Savan

Глава рода

Глава рода

Весна. Сколько в этом слове счастья для каждого отрока. С наступлением зимы, казалось и сама жизнь застыла, а теперь, всё оживало. Снова начиналась активная работа в полях, пастухи водили скотину на выпас, деревья приоделись в свои зелёные платья, солнце припекало на удивление сильно, а вода блестящей в солнечных лучах реки заманчиво манила в свои объятия.

Но самым главным событием для всего городка было то, что скоро их похода должна вернуться сотня. Сотня кованной конной рати вышла за ворота ещё в конце осени, отправляясь на границу, нести службу по приказу князя Туровского, защищая земли от набегов северных соседей, перекрытия речного пути, по которому любили путешествовать нурманы, а так же для карательного похода в глубь местных лесов и болот, чтобы показать распоясавшимся язычникам, кто хозяин на этих землях.

В большом поместье сотника уже с самого утра был шум и гам: женщины уже приступили к своим делам. В это же время в комнате под самым чердаком медленно проснулся единственный мужчина оставшийся в доме. Если быть точным, то не мужчина, а отрок четырнадцати лет отроду. Как и каждое утро уже на протяжении длительного времени, проснулся он от того, что в паху ломило, а тёплая волчья шкура поднималась бугром в том месте. И снова парень мысленно порадовался тому, что он уже как год ушёл из женского крыла поместья. Ведь до тринадцати лет дети жили с матерью, ну, а после, парня переводили в общую часть дома, а размер поместья Лисовых это позволял.

Митька Лисов шустро подскочил с кровати и потягиваясь, начал одеваться. Родители и соседи всегда с удивлением отмечали, насколько быстро он рос и каких статей набирал. Ростом он уже не уступал ни отцу, ни деду, был так же черноволос, но если бороды и волосы старших мужчин рода — отца, деда и дядьки, — были всегда аккуратны, то его вихры постоянно были растрёпаны и были в жутком беспорядке. У него было такое же узкое лицо с широкими скулами, губы зачастую были искривлены в полуулыбке, тонкий прямой нос имел хищный разлёт крыльев, а обычно слегка прищуренные глаза имели какой- голубовато-серый, холодный, стальной оттенок.

Увидевшая его ведунья, которая проходила через городок, посмотрев в глаза тогда ещё маленького Митьки сказала родителям, что его глаза подобны клинку покрытому изморозью: вроде покрытый льдом клинок не опасен, но эта была лишь обманчивая изморозь, под которой скрывается не менее ледяное лезвие оружия. Тогда ещё будучи сопляком, Митька не понял туманного заявления старой ведуньи, а вот родители поняли, и кажется, сделали какие-то свои выводы. Наверное из-за этого, уже в шесть лет отец начал обучать Митьку воинскому делу. Поэтому сейчас, в свои восемнадцать, он уже немного оброс мышцами, пусть и не такими как у взрослых мужей семейства, но всё же впечатляющими для его возраста. При этом его стан сохранил гибкость и стройность, граничащую с некой тонкостью.

Митька посмотрел в своё отражение в кадке с водой и умывшись ледяной водой, почувствовал, как в штанах медленно опадает его вздыбившийся орган. Ещё прошлым летом купаясь на реке, он заметил, что его чресла больше, чем у одногодок. Появившаяся тогда мысль посмотреть и сравнить со взрослыми мужами, за год так и не осуществилась.

Прогнав все мысли из головы и почувствовав, как на лице снова появилось неизвестно откуда появившееся выражение со слегка приподнятой одной бровью, словно он с лёгкой насмешкой смотрит на малыша несмышлёныша, отрок встряхнул головой, сгоняя такое выражение и вышел из комнаты, направляясь на кухню.

Там же всё кипело. Семья была большой и богатой, поэтому весь дом мог похвастаться крепкой, хорошей мебелью и красивым дорогим скарбом. У печи и столов крутились все женщины рода: жена сотника, бабушка Митьки — Агрофена — высокая, статная женщина сорока трёх лет с прекрасной сохранившейся фигурой и красотой, несмотря на годы и рождение двух сыновей, выглядевшая ровесницей своих невесток. Татьяне и Анне-старшей, было по двадцать девять лет и были они сёстрами. Русая и светловолосая, цвета пшеницы, обе высокие и статные с сохранившимися фигурами, несмотря на множество родов Анна-старшая была матерью двойняшек Анны-младшей и Машки — девиц девятнадцати лет отроду, Митьки и двойняшек младших — Сеньки и Ельки, которым было по десять лет. Татьяна же была женой Ильи — дядьки Митьки, и матерью Демьяна и Петра, которые в прошлом году, по наступлению восемнадцати лет, стали новиками в сотне. Сейчас они вместе со своим отцом, как и остальные мужи семейства были на границе.

— Ооо! Проснулся, Митька?! — как всегда весело спросила Агрофена, подняв голову и увидев спускающегося внука. — Вечно ты как рысь ходишь, тебя и не услышишь.

Это была привычная шутка и их семье. Митька сам не знал откуда это появилось, но уж точно не из-за обучения отца. Павел ходил вполне обычно, даже немного грузно, хотя в движениях было что-то хищное и плавное, привычное для всех в воинском городке, ведь почти каждый ратник так двигался. А вот Митька наоборот. Двигался тихо, в движениях всегда была плавность и в тоже время стремительность, схожая с движениями змеи, был он красив собой и крепок физически, но в то же время, был каким-то пустым. Два года назад старая лекарка посмотрев на него, даже не смогла дать Павлу ответ будет ли сын ратником или нет, ведь от него ничего не чувствуется.

— Проснулся, — кивнул отрок. — Мне сегодня нужно к брату Антипа Говоруна съездить, договориться за самострел, да и свой кинжал забрать.

— Успеешь всё, Митя, — с нежной улыбкой сказала мать, посмотрев в глаза сыну, в синеве которых он утонул, словно погребённый под морской волной. — Сперва сядь покушать.

— Мить, я твой любимый пирог сделала, — голосом змия искусителя сказала тётка Татьяна.

— Благодарствую, тётя, — с улыбкой кивнул Митька и приблизившись к столу уже собрался сесть, как несущая на ухвате кувшин с чем-то кипящим Анна-младшая неловко оступилась и всё его содержимое разлилось у брата на животе и штанах.

От боли Митька заревел, как раненный лось, и взбешённо зыркнув на растяпу сестру, со злости ударил кулаком по столу, рыча от боли и кипящей злости, не имеющей выхода.

Машка с указки тётки Татьяны умчалась за лекаркой, мать лупя дочь мокрым полотенцем рассказывала всё, что думает, а Агрофена быстро принялась стаскивать с внука одежду, вызывая только новые рычания. Не прошло и трёх минут, как в комнату ворвалась лекарка Настёна, которая как оказалось, проходила неподалёку. Она быстро всех разогнала, развернула к себе голого Митьку, у которого на теле уже начали появляться красные волдыри, да и по животу, стегну и бёдрам наливалось алым красное пятно ожога. Быстро осмотрев рычащего от боли отрока, который из-за навернувшихся на глаза слёз и не видел ничего перед собой, лекарка приказала его чем-то прикрыть, грузить в телегу и везти быстро к ней.

Нормально соображать Митька начал только в доме у лекарки. Её изба была не особо большой, раза в три меньше поместья Лисовых, но всё же была просторной. В светлице, где стоял возле кровати Митька, была только печь, пара лавок, стол и словно въевшийся в сам местный воздух запах лекарств.

— Эк, тебя маслом Анька ошпарила, — цокнула языком лекарка, распахнув простыню, в которую был завёрнут отрок и сев на колени, рассматривая пострадавшую кожу.

Настёна была ровесницей Анны-старшей и Татьяны. Была она черноволосой и голубоглазой, со слегка округлым лицом с ямочкой на подбородке. Чуть удлинённые глаза и смуглая кожа, в купе с остальными признаками, так и кричали о том, что в роду у лекарки была толика восточной и степной крови. Сейчас же она сидя на коленях, совершенно хладнокровно рассматривала голого отрока, нежно и крайне аккуратно касаясь некоторых мест пальцами. И эти едва ощутимые прикосновения мягких, чуть прохладных пальцев было для Митьки словно капли дождя в засуху, настолько они были приятные его ошпаренной коже.

Настёна тем временем хмыкнув чему-то своему поднялась на ноги и взяв с одной из многочисленных полок горшочек, вернулась, снова сев на колени. Пальцами она зачерпнула какой-то вязкой зеленоватой мази и нанесла её на пострадавший кусок живота. От резкого прикосновения Митька дёрнулся и зашипел, но всё же остался на месте.

— А ну не шипи мне здесь змеюкой, — командным тоном сказала Настёна, прихлопнув отрока рукой по заднице и уже мягким, успокаивающим голосом добавила. — Знаю, что больно, но терпи. И так молодец, не дёргаешься и не убегаешь. Крепкий сын у Павла растёт.

Митька же уже стоял спокойно. Только первое резкое прикосновение было болезненным, но мазь была прохладной и тут же несмотря на мягкие и аккуратные движения лекарки, начала действовать, успокаивая пекущую кожу. Женщина же нежно, стараясь не причинить боли отроку, продолжала втирать мазь в его кожу, чувствуя под пальцами и ладонью бархатистую кожу и крепкие, тугие мышцы живота. Настёна посмотрела вверх и увидела, что Митька просто смотрит перед собой и просто сопит от остатков расплескавшейся по телу боли. Про себя она улыбнулась. Сколько баб и девок на него поглядывало. Девки искали его компании, потому что был отрок интересен в общении, иногда и взрослые мужи не стыдились с ним пообщаться, а бабы видели в нём прекрасного жениха для своих дочерей, ну, а некоторые из них вздыхали, что будь они моложе…

Да, уж. Лекарка не могла с ними не согласиться. Сейчас видя его голого, она невольно любовалась его статями, чувствовала его мышцы и подтянутое и сухое тело, как у хищника, но больше всего её удивляло то, что было ниже пояса.

«Не знаю, кто его так одарил Светлые боги или же этот христианский бог, но одарили парня щедро.» — мелькнула у Настёны мысль, ведь сейчас не более чем в локте от её лица тяжело покачивался здоровенный мужской орган, хоть и покрасневший от ожога.

Зачерпнув новую порцию мази, лекарка продолжила размазывать её по ожогу и аккуратно втирать в кожу, при этом уже вполне привычно размышляя о своём, что не мешало ей выполнять привычные действия по лечению. Женщина даже не сразу заметила, что уже она покрыла мазью ноги Митьки и теперь всё так же нежно втирала лекарство в его чресла. А дошло до неё это только тогда, когда в ладони неожиданно стало что-то крепчать и становиться горячее. Вынырнув из своих мыслей, Настёна пораженно уставилась на то, что держала в руке. Да, она видела, что Митька щедро одарён и что, болтается у него между ног, но то, что его орган так отреагирует на обычные движения… Движения… Женщину озарило и проскочившая мысль была словно молния Перуна на её голову. Она ведь втирала мазь в орган четырнадцатилетнего отрока. Да он же девки ещё не одной не видел. А зная, как его тренировал Павел, то ему даже целоваться и втихую тискаться с ними было не когда.

Лекарка не прервала своих движений, чтобы не выдать замешательство, а Митька просто стоял с закрытыми глазами и млел, и было не понятно, от чего больше, от прикосновений женщины или от прохладной мази на ожоге.

«Сильно его Анька ошпарила. Даже не чувствует, как у него всё вздыбилось.» — подумала женщина, любуясь крупной дубиной отрока с крупным, красным навершием.

Но всё же Митька почувствовал неладное, открыл глаза и опустив их вниз, сперва поражённо смотрел на свою бушующую плоть, и лишь через пару секунд дёрнулся прикрыться, когда до него дошло, в каком он виде перед лекаркой.

— Не дергайся, — с улыбкой сказала женщина, продолжая втирать мазь.

— Тёть Настёна, я не это… Я даже не почувствовал… Прости пожалуйста, Настёна Никифоровна, бес попутал… — испуганно затараторил Митька.

— Да, успокойся. В порядке всё. Я не злюсь. Наоборот, радуюсь, что ты здоров. — мягко, своим лекарским, успокаивающим голосом сказала Настёна. — А то, что не почувствовал, так это и не удивительно. Боги миловали, что ты в масле шулята себе не обварил.

Отрок всё же не сразу успокоился, но лекарка спокойно продолжала свою работу, и вскоре Митька подзакинул голову, глядя куда-то в потолок над дверью, продолжая сопеть, только теперь в этом звуке слышалось и удовольствие. Настёна улыбнулась уголками губ, втирая мазь по всей длине его копья. Парень явно получал удовольствие, да и стыдно признаться, но она сама чувствовала, как начало покалывать в животе, как горячо стало в её мясных воротах и каким влажным стало её лоно.

В скором времени лекарка почувствовала, как в платье стало тесно её соскам, которые приятно тёрлись о лён, вызывая в ней волну жара и приятных ощущений. И ей пришлось подивиться тому, как вынослив мальчишка. Любой другой неспелышь, не знавший женщины уже давно разбрызгивал бы семя от ударившей в голову и чресла бурлящей крови, но Митька лишь громко сопел, и Настёна решила, что это из-за ожога он едва чувствует её прикосновения, а ей уже хотелось увидеть, как он выплеснет своё семя. Она понимала, что это греховное желание, особенно по отношению к сыну подруги, который годился ей в сыновья, но она ничего не могла с собой поделать. Муж уже третий год как умер на охоте, сцепившись с медведем, с тех пор у неё никого и не было, а сейчас она была такой пышущей жаром и влагой, словно ей семнадцатая весна.

Митька же, не видящий и не слышащий ничего вокруг, прикрыв глаза наслаждался ощущениями. Он не видел раскрасневшееся лицо лекарки с глазами затянутыми томной поволокой, не видел, как она облизывает пересохшие губы, не видел, с каким удовольствием она захватывала ладонью сочащуюся смазку, тут же размазывая её по стволу, не видел, как она нет, нет, да проведёт рукой по груди, на мгновение сжав в пальцах сосок, не слышал шорох простого льняного платья, когда её пальцы нырнули среди разведённых ног и вынырнули влажные. Отрок не видел, как Настёна снова сменила руку и теперь мазь в его дубину втирала рука с влажными пальцами, которые только что побывали в лоне женщины. Хотя какая мазь. Лекарка уже просто мяла и гуляла пальцами по органу отрока, желая увидеть, как он выплеснет семя, почувствовать его запах, размазать между пальцами оценив густоту, а может и попробовать каплю на вкус…

Митька же полностью сосредоточился на ощущениях. Он чувствовал, как обхватив ствол его органа мягко и аккуратно двигается женская ладошка с длинными нежными пальчиками, как появляется лёгкая щекотка в больших тугих ядрах, как до вершины его дубины достаёт горячее дыхание Настёны, обжигает налившуюся кровью головку словно жаркий степной суховей.

Но, как бы ни хотелось парню, длиться вечно это не могло. В шулятах появилось ощущение сильной щекотки, внутри него словно что-то порвалось, от чего ноги ослабли, а из его конца начало выплёскиваться семя, но Митька этого толком и не видел, его сознание померкло от накативших ощущений.

А вот Настёна не могла поверить в то, что видела. Неожиданно орган Митьки запульсировал и начал выплёскивать семя с такой силой, что оно попало на неё. Густые, жемчужно белые, жирные струи стремительно вылетали из вершины головки и попадали ей на лицо обжигающе горячими подтёками. Лоб, правый глаз, щёки, нос, губы, подбородок… Семени Митька вылил столько, словно собирался и жизнь отдать. Пока отрок прерывиста дыша с закрытыми глазами едва стоял на ослабевших ногах и выплескивал семя, лекарка быстро, чтобы он не заметил, направила одну из струй себе в рот, тут же сомкнув губы и смакуя, словно пробовала изысканные деликатес персидских купцов.

