и Гиераполь. И далее он опустошал окрестности Трои — всюду, где ахейцы могли подозревать дружественность к троянцам. Разумеется, многие города стали просить о мире. Тем не менее, Ахилл нападает на киликийцев и после битвы захватывает Лирнес, убивает царя Ээтиона и пленяет царицу — дочь Хриса. Здесь у Диктиса, скорее всего, ошибка, потому что в других источниках о замужестве Хрисеиды ничего не известно. В Лирнесе Ахилл захватывает как раз Брисеиду, из-за которой у него возникла распря с Агамемноном. А Хрисеида, как указывается схолиях к «Илиаде», пленена в Фивах Гипоплакийских. Следующий разоренный Ахиллом город — Педас, город легегов, где, как полагает Диктис, царствовал Брис. И это — продолжение ошибки. Что существенно не изменяет общей картины.

В это время Аякс принуждает сдаться Херсонес Фракийский, и царь Полиместор выдает ахейцам сына Приама Полидора. (По другим версиям Полиместор не выдал, а убил Полидора в угоду ахейцам.) Затем Аякс обрушивается на фригийцев и в сражении убивает царя Тевфранта. Здесь у Диктиса снова ошибка: Тевфрант числится царем мисийцев. Нам придется предположить, что это просто тезка, может быть — потомок мисийского царя. Диктис называет пленницей Аякса царскую дочь Текмессу. Но Текмесса упоминается в источниках как дочь царя Телефа. Возможно, здесь мы имеем дело не с ошибкой, а с тем, что во Фригии было несколько царств. На это косвенно указывает и Дарет Фригийский — у него во Фригии набирают войско не только троянцы, но и ахейцы.

Таким образом, Ахилл и Аякс получают славу в ахейском войске в самом начале войны, обеспечив воинам и царям большую добычу.

После разорения окрестностей в Трою отправляются переговорщики — Одиссей с Диомедом и Менелай. Эта попытка договориться (второе посольство ахейских вождей в Трою) отмечена только у Диктиса. Менелай выступает в совете старейшин без Приама, которого сыновья удерживают дома. Старейшины сочувствуют Менелаю. Одиссей еще более склоняет их к уступкам, рисуя бедствия соседних городов. И предлагает троянцам вернуть Елену в обмен на Полидора.

В совете в это время наибольшим влиянием пользуется Панф, и он констатирует, что пока нет возможности исправить положение. Зато Антенор распоряжается участием в обсуждении вождей союзных войск. И для них Одиссей тоже произносит речь, возбуждая ненависть к Парису-Александру и всем, кто его поддерживает. Старейшины решают, что Менелай действиями Париса действительно оскорблен. И только Антимах (Амфимах) выступает в защиту Париса. И даже предлагает удержать Менелая, пока в Трою не вернут Полидора. Антенор резко возражает. Спор переходит в схватку, которая заканчивается в пользу «партии мира» — Антимаха вышвырнули вон. Позднее его сыновей ахейцы пленили и забили камнями перед Троянскими стенами — в порядке мести. В «Илиаде» считается, что сыновья Антимаха убиты в битве Агамемноном. Диктис пишет, что самого Антимаха изгоняют из Трои в начале переговоров о мире, которыми после ряда катастрофических поражений троянцев и их союзников занимается Антенор.

Приаму сообщают о требованиях ахейцев, но царевичи не пускают его в совет старейшин, зато сами приходят туда (не без его согласия, надо полагать) во главе с Гектором. Панф умоляет его вернуть Елену в обмен на Полидора и попытаться задружиться с ахейцами. Но Гектор готов отдать только похищенные вместе с нею богатства. Ибо Елена — уже часть семьи Приамидов. Гектор (по версии Диктиса) предлагает замуж за Менелая Кассандру или Поликсену. Менелай гневно отказывается. В ответ на его негодование выступает Эней. Он (или Диктис его словами) напоминает, что критяне похитили Европу из Сидона, а также и Ганимеда. (Хотя по Геродоту оба похищения — на совести Зевса.) Также Эней напоминает о Медее, похищенной Ясоном, и об Ио, тоже похищенной из Сидона и привезенной в Аргос. Он мог бы добавить и «свежие» примеры — похищение Брисеиды, Хрисеиды, Текмессы, но, возможно, еще не знал о них.

На этом переговоры закончены, и ахейские послы покидают совет, объявляя троянцев зачинщиками войны. И в лагере ахейцев решают казнить Полидора на виду у троянцев — перед стенами города. Его забивают камнями. Изуродованное тело позволяют забрать и похоронить. Этот эпизод — указание Диктиса на варварство «партии войны» в ахейском стане, которую он определенно и не раз критикует в своем сочинении.

После провала переговоров (а может быть, и во время переговоров) Аякс продолжил разорения: захватил богатые города Птию и Зелию, местность Гаргар на склоне Иды, Арисбу, Гаргифу, Скепсис и Лариссу. На Иде он перебил пастухов и завладел большим количеством скота.

В это время происходит конфликт между Агамемноном и другими вождями по поводу жреца Хриса, который пришел выкупать свою дочь. Хрис напомнил о враждебности к нему Александра-Париса за стобыковую жертву в святилище Аполлона в пользу ахейцев. Вожди решили удовлетворить просьбу жреца, не взяв выкупа, но Агамемнон прогнал его. Продолжая путаницу между Хрисеидой и Брисеидой, Диктис упоминает, что Ахилл поносит Агамемнона при всем честном народе. Наступивший в войске мор усугубляет враждебное отношение к Агамемнону со стороны всего войска.

Раздором в стане ахейцев попытались воспользоваться троянцы: Гектор и Сарпедон вывели войско на битву. Ахейцы строятся: слева — Аякс и Диомед, справа — Ахилл и Антилох, в центре — Аякс Локрийский и Идоменей (и, вероятно, Агамемнон с Менелаем). Обстоятельства конфликта по поводу Хрисеиды объясняют, почему Агамемнону приходилось уговаривать вождей выводить свои отряды на битву. И почему отношение к нему бывало непочтительным. Сражение продолжается до ночи.

Ахилл, устранившийся от битвы, становится для ахейцев возможной заменой Агамемнону. Но царь идет на уступки: готов вернуть Хрисеиду отцу. При этом он требует у Ахилла Брисеиду. Этот сюжет у Диктиса совпадает с гомеровским. Но в данном случае «гнев Ахилла» в большей степени связан с тем, что его не пригласили на пир вождей, где все примирились. Более того, Ахилл почти открыто намеревается (или имитирует намерение) отомстить за обиду — напасть на вождей ахейцев. И только благодаря Одиссею, который поднял всех на ноги и заставил вооружиться, кровопролитие в ахейском стане не состоялось.

И вновь троянцы пытаются воспользоваться распрей — выдвигаются к ахейскому лагерю. Но ахейцы начеку и выступают сплоченно. Именно к этой битве Диктис относит поединок Менелая и Париса-Александра. (Впрочем, этот эпизод не исключает ритуальной схватки в самом начале войны, которую живописал Гомер.) Парис и здесь вынужден отступать и даже бежать. Но после упреков Гектора и Деифоба возвращается в гущу битвы и вызывает Менелая на поединок. Проходит он сходно с описанием Гомера: сначала противники неудачно мечут друг в друга копья, затем Александр получает ранение копьем в бедро, и когда Менелай с мечом бросается его добить, Пандар останавливает его, ранив стрелой. В последующей схватке Пандар убит Диомедом.

Мы видим, что гомеровское описание более логично для начала войны, а описание Диктиса относится к одной из первых битв. Отдать предпочтение одному из них — невозможно.

Весьма важно, что у Диктиса указываются причины перемирий — зимний период, в течение которого дожди заливают места, где происходят сражения. При этом троянцы уходят за стены, а ахейцы распахивают поля и занимаются заготовкой зерна. При этом Аякс продолжает разорение Фригии.

Диктис все время уличает троянцев в вероломстве. И даже вылазка в зимний период, когда ахейцы почему-то расслабились и занимались хозяйственными делами, выглядит как нечто не соответствующее обычаям войны. Так или иначе, ахейцы были застигнуты врасплох и едва не лишились флота. Гектор прорвал центр наспех выстроенной позиции и начал метать огонь в корабли. При этом Ахилл отказывался вступать в битву. Что у Диктиса толком не объясняется. Зато понятно из того, что написал Дарет Фригийский: это была часть тактики «вечного мира», которая дала бы Ахиллу первенство как в ахейском войске, так и среди троянцев.