Почти через минуту Митька пришёл в себя и открыв глаза посмотрел на Настёну и тут же его глаза удивлённо округлились: женщина с удовольствием облизала губы, на которых белело его семя.

— Настёна Никифоровна, я… — хрипло пробормотал отрок.

— Всё хорошо. Ты молодой здоровый парень, тебе это было нужно. — улыбнулась лекарка, не обращая внимания на испачканное лицо. — Ложись, отдыхай. Я сейчас дам тебе отвар. Сон лучшее лекарство.

Уже через пять минут Митька Лисов спал, а Настёна умывшись, сидела на своей кровати, бросая в сторону парня задумчивые взгляды. Перед её внутренним взором кружились воспоминания органа отрока, его запах, вкус, цвета, крепость, размер… И женщина почувствовала, что её соски и не подумали становиться мягче, как и не стало суше в её лоне.

Откинувшись спиной на стену и слегка разведя ноги, лекарка подтянула подол платья и тут же её пальцы нежно принялись гладить её затворы. Лоно Настёны было горячим и влажным, словно ей семнадцать лет и она в жарких объятиях пылкого юнца. Но нет. Твёрдые соски и пожар в лоне, это реакция всего лишь на то, что она теребила орган Митьки и его семя.

Настёна одной рукой вытащила одну из своих грудей из платья и немного помяв ей и поиграв с соском, затянула его в рот, посасывая и покусывая, одной рукой играя с другой грудью, в то время, как пальцы ей другой руки раз за разом ныряли в горячую и влажную глубину её лона. Дыхание женщины ускорялось, было хриплым и прерывистым, но движения её рук ускорялись и становились оствервенелыми, а через минуту, тело Настёны напряглось, а бёдра несколько раз судорожно дёрнулись. Переведя дух и убрав груди обратно в платье, лекарка посмотрела на блестящие от влаги пальцы и тщательно облизав их, встала и оправив платье, принялась наводить порядок.

«Не хватало ещё, чтобы дочка меня такой увидела.» — подумала женщина, но вспомнив Митьку, она улыбнулась.

* * *

На следующее утро лекарка отправилась в поместье Лисовых, чтобы поведать семье, как здоровье их отпрыска. Женщина вошла в дом и перекрестившись на красный угол, хотя её и воротило от этого действия, направилась на кухню, где первой встретила Агрофену.

— Здравствуй, Агрофена, — вежливо кивнула женщина, приветствуя старшую женщину семьи.

— Здравствуй, Насть, присаживайся. — тут же вскинулась она и вскинув голову рявкнула на весь дом так, что сразу становилось понятно — жена сотника. — Анна!

Наверху раздался короткий грохот, словно на деревянный пол уронили что-то тяжелое, коротко застучали торопливые шаги и наверху лестницы показалась мать Митьки.

— Как он? — тут же встревожено спросила женщина.

— Мне кричать? — иронично спросила лекарка, и по её спокойному голосу все сразу поняли, что ничего жуткого со здоровьем отрока не случилось.

Анна-старшая спустилась по лестнице и сев за стол рядом с Агрофеной, требовательно уставилась на лекарку, но на секунду отвлеклась, услышав наверху шум.

— А ну исчезли! — коротко рыкнула она на старших сестёр, которые показались на лестнице и переведя взгляд на гостью посетовала. — Представляешь, как в моровое поветрие у нас все холопы на выселках померли и их пришлось к делу приставить, так такими важными резко стали.

Настёна усмехнулась. Что есть, то есть. Она сама сталкивалась с такой проблемой, со своей дочерью, которая начала помогать матери в её труде лекарки. А Влада была девчонкой не робкого десятка и часто приходилось на неё давить, чтобы усмирить и часто в доме лекарок можно было услышать, как лаются мать и дочь.

— Не об этом разговор. — серьёзно сказала Агрофена. — Как там Митька?

— Всё хорошо. — успокаивающе улыбнулась Настёна. — Ошпарила его Анька хорошенько, но всё в порядке. Кожа восстановиться, даже шрамов не будет.

— А… Насть… — неуверенно начала Анна, косясь на мать.

— Что? — вопросительно подняла бровь гостья.

— А как он… У него же живот, ноги и… — всё так же неловко пробормотала мать отрока, хотя от сильной характером Анны слышать такую неуверенность было необычно.

— Да что ты мнёшься, как девка на выданье? — грозно спросила Агрофена и переведя взгляд на лекарку, спросила в лоб. — У него же чресла тоже ошкварило. Он с девками потом-то сможет?

Настёна усмехнулась. Что и говорить? Лисовы все такие. Кирилл — сотник ратной конной сотни. Агрофена — дочь Туровского князя, украденная мужем по любви из терема ещё тринадцатилетней, а пока за ними гонялись, Кирилл в свои шестнадцать отличился перед Киевским князем, а она ему родила первенцев. Туровскому князю стало не с руки гневиться на наглого тогда ещё молодого десятника, дело забыли, но вот обиды нет. У всех в семье были крепкие, твёрдые характеры и они спокойно и взвешенно решали любую проблему. Вот и сейчас, была проблема — сможет ли Митька продолжить род, или вся надежда будет ложиться на двойню Татьяны и Ильи?

— Я тоже об этом подумала, — усмехнулась Настёна. — Проверила. Всё с ним в порядке.

— Проверила? — пораженно приподняла бровь Агрофена. — Насть, ты что? С ним что ли?

— Агрофена, ты же взрослая баба, а такое спрашиваешь, — помотала головой лекарка, про себя вспомнив стати Митьки и ловя на мысли, что она была бы совсем не против. — Совсем ведь не обязательно делить ложе с мужчиной, чтобы проверить, в состоянии ли он.

— Ах, да, — виновато улыбнулась собеседница. — Извини, Насть, просто ты так сказала…

— Понимаю. Просто не поняли друг друга. Бывает. — пожала плечами гостья, чувствуя, как между ног стало горячо и влажно от мыслей о крепком и большом органе Митьке в её лоне.

— Что ж… Спасибо, что присмотрела за ним. Он пока у тебя побудет или ему можно возвращаться? — деловито спросила Анна.

— Дня три побудет. Я Владу пока к вам пошлю, чтобы помогала чем может вместо него. — сказала лекарка.

— Спасибо, Настёна. Вылечи отрока, сама знаешь, мы в обиде не оставим. — сказала Агрофена и встав из-за стола, и попрощавшись, вышла из поместья.

— Настён… — неуверенно начала Анна. — А… Слушай… Даже не знаю, как спросить…

— Спрашивай прямо, — мягко улыбнулась гостья, удивляясь странной робости собеседницы.

— Ну, Митька он же… Красивый такой стал… А тут такое… Ты говоришь шрамов не будет… На животе и на ногах… А на этом?

— Ааа… Вон ты о чём, — усмехнулась лекарка и наклонившись к Анне, тихо сказала. — Не переживай. Всё у него с этим в порядке. И там тоже шрамов не будет. Вылечу и будет как новенький. А чутка подрастёт так от девок отбоя не будет. Да и увидев его стати, могу тебя уверить — невестка будет довольна.

Анна немного покраснела от заявления лекарки, но всё же поблагодарила за хлопоты об отроке и распрощавшись, женщины продолжили свои дела. Настёна быстро прошлась по лавкам и купив некоторые мелочи, возвращалась домой чувствуя, как между ног горячо, от предчувствия лечения Митьки, а по ляжкам текли соки из её лона.

Войдя в дом, женщина быстро скинула лёгкий платок, который прикрывал ей плечи и пройдя в светлицу, посмотрела на ещё спящего отрока. Насколько же он был не похож на своего отца, дядьку или деда. Не было вокруг него той ауры и чувства командной тирании и стальной хватки. Скорее он был похож на своего прадеда, которого Настёна видела лишь раз и маленькой, но запомнила на всю жизнь. Спокойный, хладнокровный и тихий, но если нужно было, то он становился по настоящему опасен и грозен, словно медведь, которого разбудили посреди зимы. Пока что Митька был схож лишь по первой части. А вот есть ли в нём та же звериная часть, что и в его прадеде, пока не известно. Хотя, как казалось лекарке, есть. Только не какая-то медвежья, а скорее кошачья. Он как рысь. Небольшой, неагрессивный, спокойный, но в случае чего станет опасным даже для зверя крупнее.

Настёна скользнула взглядом по застывшему во сне лицу Митьки и её взгляд упал на гордо возвышающийся бугор под оленьей шкурой. Лоно женщины тут же отреагировало на это жарким трепетом и увеличением соков, которые и так уже потоком текли по её ногам.

Помотав головой и взяв себя в руки, Настёна приблизилась к парню и потрясла за плечо. Отрок резко распахнул веки и его странные ледяные глаза, подобные стали смертоносного клинка, тут же впились в её лицо.

— Доброе утро, тётя Настя. — легко улыбнулся Митька, как бы невзначай пошевелившись и согнув ногу в колене, скрыл свою вздыбленную плоть.

— Какое утро, медведь? — усмехнулась лекарка. — Время к полдню близиться. Давай вставай, умывайся и нужно снова тебя намазать.

— Эм… Тёть Насть, тут такое дело… Я не могу, — смущаясь сказал Митька.

— В смысле? — сперва не поняла женщина, после чего усмехнулась поняв причину. — Не волнуйся. Влады не будет, а ты можешь не стесняться. Чего я там не видела? Да и вчера уже насмотрелась.

Отрок покраснел сильнее, но всё же как-то решительно откинул шкуру, и сев, потянулся за штанами. Настёна стояла рядом и постоянно ловила себя на том, что не может оторвать взгляд от вздыбленной, словно древко стяга, молодой плоти. Минуту Митька кряхтел, сопел и постанывал, но так и не смог одеть штаны. Любое прикосновение ткани к ошпаренной коже было ещё болезненным.

— Да брось ты их. — хмыкнула Настёна. — Всё равно кроме меня здесь никого не будет.

— Знаете, тётя Насть, несправедливо. — неожиданно заявил парень.

— Не поняла, — вопросительно приподняла бровь женщина.

— Я без одежды, а говорите, не волноваться. Не на равных получается. Ведь не волноваться можно, если все на равных условиях. — сказал Митька.

— Митька, ты, я смотрю, уже начал выздоравливать. — усмехнулась Настёна, медленно приблизившись к парню и слегка подняв голову, смотрела ему в глаза, чувствуя, как его красная головка упёрлась ей в живот, где на коже тут же появились следы смазки, которая крупными каплями появлялась на навершии и быстро пропитала тонкий лён платья.

Митька сглотнул, безотрывно глядя ей в глаза, в то время, как Настёна начала испытывать удовольствие от этой игры и поддавшись порыву, она нежно и аккуратно провела пальчиком от тугих, больших ядер отрока по всему стволу до самой головки, почувствовав, как на пальце осталась капля смазки. Парень порывисто вздохнул и невольно дёрнул бёдрами навстречу этому прикосновению, но результатом был лишь неловкий тычок в живот женщины и очередное мокрое пятно на платье.

— Иди умывайся, — сказала Настёна, резко прерывая эти гляделки и разрушаю витавшее в воздухе похотливое возбуждение.

Митька как-то тяжело и сокрушенно вздохнул, и сделав несколько неуверенных шагов, замер. Было прекрасно видно, что ходить ему сейчас неудобно.

— Ну, что с тобой делать?! — изображая возмущение, воскликнула Настёна и взяв отрока за плечо, развернула к себе и уперев спиной в стену, опустилась перед ним на колени.

Длинный и толстый елдак с большой красной головкой, на которой блестела, свисая к полу крупная капля смазки и толстыми жилами, замер всего в полу локте от её лица.

— Так и быть, помогу тебе. А то нельзя мужика в таком виде оставлять. Но никому ни слова. Ясно? — сказала лекарка, посмотрев в глаза Митьки.

Ответом ей был твёрдый кивок.

Настёна посмотрела на качающийся перед её лицом конец и облизнув враз пересохшие губы, нежно взялась за основание ствола и начала аккуратно мять здоровенную дубину отрока, чувствуя, как течёт по ляжкам сок из её лона.

Митька же просто млел от мягких прикосновений нежной руки женщины. Он чувствовал её горячее дыхание на своём конце, чувствовал, как гуляет по всему стволу ручка лекарки и как в его крупных ядрах зарождается нечто огромное и яркое.

Глядя сверху вниз, он видел неизвестное ему ещё выражение на лице с раскрасневшимися щеками, незнакомое выражение во взгляде, затянутом какой-то дымкой, но прекрасно видел, как Настёна облизывает губы, как её ручка споро двигается по всей длине его ствола поглаживая головку, видел и чувствовал, как её вторая рука нежно мнёт его ядра, которые подтянулись к елдаку. Но больше всего ему нравилось то, что он видел, как из под ткани платья выпирают затвердевшие соски женщины, как она прогинает спину и он может увидеть её крепкую талию, широкие бёдра и пухлое, красивое гузно.

— Ну ты и… стойкий, — осипшим голосом сказала Настёна, прерывисто дыша. — У меня уже руки устали.

— Извините, тёть Настёна. Просто вы такая красивая и мне… — замялся Митька.

— Что? — вскинула брови лекарка, подразнивая отрока. — А ну говори, или прекращу.

Но вместо этого она схватилась ладошкой у самого конца и принялась пальчиком массировать его багровую головку.

— Мне хочется чтобы это продолжалось дольше. Мне очень приятно, — выпалил Митька, покраснев до самых ушей.

— Хм… Ответ достойный воина. Тебе стоит быть настойчивее. Ты сейчас болен и можешь говорить своему лекарю обо всех проблемах, которые тебя донимают. — с мягкой улыбкой сказала Настёна. — Ты сказал, что я красивая, а что во мне тебе нравиться больше всего?

— Эм… Не знаю… У вас крепкая талия, красивое гузно, стройные ноги, которым и некоторые девки позавидуют, большая высокая грудь… — неуверенно, словно получит удар за неаккуратное слово сказал Митька.

— А что больше всего? — спросила женщина, облизнув губы и испытывая жуткое желание почувствовать елдак отрока внутри себя.

— Губы, — почти тут же ответил парень.

— Хм… — задумчиво протянула Настёна. — У меня как раз руки устали… Давай заменим?

— Это как? — удивился Митька.

— Никому ни слова, — строго сказала лекарка и вздохнув, словно собралась нырнуть, приблизила своё лицо к концу отрока.

Митька коротко дёрнулся, почувствовав её горячее дыхание покрывающее его уд. А уже в следующее мгновение, его словно пронзила молния Перуна. Горячие, чуть влажные губы Настёны, поцеловали его конец, а влажный и невероятно горячий язык, слизал каплю появившейся смазки.

Женщина стоящая перед ним сейчас на коленях чувствовала невероятное желание, чувствовала, как затвердевшие соски трутся об лён платья, как горячо и влажно в её мясных вратах, как сок обильно течёт по ляжкам, но всё, что её сейчас волновало, это крепкая вздыбленная плоть в её руке, которая, казалось пылала, а на губах чувствовался солоноватый вкус его конца.

Настёна ещё раз вздохнула, теперь просто стараясь выровнять дыхание и приблизив своё лицо, обхватила губами конец елдака Митьки. И вот сейчас она ещё больше осознала размеры его мужского естества. Губы лекарки растягивались до предела, чтобы впустить в свой влажный горячий рот его дубину. Она причмокивая губами сосала его елдак, как леденец константинопольских купцов, шлифуя своим ловким язычком ствол и головку отрока, чувствуя, как рот заполняется солоновато-мускусным вкусом и пропитывается таким же запахом. Настёна доила его любовное копьё одной рукой, помогая своему рту, а другой нежно мяла крупные ядра, с удовольствием перекатывая их в ладони. Губами она чувствовала как окреп орган парня, чувствовала каждую вздувшуюся жилу…

С лёгким вздохом, женщина выпустила елдак отрока изо рта, пару мгновений полюбовалась, как он блестит от её слюны и с новыми силами набросилась на него, словно оголодавшая. Она облизывала, целовала, смоктала, мяла пальчиками и чувствовала, как ей этого не хватало, как трепещет её нутро, желая получить этого здоровяка внутрь.

Митька же тяжело дышал, почти сипел и сверху вниз смотрел, как голова этой красивой женщины ходит вперёд-назад на его вздыбленной плоти, захватывая всё больше и больше в свой чарующий горячий и влажный плен. На самые небеса его возносило ощущение мягких горячих губ, ловкого влажного языка, прохладных нежных рук, горячего дыхания… Поддавшись порыву, отрок положил руку на голову Настёны и пару раз погладив, тыльной стороной ладони погладил щёку, после чего слегка наклонился, проведя пальцем по тонкой шее, ключице и опустившись вниз, едва ощутимо, с трепетом, опустил руку на большую, подтянутую грудь женщины.

Лекарка даже не стала прекращать своего занятия, на секунду она убрала руку с его ядер и быстрым движением освободила одну из грудей из плена платья, выставляя на обозревание. Митька же так пораженно и замер, словно его пронзил меч Триглава. Представшая перед его глазами грудь была прекрасна: крупная, округлая, подтянутая. Под бархатом кожи можно было рассмотреть едва видимые синеватые жилки, а затвердевший сосок тёмно-красной ягодой покачивался на вершине, словно глядя на Митьку.

Нежно, аккуратно и с трепетом, отрок наклонился и положил руку на тёплую плоть, которая формой больше напоминала яблоко. Его мозолистую от работы и упражнений с кинжалами и мечом ладонь обжигал бархат кожи, а под пальцы упрямо попадал твёрдый сосок, словно прося, чтобы его поласкали. Мягко начав мять грудь лекарки, Митька услышал, как участилось её сбивчивое дыхание, как сильнее раскраснелось лицо и это доставило ему удовольствие. Отрок достал свой орган изо рта женщины и взяв её за плечи, поставил на ноги.

— Что такое? — удивлённо спросила Настёна, удивлённая тем, что парень сам прервал приятное для себя действо и чувствуя, что её мясные врата трепещут — она чуть не достигла удовольствия просто посасывая орган отрока.

Митька ничего не ответил, нежно положив руку на шею лекарки, нежно поглаживая, чувствуя мягкость и жар кожи, мягко касаясь пальцем часто бьющейся жилки и чувствуя запах трав исходящих от неё. Парень аккуратно, едва касаясь, провёл рукой по плечам, груди, животу, талии и бёдрам женщины и начал задирать на ней платье. Уже через несколько секунд поражённая Настёна стояла перед отроком совершенно голая, но всё же не могла оторвать взгляда от его подрагивающего, блестящего от её слюны елдака, по которому медленно скатывались тягучие капли смазки.

Парень же во все глаза смотрел на женское тело. Тонкая шея возвышалась над узкими плечами, большая, но не обвисшая после родов грудь, приковывала взгляд. Тонкая, но крепкая талия, Широкие, округлые бёдра, длинные, стройные ноги, плоский живот и пучок тёмные, курчавых волос в низу живота, где скрывались врата в её лоно. Всё это приковывало взгляд, манило, обещая ярчайшее удовольствие. Но в тоже время, от этой прекрасной, пышущей жаром и желанием тянуло мягкой аурой женственности, мягкости и зрелости.

Митька подошёл и ткнувшись влажной головкой ей в живот, вызвав мягкую улыбку. Отрок тонул в её полных нежности, затянутых поволокой глазах, которые обещали необычайные и неизведанные удовольствия, но всё же он продолжил изучать женское тело, оторвавшись от её очей и вырываясь из этого манящего плена лазурного цвета. Его руки гуляли по телу Настёны, мягко и едва ощутимо прикасаясь к пышущей жаром коже, чем вызывал мурашки по её истасковавшемуся по мужской ласке телу. Горячие, сухие губы Митьки начали нежно и неумело целовать шею лекарки, её плечи и ключицы. Настёна стояла оперевшись спиной о стену и не могла поверить в происходящее: зелёный юнец не знавший женщины, заставляет её так часто дышать, постанывать, заставляет трепетать пылающее и истекающее соком лоно и судорожно сжиматься её золотник.

Отрок же тем временем не думал останавливаться и захватил в плен своих губ её сосок, посасывая его и нежно покусывая. Лекарка вскрикнула от желания и прошедшей по телу волны удовольствия. Светлые боги, как же ей сейчас было хорошо. Так нежно её не ласкал даже муж. В груди женщины смешались удовольствие и нежность к несмышлёнышу, который сосал её грудь с детской невинностью, как титешник, но испытывая и желая доставить совсем не детские ощущения. Парень немного поиграв с грудью, помяв её и покрыв поцелуями, оставил в покое её припухшие соски, и начал опускаться ниже, покрывая поцелуями горячую, бархатистую кожу лекарки. Живот, лёгкое, едва уловимое ощущение, когда язык мазнул вокруг пупка, дорожка из влажных поцелуев тянущаяся к её бёдрам…

Настёне казалось, что она сходит с ума. Богини покровительницы, что вытворял этот отрок, от заставлял её, рожавшую женщину, трепетать и жаждать себя, словно ей пятнадцать и она неопытна.

Митька тем временем покрыл поцелуями её ляжки и поднявшись чуть выше, рассматривал её затворы, которые блестели от текущих из мясных врат соков.

Настёна чувствовала его горячее дыхание и уже это увеличивало её желание до предела. А в следующее мгновение её пронзила молния Перуна. Горячий и влажный язык парня обжигающим мазком скользнул по её срамным губам и затронул секель, вызвав мурашки по всему телу, волну жара, полыхнувшее в её нутре и подавляющую волну удовольствия, прокатившуюся до самой макушки.

— Митенька, ты что же… — прерывистым голосом пробормотала охрипшая Настёна. — Так же нельзя… Не должно мужчине…

— А я пока и не мужчина и не муж, — прохрипел отрок и схватив её за половинки гузна, подтянул к себе и тут же впился к ею лону губами, словно это живительный исток.

Парень лизал, целовал, пил её соки, ласкал секель, раздвигал пальцами затворы, проникая языком и пальцами вглубь, порождая грудные стоны, вырывавшиеся, казалось, из самых её мясных врат. Долгую минуту Настёна была почти на пике блаженства. Губы, рот, язык и пальцы отрока заставляли её трепетать и обливаться любовными соками, жаждать его орган в глубины своего лона. Женщина не осознавала что вокруг твориться, не видела ничего, всё, что сейчас было для неё важно, это получаемое удовольствие, по которому так соскучилось её тело.

Митька же споро работая языком, пальцами и губами, чувствовал вкус текущих из лекарки соков, ему нравился этот вкус и запах, чувствовал твёрдость горошинки, немного скрытой за курчавыми волосками и радовался жару исходящему из глубины женского лона, словно это был жар из кузни.

Неожиданно для Настёны, отрок прервался, чем вызвал её раздосадованный вздох, но уже в следующее мгновение, всё продолжилось. Просто теперь в плену его рта был её сосок, второй оказался зажат между нежных пальцев, а пальцы другой руки гладили, ласкали, сжимали её затворы с секелем и ныряли в глубины лона. Лекарка стонала, словно она молодая девка под пылким парнем и словно не было прожитых лет и рождения дочери. Этот парень смог разбудить в ней ту страсть молодой девчонки, которая истекала соком при первых волнах греховного удовольствия.

Неожиданно Настёна почувствовала, как мягко отрок слегка раздвинул её ноги и в её секель ткнулось что-то горячее, твёрдое и влажное. Хотя почему что-то? Лекарка прекрасно поняла, что это.

— Митя, Митечка… Родненький, ну что же ты со мной делаешь? Нам нельзя… Нельзя так родненький… — прерывисто дыша прошептала женщина.

— Но мы же хотим этого, — оторвавшись от её соска, просипел отрок, обжигая её губы своим горячим дыханием.

— Сделаем по другому, — мягко улыбнулась Настёна и слегка раздвинув ноги, пропустила его дубину, почувствовав, как он жестко протёрся по её секелю, как растянулся вдоль затвор, омываясь соками её истекающего лона.

Она не пустила его в себя, но всё же они получат удовольствие.

Митька почувствовав, что оказался в жарком и влажном плену её срамных губ и ляжек, коротко рыкнул, словно жаждущий сучки кобель и схватив её за половинки гузна, резко скользнул дальше, одним мощным рывком словно войдя в неё до предела. Настёна почувствовала его горячую и влажную головку между половинок своего гузна… своей задницы… И это было прекрасно. Молодой отрок пылко, с огненной страстью, брал её дико, по звериному. Её здоровый и крепкий елдак скользил между срамных губ и ляжек, цеплял секель, и врываясь внутрь, нежно дотрагивался до колечка её так называемой грязной дырочки.

Митька грубо врывался в неё словно захватчик, доставляя своими движениями неописуемое удовольствие, которое волнами прокатывалось от лона до самой головы, кусал её шею и плечи, страстно рычал и жестко мял половинки задницы. Настёна уже не сдерживалась: она стонала, кричала, кусала его за плечо и царапала спину.

«Боги, как же прекрасен его елдак. Такой твёрдый, жёсткий, большой, пышущий жаром… Словно у него между ног застряла молния Перуна, которая готова пронзить меня по любому моему желанию, стоит только слегка раздвинуть ноги и податься навстречу.» — мелькнула у лекарки мысль, в то время, как от секеля по телу волнами растекалось удовольствие.

Видно это и было последней крупицей. Настёна протяжно закричала, её тело содрогнулось и напряглось, а бёдра и лоно судорожно пульсировали. Лекарка, казалось, попала на небеса, настолько было велико её удовольствие. Её мясные врата брызгали соком на елдак Митьки, которые подхватил на руки судорожно вздрагивающую лекарку, которая стонала и до боли вцепилась ногтями в его спину. А ощущение, прикосновения его горячей влажной головки к её грязной дырочке только усиливало ощущения Настёны. Она слышала, что падшие девки в хмельных домах дают сношать себя и в эту дырочку, но она таким не занималась, но сейчас всё же получала удовольствие от этих горячих прикосновений.

Когда же она пришла в себя, то оказалось, что Митька аккуратно опустил её на колени и стоял над ней со своей вздыбленной дубиной, которая, казалось, сейчас лопнет под напором бурлящей крови и с тревогой смотрел на неё.

— Всё хорошо. Мне было очень хорошо, — сказала Настёна, отвечая на немой вопрос, после чего взяла орган отрока в руку. — А вот ты так и не облегчился.

Её губы налезли на его елдак. Настёне было странно чувствовать вкус смазки Митьки, перемешанный с её собственным соком, но за прошедшее время что только сумасшедшего не произошло, поэтому она решила просто расслабиться и поддаться волне наслаждения, которая с головой захватывала её. Горячий язык лекарки ловко гулял по стволу елдака парня, исследуя каждую жилку, обволакивая головку, в то время как губы тщательно и плотно обхватывали ствол, на который он насаживалась головой. Пара мгновений и Настёна, играясь одной рукой с ядрами Митьки, а другой пальчиками доя его орган у основания, запустила эту дубину в свой рот до самого упора. Она почувствовала, как большая головка отрока проскользнула в её горло, распирая его, но всё же доставляя удовольствие, но всё же мешая дышать.

Как только женщина попыталась сняться с этого мясного вертела, как Митька коротко зарычал и взяв её голову в плен своих рук сделал пару движений вперёд, на удивление мягко врываясь в её горло, хотя лекарке, показалось, что возбуждённый до предела отрок по звериному грубо ворвётся в неё. Но уже в следующее мгновение, все её мысли улетучились, смытые мощным потоком густого, пахучего семени. Митька бурно и мощно изливался прямо в глубину её горла. Настёна начала слезать с его елдака и отрок ей не мешал, окутанный пиком удовольствия. Мощные, густые и жирные струи его семени оставались в её рту и лекарка жадно из глотала , стараясь не пролить ни капли. Когда же парень закончил и осмысленно посмотрел на неё, то смог увидеть лишь две жемчужные капли, оставшиеся по уголкам её губ.

После они долго просто лежали, отдыхая после этого безумства, потом помылись, Настёна вновь покрыла пострадавшую кожу Митьки мазью, а утром отпустила домой. В родовое поместье отрок возвращался в повышенном расположении духа, но вот стоило ему войти в ворота, как он тут же уловил царившую над двором мрачную атмосферу.

Из дверей ему навстречу вышли бабушка, мать и тётка. Они были мрачны и молча указали на пять телег, стоящих на подворье. Ещё ничего не понимая, Митька приблизился к ним и заглянув, поражённо замер, хватая ртом воздух, который никак не хотел проталкиваться внутрь, а его лицо побелело, как полотно. Сотня вернулась с похода. А деда, отца, дядьку и обоих братьев вернули. Они лежали на телегах с закрытыми глазами, словно спали, но это был вечный сон.

— Теперь ты старший муж семьи. — торжественно, но со слезами на глазах сказали женщины. — Приветствуем тебя, глаза рода Лисовых.

Сказав это, они поклонились и тут же повязали свои лбы чёрными лентами — повязками вдов.

Земля ушла у Митьки из под ног.

Наложница

Митька пружинистым шагом шёл в сторону поместья, кивая на приветствия встречающихся по дороге жителей города. Если раньше его многие знали просто как внука Кирилла — сотника кованной рати, которую он привёл к расцвету и оберегал долгие годы своего управления ей, — то теперь его знали, как молодого парня, который стал главой рода и всеми силами поддерживал статус семьи, не давая ей упасть в бедность.

Прошедшие два года выдались для него тяжелыми. Увидев тогда на подворье телеги с телами погибших в сече мужчин рода, он чуть не упал на землю, враз осознав всю тяжесть обязанностей свалившихся на его плечи. День ушёл на похороны, справление тризны и прощание с погибшими. А уже на следующее утро Митька помчался по всему Яровому, спрашивая у всех про работу. Если в любом другом городке восемнадцатилетнего пацана могли шугануть или отвесить подзатыльника, чтобы не лез и не мешался под ногами, то в Яровом, городе воинов, который жил за счёт сотни кованной рати, такого не было, ведь воины держались друг за друга, а на том проклятом Маковом поле, многие были спасены сотником, который успел перестроить сотню и спасти основные силы Туровского князя и не смотря на лобовое столкновение с конницей врага не угробил сотню.

Поэтому каждый из сотни считал своим долгом помочь семье погибшего сотника. Но Агрофена была гордой женщиной и не позволяла опуститься до того, чтобы принимать помощь от других, когда они приходили с дарами. Даже друг детства Кирилла и Павла, Антип Говорун, был ей повёрнут вспять. Все быстро всё поняли, поэтому стоило Митьке прийти и спросить за работу, как ему тут же предлагали всё, что только могли.

За два года после Чёрного дня, когда сотня вернулась без сотника, Митька успел отработать везде, где только можно было: кузни, конюх, бортник, мельник, работник при стройке, охотник… И это несмотря на то, что брат Антипа — Тихон, получив завет Кирилла и Павла помогать отроку в обучении, после их смерти полностью взялся за него, поэтому гонял, как сидорову козу. Иногда после работы и тренировок, Митька возвращался в поместье едва живой, но увидев, как женщины возятся с чем-то тяжелым или тем, что он считал им делать не стоило, как он тут же включался в работу, но после падал на лавку полумёртвый и тут же проваливался в глубокий сон до самого утра, и всё повторялось.

Так и получилось, что Митька стал основным кормильцем рода, хотя Анна-старшая была хорошей швеей и ей работы хорошо продавались, но всё же основной заработок был на Митьке, так же как и все работы по дому. Женщины же обеспечивали уют и занимались своими домашними делами. Иногда складывалось впечатление, что семья всё так же полна и ничего ужасного не происходило.

За два года Митька ещё вырос, ещё оброс мышцами и в нём стало ещё больше чего-то звериного, хищного. Многие бабы засматривались на него: кто представляя рядом свою дочку, а кто-то и себя, мечтательно вздыхая и отмечая, как притягательно смотрится этот не по годам взрослый отрок, который был прекрасен, как мирно и спокойно отдыхающая рысь и в то же время мог уже в следующую секунду превратиться в смертельно опасного хищника.