У Диктиса в спасении кораблей особую роль играет Аякс. Если у Гомера — он сражается как один из воинов, то у критянина его явление больше похоже на вступление в бой вместе со своим отрядом. Также как у Гомера, решающую роль в отступлении троянцев играет результат схватки Аякса с Гектором, в которой последний получает тяжелое ранение. Правда, здесь нет повторных черт эпизода с ритуальным поединком — огромного камня, который Аякс мечет в щит Гектора и опрокидывает его.

Заметим, что в данном случае по совокупности источников фиксируются по две схватки Менелай — Александр и Аякс — Гектор: одна ритуальная и одна в сражении. Причем оба раза наблюдается заметное сходство. И можно предположить, что это интерпретации двух разных рассказчиков, которые преподносили одну и ту же информацию, но в разных стилях. У Гомера оба поединка Аякс — Гектор изложены в одном сочинении (или один из них добавлен последующими редакторами), а два поединка Менелай — Александр разнесены в разные сочинения.

У Диктиса нет никаких следов участия мирмидонцев в битве у кораблей. Тем не менее, Диктис рисует полное смятение среди троянцев, их бегство и уничтожение. На вечернем пиру Агамемнон славит Аякса, а Ахилл с мирмидонцами (решившими исход сражения у Гомера) не причем.

Ахейцам кажется, что после такого разгрома противника им уж нечего бояться. Но в это время к стенам Трои является большое войско фракийцев во главе с Ресом. Беспечные фракийцы, утомленные длительным переходом, тут же располагаются на ночлег — прямо перед ахейским частоколом. Ночью Диомед и Одиссей убивают царя и похищают его колесницу. Последующий переполох в лагере фракийцев приводит к их беспорядочному наскоку на лагерь ахейцев и полному их разгрому. Остатки фракийского войска скрываются за стенами Трои.

Здесь Диктис передает историю с убийством Реса несколько иначе, чем Гомер: у того нет последующей битвы, и фракийцы изначально занимают фланг союзного войска троянцев. Описание Диктиса выглядит не менее реалистично, чем у Гомера: разбитые накануне троянцы не решаются поддержать хаотичное наступление фракийцев, которые толком не знают ни численности, ни расположения войск противника.

Следствием поражений троянцев и разорения близлежащих союзных территорий является прекращение поддержки Трои. Логично, что затем следует перемирие, запрошенное Приамом, и попытки ахейских вождей смягчить «гнев Ахилла». И здесь велика роль прославившего себя подвигами Аякса, который Ахиллу приходится двоюродным братом — их общий дед Эак. В целом примирительная позиция Агамемнона у Диктиса и Гомера совпадают. При этом именно посольство от Агамемнона оказывается успешным в деле возвращения Ахилла к битвам, а мотив гибели Патрокла отсутствует.

Длительное зимнее перемирие отмечается у Диктиса сходно с описанием Дарета, у которого ахейцы и троянцы не ожидали друг от друга нападений во время последнего договора о замирении. Здесь же перемирие приводит к тому, что обе стороны беспрепятственно посещают святилище Аполлона «большими толпами».

Весеннюю битву Диктис описывает с максимальными подробностями: как Диомед и Идоменей громят центр войска, состоящего из пеонов и фракийцев, а Гектор вовремя приходит на помощь и не позволяет строю рассыпаться. Сюда же подтягивается Ахилл, который жаждет убить Гектора за противодействие его планам — браку с Поликсеной, что прекратило бы войну и поставило Ахилла над ахейцами и троянцами одновременно. Диктис полагает, что Гектор трусит вступить в схватку с Ахиллом, а Ахилл покидает сражение, лишь получив ранение руки от Гелена. Но этот эпизод есть только у Диктиса. Гелен — предсказатель, ему явно не по силам нападать на Ахилла.

На другом участке битвы Агамемнон и Аяксы торжествуют над сыновьями Приама. А еще в одном месте сталкиваются Патрокл и Сарпедон. Диктис описывает смерть Сарпедона иначе, чем в «Илиаде», но это не сказывается на общей реконструкции событий. Появление Аякса помогает Патроклу отразить наступление врагов, но победы достичь не удается, потому что здесь же оказывается Гектор, который вновь восстанавливает строй и поднимает дух воинов. Битва прекращается с истечением дня.

Возобновление битвы Диктис вновь связывает с коварством «варваров», которые выходят в поле «раньше времени» и «без договоренности». Ахейцы не успевают построиться и терпят тяжелый урон. Патрокл погибает, пытаясь переломить ситуацию. Как следует из описания Диктиса, он не смог увлечь за собой воинов и слишком приблизился к строю троянцев, получив в результате смертельный удар копьем. Гектор добивает Патрокла, Аякс не дает ему похитить тело. От разгрома ахейцев избавляет наступившая ночь.

Диктис не удерживается, чтобы не унизить «партию войны» — в данном случае описывает стенания Ахилла над телом Патрокла, которые обусловлены не столько гибелью друга, сколько ранениями в «постыдные части тела».

Очередная битва описывается Диктисом кратко по схожему сценарию: троянцы «вероломно» нападают, ахейцы их отражают и обращают в бегство. Многочисленных пленников, среди которых сыновья Приама, закалывают у пепелища от погребального костра Патрокла. Тела царевичей бросают на растерзание собакам.

Убийство Гектора Диктис описывает не в сражении, а из засады. Отряд Гектора отправляется навстречу войску амазонки Пенфесилеи, а Ахилл внезапно нападает на него, когда отряд переправляется через реку. Одного из оставленных в живых царевичей Ахилл истязает — отрубает ему руки и отправляет в Трою. А тело Гектора волочит за своей колесницей на виду у троянцев. Город погружается в траур. А ахейцы устраивают игры в честь Патрокла — Диктис описывает их иначе, чем Гомер.

В обращении Приама к Ахиллу Диктис более реалистичен, чем Гомер: в лагерь ахейцев является целая делегация, включая вдову Гектора Андромаху, малолетних сыновей Астианакта и Лаодаманта, а также Поликсены, которая помогает престарелому Приаму идти. С ними — повозки с выкупными дарами.

При общем сострадании среди ахейцев выделяется Одиссей, который осыпает Приама бранью. И это вновь особенность Диктиса — его осуждение «партии войны» в ахейским стане. Присущее грекам милосердие, как он считает, диктует другое поведение. Вместе с тем, и Ахилл тоже высказывается злобно, обещая кровавую расплату даже с Еленой. Почему-то за попытку похитить тело Патрокла Гектор посмертно, а его родня при жизни, должны расплатиться особым образом — теми издевательствами, которые, как предполагает Ахилл, планировались для тела Патрокла. За предполагаемый им помысел об осквернении, Ахилл готов нарушать обычаи ахейцев в отношении пленников и тел поверженных врагов. Но потом Ахилл смягчается, видя униженность Приама и его спутников. Он отдает тело Гектора и забирает золото и серебро, привезенные для выкупа.

Гибель Пенфесилеи Диктис рисует очень скорым и бесславным. Узнав, что Гектор погиб, Пенфесилея со своими войском уже готова вернуться домой, но Александр-Парис (возможно, один из немногих, кто все еще готов сражаться с ахейцами) сулит ей золото и серебро. Пенфесилея вступает в битву без троянцев. Аяксы громят пехоту, прибывшую с царицей, Тевкр противостоит ее лучникам, а Ахилл сталкивается с конными воинами и без труда ранит копьем Пенфесилею, а затем стаскивает ее с коня за волосы. После чего вся ее армия обращается в бегство.

Поскольку ворота Трои закрыты, происходит тотальное истребление. Диктис, явно обеляя ахейцев, пишет, что женщин ахейцы щадили, а отваге Пенфесилеи дивились. Тем не менее, умирающую царицу намереваются бросить в реку или на растерзание псам. Ибо она «превысила законы природы и пола». Когда Ахилл хочет ее похоронить, Диомед ему препятствует. Снова «партия войны» выглядит не лучшим образом. В конце концов, тело Пенфесилеи бросают в Скамандр.

В «Эфиопиде» подробностей гибели царицы амазонок нет, а Аполлодор пишет о том, что троянцам все-таки довелось похоронить тело Пенфесилеи. Эти расхождения нельзя считать существенными. Никакого преимущества более бедные описаниями версии не имеют. Мы вправе предполагать, что Диктис обладал более подробной информацией.