Отрок замер на перекрёстке и секунду подумав, повернул направо, хотя поместье Лисовых было впереди. Он прошелся вдоль улочки и подойдя почти к тыну, ограждающему город, свернул к стоящему немного в отдалении домику. Это был дом лекарки Настёны и Митька хотел с ней поговорить. После того, как ему исполнилось 20 и чем ближе был тот момент, когда ему должно было вступить в ряды новиков сотни, он начал замечать странные взгляды, бросаемые на него бабушкой, мамой и тёткой. Какие-то странные грустно-задумчивые и в то же время сожалеющие взгляды.

Дом Настёны совершенно не изменился с того момента, как он оказался здесь в первый раз, ошпаренный маслом. Всё такой же простор, всё такой же полумрак в соседней комнате и приятный запах трав. Пока Митька стоял и осматривался, с чердака выглянула лекарка и кивнув, начала спускаться по лестничке, ведущей наверх. Отрок подошёл поближе не в состоянии оторвать взгляда от мелькающих под подолом сарафана стройных ног и обтянутой тканью округлой задницы.

Не удержавшись, Митька протянул руки и когда Настёна оказалась близко, снял её с лестницы, держа на руках. Одна его рука легла на грудь женщины, словно между делом несколько раз сжавшись, а вторая, слегка скользнув по бедру, сжала половинку гузна. Она улыбнулась и зная, что отрок удержит её, сменила позу, теперь он держал её за задницу, чувствуя, как её мягкая грудь упёрлась в его, как её бёдра обхватили его бока, скрестившись за спиной, чувствовал, как нежные руки лекарки обвили его шею, а от её тела исходил нежный аромат цветов. Отрок улыбнулся и поцеловал женщину, привычно ворвавшись своим языком в её рот, где её язык тут же составил ему компанию во влажном танце удовольствия.

Это был их самый страшный секрет. Митька Лисов, , внук сотника, и лекарка Настёна, ровесница его матери, у которой есть дочь, были любовниками. Они страстно отдавались друг другу, вознося партнёра на волнах удовольствия в Ирий, но было одно незыблемое правило — не вторгаться в лоно.

Вот и сейчас, разорвав поцелуй, Настёна соскользнула с сильного тела отрока и опустившись перед ним на колени, спустила штаны. Тут же перед её лицом упруго выпрыгнул наливающийся силой и твёрдостью орган парня, а она в который раз подивилась его размерам. Женщина не долго думая освободила свою грудь из сарафана и провела по уже возбуждённым соскам налившимся кровью навершием его дубины, чувствуя, как на коже остаётся влажный след.

Митька с нежностью гладил её волосы, в то время, как лекарка ухватившись двумя руками за его орган, принялась мять его, скользить пальчиками по длинному и толстому стволу, чувствуя, что он налился силой, став твёрдый как сталь и горячий, как раскалённый метал, в то же время под пальцами бугрились вздутые вены и весь орган пульсирует, словно в нетерпении ожидая предстоящие ласки.

Уже через пару минут Митька восторженно вздохнул, когда горячие и влажные губы Настёны сомкнулись на бардовом навершии его копья любви. Отрок с удовольствием отдался ощущению мягкости и тепла губ партнёрши, её влажного и шустрого языка, который облизывал его орган, как сладость персидских купцов, как её горячее дыхание горячим суховеем обдувает вздыбленную плоть, как длинные тонкие пальчики мнут его внизу, доставляя неимоверное удовольствие.

Ему нравилось смотреть на эти красивые, затянутые поволокой глаза, развратное выражение лица, с вытянутыми губами обхватившими его чресла, растрепавшиеся по плечам волосы, красивую грудь, колыхающуюся в ответ на каждое движение головой хозяйки, тонкую талию, выгнутую спину и немного оттопыренное округлое гузно, слышать прерывистое тяжелое дыхание.

А Настёна с блаженством орудовала над плотью отрока. Она сосала, облизывала, целовала, мяла, гладила, тёрлась щеками и грудью. И этот крепкий вздыбленный стяг любви разгорячённым куском плоти касался её, вызывая дрожь и мурашки по всему телу, заставлял её желать этот орган в себя, но женщина знала, что нельзя. Может быть потом, если он вернётся из первого похода, но не сейчас.

Лекарка зная, что Митьке нравится, обхватила своей грудью его орган и принялась скользить ей по всей длине блестящего от её слюны ствола, в то же время склонив голову она обхватила губами бардовое навершие и с упоением развлекалась с ним, играя языком свою, только ей известную мелодию.

Дом наполнили звуки тяжелого, прерывистого, а иногда и хриплого дыхания, и чавкающие, влажные хлюпающие звуки. Настёна не удержалась и всё же проникла рукой под подол сарафана, чувствуя, как по ляжкам течёт горячая влага и тут же её пальчики коснулись невероятно горячих и мокрых мясных врат, которые даже припухли от ожидания предстоящего, а женщина, в который раз, про себя вздохнула.

Нельзя. Нельзя ей пока впускать этого отрока в своё лоно. Поэтому как и всегда лекарка погрузила внутрь себя пальчики и принялась с остервенением двигать ими внутри себя, иногда отвлекаясь и поглаживая горошинку, чуть выше входа в её глубины.

Митька почувствовал, что скоро будет готов взорваться и решил прервать партнёршу, чтобы продлить их совместное удовольствие. Подняв женщину на ноги и тут же подхватив на руки, отрок аккуратно положил её на лавку застеленную шкурами и сам опустился следом, принявшись изучать её тело руками и ртом. Лекарка была прекрасна — женственная, со зрелым телом и такая покорная, с покрасневшими щеками и припухшими губами, с тяжело вздымающейся грудью, которую украшают два крепких соска, с женственным животиком и смущённо сдвинутыми ногами, закрывающими вход в её святая святых.

Отрок наклонился и поцеловал Настёну. Долго, страстно, жарко. Она отвечала на его поцелуй, но уже через мгновение он разорвал его, начав опускаться всё ниже. Её горячая бархатная кожа пахла травами и лёгкими вздрагиваниями тела отвечала на ласки и поцелуи. Его губы нежно коснулись ушка женщины, вызвав у неё резкий вздох, перешедший во всхлип удовольствия, когда его зубы легко прикусили мочку.

Часто бьющаяся на шее жилка только сильнее запульсировала, когда он провёл по ней пальцем, а следом и языком. Три поцелуя протянувшиеся от ключицы до плеча вызвали у партнёрши серию вздохов, перешедших в возбуждённый стон, когда отрок провёл по коже своим горячим и влажным языком, в конце легонько укусив.

Настёна металась по лавке, чувствуя, как сбивается в ком под спиной и половинками гузна шкура, но ничего не могла с собой поделать. За два года Митька многому научился и теперь уверенно возносил её к самому Ирию, принося одну волну удовольствия за другой. Она вновь протяжно застонала, ухватившись за затылок Лисова и взъерошив волосы, в то время как второй рукой взлохматила свои, переживая очередную волну сладострастного жара и наплыв мурашек, пробежавших по коже. Лекарка чувствовала, как горячо и влажно в её лоне, влажно настолько, что капли текли по ляжкам и стекая по ягодицам собирались на шкуре. Её мясные врата трепетали желая большего, желая вторжения, чтобы их растянула горячая плоть, которая будет двигаться в её лоне, но… Сейчас она просто таяла и растворялась в урагане накрывшего её удовольствия.

Митька же наигравшись с грудью женщины, оторвался от неё, хотя долго сосал как титешник, и теперь оставив в покое покрасневшую грудь и припухшие соски, принялся опускаться ниже, покрывая горячую кожу поцелуями. Когда же отрок опустился к самому низу, ноги лекарки уже были разведены и он с довольствием впился ртом в её мясные врата, тут же принявшись губами, зубами, языком и пальцами доставлять ей удовольствие. Настёна только сипло стонала, когда губы парня впивались в секель, когда зубами он легонько покусывал её мясные врата и слизывал с них влагу, когда двигал пальцами внутри неё или же проникал языков вглубь её лона.

— Ох… Соколик мой… Как же хорошо… Прекраснооооо!!! — вздохи женщины переросли в громкий протяжный вскрик.

Руками она вцепилась в волосы Митьки, вдавливая его лицо в своё лоно, где он во всю орудовал языком, ухватившись за половинки её гузна, в то время как её бёдра и лоно трепетало, а влага обильно потекла прямо на горячий язык отрока. Настёна тяжело дышала пытаясь прийти в себя после нахлынувшей волны удовольствия, но Митька даже не дал ей опомниться. Его сильные руки вздёрнули её ноги к себе на плечи, а его пульсирующий и словно готовый лопнуть орган начал приближаться.

Лекарка уже было подумала, что в порыве страсти он забыл про запрет, но отрок прекрасно его помня, продолжил доставлять ей удовольствие. Горячее и влажное навершие его дубины нежно и мягко ткнулось в её грязную дырочку, пару раз надавив и отстранившись, в то время как Настёна, на два года привыкшая к таким толчкам и начавшая получать от них удовольствие — застонала, всё ещё не отойдя от прошлой волны сладострастного и греховного удовольствия. Митька же ещё несколько раз ткнув её дырочку, устроил свою горячую плоть между ей мясных врат, задев секель и сжав её бёдра начал двигаться. Уже второй год он так и получал удовольствие — тёрся между её бёдрами и мясными вратами, ведь пускать его в лоно нельзя, а пускать его в свою попку она не собиралась, пусть этим девки в хмельных домах занимаются.

Эти мысли пролетели в голове Настёны словно встревоженные птицы и тут же все они были смыты яркой и умопомрачающей волной наслаждения, когда здоровенный, горячий и твёрдый орган Митьки начал быстрее и жестче тереться о неё, каждый раз задевая секель, из-за чего в глубинах её тела вспыхивала волна удовольствия, которая горячим потоком проносилась по всему тело, от макушки до кончиков пальцев.

Митька всё ускорялся и ускорялся, уже тараня её так, что лавка под ними ходила ходуном, пока всё же не достиг пика, одновременно с лекаркой. Он сильнее вжался в её мясные врата, которые обхватывали его плоть, сильнее сжал её бёдра и утробно зарычав принялся изливаться. Жирные жемчужные струи семени с силой вылетали из бардового навершия его копья любви и покрывали тело женщины. Первые струи вылетели с такой силой, что заляпали ей лицо, оставив линию от левого глаза к подбородку и жирным шлепком упав на губы, а последующие уже покрывали её грудь и живот. Семени было столько, что Настёна даже начала переживать за отрока, но волнение было ей привычно успокоено, ведь для него это было нормально. Его ядра отдавали столько семени, что казалось, он может заставить забеременеть и лошадь.

Наконец уд Митьки прекратил пульсировать и начал опадать, а он тяжело дыша упал рядом с женщиной.

Лекарка расслабленно и с негой во всём теле потянулась и облизнулась, собирая языком семя парня, которое попало ей на губы. Солёно мускусный вкус тут же наполнил её рот и горячим сгустком скользнул в горло, после того, как она его покатала языком во рту.

— «Да уж… Если он будет так кого-то сношать, как меня в конце, то как бы не навредил бедняжке». — подумала Настёна, собирая пальчиком семя отрока и направляя его в рот.

— Настёна, — хрипло сказал Митька, устроившись на локте и принявшись играться с её секелем. — Я пришёл спросить. Ты не знаешь, почему после того, как мне исполнилось восемнадцать, бабушка, мамка и тётка начали на меня как-то странно смотреть. и почему-то чем ближе день принятия меня в новики и первого похода, тем больше в их взглядах обеспокоенности?

— Это связанно с тем же, почему я не пускаю тебя в своё лоно, — через долгую минуту молчания ответила лекарка, начав поглаживать орган отрока. — Это старый обычай. По нему в первый бой нельзя идти… не познав женщину. Злые духи будут мешать, хватать за ноги или же толкать оружие, мешая попасть по врагу. Новики отправившиеся в первый поход невинными умирали, ведь для злых духов невинная душа невероятно вкусная. А ты после смерти всех мужчин семьи, стал старшим. А порядки таковы, что женщины должны подчиняться мужчинам. Жена мужу, сестра брату, мать сыну… А ты так и не познал женщины, ведь всё время был занят поддержанием семьи и тренировками.

— Подожди, Насть, — трухнул головой как пёс Митька, позволив себе так обратиться к женщине. — Как это я не познал женщины? Мы ведь с тобой…

— Познать женщину — стать мужчиной. — растолковала лекарка. — А мы с тобой просто доставляем друг другу удовольствие.

— Тогда почему ты не можешь сделать меня мужчиной? — вопросительно изогнул бровь отрок.

— Потому что у лекарок есть страшная клятва, которая запрещает им такое делать. Мы можем делить ложе только с мужчинами и то не всегда. Поверь, Мить, у нас тоже не мало запретов. — тяжело вздохнула Настёна.

— Хорошо. Тогда почему мои бросают на меня такие взгляды? — всё никак не унимался парень, стараясь докопаться до сути.

— Потому что старейшины уже давно дали своё слово по таким случаям. Они могли бы купить тебе наложницу, но не могут этого сделать, потому что есть строгий завет, что пока ты не выдашь замуж своих сестёр, как это должен был сделать Кирилл вместе с Павлом, ты не можешь тратить жизнь на себя. А теперь подумай Анне-младшей и Машке по восемнадцать, они уже в старых девах сидят. Но выдать ты их сможешь только с наставления Агрофены и матери. Твоим младшим сёстрам уже по двенадцать. Даже если вы выдадите старших в течении года, то пока дойдёт очередь до младшых, пройдёт ещё год-второй. Считай, что женщину ты не познаешь ещё года два-три. А теперь подумай, сколько походов будет у князя Туровского за это время? Степняки, сарацины, нурманы, полыняне и сколько ещё врагов за границами княжества? Теперь ты понимаешь их обеспокоенность? — объяснила всю ситуацию Настёна.

Митька уже просто сидел на лавке и бездумно водил пальцем то по бедру, то по мясным вратам женщины и был погружён в свои тягостные думы.

— Иди домой. Тебе стоит подготовиться. Я сегодня слышала от Беляны, что скоро будет приём новиков и новый поход. Тебе стоит готовить бронь, оружие и коня. — нежно сказала лекарка, мягко, но настойчиво выталкивая отрока из своего ложа.

— Да какой там конь? Кобылка обычная, — хмыкнул Митька вставая на ноги и быстро одеваясь.

* * *

Вернулся домой Митька уже когда солнце ушло за горизонт и тут же направился в конюшню. Внутри в загонах стоял бык, пара коров и в дальнем стояла лошадка. Идти в дальние здания ему не хотелось совершенно, да и только одна лошадь знала его как седока. Пегая, с длинной гривой и умными глазами. Отрок приблизился к ней и погладив животное по морде, тут же принялся готовить ей к тому, что завтра нужно будет навесить на неё седло. Быстро закончив, он проверил не стоит ли подковать Пегую, в порядке ли седло и прочая сбруя. После этого он направился в кладовку, где вытащил на свет доспех и оружие. Закончил он уже когда на небе ярко сияли звёзды.

— Мить, иди в баню, она истоплена,- раздался сзади голос.

Отрок настолько глубоко погрузился в свои думы, что даже и не услышал, как со спины подошла бабушка. Развернувшись и всё ещё держа в руках меч, который он точил, Митька наткнулся на её полный волнения и печали взгляд.

— Хорошо. Спасибо. Сейчас пойду, — кивнул он, ответив отрывисто, словно выталкивая каждую фразу.

Митька сложил всё недалеко от входа в кладовку, чтобы можно было быстро подхватить и заскочив в комнату, быстро скинул с себя сапоги и штаны, оставшись только в пропотевшей длиннополой рубахе с закатанными рукавами.