Огромное многоплеменное войско Мемнона является уже на следующий день (но, скорее всего, после гибели Пенфесилеи прошло немало времени). Диктис пишет, что они пришли с отрогов горы Кавказ (может быть, имея в виду Персию). Мемнон терпит поражение на море, где его союзники финикийцы на Родосе убивают флотоводца Фала, заподозрив его в помощи Александру, который разорил родину родосцев Сидон. Но истинным поводом было желание разграбить привезенное флотом богатство.

В сухопутной битве Мемнон первоначально одерживает победу. Диктис пишет, что только ночь не позволила сжечь ахейские корабли. Наутро ахейцы вызывают Мемнона на поединок, выставив против него Аякса Теламонида. Улучив в начавшейся битве удобный момент, Аякс бросает вызов. Мемнон соскакивает с колесницы и вступает в бой. Аякс пробивает щит Мемнона копьем и лишает царя защиты. Воины Мемнона бросаются на помощь, и в этот момент Ахилл, воспользовавшись тем, что у царя нет щита, поражает Мемнона копьем в горло. После чего происходит разгром войска Мемнона и оказавшихся с ним троянцев. Погибают вожди троянцев Полидамант и Главк. Ахейцы гонят разбитое войско по степи, истребляя воинов и их предводителей. Ночью ахейский лагерь ликует, прославляя Ахилла и Аякса.

В почти безнадежной ситуации троянцы отваживаются выйти на битву во главе с Александром-Парисом. Но, не успев начать сражение, они в страхе расстраивают свои ряды и обращаются в бегство. Захваченных царевичей Ахилл казнит на глазах у троянцев — перед стенами города.

По мысли Диктиса, это связано с неисполнением Приамом обязательства отдать Поликсену за Ахилла. Действительно, казнь еще двух его сыновей, побуждает царя направить к Ахиллу посла, с которым он беседует в святилище Аполлона. При этом ахейцы подозревают (не без оснований) измену, и только совместными усилиями Аякс, Диомед и Одиссей успокаивают войско и направляются в рощу Аполлона, чтобы удержать Ахилла от опрометчивых поступков. Но поздно: Александр с Деифобом убивают Ахилла. И вновь Диктис рисует картину коварства: Деифоб обнимает Ахилла как будущего родственника, а Александр дважды пронзает его мечом в спину. Аяксу остается лишь отнести тело Ахилла в свой лагерь. Троянцы же пытаются отбить тело героя, и завязывается схватка. Ахейцы с Аяксом во главе обращают противника в бегство. Троянцы снова запираются в городе.

Эос с телом Мемнона

Диктис специально подчеркивает, что гибель Ахилла не вызвала в войске сочувствия, поскольку все считали, что он вынашивал планы предательства. И только Аякс несет стражу у погребального костра своего родственника и друга.

Последняя надежда трояцев — войско Еврипила, сына Телефа, которое прибывает из Мисии. Еврипил же надеется, что получит от Приама в дополнение к дарам еще и руку Кассандры. Противовес ему — явление в ахейском войске Неоптолема (Пирра), сына Ахилла, который исполнен решимости завершить дело отца — погубить Трою. Еврипил выводит свое и троянское войско, при этом Эней отказывается от битвы и вместе со стариком-отцом прячется у Антенора. Против союзных войск выстраивают своих воинов Неоптолем с Аяксом. Смело начав сражение, Еврипил сталкивается с Неоптолемом и погибает от его руки. Троянцы снова бегут.

На следующий день ахейцам сдается Гелен, предварительно получив обещание, что ему позволять удалиться в какую-нибудь область и провести там остаток жизни. Фактически он — посланник Энея и Антенора, с помощью которых ахейцы возьмут Трою. Версия сдачи Гелена у Диктиса — моральные страдания за преступления Александра; версия Аполлодора — обида за то, что не ему, а Деифобу, была отдана Елена после смерти Александра. Обе версии выглядят надуманными. Скорее всего, Гелен был в составе троянской «партии мира» и исполнял роль перебежчика, который договорится с ахейцами.

Последний из троянцев, кто еще может и хочет сражаться — Александр. Он мобилизует троянцев и союзников на битву. Филоктет вызывает Александра на поединок с применением лука. Александр промахивается, Филоктет попадает ему в руку, а следующей стрелой — в глаз. Пытающегося убежать Александра он повергает, пробив третьей стрелой обе ноги. И, наконец, убивает пропитанной ядом стрелой. Троянцам с трудом удается отбить тело Александра и унести его в город. Преследование Аякса было отражено со стен, откуда троянцы бросали камни и землю (вероятно, в корзинах).

Трою больше некому защищать, и инициатива переходит к Антенору, который начинает длинные переговоры о мире. Он же рассказывает ахейским послам о прорицании о падении Трои, если за пределы ее стен будет вынесен священный Палладий из храма Афины — древнейшая деревянная реликвия, восходящая к Илу. В эпической традиции об этом прорицании сообщает Гелен. Так или иначе, Палладий оказывается у ахейцев. По Гомеру, его похищают Одиссей с Диомедом, по Диктису — его передает врагу Антенор. Тем не менее, это тоже похищение: Антенор передает послам Одиссею и Диомеду реликвию, а те ее тайно вывозят из города. Существенных расхождений между версиями в данном случае нет.

Договорившись о контрибуции, ахейцы и троянцы совершают ритуал священных жертв, и в дар Афине строится Троянский конь, который, по мысли Гелена, должен сокрушить стены Трои. Его подтаскивают к стенам, которые приходится разбирать, чтобы втащить дар богине в город. Здесь Диктис следует «Малой Илиаде».

Ночью после ложного отплытия ахейцы возвращаются и через пролом в стене врываются в город, устраивая страшную резню и грабеж, оскверняя священные места. Щадят только дома Энея и Антенора. Менелай убивает Деифоба, отрубив ему уши, руки и ноздри. Неоптолем перерезает горло Приаму прямо на алтаре Афины. Из храма Афины Аякс Ойлид вытаскивает Кассандру. В данном случае Диктис пропускает известный из традиции эпизод с изнасилованием Кассандры, за что, по воле богов, при возвращении домой Ойлид попадает в бурю и погибает в море. Разорив город, ахейцы приносят в жертву Поликсену — Неоптолем убивает ее на могиле Ахилла.

Перед окончательным отплытием ахейцев происходит конфликт Аякса с Одиссеем из-за Палладия (по традиции — из-за доспехов Ахилла и еще до окончания войны). Аякс ссылается на свою доблесть. Диомед и Одиссей указывают на свою роль в похищении Палладия. Диомед в ярости покидает совет, где решается данный вопрос. Одиссей продолжает спорить. Менелай и Агамемнон оказываются на его стороне — по причине того, что Одиссей не дал Аяксу убить Елену. Вопреки мнению войска, Палладий достается Одиссею. Аякс воспринимает это решение как оскорбление и обещает кровно отомстить. Атриды усиливают свою охрану, воины ропщут. А наутро тело мертвого Аякса, убитого мечом, находят посреди лагеря.

Неоптолем убивает Приама

Таким образом, все условия для мятежа созрели. Воины вспоминают, что Атриды убили не только Аякса, но и раньше — Паламеда, любимого всеми. Одиссей, оставив Палладий Диомеду, бежит в Истмар, где продолжает воевать и грабить. За ними, сопровождаемые бранью, отплывают из Троады Агамемнон с Менелаем.

Здесь Диктис находит свои аргументы, объясняющие раздор в ахейском войске. Но, скорее всего, его версия указывает лишь на не самую важную причину. Наиглавнейшей же является общее недовольство ахейского войска результатами войны: незначительностью добычи, неполнотой победы над Троей, длительными противоречиями между «партией войны» и «партией мира» и конкуренцией за власть между вождями.

Описание Диктисом последующей судьбы ахейских вождей достаточно подробно и сходно с эпической традицией, различаясь с ней лишь в несущественных деталях.

Царь Навплий губит ахейцев в отместку за убийство Паламеда, привлекая их корабли на скалу с помощью факела. Его сын Эак (по традиции — сам Навплий), способствует заговору жен: Клитемнестры против Агамемнона, Эгиалы против Диомеда. Те вовсе не без основания опасались изгнания, поскольку мужья из-под Трои везли себе новых жен. Агамемнон убит, Диомед изгнан. Сын Агамемнона Орест чудом спасен Талфибием (по традиции эта роль принадлежит Электре) и передан Идоменею, временно оказавшемуся в Коринфе. Сюда же прибывают Диомед и еще один изгнанник — Тевкр, выставленный с Саламина отцом за то, что не уберег своего единокровного брата Аякса. Или, может быть, за претензии на власть. Афиняне тоже пускают в город только Менесфея, оставляя Демофоонта и Акаманта за его пределами.