Баня была не просто истоплена, а натоплена, казалось, специально для него, потому что стоило ему войти в предбанник, как он сразу почувствовал жар. Улыбнувшись тому, что сейчас сможет расслабиться и отдохнуть, Митька быстро сбросил рубаху, которая уже начала липнуть к телу и вошёл в парилку, где было темно, потому что лучина не горела. Поленившись её зажечь, отрок уселся на скамью и расслабленно сидя, снова погрузился в свои мысли.

В принципе, он был и не против продолжить так же встречаться с Настёной, пусть даже до того момента, пока и не выдаст замуж сестёр. Но вот его больше… нет, не пугало, а скорее смущало то, что говорила лекарка про первый поход. И он с ней согласен. Если то, что она сказала подтверждается, тогда все предстоящие походы, а их действительно будет ещё не мало, он будет как канатоходец на ярмарке — то ли вернётся, то ли нет.

Да, уж… Идти в поход ему придётся. Проситься к Тихону, чтобы взял под свою руку. Поход это лучший способ быстро поправить дела семьи.

Старейшины не смогут запретить ему идти в бой, но вот дядьке Тихону они накажут следить за отроком, зная, как у него обстоят дела в семье. Он будет отвечать за Митьку головой, уж очень не любили старейшины, когда их наказы не выполнялись.

Как-то по осени на народном вече, куда Митька был допущен потому что стал главой рода Лисовых, один из старейшин прилюдно сказал ему, что отец и дед гордились бы им. Отрок тогда зарделся от гордости, видя, что многие присутствующие тогда поддержали его одобрительным гулом — погибшего сотника любили и уважали все, а сноровистость, с которой вчерашний пацан взялся за дела семьи внушила уважение и к нему. Да, он многое смог тогда сделать за полтора года. Поднял семью. Отстроил конюшни, скотный двор и амбары, погреба и птичник, взрастил урожай и заполнил всё скотиной и птицей. Снова всё вернулось, после того, как Агрофене пришлось немало продать, чтобы семья хотя бы первое время была на плаву.

Мысли Митьки снова вернулись к другому. Наложница… Он знал некоторые правила и обычаи, поэтому уже подумывал об этом, но… Молодая женщина стоит дорого. Раза в два дороже такого же холопа. Он подумывал через год, когда получит прибыль с хозяйства приобрести одну рабыню, благо, как сказали мужчины наложница обойдётся ему в гривну полторы, а он планировал получить с хозяйства три гривны, ещё останется кое какой запас и будут деньги с других его задумок. Но сейчас тратиться не имело смысла, потому что у него были другие планы. Вдовушек после того гиблого похода было много и Митька знал, что многие заглядывались на него не только ради своих дочерей. Но ушлые старейшины быстро всех переженили используя всевозможные поводы, даже обычай брать родственнику или кровнику, погибшего мужа, его женщину как свою жену и заботиться об оставшейся без кормильца семье.

Прервав его размышления скрипнул дверь в парилку. Митька замер, даже не зная как поступить. Кто бы не зашёл в баню, это был не мужчина, а значит стоило сказать, что он здесь, но почему-то он просто замер и затих.

В темноте раздавалось какое-то шебуршение и возня, а потом слабо загорелась лучинка. Она едва давала свет неподалёку от себя, но это хватило, чтобы увидеть стоящую перед ней мать, одетую в тонкое платье, которое из-за влаги уже стало влажным и прилипнув к телу обрисовало все черты.

— Ма? — поражённо выдохнул Митька.

— Здравствуй, сынок, — нежно улыбнулась Анна-старшая, впервые видя сына за сегодня.

— Что ты здесь делаешь, ма? — спросил Митька и как бы между делом подтянул одну ногу к себе, что скрыть, что его естество ожило.

— Пропарю тебя. Видела только что Беляну. Завтра будут принимать новиков, а уже послезавтра вы все отправитесь в поход. В степь. — печально сказала женщина.

— Ясно. Но, ма, я же и сам могу помыться, не маленький. А ты здесь… как-то… это… — косноязычно пробормотал Митька, хотя за ним такого не водилось. Сама ситуация смущала его и сбивала, выбивая из привычной колеи хладнокровия.

— Ты не знаешь всех законов Ярового, сын. С давних пор удел женщины обустраивать очаг и дом, рожать и ублажать, а главное слушаться главу семьи. Матерям у нас часто выпадает участь быть наложницами сыновей, ведь мужчины часто погибают в войнах. Глава обязан поднять семью, выдать девушек замуж и уже потом жить для себя, ведь только после этого ему разрешат жениться, если, как у нас, главой семьи стал старший сын. Если состояние семьи не позволяло покупку наложницы, то мать заменяла её. Старейшины знают об это, как и святые отцы, но все они смотря на это сквозь пальцы. Отцы понимают, что Яровое здесь со времён Бешенной волчицы громившей дреговичей, а старейшины, косясь на монахов, делают вид, что ничего не знают. — с мягкой улыбкой сказала Анна, подойдя чуть ближе и останавливаясь на границе между освещённым лучиной участком и темнотой, где сидел её сын.

— Погоди… — буркнул Митька, начиная осознавать появление матери и весь разговор. — Ты хочешь сказать, что ты здесь, потому что… А завтра сбор новиков…

— Да… — тихо выдохнула женщина, потупив взгляд. — И я долго не решалась.

— То есть ты… станешь моей наложницей… и… — словно мешком пришибленный пробормотал отрок.

— Давай я тебя помою. — сказала Анна.

Вот теперь Митька перестал блуждать взглядом, стараясь смотреть куда угодно только не на мать, уставился на не ё и чуть не задохнулся от раскрывшегося вида.

Анна стояла в полумраке, но он только резче обрисовывал черты её фигуры.

Длинные, до поясницы волосы цвета пшеницы, обычно собранные в тугую косу, разметались по спине и плечам, слипаясь от влаги властвующего здесь пара. Простая белая сорочка облепила её тело. Узкие красивые плечи, высокую, тяжелую грудь с топорщащимися сосками, которая тяжело вздымалась из-за материного дыхания, узкая талия с небольшим женственным животиком, широкие бёдра и блинные стройные ноги. И дразня воображение ткань облепила самое сокровенное, но скрытое в полумраке так, что не разглядеть.

— Тогда может тебе стоит раздеться, раз мы в бане? — хрипло прокаркал Митька, сам удивляясь откуда у него взялась подобная наглость.

Анна молча принялась стаскивать сорочку, которая липла к телу, словно не желая покидать прекрасное тело хозяйки. Всего пара секунду и она подхватив подол сорочки стянула её через голову, слегка развернувшись. Митька с немым восторгом разглядывал пухлые ягодицы матери, ноги и спину матери, покрытые капельками пота, от чего в свете лучины её кожа словно светилась. Парень поражённо рассматривал мать стоящую к нему в пол оборота, от чего свет лучины резко и чётко обрисовал её большую высокую грудь с топорщащимися сосками, животик и бёдра.

Анна поправила волосы, откидывая их за спину, от чего её грудь колыхнулась и повернувшись к сыну, покраснела и стеснительно прикрыла ладошками низ живота.

— Мить, я не могу пока стать твоей наложницей. — едва слышно прошептала Анна. — Мы должны совершить обряд. Ведь ты берёшь свою мать как женщину, да и боги не должны гневиться на такое.

— Что за обряд, — спросил Митька изобразив интерес, хотя больше всего хотел разрядиться, потому что его уд, казалось готов лопнуть от напряжения.

— Думаю, что у тебя, пылкого молодого юноши, будет играть горячая кровь и ты не будешь изливаться на меня, а скорее в меня. Мужчины у нас в семье очень плодородны, поэтому, думаю, что рожать мне придётся часто. По наказу старейшин дети от матерей-наложниц будут после четырнадцати лет отправлять в Киев в соборы, а до этого они будут учиться здесь в духовном семинарии. — вздохнула женщина. — А обряд…

Она наклонилась подбирая что-то с пола. У неё это получилось до умопомрачения возбуждающе: грудь провисла под собственной тяжестью, ноги чуть напряглись, попка блестящая от капель пота и влаги словно сияла, а прогнутая спина вызывала лишь дикое желание. Анна распрямившись и сделав несколько шагов протянула сыну розги.

— Сын, я твоя мать, — заговорила она с лёгким придыханием, но всё же в её голосе была некая строгость и торжественность. — Я не могу добровольно принять твою плоть и твоё семя, но ты, как глава семьи, можешь мне приказать, сделав своей наложницей. Чтобы не нарушать законов Ярового и Церкви, ты можешь провести со мной обряд. Поставь меня на колени и ударь розгами по груди, объявив Небу, что тебе не нужна больше грудь вскормившая тебя как младенца и тут же поцелуй её, принимая эту грудь как грудь женщины для своего удовольствия. Поставь меня на четвереньки и нанеси удар по спине и ягодицам, сказав Небу, что не нужна тебе более спина, за которой ты закрывался ребёнком и не нужно тебе больше гузно, потому что не буду я тебе более матерью, а стану послушной рабой. После поклади меня на спину и приставь свой уд к моему лону, заявив Небу, что оно для тебя более не священно, как материнское, но как женщины твоей и для рождения детей твоих.

Митька встал с горячей полки и подойдя к Анне, тут же приступил к обряду. Надавив на плечи женщины он опустил её на колени и в ту же секунду её глаза поражённо распахнулись, когда она увидела его вздыбленную плоть всего в полулокте от себя.

Сын тем временем нанёс удар поданными ему розгами по груди матери, оставляя небольшой багровый след.

— Мне эта грудь больше не нужна, как материнская, а теперь она принадлежит мне, как грудь женщины для моего удовольствия, — сказал он вскинув голову вверх и тут же наклонившись поцеловал сосок, слегка прокатив его в губах.

Дальше с обрядом проблем не было и он быстро закончился. Поднявшаяся на ноги Анна стрельнула глазами на всё ещё вздыбленный орган Митьки и потупив взор, слегка склонилась, ожидая приказаний своего хозяина.

— Раз с этим разобрались, тогда можно и помыться, — сказал Митька, хотя первым делом он хотел овладеть своей новой наложницей, но ему нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью и перебороть нежный трепет перед женщиной, переставшей быть для него матерью. — Помой меня.

Сказав это, отрок сел на скамью неподалёку от бадьи с горячей водой. Анна молча подошла к ней и намочив тряпку, принялась омывать тело своего сына. Нет, своего хозяина. Митька молча сидел как статуя, а женщина проводя тряпкой по его телу про себя дивилась, какое сильно и крепкое у него тело, какие красивые и твёрдые мышцы бугрятся под кожей, как витает вокруг него некая хищная аура. Но всё же иногда её глаза соскальзывали вниз и замирали на вздетом вверх, словно стяг органе. Он был невероятно большим: длинным и толстым, покрытый вздувшимися жилами, с большим и бардовым, кажущимся чуть не чёрным из-за полумрака навершием, и он пульсировал, словно живя своей жизнью. Невольно женщина подумала, что этот орган намного больше чем у её падшего мужа.

Через пару минут всё тело юноши было омыто и Анна принялась мыть его орган. Митька всё так же сидел как статуя, не шевелясь. Женщина провела по вздыбленной плоти тряпкой и поняла что это неудобно, слегка растерев между ладоней корень чистотела, продолжила своё занятие. Уд отрока был невероятно горячим и твёрдым. Он пульсировал в её руке, словно прося не замирать и продолжать. Женщина сполоснула руки и омыв чистой водой орган Митьки, снова села перед ним на колени и взявшись за его член двумя руками принялась мять его, нежно сжимая пальчиками и гуляя своими ладонями по всей длине ствола, а в довершение мягко проводя пальчиками по его горячему навершию.

Митька сидел на лавке и с удовольствием смотрел на раскинувшуюся картину. У него между широко расставленных ног сидела его прекрасная мать. Её колени были широко расставлены, а спина прогнута, из-за чего красивая округлая попка была замечательно видна. Налитые груди колыхались при каждом движении хозяйки. По спине и плечами разметались мокрые волосы. Мягкие и горячие руки Анны гуляли по его члену доставляя неимоверное удовольствие, особенно, когда её длинные пальчики мяли самый его конец.

— Ускорься, — коротко сказал Митька, чувствуя, что из-за царствующей в парилке ситуации он уже возбужден до предела, не говоря о том, что сейчас ему доставляет удовольствие родная мать.

Анна услышав его, принялась быстрее работать руками. Большие ядра юноши поджались и спустя полминуты таких ласк, стиснув зубы, он утробно зарычал, начав обильно изливаться. Длинные тугие и жирные струи молочного цвета подлетали вверх падая на его живот, руки матери, её лицо, волосы, грудь и шею.

Анна радовалась этому про себя и с удивлением и нарастающим возбуждением выдаивала из него всё до последней капли, чувствуя, что при каждом падении горячих капель на её кожу, её и без того горячее и влажное лоно вздрагивает, отзываясь волной жара возбуждения, растекающегося по всему телу, влага течёт по ляжкам, а соски покалывает. Она собрала немного его семени и отправила в рот, чувствуя мускусно-солоноватый вкус, который тут же затопил весь её рот.

Мммм… — простонала она.

Митька поражённо и в то же время возбужденно смотрел на заляпанную его семенем мать, на то, как оно белеет на её коже и ему нравился её вид: затянутые томной поволокой большие глаза, слипшиеся взлохмаченные волосы, прядями закрывающие лица, приоткрытые пухлые губы, за которыми влажно блестел жемчуг зубов.

Анна вынырнула из своего неосознанного возбужденного состояния и её глаза с удивлением и тайной радостью наткнулись на возбуждённый член сына, который и не собирался опадать.

— Ты всё ещё твёрдый, — тихо сказала она.

— Так всегда, если я не спускал весь день. — сглотнув, признался Митька. — Иногда приходится делать это по два или три раза подряд, чтобы напряжение ушло.

Анна снова принялась двигать рукой по липкому от семени стволу, убеждаясь, что твёрдости не уменьшилось.

— Ты просто чудо, — прошептала она.

Анна прекратила свои движения, но лишь для того, чтобы снова набрать пальцами семени и снова отправить в свой рот, словно изысканное яство смакуя его. Её большая грудь с большими ареолами и твёрдыми от возбуждения сосками потёрлась о члён отрока, тут же отозвавшемуся на это, он дёрнулся словно живой.

Рука снова туго обхватила член, и удовольствие стало накрывать Митьку с головой.

— Давай, мой сладкий, — прошептала женщина. — Я хочу посмотреть, как много ты изольёшь на этот раз.

Митька словно пьяный наблюдал за движениями её руки и за призывно покачивающимися грудями.

— Что, нравятся? — улыбнулась Анна, проследив за направлением его взора.

— Очень.

— Никогда не видел женской груди.

— Такой красивой и так близко нет. — соврал Митька

— Значит, тебе нравиться моя грудь? — продолжала дразнить его Анна.

Она слегка приподнялась, подалась вперёд, и через мгновение массивный член парня уже был зажат между её тяжёлыми грудями.

-Оох, — вырвалось у него.

— Ммм. — Анна взяла свои груди и плотнее прижала друг к другу, обеспечивая идеальную тесноту для члена сына и чувствуя, как её возбуждённые соски иногда трутся друг о друга доставляя ей удовольствие, а его разгорячённая плоть, словно кусок раскалённого металла лежит между её грудей. — Хорошо тебе, сладенький?

— Да, голубка моя.

Следуя инстинктам и знаниям приобретённым с Настёной, Митька задвигал тазом, и член заскользил, замкнутый в тесном плену грудей матери.

— Да, мой хороший. Вот так!

Анна стала помогать ему, то поднимая грудь вверх, то опуская её. Семя, что покрыла её после извержения Митьки, служила отличной смазкой.

— Давай, мой милый. Я помогу тебе успокоиться и разрядиться. — то ли сказала, то ли взмолилась она.

Митька работал тазом, сношая чудесную грудь своей наложницы. Пот катился градом со лба. Развратное лицо женщины было устремлено к нему. Глаза смотрели прямо в душу. Временами она закусывала губы, и этот жест дико заводил юношу.