Складывается коалиция, которая грозит войной многим царствам. И только усилиями Нестора удается избежать такой войны. По случаю Диомед демонстрирует силу, помогая своему деду Ойнею в Этолии разгромить мятежников. Цари начинают возвращаться на родину. Диомед — в Аргос, Идоменей — на Крит. Афинская история у Диктиса не отражена, в других источниках она остается смутной и противоречивой.

Видимо, Диомеду в Аргосе были не рады, и ему пришлось очень скоро переселяться в Италию. Идоменею же довелось вести длительную войну и борьбу за власть, и в итоге тоже отправиться в Италию. Версия о его участии в судьбе Ореста имеется только у Диктиса.

Подросший Орест получает от Идоменея воинов и с ними отправляется в Афины за дополнительной помощью, чтобы вернуть себе царство. Также он получает помощь от фокейца Строфия, дочь которого была отвергнута Эгисфом ради нового брака с Клитемнестрой. Со всеми собранными силами Орест захватывает Микены во время отлучки Эгисфа и убивает свою мать Клитемнестру. Затем из засады убит и сам Эгисф. В Микенах начинается большой раздор.

Менелай, после своих приключений в Египте, оказывается на Кипре, а потом направляется в Микены, оспаривая власть у Ореста. Но народ Микен этому воспротивился, и Менелаю пришлось отступиться. Между тем, авторитетный в ахейском мире суд Афин оправдывает Ореста за убийство матери. На Крите происходит примирение Менелая и Ореста, и оба отправляются в Лакедемон. Последний получает в жены дочь Менелая от Елены — Гермиону. Но этому браку суждено состояться только после того как Орест организовал убийство Неоптолема в Дельфах. У Диктиса же сохраняется путаница, связанная с использованием разных источников, — свидетельство о браке Гермионы и с Орестом, и с Неоптолемом.

На Крите же позже всех (через несколько лет) объявляется и Одиссей, куда его доставляют финикийские корабли. Собственные корабли Одиссей потерял, как утверждает Диктис, в столкновении с Теламоном, который мстил ему за смерть Аякса. Остальные странствия Одиссея Диктис излагает конспективно и в реалистическом ключе. От Идоменея Одиссей на двух подаренных ему кораблях отправляется к царю феаков Алкиною, где получает помощь в подготовке мести против женихов Пенелопы. Более того, Навсикая становится женой Телемаха. И так далее — в том же авантюрно-романтическом духе. Развитие сюжета явно переходит к фантазии и похоже на позднее дополнение к дневнику Диктиса.

Не менее «романтична» дальнейшая история Неоптолема, который помогает своему деду Пелею против изгнавшего его Акаста. Он отправляется в плавание, теряет почти все корабли при шторме, но, добравшись до Фессалии, из засады убивает сыновей Акаста. Затем заманивает самого Акаста в западню, но не убивает его, а бранит и, по совету Пелея, оставляет в живых. За что Акаст тут же отдает ему царство. Пока Неоптолем в отъезде и задерживается для благодарственных ритуалов в Дельфах, Гермиона призывает своего отца Менелая и жалуется ему, что вынуждена сожительствовать с женой-пленницей Неоптолема — Андромахой. Она предлагает расправиться не столько с соперницей, сколько с ее сыном — вероятным наследником Лаодамантом, сыном Гектора и приемным сыном Неоптолема. Этому препятствует народ, изгоняя Менелая. Орест находит возможность отомстить Неоптолему за перехваченную у него Гермиону. И воссоединяется с ней. В традиции Орест не виновен в гибели Неоптолема, который убит жрецами Дельф за богохульство в адрес Аполлона, способствовавшего гибели Ахилла.

Подводя итог критской реконструкции, мы видим, что она вполне реалистична — за исключением некоторых явно добавленных в нее сюжетов о судьбе ахейских вождей после Троянской войны. В целом она корреспондируется с реконструкцией на основе эпического цикла, добавляя к ней ряд подробностей и деталей. Или же обоснованных версий, которые невозможно отбросить.

Заключение

Эпос возвышает философию

Платон противостоял Гомеру. Величайший философ не признавал заслуг величайшего поэта, как будто соревнуясь с ним за первенство в истории. И одновременно демонстрируя огромную зависимость от текстов Гомера, которые были важнее, чем те сюжеты, современником или очевидцем которых был сам Платон. Игнорировать красоту и жизненную правду Гомера Платон не может. Но не может совместить то и другое с надмирной красотой идей, с помощью которых мечтает выстроить жизнь людей. Божественная красота сталкивается с земной.

Платон не находит места для Гомера в своем идеальном государстве. Государство Платона должно быть божественно идеальным. Поэтому неидеальные боги Гомера, как и неидеальные герои в качестве образцов, Платону явно не подходят.

Боги Гомера совершенно не вписываются в понятие об их идеальном статусе. Идеал должен быть неизменен и невозмутим — таким, каковым представляет богов древнегреческая скульптура. Боги не могут переживать какие-то чувства в силу их идеальности. Они не могут, как морской бог Протей, менять лики. Если продолжить эту мысль Платона, то боги не могут быть разными — все это один и тот же бог, который хладнокровно наблюдает за людьми в силу каких-то своих задач. Само деление богов на первостепенных и второстепенных для Платона может выглядеть только как абсурд. Также боги не могут трепетать перед Аидом, потому как идеал не может быть поругаем. И уж точно боги не могут ссориться и драться, поскольку тогда они неидеальны — у каждого своя «правда». В целом концепция Платона — простота против пестроты.

Земные дела, изображенные у Гомера, не вызывают нареканий от Платона. Но украшения божественными сюжетами — предмет жесточайшей критики. Если предположить, что все эти украшения — поздние добавки (самого Гомера или рапсодов), то Платон спорит не с Гомером-летописцем, а с литературными излишествами, которые, действительно, ничего не прибавляют к историческому сюжету и его этнографическим деталям. Мифологический пласт существует отдельно, и к нему у Платона большие претензии. Гомеровские боги слишком очеловечены.

Зевс, принимающий решения, зачерпывая из стоящих у его ног сосудов то добро, то зло — нечто совершенно неприемлемое для классических греков, которые позволяли сомнение во всеблагости богов только в древних текстах, но никак не от своих современников. Но именно из того, что боги могут нести зло, логично следует, что они умолимы — их можно задобрить и каким-то образом принудить не посылать людям бедствия. Если бы это было не так, то мольбы вообще теряли бы смысл, и воля богов была бы ничтожна перед судьбой. Но ведь именно таков один из мифологических пластов: боги ничего не могут поделать против судьбы. Ахиллу предсказано, что он погибнет, и он погибает — помимо воли своей божественной матери и благосклонности к ней верховного бога Зевса. Судьба выше богов, поэтому боги Гомера имеют человеческие характеры.

Признаем, что боги Гомера слишком жизненны для научного познания мира, к которому пришли греческие философы. Если архаика была полна фантастическими существами (вроде тех, с которыми сталкивался «Одиссей» в своих сказочных похождениях), то классика — это уже даже не антропоморфные боги, а абстрактные сущности в человеческой оболочке. Абстракции недвижны, и поэтому дают возможность оперировать ими без опасения, что они начнут менять свои свойства. Гомеровские боги не таковы: они изменчивы, капризны, вздорны, трусливы, гневливы, драчливы. Может быть, один лишь Аполлон остается во всех ситуациях невозмутимым — не вступает в дрязги и не дает себя унизить, вовремя отступая перед неотвратимой ситуацией.

Платон считает, что Гомер унижает богов, потому что не понимает сущности божественного. И тем самым дает людям ложные представления о богах — настолько ложные, что развращает юношество. Тем самым Платон повторяет обвинение против Сократа, который принципом неизменности и всеблагости богов фактически уничтожал всю мифологию. Домысленное до конца рассуждение о богах превращалось в их ниспровержение — отрицание всех божественных сюжетов, известных грекам и признанных священными.

У Гомера боги зачастую ведут себя недостойно — не так, как предписывают нормы поведения классических греков. Жестоко усмиряет свою жену Геру Зевс, вышвырнут с Олимпа Гефест, прелюбодействуют Арес и Афродита — все это образы недостойные. Независимо от того, понимаются ли эти сюжеты буквально или аллегорически. Битва богов уж точно выглядит постыдно — она похожа на кухонную свару. И в этом боги Гомера оказываются все-таки иными, чем герои Платона. Боги почему-то не проявляют воинской доблести, хотя и слывут воителями и носят соответствующие атрибуты.