Анна ослабила хватку, и член парня освободился от упругих тисков грудей. Она взяла его у основания и внезапно лизнула языком от низа до самой вершины. Митька застонал. Увидев его красноречивую реакцию, женщина с довольным видом принялась вылизывать объёмные, полные семени, ядра, затем снова прошлась языком по члену, кончиком подразнила головку и взяла её в рот. Пухлые губы плотно обхватили стержень.

Митька закатил глаза, ощутив, как его ствол начал погружаться в тёплый гостеприимный ротик наложницы. Она сделала сосущее движение и, слегка причмокнув, выпустила член изо рта, но лишь для того чтобы спустя мгновение снова принять его обратно. Пока её рука двигалась у основание его уда, рот старательно трудился над верхней частью юношеского достоинства. Он чувствовал её горячий язык, ласкавший его орган и описывавший круги вокруг головки, ощущал, как упирается в горло, когда мать заглатывала член чуть глубже, и как обильно выделяющаяся слюна стекает по стволу вниз, пузырясь и пенясь на её губах.

— Я сейчас… — прорычал возбуждённый Митька, когда сил сдерживаться уже не осталось.

— Умгум, — промычала она, не вынимая члена со рта.

Он ничего не понял, но ощутил, как вместо того, чтобы перестать сосать, она наоборот удвоила старания.

Его тело дёрнулось от внезапно нахлынувшего удовольствия и облегчения. Мысль о том, что он сейчас изольётся прямо в рот своей матери, заставила пробудиться животные инстинкты. Митька сделал толчок вперёд, заставляя свой раздувшийся орган проникнуть ещё глубже в глотку женщины, и в этот момент семя хлынуло наружу. Член сокращался, выпуская струю за струёй. Закатив глаза, Анна жадно глотала каждую порцию спермы, что поступала ей в рот. Когда поток иссяк, она с сытым видом оторвалась от слегка опавшего органа сына.

Тяжело дыша, женщина слизывала кончиком языка густые капли, повисшие на губах. Несколько свисали с подбородка, капая на грудь.

У Митьки мелькнула мысль ублажить свою наложницу ртом, но его возбуждение вернулось с новой силой и все мысли были направлены лишь на то, что бы поскорее пристроить свой уд в горячее и влажное лоно.

Подхватив мать на руки он устроил её на полке. В полумраке она была прекрасна: заляпана его семенем, раскрасневшаяся, со взлохмаченными волосами, с часто бьющейся жилкой на шее, тяжело вздымающейся грудью и прерывистым возбуждённым дыханием, которое заполнило парилку и с раздвинутыми ножками, дающими доступ к её раскрывшимся лепесткам лона.

Митька ощутил его жар, едва коснувшись головкой входа. Чувство это было столь острым и соблазнительным, что он не удержался и качнулся вперёд.

Бутон раскрылся ему на встречу и жадно проглотил твёрдый ствол. Скользкие стенки плотно сжались вокруг, и юноша испытал настоящее блаженство, не веря тому, что может быть человеку так хорошо. Тугое лоно зрелой женщины растягивалось под давлением его толстого стержня, орошая его соками и жадно всасывая вглубь.

— Митенька, какой же ты большущий, — завыла Анна, когда член парня погрузился чуть сильнее, чем наполовину.

— Тебе больно? — спросил он.

— Мне хорошо.

Она сжала руками его маленький твёрдый зад и надавила на него, вынуждая войти в неё ещё глубже. Снаружи осталось совсем немного, когда Митька почувствовал, как конец где-то там, в глубине, упёрлась во что-то.

— Любииимый! — вскрикнула женщина в ответ на это и её бёдра мелко задрожали.

Дождавшись пока дрожь пройдёт, парень начал медленно двигать задом, то вынимая, то погружая свой огромных размеров орган в мокрое, когда-то давно уже рожавшее, но позабывшее мужскую ласку, влагалище.

Анна выгибалась под ним, царапала его спину ногтями и умоляла не останавливаться.

Она выпрямился, взял наложницу за талию и начал резкими толчками насаживать её тело на свой штык. Женщина, ухватившись за его плечи, громко кричала, но то были крики не боли, а удовольствия, что растекалось по всему её раскрасневшемуся телу.

Почувствовав приближение волны её удовольствия, Митька остановился, вынул член и начал водить твёрдым навершием своей булавы любви по секелю и опухшим от мясным вратам. Анна дёрнулась, и соки обильной струёй брызнули из её тела, поливая плоть сына и раскачивающиеся на весу его крупные ядра.

— Митенькааааа! — закричала она.

Как только струя иссякла, он уверенным движением задрал её ноги высоко, до самых ушей, и, обхватив их под коленями, направил свой детородный орган обратно в её сокращающееся лоно. Юноша задвинул член одним толчком до самого донышка, так, что там что-то мягко смялось под его напором, но это не остановило парня. Он собирался этой ночью наполнить лоно своей наложницы до краёв.

В такой позе проникновение выходило даже глубже. Раскачавшись, Митька начал методично долбить чавкающее от обилия влаги лоно матери. Его член двигался с огромной амплитудой, выходя наружу почти полностью и снова вторгаясь внутрь по самое «не могу».

Каждый раз, когда его детородный орган врезался в жаждущий семени золотник женщины, та вскрикивала.

— Ты так завелась… Тебе нравится мысль, что ты можешь забеременеть от своего молодого хозяина?

— Да! — выкрикнула она. — Я ведь люблю тебя! Люблю твой огромный уд! Люблю, когда ты берёшь меня!

— Ты моя! Моя! — как сумасшедший повторял Митька продолжая в бешенном темпе сношать мать.

Всё тело отрока было мокрым от пота. Напряжённые мышцы верёвками проступали наружу. Жар, исходивший от двух тел, казалось, мог расплавить всё вокруг.

Анна успела трижды вознестись к Ирию, прежде чем парень первый раз вознёсся на волнах удовольствия. Он вошёл в мягкое и податливое от длительного сношения лоно до упора и с рыком начал изливаться внутрь, наполняя животик лежащей под ним счастливой женщины густым плодородным семенем.

Ноги Анны легли ему на плечи, когда он, прижавшись к ней, из последних сил вдавливал твёрдый член вглубь горячего и такого желанного тела. Отдышавшись, Митька впился поцелуем в её губы и слега ущипнул за сосок. Мать обнимала его торс своими ногами и посасывала его язык. А потом она ощутила, как сильные руки настойчиво переворачивают её на живот и улыбнулась.

— Ну, ты и кобелина, Митька. Мы же только закончили.

Перевернув её, он хлопнул ладонью по упругой заднице, которая тут же закачалась от удара.

— Мы только начали, — возбуждённо прорычал он.

Митька уложил её животом на полку и взяв в руку её светлые волосы, слегка натянул их и принялся снова двигаться внутри её влажного лона, сначала медленно, а потом всё ускоряясь и ускоряясь, пока женщина снова не стала исходить сладостными стонами и криками.

Тяжёлые груди свисали вниз и качались из стороны в сторону, почти что елозя сосками по поверхности мокрой полки. Анна помогала своему любовнику, сильнее выпячивая зад и временами тоже совершая встречные движения.

Митьке нравились раздающиеся в парилке шлепки влажных тел, чавкающие звуки, когда он проникал в глубины своей наложницы и он начал ещё тщательнее сношать брызжущую соками щель своей пышногрудой матери. Когда она закричала и снова вознеслась на волнах греховного удовольствия под его натиском, он тоже был готов. Отрок вдавил член поглубже, слегка протолкнув кончик головки в раскрывшийся зев золотника, и снова излился вглубь её чрева.

В ту ночь он овладел ею ещё много раз. В небе уже забрезжил рассвет, когда утомлённые любовники, наконец, перебрались в дом. Впервые за долгое время Митька чувствовал себя по-настоящему опустошённым и… счастливым. Анна лежала и тихо посапывала на его груди, улыбаясь чему-то во сне.

Она его разбудила уже как мать, хоть и было видно, что несмотря на почти полное отсутствие сна, она выглядит помолодевшей.

— Жду тебя из похода, — сказала она, провожая облачённого в доспехи Митьку, за которым заехал Тихон, сказав всем, что посыльный человек князя ускоряет сборы и уже к вечеру нужно быть в стольном граде.

Он увидел её взгляд полный любви и ещё чего-то, едва уловимого… Раньше Анна глядела на него с лёгкой усмешкой, видя в нём молодого неопытного юношу. Теперь же это был взгляд удовлетворённой женщины. В нём читалось обожание, но в то же время уважение и некая гордость.

Выходя из дома, Митька ясно чувствовал, что его ждут большие перемены. А ещё он прекрасно знал, что точно вернётся из боя.

Возвращение

Все семейство Лисовых стояло у ворот села, ожидая возвращения сотни. Посланный впереди войска гонец прискакал, с зарёй, порадовал добрыми вестями, что убитый, вот чудо, нет, а раненных много, но легко.

Дернувшаяся к нему Анна спросила про сына и ответ ее погрузил в нервное ожидание — Митьку везли обозом. Боги, как она переживала. Собралась вместе с остальными, и теперь ждала у ворот как все, но про себя неистово молилась, чтобы с сыном все было в порядке, ведь он последняя надежда рода, без него семейство оскудеет и вскоре вымрет.

— Успокойся. Парень наш должен вернуться и увидеть, что его ждали и в него верили, а ты дергаешься, как девка перед первой ночью. — Вроде спокойно сказала Агрофена, но дочь, посмотрев на мать заметила, как та плотно сжимает губы и хмурится — волновалась бабка за внука не меньше ее.

Когда же сотня начала выходить из ближайшего леса, все облегчённо вздохнули, слишком свежи были воспоминания о Черном дне, а сейчас воины возвращались, хоть и уставшие, потрепанные, но чуть не с песнями. Когда же Антип и Тихон Говоруны предстали перед воротами, оба соскочили с коней и улыбнулись женщинам рода Лисовых. И какое облегчение они испытали от такой малости. И это несмотря на то, что Антип впервые повел сотню, как новый сотник, а Тихон был десятником над Митькой.

— Богатырь ваш в порядке, награждать на сходе будем. — Шепнул десятник Агрофене, проходя мимо.

Дальше все пошло по привычному ритуалу — воинов встречали чаркой с квасом, бабы рыдали на груди вернувшихся мужей... А Анна, Агрофена, сестра Анны и дочери, пораженно и с трепетом смотрели на медленное приближение во главе обоза их мужчины.

Митька восседал на незнакомом строевом жеребце впечатляющих статей и черным, как уголь. Но держался отрок слишком прямо, старался меньше качаться в седле, лицо бледное, под глазами синие круги... Но все же, когда он спешился и принял ковш с квасом из рук бабки, они все,в едином порыве не удержались и обнялись.

Все женщины, понимая, сколько сделал для них парень обнимали его с облегчением, потому что так же понимали и то, что он последний мужчина рода, который несмотря на запреты, не мог не пойти в поход. Вскоре они уже были на подворье и отрок сразу сказал, что идёт в баню, которая уже была давно натоплена...

Анна вошла в парилку и тут же замерла, пораженно, в дрожащем,но довольно ярком свете нескольких лучин рассматривая сына. Митька не успев дойти до лавки, повернулся на звук открывшейся двери и пристально смотрел на мать. А она не могла поверить своим глазам.

Конечно, она распросила и Тихона и Антипа, ей сказали, что он был тяжело ранен, что был отмечен многими опытными воинами, прикрыл свой десяток, схлестнувшись с противником. Говорили что старики будут держать совет об награде парня серебряным кольцом, что было вообще чудом — новик, первый поход и уже кольцо.

И как шепнул наставник молодого главы рода, вопрос почти решённый, потому что множество ратников видело, как Митька прикрывал своих, постоянно отступая и этим не позволяя себя зарубить. Именно то, что он с малых лет тренировался и спасло парня — когда подоспели ему на помощь, новик уже остался без кинжалов, и меча, рубился топором кого-то из противников, а его щит нашли изрубленым в щепки и с несколькими застрявшими стрелами. И несмотря на такой богатырский подвиг при захвате городка Медвежий бор, не смотря на множество полученных ран, Митька умудрился отличиться, когда напали на обоз с раненными.

Ратники бились с воинами села Узвоз. Небольшой отряд противника решил вырезать обоз, но нарвались на сильного, молодого ратника, который, по словам наставника, напугал бывалых воинов и обозников. Митька рубил топором, колол кинжалами, а предводителю отряда искусным ударом кнута разорвал горло.

И вот Анна смотрела на сына, и ее глаза невольно блуждали по телу воина — крепкие, упругие мышцы, звериная напряжённость, и свежие, едва заянувшиеся шрамы. Всего за один поход, ее сын очень изменился — резко повзрослел, возмужал, стал выглядеть более жёстким...

Анна подошла к своему... Если сперва она шла как мать к сыну, то с каждым шагом все менялось, мать и сын, воин и баба, глава рода и женщина на его опеке, наложница и ее хозяин. Митька не спуская с нее пристального взгляда, неожиданно резко вздохнул, и сделав стремительный шаг навстречу, впился в ее губы поцелуем.

Но сейчас ее целовал властный, уверенный в себе мужчина, который даже и не сомневался в своем праве так поступать. Женщина даже ничего неуспела сделать. Она ждала его. Ее тело помнило его ласки, тепло, запах, его твердость и жар уда... Она ждала и томилась в этом тягостном ожидании, чувствуя как при одном только воспоминании напрягаются соски и влажнеет лоно, а влага греха текла по бедрам.

И этот властный, пылкий и немного грубый поцелуй вырвал из нутра Анны протяжный стон из губ в губы. В нем было все и сладость, и печаль,и наслаждение... Возбужденные, затвердевшие соски матери тёрлись о крепкую грудь отрока, тело жадным трепетом отзывалось на касания твердых рук, гуляющих по бокам, спине, будрам и ягодицам, а золотник предвкушающе пульсировал, потому что в живот утыкался окрепший уд парня.

И Анна вспомнив о своем положении, быстро стянув через голову рубаху, толкнула сына на лавку, заставив усесться, опустилась перед ним на колени и начала медленно гладить и мять торчащий перед лицом уд и через мгновение, с огромным удовольствием взяла его в рот, буквально натягиваясь губами на здоровенный орган отрока. И тут же невольно застонала.

Она уже и забыла насколько велик его елдак, а губы сейчас растянутые до предела, чувствовали твердость и жар, вызывая пожар внизу ее живота и волны греховного удовольствия, растекающийся по телу. Митька протяжно застонал, закинув голову и как-то так расслабился, словно из него вытащили все кости.

А как бы не порицалось церковью такое поведение, как бы не было сказано, греховное соитие, но так уж жизнь сложилась, что таким способом Анна давала отдых мужу семьи. И не важно, что она мать, с удовольствием сосет уд своего сына, буквально всеми фибрами души чувствуя, как того отпускает напряжение похода, словно только сейчас Митька начал понимать, что уже вернулся, что уже дома, в безопасности.

И женщина сосала. Сосала, целовала, лизала, мяла пальчиками ядра, малая уд, двигала ручкой по всей длине, копируя соитие, при этом ртом удовлетворяла своего хозяина, сына и мужчину, голову семьи. Да, она сама получала огромное удовольствие, потому что разлука и воздержание сделали ее тело очень чувствительным,но так же она получала удовольствие, что хоть и таким образом, но помогает Митьке. А отрок, словно выходя из оцепенения, тяжело задышал, начал подавать бедрами вверх, навстречу губам матери, иногда доставая навершием уда до горла, запустил пальцы в ее волосы, начав управлять движениями...

Анна понимала, что влажные звуки с которыми она сосет, ее вид, и сама ситуация должны взбодрить Митьку. Так и произошло. Отрок резко сел, приподнял мать на ноги и потянул на себя, вынуждая сесь коленями на лавку по бокам от его бедер, тем самым нависнув над торчащим удом.