С точки зрения Платона, боги Гомера слишком чувствительны. Они постоянно смеются или стенают (даже Зевс — по поводу смерти Гектора и Сарпедона). Они склонны к обману и клятвопреступлению: подталкивают Пандара пустить стрелу и нарушить клятвенные обязательства троянцев, и даже Зевс не гнушается послать Агамемнону обманный сон. Получается, что боги «Илиады» и «Одиссеи» скорее обслуживают неотвратимое действие судьбы, лишь выбирая, когда и как эта судьба свершится. Зевс взвешивает на весах судьбы исход поединка героев, но он не может на него повлиять. При этом герои тоже определяют, когда и как испытать неизвестную им (или уже определенную пророчеством) судьбу. При этом герои доблестны, и тем выше богов. Боги Гомера забавляются, а герои Гомера — живут.

Понимание загробной жизни у Гомера образно, у Платона — концептуально. Они противоположны, потому что у Гомера посмертное существование — это продолжение жизни, но в особом состоянии, чем-то напоминающем образы сновидений. Душа здесь — только немощный и бесплотный субъект, который можно ненадолго заставить отвечать на вопросы. У Платона душа — это идеальная часть человека, его сущность, отделенная от тела, а вовсе не облако дыма или зыбкое видение.

Греки знали только Аид, но искали в нем какое-то идеальное существование — то есть, рай. У Гомера мифологическое раздвоение героев — они одновременно могут быть в Аиде и на Олимпе, в Аиде и на Островах блаженных. Платону нужна определенность. На Олимп души умерших людей никак попасть не могут, ибо они — не боги. Острова блаженных — для героев прошлого. А для обычных людей надо найти приемлемое посмертное существование именно в Аиде. Поэтому Платон предлагает не порицать Аид, а хвалить его, ибо в порицаниях поэты «не правы, да и не полезно это для будущих воинов», которым надлежит с радостью идти на смертный бой за родину. Поэтому все ужасающие образы Аида Платон просто предлагает вычеркнуть. Но при этом он вычеркивает и естественный страх смерти, который должен преодолеть в себе воин. То, что исключено из поэзии на словах, оказывается частью человеческого существа. Поэтому Платон не прав, избегая жизни, а Гомер — не прав только в том, что загробная жизнь у него очень мрачна. Хотя для живущих это практически незаметно. Гомеровская поэзия для них лишь добавляет счастья: слава богам, что мы еще живы!

Поэт и философ по-разному ищут и находят концепцию Рая. У Гомера он все еще на земле, и живущие вкушают все радости, доступные богам. Лишь после смерти, теряя память и восприятие, они лишаются этой радости. При этом смерти бояться бессмысленно, потому что боги и судьба решают за человека, когда прекратится его жизнь. А само вкушение жизни предполагает сравнивание с богами в доблести и мудрости.

У Платона сама загробная жизнь должна быть привлекательной, ибо времена героев давно прошли, и окружающая действительность — это сплошные бедствия и страдания. Обстановка свидетельствует о том, что наслаждение и блаженство будет скорее посмертным, а в жизни можно лишь упиваться поэтическими картинами Гомера и других творцов, которые повествуют о «золотом веке» богоподобных героев и царей.

Герои, по представлениям Платона, должны напоминать богов. А потому им должен быть чужд страх перед судьбой, а также перед ее самым ужасным воплощением — Аидом. Но у Гомера и боги трепещут перед Аидом, и Ахилл в своих размышлениях предпочитает отказаться от царствования над мертвыми в пользу жизни даже в роли батрака у самого бедного земледельца. Но если смерть неизбежна, герой принимает свою судьбу, совершая подвиги. И в этих подвигах уподобляется богам, оставаясь человеком. Напротив, у Платона герои должны лишиться признаков обычных людей и стать воплощенной, но холодной идеей доблести и достоинства.

Платон считает совершенно неприемлемыми как брань между богами, так и между героями. Склока между Ахиллом и Агамемноном, с которой начинается известный нам текст «Илиады», дискредитирует героев. Ахилл не может быть столь истеричным, как он предстает в сцене, выражающей его переживания от смерти Патрокла. Если Ахилл — богоподобный герой, он не должен осквернять труп Гектора, требовать за него выкуп, убивать пленных перед жертвенным костром Патрокла, а тем более — противоречить речным богам и даже угрожать Аполлону. Ахилл оказывается для Платона самым негодным героическим персонажем.

У Гомера все персонажи — великие, прекрасные и богоподобные. Даже Автолик, которого считают дедом Одиссея по матери, «великий клятвопреступник и вор». Этими качествами наделил его Гермес. Значит, они божественны! Что предосудительно для обычного человека, может быть божественным у героя. Платона это не устраивает. Божественное и человеческое для него должны быть соединены в общей концепции бытия. Иначе нет никаких нравственных норм. Автолик превосходит других «вороватостью и заклинаньями», но это вовсе не делает его справедливым, даже если все это он применяет во вред врагам и на пользу друзьям. Именно к этой мысли подводит Сократ в беседе с Полемахом.

«Государство» Платона все пронизано отрицанием Гомера — рассуждениями о неполезности тех или иных его строк, непристойности выведенных Гомером образов, которые должны воспитывать благопристойность и благонравие, но почему-то не воспитывают. Видимо, Платону не были бы больше по душе сухие назидательные сочинения, но и излишняя живость характеров Гомера его тоже не устраивает. План Платона состоит в том, чтобы очистить образы героев, переписав всю мифологию и все неподобающие поступки отнести на счет других людей — не героев, а каких-то посторонних или дурных персонажей.

Платон, отрицая Гомера как нравоучителя, ставит его выше всех как поэта и родоначальника трагедии: Гомер — «первый наставник и вождь всех этих великолепных трагедийных поэтов». Но если следовать задачам познания, политики, философии, то придется Гомера противопоставить более высокому, сверхчеловеческому, ибо «нельзя ценить человека больше, чем истину».

Гомер и следующие за ним трагики сильны созданными им впечатлениями, но в жизни они, как полагает Платон, бесполезны, а то и вредны. Они ничего не создали, не придумали полезного, не писали законы и не руководили войсками. Платон совершенно не замечает, что не создавший никакого «образа жизни», Гомер создал целую эпоху, в которой только и мог родиться Платон. Он укоряет Гомера за отсутствие проявлений мудрости и навыков в полезном искусстве. Но все мудрости Платона и все полезные искусства почему-то опираются на образы Гомера.

В целом, отметив эволюцию представлений о божественном от Гомера до Платона, мы можем увидеть целостную картину. У Гомера уже почти не осталось страха перед хтоническими образами глухой древности, связанными скорее с преданиями материковых племен, живущих в лесистых горах (в отличие от жизнерадостных жителей побережья — минойцев). Боги Гомера антропоморфны и умолимы — отчасти и иногда человек может подчинить их своей воле. Хтонические сюжеты «Одиссеи» выглядят скорее занимательными сказками. Последующее рапсодическое украшение — это сопряженные с молитвами и заклинаниями сюжеты, которые также носят занимательный характер. И это больше всего раздражает Платона, который жил в период, когда живое религиозное чувство уже уступило место философским доктринам и религиозному доктринерству. Платоновские боги уже неумолимы. Но одновременно и безжизненны. В них верят, потому что так положено. И они теряют своеобразие вместе с антропоморфными характерами. Все это способствует созданию совершенных культурных и научных произведений, но одновременно способствует закату цивилизации: культура становится все великолепнее, законы совершеннее, но дух народа деградирует, религия формализуется и государство приходит в упадок.

Платонизм — это уже движение к единобожию, к пониманию Творца, к тому, чтобы всех богов понять лишь как небесные силы, как посредников между Богом и людьми. В «Пире» логически доказывается, что Эрот — не бог, а посредник. Аналогичным образом Платон мог бы построить рассуждения и по поводу других богов.

Низвергая Гомера, Платон все же остается его поклонником: «…если ты… встретишься с хвалителями Гомера, которые говорят, что этот поэт воспитал Элладу и, ввиду благоустроения и развития человеческих дел, стоит того, чтобы, перечитывая его стихотворения, изучать их на память и по тем правилам строить всю свою жизнь, то ты люби их и приветствуй как людей наилучших, какими только они могут быть, и соглашайся, что Гомер — поэт величайший и первый из трагиков…».

Что же дает нам заочный спор Платона с Гомером при реконструкции Троянской войны? Прежде всего — понимание, насколько далека эпоха Платона от эпохи Гомера. При идентичных именах богов мы видим совершенно разные религиозные концепции. Предания, изложенные в эпосе, отзываются в душах античных греков, но официальная религиозность куда более сурова и догматична. Философская линия Платона следует за государственной политикой и требует еще большей формализации религиозности — сближения ее с научным формализмом.