Женщине на миг стало страшно — сейчас как в порыве страсти натянет на свой член, как на кол, так и золотник через горло вытолкает. Но нет, отрок, видно, что сдерживаясь из последних сил, прильнул к матери и поцеловал. Жестко, грубо, властно, тут же языком вторгнувшись в ее рот, но все равно услышав протяжное мычание похоти. Они целовались жадно, пылко, торопливо, словно боясь, что их снова разлучат.

Митька потянул мать за волосы, запрокидывая голову, и начал покрывать поцелуями шею, укусил за ключицу, сорвав с губ той протяжный, возбуждённый вздох, исцеловал кожу до груди и присосался к соску, словно младенец, одновременно перестав мять ягодицы женщины и запустил руку ей между ног.

Лоно самой близкой в жизни женщины, встретило его пальцы влагой, жаром, теснотой и вырвавшимся из глубины нутра Анны стоном. А парень и не думал останавливаться, натирая горошину секеля, массируя срамные губы и проникая пальцами вглубь, двигаясь медленно, но подстрекая пожар и влагу ее лона, растягивая соскучившиеся по ласке нутро, мягко нажимая на стенки.

А женщина млела под этими ласками, смешанными с нежными поцелуями и лёгкими укусами. Она стонала не сдерживая голос, перебирала пальцами волосы сына и словно с головой в омут, забыв обо всем отвечала на поцелуи отрока, извивалась, поблескивая влагой на горячей коже, присаживалась, едва не садясь на уд парня, но все время соскальзывала, сладко терзаемая его пальцами, но пылко мыча и извергая похотливые вздохи, когда мокрая от сока головка члена скользила по ее попке, словно Митька собирался сношать ее в гузно.

Сын прервал очередной пылкий поцелуй и посмотрев матери в глаза, твёрдо взял ее за бедра и потянул вниз. Анна поддалась и заскулила, как девчонка в первый раз, когда крупное навершие уда, продавило ее мясные врата и медленно войдя, растянуло стенки лона. А парень тянул дальше, и женщина следовала этому давлению, насаживаясь все сильнее на его копьё любви, и чувствуя, как соскучевшееся по ласке лоно растягивается, своим жаром и обильными соками приветствуя крупного гостя, которого сжимало со всех сторон.

Все время пока она насаживалась, Анна издавала одинаковый, протяжный, переполненный похотью стон, выдыхая его Митьке в губы, а он, словно пробуя его на вкус, шевелили губами, смотрел в ее глаза, и переместив руки, мял ее попку. Завершением оседлания этого жеребца стало мягкий, но чувствительный толчок уда ее золотника, который отозвался предвкушающим трепетом.

Из Анны вырвался пронзительный стон-вздох, а сама она прижалась к сыну, чувствуя, как от потревоженного золотника и растянуто о лона, по всему телу распространяется жар и волны удовольствия, которые молниями поднимались по спине, лишая ее разума, растворяя его в греховном наслаждении.

Митька же смотрел на мать с восторгом. Эта прекрасная женщина сейчас была полностью его. И как она была красива... Глаза, хоть и были затянуты томной поволокой похоти, словно светились изнутри счастьем и удовольствием, волосы разметались и липли ко лбу, шее,спине и плечам, лицо раскраснелось, губы распахнуты, обнажая жемчуг зубов, а язык скользил по этим алым лепесткам, постоянно облизывая.

На шее виднелись следы укусов, которые медленно краснели, на плечах следы его пальцев, видимо сильно сдал в порыве, вперемешку с пятнышками поцелуев, грудь припухла от ласк, на блестящей коже следы его зубов, а затвердевшие и похожие на темные вишни соски, опухли от сосания. И сейчас эта женщина оседлав его уд, глядя ему прямо в глаза, с лёгкой улыбкой, начала покачиваться, двигая бедрами вперёд-назад, вызвав уже стон сына, который почувствовал, как зашевелился его член в ней, головкой натирая вход в золотник.

Но Анна, так призывно покачивающаяся на нем, словно на жеребце, на этом не остановилась и начала немного подниматься. Ее медленные движения были так чувственны, так призваны, что отрок не мог оторвать взгляда, при этом чувствуя как его сжимают влажные и горячие стенки ее лона, как навершие копья любви трётся о золотник или мягко давит, когда мать опускалась. И она растворялся в этом нежном, медленном соитии.

Анна же, давно растворилась в удовольствии. Когда она застонала, почувствовав толчок в золотник, уже поняла, насколько ей не хватало это ощущения, как сильно она соскучилась по сыну и как всё будет. И проджигаемая его восторженно-похотливым взглядом, она почувствовала себя молодухой, ловящей жадные взгляды отроков.

Но она же взрослая баба и выбрала себе мужчину, которому полностью покорилась. Поэтому она решила, что всю любовь и ласку отдаст ему в этом соитии. Поэтому отдавшись на волю чувств, она растворилась в ощущениях близости с любимым человеком и отдавалась этому полностью. Она двигалась нежно и мягко,своим женским чутьем понимая, что именно так сейчас нужно.

И с восторгом ощущала, как сын расслабляется, не стараясь взять вверх, а позволяет ей руководить, и она двигалась, с огромным удовольствием распаляясь в похоти, ощущая, как скользит в ее растянутом лоне член Митьки, как трётся о золотник или давит на него, как крепко сжимается лоно, не желая отпускать здоровенного гостя.

Они жадно целовались, отрок блуждал руками по ее телу, то сжимая грудь или играясь с напряжёнными до боли сосками, то скользя ладонями по спине и талии, или сжимал ягодицы, изредка едва ощутимо надавливая на срамную дырочку попки. Но Анна двигалась, даря сыну удовольствие и растворяясь в его ласках. Их тяжёлое дыхание и стоны заполнили парилку, смешиваясь с влажными звуками ее текущего лона. Мать на мгновение оторвала руки от отрока, до этого гладившие его тело, и положив ладонь на низ живота, почувствовала, как ее распирает из нутри.

Но долго так продолжаться не могло. Оба были возбуждены до предела, и оба долго ждали этого момента... Поэтому Анна не удивилась, когда сын пару раз наподдал бедрами, вбив орган в ее золотник, сгреб ее в крепкие объятия, выдавливающие воздух из груди и с рыком укусив за грудь, до предела натянул на член, который разбухнув так, что казалось порвет женщину, начал бурно изливаться.

Объятия, укус, ощущение раздувшегося естества парня и пульсации, с которыми в нее изливалась молодое, густое и горячее семя, довели наложницу до предела и она взвыв в восторге похоти, сама постаралась поглубже насадиться на член сына, укусив того за плечо и ногтями раздирая спину.

Когда Анна выплыла из тумана наслаждения, то не удержалась от мягкой улыбки — Митька все так же крепко сжимал ее, едва уловимо покачивая на своем члене и яро, сосал грудь, словно из нее пойдет молоко. Женщина потрепал его по волосам, отвлекая от занятия.

— Давай мыться, воин, — ее улыбка была полна гордости и счастья, как материнского, так и просто бабьего.

Когда мать слезла с уда сына, выскочившего с влажным чавканьем, то словно из пробитой бочки, из ее распахнутого лона, хлынуло семя смешанное с её соками.

Они быстро помылись, но успокоились не скоро. Как только вернулись в усадьбу, Анна накормила Митьку, подмечая, как подкрепившийся отрок пожирает ее глазами, и вскоре была увлечена в его комнату.

Там ей пришлось тяжко. Митька ласкал ее тело, вознося к Ирию, но не давая перейти грань, а ей приходилось сдерживать стоны, крики и мычание, потому что все только начали расходиться по комнатам и готовиться ко сну. И так терзаемая и доведённая до иступления, она чуть не сошла с ума, когда отрок все же позволил ей вознестись на волнах удовольствия... Когда она пришла в себя, то счастливо улыбнулась, Митька лежал рядом и снова, как титешеник, сосал ее грудь, пальцами, едва уловимо воды по ее коже, при этом не делая попыток ей овладеть, хотя его уд торчал дубиной и навершие стало аж бардовым, а соки капали ей на бедро.

— Я скучала, соколик мой, — прошептала она.

— Я тоже, мам, — ответил отрок, гладя ее по щеке и убирая с лица непослушные пряди волос,после чего нежно, словно боясь сломать, поцеловал, но тут же, с бесами в глазах, приблизился, от чего его напряжённый уд завис прямо над лицом Анны.

— Кобелина, — ухмыльнулась женщина, но сама же с удовольствием и мычанием радости, насела губами на навершие, чувствуя, как те растянулись, а рот заполнила горячая слива, пускающая на язык солоновато-мускусный, с лёгкой горечью сок.

И она с удовольствием сосала. То нежно втягивая навершие в рот, то присасываясь сильно, словно хотела сразу высосать все, то лизала языком, проходя от полных ядер через весь ствол до самого навершия. А Митька млел, глядя как его мать со счастливыми глазами ублажает его ртом, как движутся на его члене ее припухшие губы.

И отрок протянув руку снова принялся пальцами играть с лоном своей наложницы, вызывая у нее протяжные стоны, которые зарождались в горле, куда изредко окунался его член, и щекотали навершие. В этот раз он не сдерживался, поэтому, как только почувствовал, что Анна поднимает его к Ирию, расслабился, поддаваясь, и лишь двинув бедрами, уверенно устроившись во рту женщины, начал со стоном наслаждения изливаться.

Глаза матери сперва испуганно и пораженно распахнулась, когда член раздулся, грозя порвать ей губы, начал бурно изливаться, горячими струями семени выплескиваясь ей в самое горло, поэтому начала быстро глотать, чтобы не задохнуться.

— Поганец, чуть не убил мать, — притворно возмутилась она, облизывая губы и переводя дыхания, когда Митька отодвинулся, и вытирая выступившие слезы.

— Но тебе понравилось, — уверенно, с лёгкой улыбкой сказал отрок и полез к ней снова.

— Мииитяяяя...— простонала Анна.

Угомонились любовники с зарёй. Но поспать не удалось. Анна, как бы не уставала, привыкла вставать чуть не с первыми лучами, вот и сейчас несмотря на бессонную ночь, проснулась легко, чувствуя себя на удивление хорошо и легко. Женщина села и осмотревшись, улыбнулась. Митька, натрудившись на ней, умиротворенно спал, едва прикрыв бедро и орган шкурой, и она не отказала себе в удовольствии посмотреть на тело воина, с появившимися там воинскими украшениями в виде шрамов.

Повернув голову в другую сторону, она чуть не охнула. Зеркало, отразило ее во всей красе. Опухшие губы, словно разгладившиеся морщинки, от чего она выглядела моложе своих лет, лучашиеся глаза, шея в следах укусов и пылких поцелуев, такие же следы на плечах и груди, на одной сиське и вовсе багровел след зубов, а соски были опухшими. На бедрах виднелись красные следы пятерни...

Почувствовав, что краснеет, Анна тихо поднялась с лавки и тут же тихо оценку, запустила руку между ног. Митька столько слил в нее, что стоило встать , как из пользованного и растянутого лона, чуть ли не полилось его семя вперемешку с её соками, какая на пол и стекая по ляжкам. Женщина собрала пальцами семя и не удержавшись, отправила в рот, довольно жмурясь.

С тех пор покоя ей не было. Неугомонный Митька всегда находил возможность к ней пристроиться — когда она изредка сама хлопотала по готовке, а рядом никого не было, в бане, в комнате, как ее, так и его, один раз даже на огороде и сеновале. Анна всегда ходила с довольной улыбкой и помолодевшим лицом со светящимися глазами, а так же натруженным, растянутым лоном, из которого вытекало семя сына, щедро залитое туда ранее. Она замечала задумчиво-укоризненные взгляды Агрофены, но несобиралась отказываться от своего бабсокого счастья.

* * *

Митька уставший как собака, еле переставляя ноги после целого дня тяжёлой работы, полностью не восстановившись от ран, весь погруженный в собственные мысли, вошел в баню, на ходу стаскивая длиннополую рубаху и уже раздевшись, понял, что парилка занята, жар и клубы пара были явно не такими, как если бы баней воспользовались и она стынет.

В прямоугольном куске солнечного света, падающего в парилку через приоткрытой волоковое окошко, виднелась Агрофена. Наверное, заслышав его приближение, женщина собиралась предупредить внука, но не успела и сейчас они пялились друг на друга, против воли рассматривая фигуры. Она опытным взглядом жены воина оценила и рассмотрела упругие, словно свитые из веревок мышцы отрока, покрывающие торс шрамы и... болтавшийся между ног огромный уд с крупными яйцами.

Он же видел перед собой зрелую, красивую женщину. Красивую природной красотой, сохранённой фигурой и теми мелкими, но дополняющими картину чертами, которые приходят к женщине с возрастом. Сок. Про нее можно было сказать баба в самом соку.

Агрофена была высокой, с длинными ногами, широкими, слегка полноватым бедрами, темным треугольником курчавых волос внизу небольшого женственного животика, большая грудь на удивление, не уродовалась под собственным весом, а выглядела как спелая груша. А крупные соски выглядели темными, перезревшие вишнями. Узкие плечи с разметавшимися по ним волосами, длинная тонкая шея.

— Охальник. На бабку родную засматриваешься. — сказала Агрофена, демонстративно взглядом указав вниз, но не делая попыток прикрыться.

Митька опустил голову и заполошно попытался прикрыть окрепший уд, но размеры не позволяли сделать ему это легко.

— Да не майся, — ухмыльнулась женщина, подходя и к немалому удивлению парня, замерла совсем рядом, после чего взяла полные семени яйца в ладонь, покатав, провела пальчиком по всей длине его копья любви. — Теперь ясно чего Анька так по тебе сохнет и ходит иногда в раскоряку.

Митька казалось что у него на морде разгорается пожар. Бабка все прекрасно знала, просто не подавала виду.

— Хм... А твои ядра полны. Анька решила отдохнуть? — иронично спросила женщина, как бы между делом, продолжая пальцами поглаживать напряжённый член, и видя, как тяжело задышал отрок и нервно сглатывает слюну.

— Кровь пустила, — едва слышно ответил внук и сам поразился, откуда у него такая робость.

— Не на тяжести, значит. Но будешь так яро ее пользовать, затяжелеет. Да и ядра у тебя такие, что изливаешь больше обычного мужа. — все так же спокойно продолжала Агрофена, двигая пальцами вверх и вниз, поигрывая яйцами и размазывая текущий из навершия уда сок.

— Я стараюсь, чтобы ей было не тяжело. — будто оправдываясь почти прошептал Митька, пожирая глазами грудь собеседницы.

— Не тяжело ей? Когда ты так щедро одарен богами? Да посмотри на нее. Жизни радуется, глаза яркие, что самоцветы, аж светится вся, и выглядит как помолодевшая, будто молодухой заделалась. — слегка ворчащим тоном сказала Агрофена, прекрасно видя куда смотрит внук. — Давно так маешься? Совсем плохо?

— Третий день. Ядра, кажется лопнут. — просипел Митька, невольно подавшись вперёд, навстречу движению руки бабки.

— Горячишься, как племенной жеребец, — усмехнулась бабка, облизнув губы и в следующую секунду охнула, потому что внук поддался порыву и решил взять свое, стремительно прижался к ней, властно положив руки на ее половинки гузна, крепко сжав и впился в ее губы.

Боги, какой это был поцелуй. Каждый из них старался быть первым. Она — мягко и умело старалась захватить инициативу, он же властным напором умелого любовника и уверенного мужа сминал ее сопротивление. И Агрофена это нравилось. Как Анна она не была наложницей Митьки, но была женщиной на его опеке и бабой, очень даже ярой до плотских утех и лишённой мужской ласки.

Поэтому яростные поцелуи парня, его властные руки блуждающие по ее телу, вызывали мурашки на коже и трепет лона. Женщина лишь краем разума смогла отметить, что соски ее большой груди окрепли и с приятной истомой трутся о крепкую, безволосую грудь отрока, а из лона течет сок похоти, стекая по ляжкам.

Когда они отстранились друг от друга, переводя дух, Агрофена уже понимала, что назад пути нет, а окинув внука взглядом только убедилась — глаза потемнели, как у зверя завидевшего добычу, нос слегка раздут, дыхание тяжёлое, грудь вздымается от рвущегося желания овладеть женщиной, мышцы напряглись, как перед боем, а здоровенный, увитый жилами член, истекал соком, слегка подрагивая, словно в предвкушении.

Митька снова начал действовать первым и стремительно подойдя, схватив бабку за задницу и приподняв, усадил на лавку. Она уже смирилась со своей судьбой, понимая, что просто подчиняется единственному мужчине в доме. И даже христианское воспитание не взвыло о греховной связи с родичем. Все женское естество женщины жаждало этого греха, жаждало именно с этим резко повзрослевшим отроком, родной кровинушкой, она хотела подчиниться властному мужчине.

Митька же не зная о думах партнёрши, жадно рассматривал свою женщину. Волосы разметались по плечам и липли к блестящей от влаги коже, лицо раскраснелось, глаза, обычно холодноватые и гордые, сейчас были затянуты поволокой желания, губы приоткрылись в тяжёлом дыхании, демонстрируя жемчуг зубов и нет-нет, да шустрой птицей язык проскальзывал по этим лепесткам, облизывая.

Митька с коротким рыком впился в ее уста ворвавшись, как вражина половец в стан врага, в рот языком. Агрофена не удержалась от восторженно вздоха откуда-то из глубин нутра, но все же попыталась противиться и отвернуться, но к немалому удивлению, и тайному трепету лона и разума, внук схватил ее за волосы, как полонянку и нежно, но явственно укусил за шею, словно показывая,что может сделать в случае строптивости. Женщина уже не сдерживаясь протяжно застонала, вскинув голову к потолку и запустила пальцы в вихпы своего юного любовника.

А Митька ничего не замечая, поглощённый желанием и близостью желанной женщины, жадно целовал ее губы, срывая тяжёлое дыхание, покрывал поцелуями лицо и шею, иногда прикусыаювая часто бьющуюся жилку под тонкой влажной кожей.

В порыве он склонился ниже, грубо впившись в ключицу бабки, оставив красный след и поцеловав грудь, слегка укусив плоть, втянул губами сосок, словно титешеник.

Агрофена просто млела и таяла как снег на жарком солнце, от этих умелых и жадных ласк, чувствуя, как напряглись соски, терзаемый сейчас губами и языком парня, как отяжелела внизу живота и как пульсирует разгоряченное лоно, изливая на на внутреннюю сторону бедер сок.

Митька оторвался от нее всего на мгновение но лишь для того, чтобы подхватить ноги под колени, приподнимая, вынуждая бабку откинуться назад и обвить его бедра ногами, а отрок приставив свой горячий и твердый, как раскалённая кочерга уд к ее лону, немного вошел.

Женщина заскулила в восторженном экстазе, почувствовав, как крупное навершие его булавы любви сперва придавило ее мясные врата, а после растянуло нутро. Парень задержался не надолго и в следующее мгновение вошёл на всю длину, враз растянув лоно бабки, и смяв ее золотник. От прострелившего словно молния Перуна, от лона вверх по спине, волне удовольствия, Агрофена выгнулась, невольно поддаваясь вперёд и насаживаясь на копьё любви сильнее, и под потолок взвился стон вой желания, больше похожий на вой волчицы.

Митька даже не подумал спросить не больно ли ей. Какой-то частью своей сущности, он понял, что Агрофена, вдовствующая жена сотника, жаждала именно такого — властного, уверенного в себе мужа, который будет брать её как полонянку или холопку, если так ему возжелается. Поэтому он подался назад, почти выйдя из женщины, а потом вошёл одним махом, снова вдавив золотник, и вырвав из груди Агрофены сипло-хриплый стон желания, почувствовал, как бабка запустила ноги ему в спину и резко схватив за горло, словно лишая голоса орущую холопку, впился в губы поцелуем.

Женщина словно лишилась разума. Ее брали грубо, властно, уверенно, как полонянку, а ей нравилось настолько, что она превратилась в текущую суку, которая не была способна даже говорить, а только стонала и выла, желая чувствовать как ее растягивает огромный уд отрока и толчками таранит золотник.

Митька словно прочитав ее мысли и оправдывая ожидания, покрепче утвердился на ногах и начал яро двигаться, словно молотобоец вколачивая свой член в глубины нутра бабки. Чувствовал как влажное и горячее лоно туго обхватывает его уд, словно не желая отпускать, как сминает ее золотник, тем самым срывая с губ сиплые стоны желания.

Парень словно и не было усталости, как племенной жеребец сношал женщину, с удовольствием наблюдая за перекошенным от похоти и желания лицом, как та закусывает губу, смотрел, как катится пот и влага по коже, как в такт ударам его бедер колышется тяжёлая грудь, и лёгкой волной вздрагивает животик. И он схватив Агрофены за мягкие бока, чувствуя ладонями жар кожи, с ещё большим остервенением начал таранить лоно, словно желая пронзить ее своим членом как копьём.

Но как это бывает, после воздержания долго продержаться он не смог. Стоны Агрофены, их тяжёлое дыхание и шлепки влажных тел заполнившие парилку, осознание, что эта горячая женщина его бабка, и чувство, как приоткрывшийся золотник словно хватается за навершие его уда, быстро подвели его к окончанию.

Ядра подтянулись к члену, все мышцы напряглись, в паху появилась щекотка... И именно в этот момент, Агрофена на волнах удовольствия вознеслась в Ирий. Она протяжно застонала— вскрикнула, вскинулась, сев на лавке и укусила внука за плечо, запустив ногти в спину и раздирая кожу, прижавшись грудью, и обвила ногами бедра, не отпуская.

А отрок, почувствовав как начали дёргаться ее бедра и запульсировало лоно, брызгая на низ его живота влагой, полностью поддался удовольствию и щекотка переродилась в бурный пожар. Последний раз вбив член вглубины бабки, парень начал бурно, с рыком, как у зверя изливаться в нее, чувствуя, что удом прижался к ее золотнику. От облегчения даже ноги слегка подкосились, но это чувство быстро прошло, сменившись новой волной желания.

— Митенька... Соколик мой... Внучек... Золото мое... Дай дух перевести, — прошептала Агрофена, едва выталкивая из себя слова и тяжело дыша.

Митька не говоря ни слова, рывком перевернул женщину на живот, поставив так, что ее попка торчала в его сторону.

— Митя... Охальник, бабку снасильничал, — тихо сказала Агрофена, с лёгким стоном, от которого член внука только сильнее напрягся и не думая опадать.

Отрок властно шлёпнул бабку по заднице, оставив краснеющий след пятерни, выбив из нее протяжный стон, и начал медленно ласкать пальцами ее мясные врата.

— Внучек, золото мое... Дай дух перевести, кобелина ты молодая. Давно меня так в Ирий не возносило. — Уже немного окрепшим голосом сказала женщина, но виляля задницей, пытаясь насадиться на вошедшие внутрь пальцы сильнее.

И в этот раз парень сам не понял, что его толкнуло, но он ладонями раздвинув ягодицы бабки, одним мощным движением вошёл в нее на всю длину. И его чутье не подвело. Агрофена сперва взвизгнула, после удивлённо но с похотью в голосе простонала, а после и вовсе расслабленно улегшись на лавке, с нескрываемым удовольствием промычала— простонала, явно не желая голосить во всю силу горла.

А Митька крепко, как коршун когтями, впился пальцами в бедра женщины и начал споро двигаться, почти выходя, чувствуя, как крепко сжимает его уд лоно, словно не желая отпускать и едва ли не выворачиваясь, и влетая внутрь, тараня золотник, сотрясая все тело бабы. Сейчас она была именно бабой, простой, желающей только естества мужа, который её пользует. И отрок пользовал.

Сношал грубо, жестко, громко шлепая бедрами и низом живота о задницу женщины, слыша влажные звуки ее лона, вновь тяжёлое дыхание парочки заполнило парилку, слышал, как при каждом толчке золотника бабка восторженно-возбужденно стонет, ногтями царапая лавку.

На Митьку словно затмение нашло. Он будто впал в безумство берсерка, только вот не в бою. Он все свои силы выкладывал сношая родную женщину, делая ее СВОЕЙ женщиной, подчиняя своей сути, своему уду и семени.

А Агрофена таяла под этими мощными толчками. Ее тугое, забывшее мужскую ласку некогда рожавшее лоно, жадно хваталось за здоровенный уд отрока, который словно не уставая сношал ее с той же бешеной скоростью, как в начале. Ее золотник сминался под ударами навершия его уда, лоно пульсировало, уже немного привыкшее к крупным размерам гостя.

Но для самой себя, женщина осознала, что была бы совсем не против понести от отрока. А парень словно дикий зверь сношал ее лоно, словно желая его разорвать, а саму бабку пронзить удом насквозь. В один момент он ухватил ее за волосы, заставив запрокинуть голову и тут же впился в губы грубым поцелуем, запечатав вырывающийся из нутра стон. Тело Агрофены сотрясалось под мощными толчками, грудь раскачивалась из стороны в сторону, а волны удовольствия протекали из заполненного до предела лона до самой макушки и кончиков пальцев.

Она сама не заметила момент, но довольно резко в ее теле словно что-то сорвалось и сознание женщины немного угасло, унесенное волнами греховного удовольствия далеко далеко. Каким-то краем сознания, она чувствовала, как трясутся ее ноги, как пульсирует лоно, насколько похотливо и в то же время жалко звучат ее стоны, вздохи и скулеж.

Митька же, сам находившийся на грани, почувствовав пульсации, начал ещё сильнее вдалбливать свой член, выбивая из бабки хриплые крики удовольствия, и при этом он изливался внутрь нее. Ощущение того,как раздулся и запульсировал уд внутри нее, как начало разливаться горячее семя, Агрофена к своему удивлению вновь умчалась в Ирий удовольствия.

Митька переводя дыхание отступил на пару шагов, с влажным чавком выйдя из бабки и с неким удовольствием посмотрел на покрасневшую задницу Агрофены, подогнувшиеся ноги, попользованое,покрасневшей и открытое нараспашку лоно из которого по внутреней стороне бедра текло его семя или же жирными жемчужными струйками капало на пол.

Лишь через несколько минут женщина полностью пришла в себя, перевернулась, с сияющим глазами посмотрела на севшего рядом внука и не испытывая отвращения или протеста, взяла в рот его медленно опадающих уд, с удовольствием слизывая смесь семени и своих соков.

Митька в это время тряпкой омывал ее тело, после быстро привел себя в порядок, но стоящий колом после ласк нежных губ и языка бабки член, требовал продолжения и не успели они отойти от бани, как внук налетев на женщину сзади, прижал ее спиной к стене усадьбы и задрав подол рубахи, снова овладел ей. Грубо сношая, схватив за волосы заставлял закинуть голову и властно кусая, и целуя шею, спину и плечи.

Хватая и играясь с грудью, и сосками, он уверенно доставлял бабке удовольствие. А Агрофена зажимала себе рот, кусала руки, чтобы не шуметь на опустевшем к вечеру подворье, но все ровно понимала, что мычит и стонет громко. Натруженое лоно уже не так остро чувствовало движения здоровенного гостя, поэтому Митька первый вознёсся на волнахудовольствия, последний раз вколотив уд в женщину, он сдавленно зарычал, уткнувшись носом ей в волосы и излился внутрь.

— Митька, божечки. — Со сбившимся дыханием прошептала Агрофена, оправляя одежду и волосы. — Как тать меня заломил. Уймись жеребец, я же не убегаю. Уже лоно растянул так, что ветер свищет, и золотник залил, аж хлюпает. Уймись.

— Ты просто очень красива, — прямо и просто сказал отрок, чем к своему удивлению вогнал бабку в краску.

— Идем, охальник. Кому скажи, что меня таким дрыном пользуют как молодуху полонянку, не поверят. А скажи, что так попользовали и семенем залили, что все пропиталось — обзавидуются. — С лёгкой улыбкой сказала Агрофена. — Идем. Небось жрать теперь охота.

Митька и сам не обращал внимания, но сейчас почувствовал просто дикий голод. Поэтому и кивнув, пошел следом. Со стороны, казалось бы, бабка и чем-то проученный внук. Но отрок плелся нога за ногу, и выглядел подуставшим, а женщина наоборот — походка лёгкая и гордая, на лице морщинки словно разгладились, глаза светятся, губы припухли, щеки румянятся, да и вообще будто несколько лет скинула.

И только очень внимательный человек заметил бы, что волосы бабы приведены в порядок на скоро, на шее есть следы пылкого соития, губы опухли явно от поцелуев, а полотно рубахи топорщится на сосках. В усадьбе уже все спали, да и не удивительно — в баню Митька пришел когда вечерело, пока то, пока се, вот уже и солнце село, и все спать устроились, чтобы как всегда с первыми лучами проснуться.

Бабка с внуком прошествовали на кухню и Агрофена слегка расшевелил угли, быстро раскочегарила печку, и начала спорт готовить простой и быстрый ужин. Митька же сидел за столом и пристально наблюдал за точными, выверенными движениями женщины. Но взгляд невольно подмечал совершенно другие детали — соски торчащие под рубахой, как виляют при ходьбе бедра, перекатываются ягодицы, покачивается при движениях грудь, шею со следами поцелуев и укусов...

Митька и сам не сразу заметил, как окреп его уд. Окреп не как до этого, словно изголодавшийся зверь, до боли, а именно просто окреп, как бы показывая хозяину, что можно и продолжить. Чем отрок и решил попользоваться. Парень встал, обошел угол стола, приблизился к уже заканчивающей накрывать на стол бабке и протянув руки, начал гладить ее тело, но неожиданно получил отлуп мокрым полотенцем.

— Да уймись ты, жеребец неугомонный, — с улыбкой, но слегка устало возмутилась Агрофена, но опустив взгляд, нахмурилась. — Митька, не привыкла я к твоим статям. Обвыкнуться надо. Натрудил ты меня.

— Ты не хочешь? — Скорее для простого озвучивания спросил он.

— Хочу, Митенька. Хочу, соколик мой, но уже не могу. Хотя... Садись есть, — странно улыбнулась женщина.

Отрок подав плечами, вернулся на место и сел, как всегда,слегка повернувшись, словно готовый в любой момент сорваться с места. А Агрофена, словно только этого и ждала. Поэтому как только Митька прильнул к кружке с квасом, его глаза округлились и он резко убрав посуду, пораженно уставился вниз.

Его бабка, гордая баба, к которой, как выражались некоторые ратники, с уважением в голосе, на бешеной козе не подъедешь, стояла чуть сбоку от лавки на четвереньках, прогнувшись в спине так,что попка торчала на отлете, с похотливым выражением лица, держа его уд у основания своими длинными нежными пальчиками, с нескрываемым удовольствием сосала навершие,словно это сладость константинопольская. Ее припухшие губы раскраснелось, щеки зарумянились, но женщина жадно сосала, иногда отрываясь, чтобы языком слизать выступающий сок.

Митька же отдался этим ласкам, полностью доверившись бабке. А та с упоением сосала, лизала, не только головку, но и весь уд, переминала пальчиками ядра, целовала их, и пыталась взять в рот весь член, но отрок чувствовал, что едва ли достигая половины, уже входил в ее жаркое у тугое горло.

Осознание того факта, что его ртом обладает бабка, приподнесшая сегодня немало сюрпризов, ее похотливое выражение лица, влажные звуки и опухшие губы быстро довели его до окончания.

Схватив Агрофену за волосы, парень начал бурно изливаться ей в рот, остатками разума удерживая себя от того, чтобы не войти в ее горло на всю длину.

Агрофена поднявшись на ноги, сделала последнее глотательные движение, пальчиками вытерла капли в углу губ и улыбнувшись внуку, потрепав его по волосам, отправилась на женскую часть усадьбы.

Content

Savan
Глава рода

Глава рода

Наложница

Возвращение