Между Платоном и Аристотелем

Платон не считает Гомера мудрым, но считает гениальным. Для мудрости Гомер бесполезен, для жизни — бесценен. Мудрость нетороплива, немногословна и даже непопулярна. А гениальность горячна, стремительна и заразительна. Мудростью Бог наделяет постепенно, гениальностью — сразу. Платон — мудр, Гомер — гениален. Платонизм — проектирование мира холодных истин, основанного на живой эстетике древних образов и преданий. В этом его противоречие, которое оказалось трагично для Платона: античность скорее считала его популярным фантазером, а всерьез его мудрость так и не была воспринята и применена к жизни. Зато Гомер был частью этой жизни и остается до сих пор более понятным любопытствующей публике, чем Платон, близкий мыслителям всех последующих эпох. Гомера можно превратить в иллюстрацию каких угодно идей, а идеи Платона не могут быть представлены иллюстрацией — они выше всех иллюстраций.

Совершенно другое соотношение между Гомером и Аристотелем. В данном случае поэт и мыслитель не противостоят друг другу. Потому что они совпадают как в гениальности, так и в отсутствии мудрости, свойственной Платону.

Для Аристотеля Гомер выражает мудрость в какой-то ее изначальной и невыразимой в определениях форме. Это нечто от прямого созерцания истины через текущий событийный ряд — настолько яркое, что оно сберегается в веках, сохранив от исчезнувших эпох именно то, что действительно достойно нетленной славы. Целая литература, наверняка существовавшая вокруг Гомера, умерла бесследно. И выросла заново — в другую эпоху, куда гомеровский эпос был занесен как культурная закваска, породившая Античность.

Аристотель находил у Гомера логические ошибки. Если точнее — в мыслях его героев. Но, найдя, отбрасывал находку как нечто несущественное. Это и понятно: мышление человека зачастую совершает логические ошибки. В такой ошибке — жизненность сомнения, которое испытывает Пенелопа, узнавая и не узнавая своего вернувшегося после странствий мужа. «Он» и «не он» — это ведь тоже логический абсурд. Поэтому, Аристотель, усматривая логические противоречия, замечая их, предлагает не придавать им никакого значения. Гомер покрывает «бессмыслицу» красотой — так считает Аристотель. И ценит красоту выше всякого смысла.

Что же есть красота у Гомера? Увы, мы не знаем, как звучали его гекзаметры. Можем лишь догадываться. Нам, искушенным веками стихосложения, не понять восторга древних, впервые услышавших поэзию — обличенную в напевный речитатив любимую сказку о славных героях, столь жизненных в своем несовершенстве и столь прекрасных в изображении поэта. При этом красота Гомером не описывается, а подразумевается. Для его слушателя указание на божественную красоту было достаточным, чтобы ощутить ее. Это талант микенских, а потом и классических греков — острое переживание красоты, ее воображение, отбрасывающее все лишнее. Это воплощенная платоновская идея красоты, искрящаяся в тысячах конкретных лиц, событий, предметов.

Красота героев эпоса у греков оправдывает их пороки — оправдывает через страдание. Эдип своим страданием оправдывает отцеубийство и инцест. Ахилл своим переживанием смерти Патрокла оправдывает недостойное поведение — злобность, жестокость, алчность, хладнокровно учтенные Платоном. Только через страдание культурный герой оказывается привлекательным персонажем, и растоптанная им традиция — это выход за пределы формализма, избавленного от чувств. Ахилл потому и не погибает в «Илиаде», что ему надо быть победителем — Гектора, Агамемнона (которого он подчиняет своей воле), Приама (поражая своим великодушием, которого нельзя ожидать от того, кто только что был столь жесток).

Приам нарушает клятвы, но он страдает как никто — видя, как гибнут его сыновья один за другим. Одиссей лжив, но всё его лукавство не может быть чем-то определяющим однозначную оценку его личности — в силу тяжких страданий скитальца. И даже жестокая расправа с женихами и неверными рабами оказываются лишь искуплением страданий.

Аристотель отмечает пример Гомера: описание неживого через свойство живого (например, «жадная до жертвы стрела»). Красота состоит в том, что эмоционально продолжает действие человека в предметах, связанных с ним. Может быть, это оказалось творческой новацией, которая вывела Гомера в главные поэты двух огромных исторических эпох.

Поскольку Гомер выражает все переживания в эпитетах и действии, он — родоначальник античной трагедии, которая была опытом сострадания, из которого исходит богоискательство греков, логично ведущее их от хтонических существ и олимпийцев к единобожию, к умирающему в муках и возрождающемуся (воскресающему) Богу. Также Гомер и родоначальник комедии — в ее божественной, высокой форме. Его боги беспрерывно смеются, и даже их свары становятся комичными. Боги не застывают в величественных позах, а уподобляются людям. И люди готовы уподобиться богам: они и преклоняются перед богами, и готовы бросить им вызов.

От Гомера трагедия идет ко все большему возвышению, но одновременно и к утрированию сюжетов и переживаний. А комедия — к сниженным формам народной смеховой культуры, обретающей у Аристофана даже непристойные выражения.

По мнению Аристотеля, Гомер облагораживает своих героев, сглаживая тем самым их недостатки и приобщая к кругу «лучших». То есть, Гомер утверждает подлинную аристократию — пусть и со всеми ее недостатками. Совершенство гомеровской поэзии настолько высоко ценится Аристотелем, что он уподобляет ее кругу или шару. Действительно, монологи героев Гомера порой носят цикличный характер (например, начинаясь с угрозы, угрозой и заканчиваются), представляя тем самым основы риторического искусства, развивающегося в культуру философской мысли. И шире — у Гомера все события вытекают из фабулы либо в силу необходимости, либо в силу вероятности.

Гомер сохранился в «темные века», именно потому, что это была эпоха больших страданий, и герои Гомера были близки всем — и простолюдинам, и знати. Картины народного быта, которыми Гомер описывает эпические события — формула красоты, соединяющей сказку и всеобщую повседневность. «Скучный» Каталог кораблей оказывается средством превращения «Илиады» в общезначимое произведение для всех греков — всякий узнавал название своих родных земель и относил гомеровский эпос к своей родовой истории. Аристотель находит в «Одиссее» нравоописание, которое создает эффект узнавания: слушатели поэмы обнаруживают в своей жизни сходные ситуации, сочувствуют тому, что пережили сами. Причем достоинство Гомера в том, что он чаще всего говорит не от своего имени, а предлагает образы, становящиеся образцовыми и вбирающими в себя основные переживания текущего времени. Общее дается через конкретное: всё у Гомера имеет характер, нравоучение дается через действие и образ конкретного человека. Конкретность узнавания сама становится предметом изображения у Гомера, когда Одиссей пытается скрыть слезы, слушая песни Демодока о Троянской войне. Одиссей признает подлинность изображаемого Демодоком, а окружающие признают, что перед ними Одиссей, а не самозванец.

Аристотель внимателен к деталям языка Гомера и даже готов его подправить. Что свидетельствует о том, что корректировка текстов могла быть как до Аристотеля, так и после. Аристотель лишь предлагал более удачные обороты, не рискуя вмешиваться в содержание текста. Но уже сам факт цитирования у Аристотеля строк Гомера, которые до нас не дошли, говорит о том, что далеко не все исследователи и обожатели Гомера были столь щепетильны.

Можно сказать, что Аристотель — прямое порождение Гомера, настолько его философия пронизана примерами и образцами из Гомера. Если Платон, ссылаясь на Гомера, в общем и целом отдает дань греческой образованности и просто хочет быть понятым, то Аристотель насыщен образами Гомера до такой степени, что делает его, можно сказать, соучастником своего мышления.

Платон критиковал Гомера за никчемность — отсутствие у поэта, не породившего никакой школы, никакого направления мысли, места в обществе и государстве, если они стремятся стать и становятся идеальными. Но Платон не заметил, что Гомер породил целую эпоху последователей, в которой и сам Платон был лишь ее частью.

Аристотель и Платон как две разбегающиеся вселенные, порожденные Гомером. Они взаимодополнительны. У Платона идея красоты, у Аристотеля — переживание красоты во всех ее формах и классификациях. Платон — это «вертикаль», возвышение над фактурой. Ему дальше видно, но он все дальше от жизни. Аристотель — это блуждание в плоскости земной жизни, которую он всю исходил в поисках классифицируемых объектов. Аристотель — коллекционер от науки, классификатор и систематик. А Платон ищет глубину и высоту, операции с абстрактным, обобщающие конкретное.

Платон следовал более высокому научному подходу — абстрагированию. Аристотель оставался на уровне классификации. Разумеется, Аристотель при этом был ближе к жизни и более разносторонен. А Платон смотрел дальше, хотя и более холодным взглядом. Две стороны, генезис которых исходит от Гомера.

Аристотель пишет, что поэт «рисует имена и в их движении». Можно сказать, что он также рисует идеи в их движении и конкретном воплощении. Движение затрудняет абстрагирование, для которого требуется остановить мгновение или заметить в цепочке событий статический момент — воплощение незыблемой идеи.

Наследие предков: синтез власти и культуры

Враждебность к гомеровскому эпосу — это явление культурной деградации, которой свойственно уничтожать все формы, вообще все определенное. И представлять в подмену тайны, пригодной для разгадывания, дымовую завесу — чтобы бесконечно спекулировать на счет того, что она скрывает.

В процессе оценки различных «аналитических» гипотез мы увидели, что метод «ленивого археолога» — это антинаучный подход к эпосу, предполагающий, что он — всего лишь литературная форма, из которой надо полностью изгнать историю. Любой повод для дискредитации Троянского эпического цикла используется «аналитиками», чтобы низвести эпос до праздной фантазии. Но при этом остается совершенно необъяснимой огромная популярность Гомера в античный период и работа ученых над его текстами, сохранившимися в разных редакциях, в течение столетий — чтобы убрать все сомнительное, наносное, привнесенное пересказчиками и переписчиками. Работа ученых целой эпохи объявляется бесполезной!

В утверждении, что поэмы Гомера представляют нам весьма точное описание исторических событий, нет ничего наивного. Античность не знала сомнений ни в историчности Троянской войны, ни в месте, где происходили ее события, ни в авторстве Гомера. Несколько случайных суждений обратного характера не представляли никакого интереса вплоть до наших времен, когда «аналитический» подход предпринял попытку поставить под сомнение вообще всё, что связано с Гомером и Троянской войной — все образы, все сюжеты, все детали. И объявить, что здесь нет ни тени достоверности — все выдумка. Даже автор эпоса — и тот выдуман.

Да, общество, отбросившее классическую систему образования, в которой античная культура занимала центральное место, перестало интересоваться Гомером, отдав гомероведение в руки «специалистов». Поэтому тема исследования гомеровского эпоса, имевшая вполне конечную научную задачу, превратилась в средство бессрочно имитировать ученость и профанировать науку — используя какие-то остатки уже почти ничтожного интереса к первоистокам европейской цивилизации. Вместо решения проблемы исторической реконструкции профанаторы предложили бесконечное переливание из пустого в порожнее — обсуждение каждой детали гомеровских поэм на предмет доказательства их вымышленности, противоречивости, разнородного происхождения.

Если Троянская война выдумана ради аллегорической передачи неких идей, то непонятно, какую же задачу могли решать древние литераторы? Им не были интересны события окружающего их мира, и они принялись рассказывать байки о том, чего не было? Это скорее признак «творчества» Новейшего времени, но никак не древнего. В древности любой факт имел божественную санкцию, и его нельзя было подменить. Потому что за ложь можно было поплатиться жизнью. Аллегория — это уже крайняя степень деградации религиозности, и древним культурам она никак не свойственна.

Реальность Троянской войны, реалии микенской цивилизации были подтверждены впечатляющими археологическими открытиями Шлимана и Блегена. Считать их находки никак не относящимися к гомеровскому периоду, а очевидные совпадения — следами глубокой микенской архаики, означает заниматься самообманом.

Многие имена героев Троянской войны встречаются в крито-микенской письменности, расшифровка которой сулила огромный прорыв в понимании Гомера. Но эти имена оказались принадлежащими обычным людям. И сходны с именами героев Гомера при достаточно свободной трактовке слоговых записей этих имен, в которых имеются «лишние» звуки, подлежащие «проглатыванию». В целом кносские, пилосские, микенские таблички оказались лишь хозяйственными записями и не доставили нам никаких открытий. Папирусы и пергаменты, на которых наверняка велись более ценные записи, до нас не дошли. И Гомер остается главным источником информации о Троянской войне и крито-микенской цивилизации.

Во многом достоинства Гомера следует отнести и к сочинениям, которые обозначены авторством Дарета Фригийского и Диктиса Критского. Их имена как авторов — столь же условны, как и имя Гомера. Если гомеровский эпос украшали, затрудняя восприятие исторической информации, то сочинения Дарета и Диктиса дополняли, порой искажая текст до неузнаваемости. Тем не менее, считать эти тексты «фальшивками» и иронически относиться к разночтениям, которые имеются между ними и эпической традицией, — верх расточительности. Мы показали, что эти тексты весьма информативны, если удалить из них случайные напластования, образовавшиеся в результате «доработок». Хотя в них гораздо труднее отделить «приписки» от изначального сюжета, и не все противоречия можно однозначно разрешить в пользу той или иной версии.

Желание развенчать Гомера стало своего рода наваждением, при котором нелепость претензий к гомеровскому эпосу предельно очевидна. Так, критики Гомера уличают его в том, что цари в его поэмах мало чем отличаются от простых воинов, и живут с ними одной жизнью. А вот археология, якобы, сообщает нам совершенно иное: цари микенской Греции живут в огромных дворцах и обслуживаются множеством слуг. В действительности здесь нет никакого противоречия. В походе цари не могли жить иной жизнью, кроме той, которая была возможна в походных условиях. Именно поэтому их походный быт мало чем отличался от быта воинов, которых они вели в бой.

Ахейский царь, троянский царевич, царь союзного троянцам народа — все они обязаны были сражаться наравне со своими воинами. И лишь архаичная часть сражения, сохранившая ритуальный порядок, предполагала, что герои противостоящих армий сталкиваются между собой, используя колесницы. В походно-полевых условиях царям было не до роскоши. Но в «Одиссее» мы видим дворцы Нестора, Менелая, Алкиноя — вполне соответствующие археологическим раскопкам в Пилосе и Кноссе.

Не следует забывать, что среди ахейских царей были те, чьи подданные были малочисленны и военные отряды незначительны. Один из таких царей — Одиссей. Притом что его роль в гомеровском эпосе весьма существенна, его жилище — скорее добротный дом хозяина нескольких десятков рабов и небольших земельных угодий. Это, конечно, не дворец. Здесь нет никаких признаков роскоши, а место для пиршеств — двор, а не дворцовый зал. Но это и понятно: лишь цари крупных городов могли позволить себе затраты на сооружение дворцов, а также крепостных укреплений.

Да, Гомер живописал войну, а не расслабленное существование микенский царей за несколько сот лет до нее — в период расцвета. Троянская война была последним актом масштабной трагедии — гибели цивилизации, которая в «темные века» раздробилась на множество враждующих государствиц, уже не способных вмешиваться в дела огромного региона, прежде охваченного микенской культурой. Гомеровские цари не носили золотых печаток, найденных в Кноссе и Микенах. Они принимали омовения в походных условиях, не пользуясь мраморными ваннами. И хоронили их на погребальных кострах, а не в шахтных гробницах и толосах — что было принято в их царских резиденциях, если это были действительно великие цари, цари царей — вроде Агамемнона, но на несколько сотен лет раньше.

Аналитика без последующего синтеза оставляет на месте истории не реконструкцию, а пепелище, где превращены в дым даже те фрагменты наследия предков, которые дошли до нас и волей Небес даны нам для понимания отдаленных триумфов и трагедий великих цивилизаций. Но, поскольку у «аналитиков» есть лишь задача напустить как можно больше слепящего дыма, они совершают радикальные ошибки, из которых потом выводят несостоятельность доставшегося им в руки исторического материала. Так, будучи уверенными, что «Илиада» и «Одиссея» датируются не периодом, размещенным на временной шкале вплотную к Троянской войне, а отдалены от нее несколькими веками, «аналитики» находят в поэмах Гомера бесконечные противоречия. Которые на самом деле являются прямым следствием неверной датировки. Если считать, что Гомер (или группа творцов эпоса) жил в VIII–VII веках до н. э., то понять его решительно невозможно. И остается только бесконечно разоблачать противоречия. Если же считать, что Гомер жил на рубеже XIII–XII вв. до н. э., большинство этих противоречий снимается.

Ошибка в пять веков — это упрек «аналитикам», а не Гомеру. Гомер-то как раз пользовался свидетельствами очевидцев и неплохо знал свою эпоху как воин и врач. Что же касается антигомеровских ученых штудий, то они невольно превращают научную работу в бесконечный дискурс, который хоть и дает пропитание профессуре, паразитирующей на любопытстве публики ко всякого рода историческим тайнам, но ни коим образом не приближает к истине. Фантазии «аналитика» выдаются за фантазии живших в разное время и разных местах певцов, которые каким-то образом оказались соавторами весьма сложно и точно структурированных произведений, переживших тысячелетия. Представить такое соавторство даже в наши дни глобальных коммуникаций совершенно невозможно. Но находятся мужи, которые с умным видом рассуждают о бесписьменном характера формирования корпуса текстов, повествующих о Троянской войне, а также о множестве авторов, которые вложили в него свой талант фальсификаторов.

Вопрос, который должен задать себе всякий исследователь Гомера, — о причинах, которые сделали его поэмы самыми популярными произведениями в совершенно другую эпоху, реалии которой у Гомера разве что слегка обозначены как признаки будущего. Зачем грекам нужны были эти поэмы, описывающие события такой древности, которую они представить себе не могли? Нет сомнений, что сохранение «Илиады» и «Одиссеи» в форме отдельных «песен», которые — пусть и с искажениями — не потерялись в течение веков, было предопределено вовсе не переменчивой модой, а насаждением правящей верхушкой ахейских и дорийских вождей. И таковое могло быть связано исключительно с вопросами власти, а вовсе не эстетики каких-то там художественных произведений. Гомер и поэмы Троянского цикла — это летописи, в которых сообразно традициям времени отражена генеалогия нескольких поколений. И от этих поколений строили свои родословия посттроянские цари. Эпос был средством сохранить и внедрить в память людей предысторию их славного рода. И мы видим огромный генеалогический пласт Троянского периода, который без существенных огрехов, действительно, оказался сохраненным не только для греков классической античности, но и дошел до наших времен.

Также важнейшим фактором было превращение поэм Гомера в образцы не только поэтического искусства, но и поведения, риторики, даже молитвенных формул. Благодаря Писистрату эти поэмы были тиражированы и применены в целях образования. Это был долговременно действующий фактор консолидации афинского общества и афинского лидерства, на которое рассчитывал царственный тиран. К сожалению, афиняне не удержали этого фактора, так и не поняли его значение. И принялись экспериментировать с полисным управлением, постоянно попадая в условия «неправильных» форм государства.

Гомер учитывает множество фигур, которые для литературного произведения были бы избыточными. Но они играли свою роль — не только в известных нам поэмах. До нас не дошла основная масса культурной информации даже от классической Греции, а уж о микенских греках мы знаем совсем мало. Поэтому огромное количество героев в гомеровском эпосе кажется излишним — у большинства из них в эпосе просто нет никакой судьбы, никакой биографии. Но это только в том материале, который дошел до нашего времени. Наверняка, наряду с Гомером, летопись поддерживало множество авторов, и каждое имя прославлялось своей поэмой. Из всего этого богатства мы получили только то, что было интересно великому афинскому мужу Писистрату — именно он отобрал композиционно связанные гомеровские песни, которые подлежали сохранению усилиями государственной власти. Это была небольшая доля того, что ко временам Писистрата хранилось в разных формах — песенной и письменной — в греческих царствах. Сохранить «свой» кусок эпоса довелось только Писистрату — богатейшему и влиятельнейшему правителю того времени. Другим правителям либо не повезло с богатством, либо с хранителями эпоса, либо с потомками, которым не удалось противостоять нашествиям врагов, огню пожарищ и неумолимому времени, стирающему в пыль не только тексты, но порой и вообще все следы некогда существовавших цивилизаций.

Именно потому что «Илиада» и «Одиссея» — не выдумки, они не потерялись в течение многих веков. Как целостные и литературно гениальные произведения — они пережили еще несколько эпох и достались нам в качестве бесценного дара, достоверного свидетельства о первоистоках европейской цивилизации. Те, кто считает поэмы Гомера выдумкой — просто не в состоянии оценить значимость этого дара. Для них он — способ продать очередную рукопись, созданную на потребу праздной публики, охочей до всякого рода «разоблачений». Тем, кто любит истину, разоблачать Гомера не в чем.

Троянская война стала главным историческим событием Микенской эпохи и отправной точкой последнего ее периода — упадка и исчезновения. Гомер описал эту эпоху в деталях, которые чаще всего не щадит история. И это огромное достояние современной культуры — знание своих начал. Гомер передал нам их через века не в форме трагедии, которая появилась только в классический период, а в форме вдохновенного эпоса, где во главу угла поставлена Красота — даже при передаче ужасного. Как Бог есть Любовь, так Культура — есть Красота. Европейской цивилизация потому и приняла Христа, что понимала Красоту и питала к ней Любовь.

Мосхофор (несущий теленка), Афины, Акрополь, VI в. до н. э.

Иисус с агнцем

1

Можно встретить и другие данные. Различия в статистике у разных авторов объясняется учетом или отсутствием учета некоторых грамматических форм одного и того же слова.

2

У Афины, вероятно, тоже существовал аналог: как у Геры — Мегера, гипертрофирующая одно из ее свойств. Возможно, оно отражено в названиях Мемфис, Мемфин, в имени Мемфина. Впрочем, имя Афины может иметь и вполне прозаическое происхождение — божества, которое чурается моря и морского побережья и противостоит божествам приморских народов. «А-» — отрицающая приставка, «фин» — песок, «фис» — куча песка или песченый берег. Афина считается девственницей, возможно от созвучия: а-фос означает «невинная».

Content

Андрей Николаевич Савельев
Троянская война
Реконструкция великой эпохи

Предисловие

Часть 1 По следам эпического цикла

«Киприи» — предисловие к «Илиаде»

Возраст «Илиады» и ее героев

Уловка Агамемнона

Начало сражений и поединок Париса и Менелая

Жестокие боги жаждут войны, люди страшатся кровопролития

Первая битва «Илиады»

Вторая битва «Илиады»

Перемирие и разорение Троады Ахиллом

Поединок Гектора с Аяксом

Разложение ахейского войска

Поражение ахейцев — первая битва Троянской войны?

Ахилл капризничает

Агамемнон замышляет недоброе

Разведка Диомеда и Одиссея

Триумф и позор Агамемнона

Ориентация на местности

Штурм ахейского лагеря

Поражение троянцев в битве у кораблей

Вторая битва у ахейского частокола

Вторая битва у кораблей

Гибель Сарпедона и Патрокла

Новое поражение ахейцев

Ахилл готовится к битве

Погребальные игры по Патроклу

Поединок Ахилла и Энея

Месть Ахилла

Завершение «Ахиллеиды»

Гибель Аякса и падение Трои

Троянский конь

Краткая реконструкция

Часть 2 Детали

Перед Троянской войной

Троя и/или Илион?

Троя и ее окрестности

Ахейское войско: народы и вожди

Состав войска троянцев и союзников

Ахилл и Приам

Песни Демодока

Рассказы Елены и Менелая

Лукавый Одиссей

Возвращение ахейцев

Мертвые беседуют с живыми

Рассказы Одиссея

Эпос Гомера — микенская архаика

Троянская война. Язык и письменность

Эпитеты для народов и героев

Эней и дарданцы

Ликийцы: Пандар, Сарпедон, Главк

Боги микенцев и троянцев

Погребения микенских времен

Троянская археология и покушение на Гомера

Щиты Троянской войны

Доспехи и шлемы

Троянские и микенские мечи

Боевые топоры и лабрис

Кони и колесницы

Часть 3 Герои

Троянский Парис и хеттский Алаксандус

Прах Гектора

Имя Приама

Род Агамемнона

Нестор из Пилоса

Ахилл реальный и обожествленный

Аякс Великий

Одиссей многострадальный

Пенфесилея — царица амазонок

Мемнон — царь эфиопов

Часть 4 Второй круг реконструкции

Дополнение к эпосу

Истоки ахейско-троянской распри

Накануне войны: стратегическая нестабильность

Приготовление к войне

Жертвоприношения перед походом

Нелепая война в Мисии

Высадка ахейцев в Троаде

Забытый Паламед

Долон — лазутчик или парламентер?

Троил в тени Гектора

Поликсена — невинная жертва войны

Антенор — изменник или миротворец?

Критская реконструкция

Заключение

Эпос возвышает философию

Между Платоном и Аристотелем

Наследие предков: синтез власти и культуры

1